Олеся Шеллина

Царская охота

Глава 1

Жан-Филипп-Франсуа Орлеанский, больше известный как шевалье Орлеанский, маршал галерного флота Франции, выглянул в окошко кареты и поморщился. Вот уже который день они едут по России, а за окном практически ничего не меняется. Все те же огромные просторы, заваленные снегом, редкие деревни, в которых они почему-то не останавливались, кажущиеся безжизненными, и он вероятно принял бы их за вымершие, если бы не густой дым, валивший из печных труб каждого дома. В ясную морозную погоду появлялось ощущение, что это и не дым вовсе, а белые столбы, подпирающие небо.

– Это совершенно невыносимо, – Амалия-Габриэла де Ноай поднесла к носику надушенный платок. – Я мерзну. Я постоянно мерзну и никак не могу согреться. Это ужасная страна, просто ужасная, везде снег. Один снег и больше ничего. Сейчас, когда мы проехали этот город… как же он… – она замахала ручкой, пытаясь вспомнить, как же назывался город, из которого они не так давно выехали, если сравнивать с тем расстоянием, которое им уже пришлось преодолеть.

– Великий Новгород, мадам, – граф Румянцев оторвался от любования видами из своего окна и подсказал дочери герцога Ноайя, как называется город, название которого вылетело из хорошенькой головки Амалии-Габриэлы практически сразу, после того, как она его услышала. Александра Ивановича сильно не устраивало то, что он был вынужден ехать в одной карете с Жаном-Филиппом и его любовницей, которая изводила его своими постоянными капризами и претензиями вот уже неделю, и он уже даже не мог полноценно скрывать своего недовольства. И, тем не менее, он понимал, что это наказание ему от государя императора Петра Алексеевича за то, что он привез Филиппу-Елизавету практически на поле боя, хотя она и передала очень нужную информацию государю, что позволило ему выиграть войну в Польше. Да еще и поучать государя вздумал, старый идиот, ругал Румянцев сам себя, разглядывая в окне великолепные зимние просторы. Эх, вот бы на лошади да вскачь, за сворой, поднявшей волка, поскакать. Чтобы снег в лицо, и мороз щипал за уши, но всего этого не замечаешь в азарте погони. Но вместо этого ему нужно терпеть французов, а от обилия различных благовоний, которые Амалия-Габриэла выливала на себя целыми бутылками, болит голова и трудно сосредоточиться, чтобы не послать уже и герцогиню, и Жана-Филиппа да по дедушке.

– Вот, именно так, – похоже, что Амалия-Габриэла снова забыла название города, или даже не собиралась его вспоминать. – Только после того как нас приютил на пару ночей этот ужасный генерал Бутурлин…

– Александр Борисович не какой-то простой генерал, он имеет титул графа, мадам, – снова оторвался от созерцания пейзажа за окном Румянцев, перебивая Амалию-Габриэлу, которая уже начала раздражаться, что привело к еще большей жестикуляции.

– Граф он или не граф, это не делает его более приятным человеком. К тому же, похоже, что звание генерала для этого… графа Бутурлина гораздо более предпочтительно, чем титул, – Румянцев лишь демонстративно закатил глаза, но ничего не ответив, снова повернулся к окну. – Так вот, он принял совсем нелюбезно. В нашу честь не было даже устроено ни единого приема, – похоже Амалию-Габриэлу больше всего задело именно то, что граф Бутурлин не захотел слишком уж ублажать своих гостей.

– В защиту графа, я хочу напомнить тебе, дорогая, что мы чудом застали его дома, ведь он буквально за день до нашего визита вернулся из Польши, где все еще продолжается военная кампания, – миролюбиво проговорил Жан-Филипп, похлопывая любовницу по руке. Румянцев лишь неодобрительно покачал головой. И ведь не стесняются никого. Во грехе живут, хотя причин для того, чтобы не сочетаться браком, лично Румянцев в этом союзе не видел. А ведь он был представлен всем членам этого странного семейства, которое предпочло жить без обязательств перед Господом и друг другом. И их дочь Анжелика произвела на него приятное впечатление. Очень милый и любознательный ребенок. Узаконенный, что самое главное и признанный отцом, хоть и рождена была девочка вне брака, как, собственно и ее отец. – Так что, это вполне естественно, что он хотел отдохнуть и даже наше прибытие было графу в тягость. Но, ты хотела что-то сказать про дорогу от Великого Новгорода, – он мастерски сменил тему, чем заслужил уважительный взгляд от Румянцева.

– Ах, да, дороги стали шире и более проходимые, а эти… – она снова помахала кистью, – почтовые станции очень скрашивают наше путешествие. Можно размять ноги, погреться, в конце концов. Только я не поняла, а что это за столбы по всей дороге наставлены? – у Румянцева язык зачесался сказать, что это виселицы, чтобы лихих людишек вешать, далеко не отходя от того места, где поймали татей, но быстро передумал, а то еще примут на веру, да пойдет такая вот байка гулять по Европам. Не слишком она повысит престиж государя Петра Алексеевича, которого и так многие недолюбливают.

– Не знаю, мадам, – Александр Иванович развел руками, но не учел размеров кареты и едва не опустил руку прямо за корсаж Амалии-Габриэле. За что получил злобный взгляд на это раз от Жана-Филиппа, словно он сам просил их потесниться, чтобы всю дорогу терпеть это нытье. – Это задумка Брюса Якова Вилимовича, которую поддержал государь. Но что сие будет означать, мы узнаем не ранее, чем старый чернокнижник нам покажет задумку в работе.

– Как интересно, – равнодушно отреагировала Амалия-Габриэла на ответ графа Румянцева. – Но как же холодно!

– Я вам предлагал надеть меховую накидку и муфту, которые весьма любезно презентовала вам ее высочество Филиппа-Елизавета. Вы сами отказались, мадам, и теперь никто не виноват в вашем бедственном положении, – Александр Иванович уже столбы начал считать, чтобы таким нехитрым способом ускорить их поездку, хотя бы для собственного восприятия.

– Но я не думала, что будет так холодно, – она всплеснула руками и укуталась в свой плащ, подбитый мехом, который, однако, не слишком согревал. Ноги стояли на грелках, которые меняли на каждой почтовой станции, и были накрыты меховой попоной, но все равно Амалия-Габриэла чувствовала, что начинает хлюпать носом. Предстать перед молодым императором с красным от простуды носом – это было самое ужасное из того, что с ней вообще могло произойти. Да еще и герцогиня Орлеанская подлила масла в огонь, мимоходом заметив, что русский двор очень скучное место, однако, император Петр не запрещает своим подданным веселиться и ассамблеи в Москве проходят практически каждый вечер, так что вряд ли молодая французская герцогиня будет страдать от скуки без приглашений на эти праздники жизни. Особенно сейчас, потому что именно зимой начинается все самое интересное: мужчины не заняты этой гадкой войной и другими делами, и светская жизнь кипит и бьет ключом. Хотя сама Амалия-Габриэла уже не была уверена в том, что поступила правильно, решив сопровождать своего возлюбленного в эту северную варварскую страну. С другой стороны, у нее не было выбора. Она умудрилась навлечь на себя гнев его величества, когда так глупо высказалась про Диану де Майи-Нель. Почему-то ей показалось, что король охладел уже к этой корове, слишком уж часто он начал проводить свободное время в Пале-Рояле, но, как оказалось, это далеко не так, и ее попросили пока воздержаться от посещения Версаля. И что ей оставалось делать? Сидеть в поместье отца или возлюбленного Жана-Филиппа вместе с дочерью Анжеликой, в то время, как сам Жан-Филипп и не собирался возвращаться из Парижа в Орлеан. Вполне естественно, что, когда он прислал ей приглашение сопровождать его в далекую Россию, для того, чтобы составить компанию его сводной сестре Филиппе-Елизавете Орлеанской до свадьбы с русским императором, она немедленно согласилась. И теперь оставалось надеяться, что эта огромная неприветливая страна не убьет ее до того, как она попробует все увеселения русской знати на вкус, чтобы было, о чем поболтать в то время, как ей позволят вернуться в Версаль.

Тем временем граф Румянцев встрепенулся, увидев очертания знакомых башен, и выдохнул с явным облегчением.

– Приехали. Мсье, мадам, мы въезжаем в Москву.

* * *

Я ждал прибытия родственника Филиппы, чтобы все условности были наконец-то соблюдены, в Лефортово. Кремль, отданный на растерзание двум неплохим архитекторам, был еще не готов к приему гостей, но кое-какие подвижки уже имелись. Так, например, на его территории появились новые здания, такие как Дом министров, небольшое двухэтажное строение, позволяющее разместить мою начинающуюся расширяться канцелярию, а также проводить различного рода заседания с представителями министерств, и других слоев населения, например, с представителями купеческого сословия, с которыми у меня запланирована встреча через две недели. Пройти эта встреча должна была совместно с представителями нового появившегося стихийно, но быстро набирающего обороты класса промышленников, которые появились вследствие моей льготной программе кредитования. Я сам не ожидал увидеть такой список новых предприятий, развернувшихся на территории России вплоть до Урала. И теперь нужно было решить много накопившихся вопросов. На встречу также обещался приехать Демидов, и он же попросил пригласить парочку ученых, которые сделали ему первую машину на пару. И встреча была назначена с учетом того, чтобы на нее смогли прибыть все причастные.

Сейчас же я занимался тем, что кромсал «Табель о рангах». Пока что только то, что касалось части, посвященной армии.

– Проще надо было быть, Петр Алексеевич, – вполголоса обратился я к покойному деду. Глядишь и не метались бы потомки, перекраивая и переделывая каждый все на свой лад.

За основу я, долго думая над этим вопросом, а потом плюнув на раздумья, взял знакомую мне систему званий Советской, последних годов существования этой империи, а затем и Российской армии. Ну а что, простенько и со вкусом, и самое главное, избавляет от огромного количества промежуточных званий с непонятной системой подчинения. Если раньше это были лишь наброски, сделанные на настоящей Табели о рангах, то сейчас все оформлялось в форму приказа, который должен будет внедрен в армию до весны следующего года, что наступит уже очень скоро. Что касается знаков отличия, а чем плохи погоны и звезды на них? Вот и я думаю, что ничем они не плохи, а очень даже ничего. Вот только под погоны форма нужна другая, а то глупо будет смотреться погон на фоне эполетов. Но тут я уже имел кое-какие наработки, и некоторые из них уже внедрила в жизнь сама природа – зима была в этом году на редкость колючей. Так что шившиеся почти год тулупы, заказанные мною еще до того момента, как я слег в горячке, искренне веря, что это мои последние дни, быстро нашли применение. И никто особо не возражал, натягивая валенки, которые валять начали почти в то же время, как и шить тулупы. А все потому, что сам я был весьма мерзлявым созданием, который прекрасно знал одну истину: сибиряк – это не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается. Но это зима. А с остальными временами года что делать? И вот тут-то пришлось попотеть, привлекая к процессу создания нормальной формы, чтобы и комфортно было и не слишком страшно, внезапно вылезших в фавор семеновцев, которые скромненько стояли в сторонке и не лезли на рожон в отличие от преображенцев, которые нынче перестали быть, и тем самым тихим сапом остались едва ли не единственным гвардейским полком в столице, не считая императорский под началом Михайлова. Остальные ушли воевать, или укреплять то, что может подвергнуться нападению. Так что они-то и стали моими советниками и заодно моделями, да и группой испытуемых, на которых я надевал наскоро сшитые модели, чтобы понять, что нужно убрать, а что прибавить. В итоге получалось нечто, совершенно не похожее ни на одну военную форму, из тех, что я когда-либо видел, и, как говорится «стрижка только начата».

Все остальное время я проводил за попыткой изменить жутко неудобную и неповоротливую налоговую систему. Пока только оформляя свои задумки в виде тезисов, и ожидая, когда же уже явятся Черкасский с Ушаковым, уехавшие в Петербург, ловить казнокрадов.

Внезапно мое внимание привлек какой-то шум, раздавшийся с улицы, который начал плавно перемещаться по дворцу. Мне даже интересно стало, кто это может так шуметь, и кому позволено совершать это же кощунственное действо уже непосредственно во дворце, да еще и приближаясь к кабинету в то время, когда я работаю? Я уже хотел было выйти, но тут прямо от двери послышался голос Митьки.

– Не пущу, и даже не уговаривай, Александр Иванович. Работает государь Петр Алексеевич, о благе империи думает, а ты его таким вопросом хочешь отвлечь. Что тебе, сложно энтих иноземцев в свой дворец утащить, да отмыть хорошенько? – что там происходит? Я закусил костяшку на указательном пальце, заставляя себя оставаться на месте, но чувствуя, что любопытство скоро перевесит благоразумие, и я сам выйду в приемную, где со всем комфортом обосновался Митька, устроив там нечто невообразимое. Этакую дикую смесь современной мне приемной со столом секретаря и зоны ожидания для посетителей с отделением библиотеки, со всеми этими шкафами, заставленными книгами и рукописями, и приличного кабака, со всем необходимым для приготовления сбитня, чая и кофе – на выбор, что пожелаю. Благо размеры приемной позволяли ему все установить и даже ширму японскую поставить, из подарков цинцев, чтобы отгородить свою кухоньку от остального вполне официального пространства. А еще, у него на кухоньке всегда стоит ружье и пара заряженных пистолетов. В общем, приготовился на все случаи жизни, молодец. – А ты куда прешь, морда?!

– Обоз из Польши прибыл, куда его девать? – прозвучал незнакомый голос.

– Ты в своем уме? Ну и что, что обоз доставлен? По-твоему, государь должен решать, на какой склад всю рухлядь свозить?

– А кто должен решать, я что ли? Мое дело было доставить все в целостности и сохранности под опись, а куды все это потом сгружать, мне неведомо! Мне еще татей надобно куда-то пристроить!

– Каких таких татей? – Митька уже начал голос повышать. Стоит, похоже, спиной к дверям, чтобы никто проскользнуть мимо него не сумел. – Да подожди, Александр Иванович, со своими иноземцами? Я, что ли, виноват, что ты государев указ о нюхачах до этого шевалье не донес, теперь сам решай, как выпутываться будешь. – Ага, похоже, что Александр Иванович – это Румянцев, отправленный Жана-Филиппа Орлеанского встречать который на дверях во дворец не сумел пройти нюхательный контроль. Ну, это решаемо, комнаты для Орлеанского шевалье уже приготовлены, так же, как и для сопровождающей его дамы, которая не являлась, судя по докладам его женой. Просто мы не ожидали, что они именно сегодня появятся, почему-то я ожидал прибытия гостей только завтра к вечеру, о чем и было объявлено. И Митька, вот бес рыжий, прекрасно знает, что там за иноземцы, нет же, решил почему-то Румянцева довести до удара.

– Так куды телеги загонять?

– Что ты под руку лезешь, не видишь что ли, занят я, дай мне с графом закончить! – похоже, что сразу с двумя посетителями, каждый из которых считает свое дело наиглавнейшим, Митька справиться не может. Вздохнув, я начал подниматься из-за стола, чтобы избавить его хотя бы от одного. – Александр Иванович, ну что ты как маленький? Французам твоим крыло северное выделено. Ждут их там, вот туды и веди шевалье с его… хм… дамой. Да не забудь предупредить об омовениях, ежели не хотят в своем крыле до весны просидеть!

Так, с Румянцевым разобрался, я снова сел в кресло и сложил руки домиком, соединив кончики пальцев. Вытянув под столом ноги, продолжил наслаждаться таким внезапным акустическим концертом. Хоть какое-то развлечение. Не по ассамблеям же каждый день мотаться с Петькой, который, похоже, во вкус вошел. Как бы в неприятности не влип, со своими лямурами.

– Все, разобрался с графом? Видишь, ушел граф, теперь давай со мной разбираться, – и кого это такого наглого с обозом извинений от польских магнатов пустили? Даже интересно посмотреть на этого человека.

– Так, теперь ты, – Митька уже не орал и мне пришлось прислушиваться, потому что толщина дверей не позволяла слышать, что в большинстве своем происходит в приемной, только вот такие эмоциональные вещи и проникают в тишину моего любимого кабинета. – Обозы на Монетный двор свезешь, туда уже распоряжение поступило, там сдашь под опись, а они уже распределят, что в хранилища, что в казну, что в сокровищницу. Энто уже не наше дело. Приказ специальный от канцелярии государя еще три дня как получили, так что ждут с распростертыми объятьями и со счетными принадлежностями.

Ух ты, молодцы. Я, собственно, и возложил на отдельную канцелярию такие вот заботы, для того и создал ее, отдав под подчинение Репнину. Он-то точно злоупотреблений не допустит. Потому что начал понимать, что все. Не могу уже вывозить, что сам же вот этими вот ручками на себя взвалил. Теперь вижу, не зря расстарался. Ну, сам себя не похвалишь, никто и не почешется.

– А что там за тати у тебя? – да-да-да, что там за кретины такие, что решили на вооруженный до зубов обоз напасть, у которого наверняка и лошади выучены кусаться и людей топтать?

– Да какие-то скорбные на всю голову решили пощипать, – голос стал задумчивым. – Не нашенские. Наши бы не полезли, видно же сколько солдат в охране. То ли венгры, то ли румыны, хрен их разберешь. Даже убивать жалко было. Так повязали. Всю дорогу откармливали, видно же, что с голодухи полезли. Что? Откуда по дороге из Польши взялись венгры, ну, или румыны?

– Откуда там такое чудо? – вот, даже Митька удивился.

– Да откель я знаю? Так куды их?

– В Разбойный приказ вези, там разбираться будем, – наконец, после минутной паузы решил Митька, обдумавший все ближайшие перспективы. Все-таки хорошего помощника Ушаков себе приготовил. Только вот сдается мне, что просить меня скоро будет отдать ему Митьку. Хрен ему во все рыло, отдам, и сам что делать буду? А решение правильное. Были бы нашими, то к Радищеву на правеж и дознание, а с этими то ли венграми, то ли болгарами, черт его знает, что делать? Самому придется в Разбойный, который свои последние дни доживает, самоликвидируясь под напором наглых птенцов Ушакова, идти. Ну, да поди не переломлюсь.

– Как все выполнишь, так сюда вернешься, к государю на доклад, – а вот это правильно, я хоть посмотрю, кто ты такой будешь, мил человек.

– Дык это ж, дня через три только все под опись посчитают, – пробурчал неизвестный мне офицер, а никого другого Михайлов бы на порог не пустил.

– Так ведь государь-то никуда вроде тебя не торопит, – вполне резонно ответил Митька, а по тому, что его голос отдалился и слова стали уже почти неразличимы, можно было судить, что они отошли от двери.

Ну вот и ладушки. Я негромко рассмеялся и придвинул к себе отодвинутую чернильницу. Пора к Табели о рангах возвращаться. Но только я обмакнул перо в чернильницу, как дверь распахнулась.

На этот раз никаких концертов не было и в помине. Прямо от порога, бухнувшись на колени, в мою сторону пополз какой-то незнакомый мне дьяк. Он комкал в руке шапку, время от времени вытирая ею не то пот с лица, не то слезы.

– Государь, – взвыл он, когда до моего стола осталось ползти не больше половины. Остановившись, он уткнулся головой в ковер, а когда поднялся снова вытер лицо шапкой. Я бросил взгляд на двери, в проеме стоял бледный Митька и кусал губы.

– Что случилось? – сердце сжалось от дурного предчувствия.

– Беда, государь Петр Алексеевич, – и дьяк снова бухнулся лбом об ковер.

– Да говори прямо, что произошло? – я привстал и бросил перо, только сейчас заметив, что выпачкал чернилами руку.

– Беда пришла в монастырь Новодевичий, государь. Евдокия Федоровна и мать-игуменья при смерти лежат, еще десяток сестер в лихорадке горят. Оспу черную принесли в святое место, государь, – я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пустоту, и словно со стороны услышал свой голос, хотя был уверен, что не смогу вымолвить ни слова.

– Когда это произошло? – снова этот чужой холодный голос, словно со стороны.

– Седьмицу как пришли богомольцы, и одна из них в этот же вечер слегла.

– Почему мне сразу не сообщили?

– Никто не знал, язв на лике у нее не было, лишь когда лихорадкой мучимая мать Олимпиада слегла, переполошились, на спине гадюка заразу принесла. Да поздно уже было, – и дьяк снова ударился лбом об ковер. Я же снова услышал чей-то голос, в котором с трудом узнал свой собственный.

– Закрыть монастырь. Никому не входить и не выходить. Бидлоо приказ: отрядить медикусов, и предупредить, что пока зараза не уйдет, никто оттуда не выйдет. Это какая-то другая оспа, мы с такой заразной еще не встречались, – мне было все равно, что я говорил то, чего никто из присутствующих понять не мог. – Взвод семеновцев на охрану. Выбрать тех, кто переболел, ежели такие найдутся, – я упал на стул бездумно глядя на испачканную чернилами руку. Господи, Филиппа, прости меня, но я не могу поступить иначе.

Глава 2

– Запускай! – я махнулся рукой, и в углу запыхтела паровая машина, начали движения валки, а из волочильной доски показался конец проволоки, вполне товарной на вид. – Пошла! Продолжай! – Егор Степной кивнул, показав, что понял и подбросил в печь машины пару поленьев. Надо бы уголь вводить в эксплуатацию, а то на дровах мы далеко не уедем, хмуро подумал я, и снова сосредоточил внимание на волочильном станке.

Все то время с тех пор, как был закрыт Новодевичий монастырь, уже в течение семнадцати дней, я не мог заниматься делами. Мысли скакали, как белки в колесе, я не мог ни на чем сосредоточиться. Все визиты были отменены, аудиенции свернуты до того момента, когда я смогу думать рационально. На канцелярию свалилось просто небывалое количество дел, в которых я практически не принимал участия, принимая только короткие сообщения о делах в монастыре. А дела были плохи. Медикусы делали, что могли, и, черт возьми, могли они действительно много, вот только бороться с вирусами пока не получалось. Три дня назад пришло сообщение о смерти Евдокии Федоровны, двумя днями раньше преставились мать-игуменья, та коза, что заразу привезла, и три послушницы. Практически восемьдесят процентов монахинь, послушниц и все те богомольцы, что притащились с заразной, слегли, мучимые лихорадкой и обсыпанные оспенными язвами. Также заболели двое медикусов. Получив сообщение о заболевших лекарях, я загнал в монастырь Лерхе. Если он в той другой истории с чумой справится, то вот ему поле деятельности, пускай пробует оспу усмирить. Загнал я его не сразу, а только после того, как поговорил почти по душам.

– Иоганн Яковлевич, – глядя в мои красные от недосыпа глаза, Лерхе только кивал головой, похоже, плохо понимая смысл сказанных слов. – Ты прошел вариоляцию черной смертью? – от такого прямого вопроса, заданного в лоб, он быстро-быстро заморгал, а затем вскочил со стула, на который я его едва ли не силой усадил, и принялся под моим удивленным взглядом снимать камзол, а после этого закатал рукав кружевной рубашки, демонстрируя весьма некрасивый шрам, словно язва выболела, оставив глубокую ямку на коже, и зажившую рвано и далеко не быстро. – Отлично, – я кивнул, а он принялся одеваться. – Мне понравились правила, введенные тобой в войсках. Количество солдат, мучившихся животами и не только, сильно снизилось с тех пор, как эти правила начали соблюдаться, что усилило боеспособность нашей армии. Теперь же тебе предстоит куда более важное дело, – он побледнел, поняв с полуслова, куда я клоню. – Новодевичий монастырь, вот твое новое поля боя.

– Государь, это большая ответственность, – от волнения он говорил по-немецки, но мне было все равно.

– А я верю, что ты оправдаешь мое доверие, – и я повернулся к столу, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Возле совершенно охреневшего Лерхе тут же материализовался Митька, который мягко, но настойчиво вывел лекаря из кабинета. А я же решил вернуться к тому, чем был занят все это время, к тому, что умел и знал лучше всего остального, я вернулся к физике и ее практическому применению.

Монотонная работа всегда меня успокаивала в любое время и, как оказалось, в любом мире. Вот только в данном случае мне нужны были помощники, потому что я решил собрать волочильный станок, работающий с помощью паровой машины, для волочения проволоки. Мой выбор пал на кузнецов-волочильщиков братьев Степных, чья маленькая мастерская при кузне расположилась недалеко от Елизаветинских мыловарен, которые в мое отсутствие перешли на новый уровень и вовсю делали и распространяли дезодоранты, в секрете коих разобрались нанятые ими же химики, потому что я, если честно, забыл про свое обещание предоставить этих умельцев управляющим. А управляющие оказались умными и хваткими, недаром их Черкасский посоветовал поставить над мыловарней. Как они смекнули, что может пользоваться успехом, в связи с моим указом об запахах, которые некоторые личности не могли вытравить с себя никакими банями и ваннами, так сразу же развили бурную деятельность в расширении производства. Вообще производство пошло в гору, и дешевые мыла уже робко, с оглядкой начали приобретать женщины более низких социальных слоев, нежели дворянки и быстро примкнувшие к ним купеческие дочки и жены.

Вот рядом с мыловарнями и располагались кузня с мастерской по производству проволоки. В последнее время медной, по заказу Брюса. Братья Степные получили этот заказ, потому что умели виртуозно делать волочильные доски, изготовление которых было своего рода искусством. И вот я, находясь в худшем настроении из всех, что у меня были за все время, которое я здесь уже провел, вытащил их из кузни и притащил в специально оборудованную мастерскую, которую в быстром темпе установили в Лефортовском парке, переоборудовав под нее одну из конюшен, которая почему-то не использовалась.

В общем, с машиной на паровой тяге все у нас получилось, вот только те самые волочильные доски, чтоб их, быстро приходили в негодность. Волок не выдерживал большего количества проходящего через него металла, и доски приходилось постоянно заменять на новые.

Тогда я попробовал метод Брокедона и использовал в качестве волока алмаз. Метод помог, но лишь частично: во-первых, диаметр получаемой проволоки ограничивался размером камня, и из этого плавно вытекало, во-вторых, это было очень дорого, не говоря уже о сложности элементарно просверлить в алмазе дырку. И все вместе это привело меня к проблеме стали, в данном случае легированной, которой еще в мире не существовало. Только вот, чем ее легировать, если большинство элементов еще не открыто, а крокоит, из которого можно извлечь хром, опишет только Ломоносов да и то… Вот тут я немного подзавис. Ну конечно же, Ломоносов. За каким чертом отправлять его учиться куда-то за границу, если многие знаменитые ученые уже сейчас ничем не занимаются, а делают вид, что заняты разработкой и созданием университета. Какой-то незамутненной извилиной, единственной, что еще осталась нетронутой царящим в голове хаосом, я понимал, что сейчас несколько несправедлив к ученым мужам, но меня уже было не остановить. Какой смысл создавать этот гребаный университет, если мы даже какой-то паршивый марганец и хром из пород добыть не умеем?

– Продолжайте, – хмуро сообщил я кузнецам, которые, в отличие от меня были очень даже довольны получающимися результатами, и вышел из мастерской.

По Москве был объявлен десятидневный траур по Евдокии Федоровне, поэтому гости из Франции откровенно скучали в Лефортово, но мне было на них наплевать. Я приказал седлать Цезаря и, не обращая внимания на пытающуюся что-то мне сказать любовницу Орлеанского шевалье, умчался из дворца в сопровождении только трех гвардейцев.

По дороге к бывшему дворцу Долгоруких, который облюбовал Бильфингер в качестве основы будущего университета, я заехал в Славяно-греко-латинскую академию и приказал заикающемуся от неожиданного визита архиепископу Герману, возглавляющему академию, привезти в искомый дворец учащихся посмышленей, да чтобы все первого году обучения были, не более пяти рыл. Сам же, развернувшись, вылетел из монастыря, в котором располагалась академия, отмечая про себя, что он никуда не годится, и нужно кому-то приказать заняться переносом этого учебного заведения в более приличное место.

В будущем Московском университете, высочайший приказ о создании которого уже лежал в канцелярии, и дожидался только моей указки, чтобы пустить его в ход, царило оживление. По холлу постоянно пробегали какие-то люди, которые что-то переносили из стоящих во дворе подвод. Возле дверей стояли оба Бернулли и отец, и сын, отец, похоже, захваченный суетой, царящей вокруг, уезжать домой не собирался, что меня в общем-то устраивало. Бильфенгор носился вокруг таскающих здоровенные сундуки мужиков и причитал.

– Осторожнее. Да, осторожнее же, медведь косолапый, – орал он, на мой взгляд больше отвлекая носильщика, чем наставляя оного.

– Государь! Слава Господу! – ко мне подлетел Шумахер, каким-то волшебным образом материализовавшийся здесь в Москве. Я, моргая, уставился на это скандальное чучело, предполагая, что от различных дум и переживаний слегка разумом ослабел и ко мне пришли такие красочные галлюцинации. Потому что кого-кого, а Шумахера здесь быть не должно было и точка. Да и Бернулли, к которым присоединился взъерошенный Эйлер, определенно его не видели, потому как внимания никакого не обращали. Эйлер же больше кокетничал, отказываясь от награды, а сам орден Святого Александра Невского похоже не снимал, даже, когда мыться ходил. А все мои иноземцы вынуждены были мыться, потому что нюхачи, заскучав дежурить на ассамблеях, где все меньше и меньше нарушителей находили, отправились «в народ» учредив обходы, размахивая моим указом.

Остальные коллеги-ученые на орден поглядывали с плохо скрываемой завистью, что заставляло Эйлера еще больше выпячивать грудь и просто лучиться самодовольством. Что ни говори, а ученые – люди, очень зависимые от признания. И на этом можно играть, тем более, что орден имел слишком малое денежное содержание, чтобы всерьез обеспокоиться о последствиях. Но, так получилось, что Эйлер был пока единственным, кого я вообще наградил хоть каким орденом, так что ни о каких злоупотреблениях и речи быть не могло.

– Государь Пётр Алексеевич, ты же прибыл сюда, чтобы этих разбойников, татей с большой дороги покарать?! – я снова повернулся к Шумахеру и решил осторожно уточнить.

– Иван Данилович, а ты какими судьбами здесь в Москве оказался?

– Так ведь все, все, что нажито непосильным трудом, умыкнуть захотели, ироды проклятые! – и он погрозил кулаком стоящему и делающему вид, что его не существует Бернулли-младшему. А я, прищурившись, посмотрел на сундуки. Кажется, я начинаю понимать, в чем дело.

– Если в сундуках экспонаты кунцкамеры, и книги библиотеки, то это я приказал их сюда перевезти. Все эти вещи, Иван Данилович, должны в учебный процесс быть вовлечены, а не стоять на потеху людям, которые ничего в них не смыслят.

– А что тогда с Академией наук будет? – Шумахер перестал истерить и уставился на меня не мигая.

– А что с ней будет? Так и останется почетной синекурой, которая будь чесать по загривку наших ученых мужей, льстя их самолюбию. Звание академика всегда звучало гордо. А вот книги и экспонаты кунцкамеры должны приносить пользу.

– Но, мне-то что делать, государь? – на Шумахера было жалко смотреть. Столько боли в глазах стоящего напротив меня человека я не видел ни разу в жизни.

– Не переживай, Иван Данилович, что-нибудь придумаем. У меня талантливые люди без дела не остаются, – я внимательно посмотрел на главного скандалиста Академии наук, на которого в свое время упало столько власти, что, похоже, он не справлялся с ее тяжестью.

В холле было холодно из-за распахнутой двери. Один из вносимых сундуков привлек мое внимание, кажется, я знаю, что в нем находится. Когда носильщики поравнялись со мной, я крикнул:

– Эй, сюда это тащите, – мужики остановились, посмотрели в мою сторону, и до них только что дошло, что Шумахер надрывался не просто так, взывая к государю. Подтащив ящик, они очень осторожно опустили его передо мной и остались стоять, комкая в руках снятые шапки. Я же протянул руку, требуя ключ, который мне тут же вручил подскочивший Бильфингер, до которого тоже, похоже, только что дошло, кто это тут стоит такой тихонечко в сторонке. Опустившись на корточки перед сундуком, я откинул крышку. Да, я не ошибся, это именно то, что мне и надо было. Вытащив два камня, черный и ярко-красный, и повернулся к Бильфингеру, потрясая находкой и зарычал. – Это что такое, Георг Бернгардович? Что это я тебя спрашиваю?

– Это минералы, государ, – он явно не понимал причины моего жуткого настроения.

– Да что ты говоришь, минералы, значит, – я сунул ему под нос черный камень. – И что это за минерал такой? Я вот не знаю, что это. Может быть, Иван Данилович знает? – и я развернулся к злорадно усмехающемуся Шумахеру. – Так что это, Иван Данилович?

– Я не… я не знаю, государь, – промямлил побледневший Шумахер.

– Ах, ты не знаешь, а ведь именно тебе было поручено следить за экспонатами. И если раньше, минуту назад, я еще думал про то, что, возможно, совершил ошибку, приказав перевезти все в Москву, то теперь я вижу, что не ошибся! И это первый же попавшийся мне на глаза сундук, и я даже представить не могу, что может быть в остальных. Почему экспонаты не подписаны? Почему просто валяются все вместе как попало? – Эйлер переглянулся с Бернулли и отступил в тень, чтобы монарший гнев его не коснулся, а будущий ректор стоял покрасневший от злости, не зная, как реагировать.

– Это пиролюзит, государ, Петр Алексеевич, – ответил Бернулли-младший, присмотревшийся к черному куску.

– Ну, хорошо, – неохотно ответил я, словно признавая, что в дороге все может случиться, и что эти камни скоро будут расставлены и разложены как полагается. – А это что? – и я протянул ему красный минерал, думая про себя, что перегибаю палку. Потому что вот этот минерал Бернулли никак не смог бы опознать, ведь его должен будет описать Михайло Васильевич лет этак через десять.

– Эм, – вокруг меня столпились теперь все и с удивлением разглядывали этот непонятный минерал. – Я не знаю, – Бернулли протянул руку, и, дождавшись моего разрешительного кивка, взял камень. – Какое интересное строение, он словно состоит из множества малюсеньких кристалликов, которые имеют удивительно правильную форму. Как интересно, – ну все, они заинтересовались, значит, полдела сделано. А вокруг Бернулли начало собираться все больше народу, и каждый пытался понять, с чем имеет дело. Вот этом они напрочь забыли и про мой разгон, и про несправедливые обвинения, заполучив в свои руки новую загадку.

В распахнутую дверь вошел невысокий мужчина с военной выправкой, а следом за ним пятеро молодых людей, нервно оглядывающихся по сторонам. Среди них выделялся высокий, могучего телосложения парень, в старом потрепанном тулупе.

– Отставной прапорщик Попов привел студиозусов, как приказал государь, – он коротко поклонился и отступил в сторону, пропуская вперед молодых людей.

– Отлично, – я привлек внимание ученых мужей, и указал им на парней. – Вот, познакомьтесь, это учащиеся Славяно-греко-латинской академии. Я специально пригласил их сюда, дабы молодые люди посмотрели, какие прекрасные ученые прибыли к нам, чтобы основать самую что ни на есть альма-матер в нашей, богатой на таланты стране. А вместо этого, что они видят? Полнейшую неорганизованность? – я повернулся к мнущимся парням, которые не могли понять, как же их угораздило попасть в самый разгар набирающей обороты взбучки, которую получали от непонятного юноши, моложе их самих на вид, уважаемые ученые. – Вот ты, как тебя зовут? – и я ткнул пальцем прямиком в Ломоносова.

– Михайло Ломоносов, – он смотрел прямо, не опуская глаз. Ну понятно, в двадцать лет, он был гораздо старше, чем его сокурсники, и уже устал слушать насмешки. Прости, Михайло Васильевич, но мне ты гораздо больше нужен как физик-химик, чем как философ. Философов, их много, а после рюмки-другой так вообще не сосчитать, а вот таких кто обладал бы настолько гибким умом, чтобы быть способным постигнуть любое направление и добиться в нем успеха, только ты и есть.

– Вот, Михайло Ломоносов, например, точно не понимает, что здесь творится, – я полюбовался покрасневшим лицом Бильфингера. Этого господина я уже изучил и прекрасно понимаю, что работать он будет, закусив удила, только в одном случае, если его натыкают носом в его мнимую несостоятельность, при этом пообещав в случае успеха много вкусного. Но делать это часто нельзя, необходимо в промежутках между тыканьем гладить его по шерстке, говоря, какой он гениальный, и как я без него по миру пойду. Ну, мне не сложно, лишь бы дело делалось. Например, как в мануфактуре, которая разрослась уже до неприличных размеров и выпускала много важного для нас денима, используя какой-то новый челнок того англичанина. Самое смешное заключалось в том, что никакого навязывания нового производства не было, более того, этот летающий челнок так сильно захотели держать в тайне, что им волей-неволей заинтересовались конкуренты проклятые. До меня дошли слухи о том, что Джона Кейна в складчину напоили в каком-то кабаке до изумления, чтобы тот секретом поделился. А я всегда знал, что производственная тайна, в совокупности со шпионажем и рекламой – вот самые главные двигатели прогресса. И не надо ничего навязывать, чтобы избежать всяких неприятностей типа забастовок. Люди-то никогда не меняются, и запретный плод, он слишком сладок, чтобы мимо пройти. Кое-что, конечно, нужно будет навязать, и очень скоро, но это проблема недалекого будущего, сейчас же у меня другие проблемы.

– В общем так, вы, господа мои хорошие, берете этого молодого человека, Михайла Ломоносова со товарищи, и начинаете их обучение, вот прямо с сегодняшнего дня. Потому что я хочу убедиться в том, что учителя из вас все же более умелые, чем хранители редкостей. У вас есть год до того момента как университет начнет принимать студиозусов. Если через год он не покажет ничего значимого, я много раз подумаю над тем, продолжать ли вкладывать деньги из казны в это предприятие, которое мне кажется все более сомнительным. Да, пошлите кого-нибудь на Монетный двор, там весьма обширная библиотека привезена из Речи Посполитой, как раз под нужды университета, – и, оставив выпучивших глаза студиозусов и скептически оглядывающих их с ног до головы ученых знакомиться, сам же подошел к Попову, таща на фарватере Шумахера.

– Иван Данилович, ты так страстно просил у меня работу, что я решил тебя осчастливить. Вот прапорщик в отставке Попов проводит тебя к архиепископу Герману, и вы вдвоем подумаете и приготовите мне проект на тему: куда можно перенести Славяно-греко-латинскую академию, чтобы крыша не свалилась отрокам на головы. Проект должен быть вменяемый, мне его в Священном Синоде еще утверждать надобно будет. Так что расстарайся, будь другом. Потому как тебе еще и переносить академию на новое место придется и обустраивать. Надеюсь, что такого же фиаско, как с камнями, сваленными где придется в Кунцкамере, не возникнет? – Шумахер отрицательно помотал головой, и я его оставил рядом с Поповым, а сам отошел в направлении двери. Вот и ладушки, все при деле. Что же я забыл? Ах, да, – Даниил Иоганнович, я все же хочу узнать, что это за красный камень и какие у него свойства, да и вообще опись каждого из этих камней хочу увидеть, – Бернулли рассеянно кивнул, продолжая рассматривать крокоит, из которого при определенных усилиях можно выделить хром, весьма и весьма полезный металл, который где только не применяется.

Вернувшись в Лефортово, я пошел в приемную перед моим кабинетом и сел в кресло для посетителей, вытянув гудящие ноги. Митька посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.

– Я хочу знать, когда его величество император примет меня? – высокий француз ворвался в приемную и подлетел прямо к столу, за которым сидел невозмутимый Митька, который в это время точил перья небольшим, но очень острым ножиком.

– А я еще раз вам говорю, виконт, что ваше прошение передано в императорскую канцелярию на рассмотрение, – ответил Митька. – И вообще, у вас получилось бы быстрее попасть на аудиенцию, если бы вы действовали через своего посла или через Иноземный приказ.

– Но у меня важное сообщение для его величества, – виконт стиснул кулаки, а Митька покосился на меня и пожал плечами.

– Вы можете передать его мне, а я уже постараюсь сделать так, чтобы его величество непременно прочел его.

– Это совершенно невозможно… – виконт протер лоб надушенным платком. Ну да, здесь жарковато.

– Как хотите, – и Митька вернулся к своему прерванному ненадолго занятию. Я же смотрел на него и думал, что при желании можно добиться чего угодно. Ведь кто-нибудь мог представить, что обычный холоп может свободно говорить на нескольких языках и вообще стать большой умницей? Главное – это правильная мотивация.

Француз тем временем сел рядом со мной и вздохнул.

– Никогда бы не подумал, что попасть на аудиенцию к императору будет настолько сложно, – внезапно пожаловался он мне.

– Можно подумать, что к вашему королю можно войти в любое время, – я хмуро посмотрел на него. И так настроение не очень, так еще и вот этот пытается права качать.

– Ну так ведь… – начал было француз и осекся, понимая, что может сейчас наговорить лишнего. Еще раз вздохнув, он подошел к Митьке. – Вы меня уведомите, когда мне назначат?

– Разумеется, даже не сомневайтесь, – и Митька снова быстро взглянул в мою сторону.

Когда француз убрался, я потянулся и спросил.

– Это кто?

– Да какой-то виконт де Пуирье. Говорит, что у него послание от короля Людовика к тебе, государь Петр Алексеевич. Мы его проверили, и письмо вскрыли, не читали, правда, никакой ловушки, обычное письмо, поэтому-то он сюда каждый день повадился бегать. Не сомневайся, когда решишь принять, еще раз все перепроверится.

– Я и не сомневаюсь. Давай на завтра его поставь в расписание. И Демидова позови, хватит уже без дела сидеть, так и с ума сойти можно, – я встал и вместо того, чтобы пойти в кабинет, решительно направился к выходу из приемной, чтобы пойти в свою спальню и попытаться уже уснуть. В дверях я столкнулся с поручиком Безгиновым, который ежедневно приносил мне сведения из монастыря. Уж не знаю, как они передаются, но предполагаю, что кто-то из медикусов делает доклад, который записывается дежурным офицером оцепления и потом уже передается мне.

Развернув лист, я пробежал по нему глазами. После чего молча подошел к Митькиному столу, схватил стоящую на нем фарфоровую вазу и запустил ее в стену. После чего, тяжело дыша посмотрел на своего секретаря.

– Встречи не отменяются, – процедил я сквозь зубы. – Но сегодня меня не беспокоить никому.

И я стремительно вышел, сжимая кулаки.

* * *

Дмитрий Кузин – доверенный секретарь государя императора Российской империи Петра Алексеевича развернул брошенную государем на стол бумагу-донесение и углубился в чтение. Прочитав ее, покачал головой.

– Господи, не погуби душу безгрешную, – прошептал он и перекрестился, потому что в бумаге было сказано, что ее высочество Филиппа-Елизавета слегла днем с лихорадкой. Возле нее сейчас Лерхе, но никто не может гарантировать, что все обойдется.

Глава 3

Иоганн Лерхе, которого здесь в России называли Иван Яковлевич, довольно необычно, но к этому вполне можно привыкнуть, вышел из кельи сестры Марии, которая вот уже второй день как впала в забытье, и решительно направился к выходу, чтобы глотнуть свежего холодного воздуха, приправленного крепким табаком, потому что в тесной душной келье, пропитанной тяжелым запахом болезни и приближающейся смерти, у него закружилась голова, а во рту появился неприятный горьковатый привкус. Он никак не мог справиться с проклятой болезнью, которая уносила одну жизнь за другой, и ей было наплевать на то, что происходит это в монастыре, фактически на святой земле. От этой болезни не было лекарства, или оно было еще не открыто, как не было лекарства от чумы. Он читал труды Фракасторо и Левенгука, которые утверждали, что болезни – есть суть жизни мельчайших организмов, не видимых глазом, и Левенгук даже продемонстрировал, с помощью своего увеличительного прибора, как их много в обычной капле воды, и хоть труды этих мужей выставили на посмешище, Лерхе глубоко внутри был с ними согласен – болезни вызывают мельчайшие живые существа. Еще бы узнать, как эти существа побеждать.

Единственное, с чем он пока справлялся – это не давал черной смерти вырваться за пределы монастырских стен, да еще записи вел, наблюдая за течением болезни, за тем, как она распространяется, и что помогает не заразиться… Вот последних наблюдений ощущалась явная нехватка, потому что, согласно его наблюдениям, не заразился лишь он, да еще один медик, Николай Шверц, прибывший в Россию в то же время, что и он сам из Пруссии, хоть и заболел, но перенес болезнь как обычную простуду, а страшные пустулы сошли у него на пятый день, не оставив следов. И сам он и Шверц прошли в свое время вариоляцию, использовав корочку с пустулы больного оспой. Но вариоляция, как ни крути, очень опасна, и после нее многие заболевают оспой и умирают, поэтому Лерхе не думал, что ее можно внедрить повсеместно. Сам-то он прошел эту процедуру, потому что в силу своей профессии имел гораздо больше шансов заразиться и умереть, а так, в случае благоприятного исхода, он получал защиту как минимум от одной смертельной болезни.

– Доктор Лерхе, – к нему подошел молодой ученик Бидлоо Евгений Самойлов. Переведя дух, словно только что долго бежал, этот двадцатипятилетний мужчина смог сказать то, ради чего подошел к присланному самим императором лекарю. – Хочу сообщить, у сестры Феофании жар пошел на убыль, и она уже не пытается силой прорваться за ворота.

– Это не очень хорошо на самом деле, болезнь еще не побеждена. Я вообще заметил, что, когда жар спадает, состояние резко ухудшается, – он внимательно смотрел на Самойлова, который первым заболел из присланных императором Петром медикусов и, благодаря своему могучему организму, сумел выжить. Правда теперь лицо его носило признаки перенесенной болезни, но не такие страшные, как это могло быть – всего-то пара-тройка оспин и почти все они на лбу. Так что лицо молодого мужчины почти не пострадало и не сделалось уродливым. Вот только слабость никак не покидала его, да одышка мучила, стоило пройтись по территории монастыря. Но сам Самойлов был уверен в том, что вскоре это пройдет, и Лерхе поддерживал молодого коллегу в его уверенности. – Что ее высочество? – вообще-то Филиппу-Елизавету лечил он сам, вот только сегодня еще не успел навестить свою высокопоставленную больную, но это не значило, что принцесса была предоставлена сама себе, за ней круглосуточно наблюдали.

– У нее начали появляться пустулы… – Самойлов замялся, затем продолжил. – Только не с головы как это часто бывает. Несколько на руках, два на лбу, и… жар усилился.

– Что? – Лерхе удивленно посмотрел на него. – Этого быть не может, – на что Самойлов развел руками. Лерхе задумался, затем высыпал табак из только что набитой трубки, которую он так и не прикурил, и решительным шагом направился в отдельно стоящее здание, предназначенное как раз для пребывания особо знатных особ, чтобы лично все проверить самому.

* * *

Сегодня утро было просто адовое. Я не мог заставить себя встать с постели. Голова трещала, во рту засуха, мышь где-то за плинтусом топает как слон, в общем, все признаки глубочайшего похмелья налицо, или, скорее, на лице.

– Государь Пётр Алексеевич, пора вставать, – приоткрыв один глаз, я обнаружил Митьку, стоящего надо мной, скрестив руки на груди и поджав губы. Надо же, не одобряет. Да пошел он, что бы понимал, свинья рыжая.

– Пошел вон, – проговорить получилось довольно внятно, и меня это как ни странно порадовало.

– Вот уж вряд ли, – это что, он мне это? Императору Российскому? Вот как счас встану! – Потом, как в себя придешь, можешь хоть казнить, а сейчас я никуда не пойду.

Дверь приоткрылась с жутким скрипом, вот же сволочи, смазать петли не могут, что ли? Я накрыл голову подушкой, чтобы никого не видеть и не слышать.

– Ну что тут? – какой же у Петьки голос может быть противный, прямо по нервам полоснул. И чего так орет с утра пораньше?

– Да не шибко хорошо, вот, сам посмотри, Петр Борисович, – вот Митька, сукин сын. Пригрел змею на груди, называется. Я поглубже залез под подушку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – А сказать не могу, дабы честь государеву не уронить.

– Ух ты, один, два, три, четыре… семь! Силен, государь, неча говорить, – в Петькином голосе звучала задумчивость. – И нет бы кого позвать в компанию, меня, например, так сам все употребить изволил. Тебе не кажется, что плохо государю? – надо же, заметили. Я вытащил голову из-под подушки и подполз к краю кровати. – Тазик подставь, пожалей труд холопов при опочивальне, – спокойненько так говорит, прямо философ, мать его. Но как же мне плохо, кто бы знал.

В тот момент, когда я дополз по края, на полу, прямо перед мордой появился серебряный таз, куда меня благополучно вырвало. Когда спазмы прекратились, у лица тут же появился бокал с прекрасной, такой вкусной водой, а само лицо заботливые руки протерли холодным полотенцем. Немного полегчало. Приподнявшись на локтях, я сумел поднять голову и посмотреть на этих помощничков мутным взглядом.

– Выпорю на конюшне, лично шкуру спущу, – сообщил я прямо в их отвратительно здоровые морды.

– А то, конечно выпорешь, как же иначе, но сначала мы, пожалуй, счет свой увеличим, – и Петька решительно шагнул к кровати. – Давай, Митька, с другой стороны хватай государя, баня готова?

– Готова, с раннего утра топится. Как узнал, что шестую бутылку в покои понесли да все без закуски, так и распорядился сразу, – меня в четыре руки выдернули из кровати, закинули мои безвольные руки на плечи подпирающим меня с двух сторон здоровым лбам, и куда-то потащили. И вот же в чем дело, Михайлов, сука, даже не почесался, чтобы государя своего спасти от такого произвола. Еще и дверцы перед этими иродами открывал, впереди нас пробегаючи. Твари они все, нет, чтобы посочувствовать…

Ну а дальше была баня. Меня раздели, втащили в парилку, даже срам прикрыть ничем не дали, долго парили аж в четыре руки… в общем, после двух часов издевательств я сидел в кабинете чистый, выбритый, воняющий каким-то модным бабским мылом – это с меня сивушные миазмы смывали, как они потом объяснили, держащий в чуть подрагивающих руках чашку крепчайшего кофе, и до омерзения трезвый. Только чуть помятая рожа выдавала мою вчерашнюю слабость. Только вспомнил вкус выпитого вина, как почувствовал тошноту. Нет, похоже, что данный способ ухода от реальности не для меня. Слишком уж я тяжело болею. Хотя вроде бы и выпил не слишком много, в перерасчете на чистый спирт. Решено, если в следующий раз возникнет такая потребность, пойду синхрофазотрон сооружать, благо места в парке хватает, есть, где развернуться.

– Государь, виконт де Пуирье, – Митька как ни в чем не бывало пропустил перед собой виконта, и скрылся за дверью.

– Ваше императорское величество, я так счастлив, что мне наконец-то удалось с вами встретить… – и тут он разглядел меня и замер на полуслове. Хорошо еще все положенные антраша дворцового поклона успел совершить, а то неудобно бы получилось. Я сделал последний глоток кофе и отставил пустую чашку, кивнув на кресло напротив меня. Вообще, я не обязан был приглашать его садиться, но мне самому вставать было лень, после бани меня, конечно, протрезвило, но и расслабило знатно.

– Ну вот, виконт, не так уж и сложно поговорить с императором, – я с минуту полюбовался на его порозовевшее лицо. – Вы присаживайтесь, не стойте. Знаете, у нас принято говорить, что в ногах правды нет, – Пуирьи захлопнул рот и осторожно присел на краешек стула. – Так зачем вы хотели меня так срочно видеть?

– У меня срочное донесение для вашего императорского величества, – виконт быстро пришел в себя и продолжил уже более уверенно. – Оно касается некоего происшествия и реакции на него моего короля, его величества Людовика, – и он протянул мне вскрытый пакет. Ну да, никто не проверенных на яды писем мне ни за что не передаст.

Я развернул письмо и углубился в чтение. После того как прочитал, перечитал заново, затем отложил письмо и посмотрел на виконта.

– Станислав Лещинский умер, мои соболезнования. Это ужасная, просто ужасная потеря. Полагаю, королева Мария безутешна. Я прикажу подготовить небольшой презент ее величеству в знак того, что я скорблю вместе с ней, – надо же, никто не понял, что Лещинский отравлен? Да, давненько Медичи вами не правили. Хотя да, что-то такое припоминаю. Вроде и герцогиня Анжуйская была отравлена, но дальше слухов дело никуда не пошло. Да что там далеко ходить, у нашего любвеобильного монарха, который как лиса вокруг вороны возле Лизки кругами ходит, поговаривают такая конкуренция за место фаворитки идет, что нередко они умирали, опять-таки по слухам не совсем своей смертью. Так что то, что уже пожилой мужчина отбросил тапки, сильно никого не взволновало. Что ж, надо бы действительно какую-нибудь безделушку приготовить, не забыть только черной траурной ленточкой перевязать. Но вернемся к нашим баранам, точнее к виконту, который ждет, что я скажу еще. – Я так понимаю, что его величество Людовик, в связи с этой утратой уже не заинтересован в Польше? Но он заинтересован в Тихом океане, очень интересно, – я задумчиво смотрел на виконта. – Насколько мне известно, этот выдающийся во всех отношениях океан активно исследует Испания, разве не так?

– Так, ваше императорское величество, – виконт склонил голову. – Но океан большой, и Испания не в состоянии его освоить в полной мере. Его величество велел передать вам, ваше императорское величество, что предлагает вам заключить соглашение. Те корабли, что отобраны вам в качестве приданого Филиппы-Елизаветы, войдут в состав флота, отправленного его величеством для исследования океана, с установлением контроля над открытыми островами. Совместная экспедиция, ваши корабли под российскими флагами, разумеется с командой, сформированной вами лично, ваше императорское величество. Взаимопомощь двух великих держав, это ли не то, чему учит нас сама основа христианства?

– Гуртом и батьку бить сподручнее, – проговорил я по-русски и усмехнулся. Людовик слишком ветренен и слишком… ну, скажем, он многое недопонимает. А вот Елизавета дурой могла прикидываться, но таковой не являлась, и подобная идея вполне могла прийти в ее белокурую голову. Людовик же слишком зависим от мнения своих фавориток, слишком. Знаменитая мадам Помпадур, с чьей подачи он творил какую-то дичь несусветную, классический тому пример. Кардиналу Флери – вообще плевать на какой-то там океан, а вот мне нет. Я встал и подошел к висящей на стене карте, которая была неполной, но суть отображала правильно. Взяв грифельный карандаш, их немцы вовсю делали, но я пока не давал команду для копирования и распространения, потому что у них не было слишком широкого использования, а для личных нужд я вполне мог позволить себе их купить, я очертил линию, которая включала в себя так называемую Полинезию. Филиппины пока за испанцами, и биться за них я, если честно не собираюсь, во всяком случае пока. Но при случае буду, особенно, если Филиппок не успокоится. Про то, что может случиться самое страшное, я старался не думать. Это будет весьма символично: Филиппины – Филиппа. А вот все остальное, пока бесхозно, и я не борзею, заявляя права на Полинезию, Франции и так много чего остается: Меланезия, Микронезия и Австралия. – Если мы придем к соглашению, то вот это, – я указал на острова, включенные в Полинезию, – мое, все остальное – его величества короля Людовика.

– И еще одно условие, ваше императорское величество, – виконт вскочил и подошел чуть ближе ко мне, но выдерживая расстояние, положенное по протоколу. – Это соглашение должно оставаться тайным.

– Разумеется, – я согласно кивнул, думая про себя, каким образом Людовик собирается сохранить в тайне оснащение флотилии из более чем двадцати вымпелов? – Жду вас с подготовленным вариантом соглашения ровно через неделю, к этому времени небольшой презент для вашей королевы будет должным образом приготовлен, – виконт раскланялся, и поскакал к двери. Я так и думал, что он уполномочен заключать подобные договора. Правда, я думал о другом применении этих кораблей, но так даже лучше, меньше возни с перевозкой, потому что их все равно до Каспия перевозить, разобрав на части бы пришлось. К тому же мне на Каспии даже не они сами нужны, а их пушки. Ну ничего, что-нибудь придумаю, времени немного есть, чтобы придумками заниматься.

– Митька! – заорал я, когда дверь за виконтом закрылась. Надо какой-нибудь звонок придумать, а то надоело уже вот так орать.

– Да, государь Пётр Алексеевич, – Митька – сама невозмутимость. Словно и не хлестал недавно государя своего веником по спине.

– Демидова когда позвал?

– Вечером, в пять часов пополудни, – Митька отвечал ровно, четко, преданно глядя в глаза. Вот зараза же такая, знает, шельма, что рука не поднимется, вот и творит произвол. Хотя, конечно, спасибо им с Петькой, что не бросили и, не боясь на опалу нарваться, в норму привели.

– Где Шереметьев?

– В приемной дожидается, – Митька улыбнулся краешками губ.

– Тащи его сюда, да вели завтрак нам подать, а то я что-то жрать хочу. И когда вести из Новодевичьего придут, сразу ко мне, – отдав распоряжения, я сел за стол, гипнотизируя карту. Синод взвоет, когда я его прессовать начну. Но ничего, у меня на них есть управа – вон с экспедицией отправятся, аборигенов Гавайев в православие наставлять. Очень почетно в наше нелегкое время быть миссионером, так что пущай стараются. Одни уже уехали, так долгополые притихли, даже что-то хорошее и полезное делать начали, школы начальные до ума довели. Вот, ежели пасть откроют, когда я предложу проект реформы монастырей, так следующая партия очень почетных миссионеров гораздо большая, чем с Долгоруким отбыла, в путь отправится. Со всем почтением и целованием крестов мною лично.

Вошел Петька, таща огромный поднос, заполненный снедью. Я едва успел чернильницу убрать, когда поднос с грохотом был поставлен на стол.

– Что у тебя с почтой голубиной? – задал я вопрос, пока Митька, зашедший следом, расставлял приборы.

– Ничего. Голубей нет, – Петька развел руками. – Чтобы их подготовить время надобно, а у меня его почитай, что и не было. Но я успел ажно до Петербурга доехать, чтобы все разузнать. А вот ежели твой шар Эйлер до ума доведет и заставит его летать куда нам надобно, тогда и никаких голубей не понадобится.

– Не доведет, – я протер лицо, пытаясь прогнать остатки похмелья. Голова варила не на полную катушку, хорошо еще, что при разговоре с французом удалось сосредоточиться. – Бакунин где?

– Так едет. У него ни крыльев, ни шара нет, чтобы так быстро долететь, – Петька бухнул себе на тарелку каши, видать, возясь со мной тоже не позавтракал. – А почему не полетит?

– Там газ нужен, пара не хватит. И газ особенный, – я зевнул, даже не слишком понимая, что говорю, и лишь потом наткнулся на пристальный Петькин взгляд. – Что ты на меня так смотришь, словно я девка красная.

– Ничего, – Петька быстро отвел взгляд. – На встрече с Демидовым позволь присутствовать.

– Присутствуй, ежели желание такое появилось, – я махнул рукой и принялся за завтрак.

* * *

Лерхе стремительно вошел, буквально ворвался в комнату своей высокопоставленной пациентки. Вообще-то, это была как бы келья, но очень сильно похожая на королевские покои. Покосившись на приоткрытое окно, лекарь подошел к кровати больной и сел на стоящий рядом стул. После чего потер руки одну об другую и, когда они стали теплыми, дотронулся до лба испуганно глядящей на него Филиппы. Жар был, но Лерхе не сказал бы, что слишком сильный. Вот только, после того как появляются пустулы, жар обычно уходит, а здесь не ушел, да и пустулы какие-то не такие, ну совсем на оспенные не похожи. Он внимательно разглядел одну на сгибе обнаженной руки, которую девушка вытащила из-под одеяла.

– Жарко, – пролепетала она. – Я окно приказала приоткрыть, потому что сильно жарко.

Лерхе кивнул и в который раз покосился на окно. Свежий морозный воздух наполнял комнату, и в ней вовсе не пахло болезнью. Обычная комната молодой особы. А вот то, что жар немного спал именно благодаря открытому окну, он почему-то был уверен. А уверенность эту ему придавали наблюдения, которые он делал, пользуя раненных солдат: они лучше переносили и болезни, и ранения, когда все еще находились в полевых условиях, на воздухе, и гангрен у них развивалось меньше, чем тогда, когда их увозили в душные не проветриваемые госпиталя. Обо всем этом Лерхе думал, считая пульс Филиппы. Пульс как пульс, немного ускорен, да и только.

Что-то в болезни принцессы было не так, вот только что? И тут ему вспомнился Николай Швец. Он практически и не болел вовсе и уж тем более не ходил, задыхаясь через три шага, и не падал от усталости через час работы.

– Ваше высочество, почему вы мне не сказали, что прошли процедуру вариоляции? – Лерхе внимательно осматривал руку, которую держал в руках. Что-то привлекло его внимание, но он не мог понять что именно. И тут до него дошло: шрам за запястье, весьма деликатный и практически не портящий белую кожу, но все же с небольшим углублением как от выболевшей язвы. Значит, вот сюда… Он на мгновение прикрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Глупая курица! Что ей стоило сказать? – Мы так сильно не волновались бы, если бы знали, что вы фактически вне опасности.

– Но, я не проходила этой процедуры, – Филиппа выглядела настолько удивленной, что Лерхе ей сразу же поверил. Так и есть, она говорит правду. Но тогда откуда это? И он снова провел пальцем по шраму на запястье.

– Вы болеете очень легко, и я с радостью могу вам сказать, ваше высочество, что пустулы, которые все же прокрались на вашу кожу, не оставят следов, когда сойдут. Только есть одно условие – они должны пройти самостоятельно. Не чешите их, даже если от зуда будет сводить скулы, – Филиппа неуверенно кивнула. И Лерхе, глубоко вздохнув, ткнул пальцем в шрам. – Откуда у вас вот это?

– Это? – она задумалась, а потом вспыхнула, и Лерхе показалось даже, что он ошибся, и снова начинается лихорадка. Но принцесса вырвала руку из его и села, опираясь на подушки. – Его величество Петр… мы однажды были на конюшне, там лошадей было много, вместе с жеребятами, – она явно не знала, как преподнести эту историю, но Лерхе на любовные игры монархов было наплевать, его интересовал только шрам. Филиппа, внимательно наблюдавшая за ним, это поняла, она умела читать по лицам людей о намерениях. Дворцовая жизнь учит этому в первую очередь. Тогда она распрямила спину, насколько смогла и быстро проговорила: – Его величество снял болячку с мордочки жеребенка и подсадил ее мне на ранку, я немного поцарапалась перед этим. Он попросил довериться ему, и я доверилась.

– И это было самым лучшим, что вы сделали в своей жизни, – Лерхе больше не интересовала эта пациентка, и так понятно, что она не умрет. Но лошадиная оспа? Внезапно он вспомнил про драгун и гусаров. А ведь они практически никогда не болеют оспой. И лошади тоже иной раз на себе эту заразу приносят. И доярки. В его практике были почти все слои населения, кроме доярок и пастухов. Лерхе почувствовал, как сильно забилось его сердце. Он был близок к какой-то разгадке, и его переполняло предчувствие чего-то грандиозного. А ведь из драгун ни один не умер, заразившись лошадиной оспой. Да они даже внимания на это не обратили. Ну почесалась болячка на руках, ну отвалилась корочка, оставив ямку после себя, и что? Зато, в отличие от вариоляции, никто не заболел и не умер. А государь тоже хорош. Почему он не сказал об этом своем опыте, когда посылал его сюда? Ну ничего, он сейчас такой доклад напишет, и пусть его после схватят и в тюрьму бросят, он все выскажет, что думает.

Глава 4

– Дмитрий, пропусти меня к государу, – я оторвался от составления речи, которую должен буду произнести послезавтра в Священном Синоде. В этой речи я довожу до сведения допущенных на собрание священнослужителей, что не собираюсь больше терпеть невежество, процветающее в русской православной церкви, когда служители приходов едва могут сами буквы Святого Писания в слова складывать. И что больше не допущу, чтобы повторилась трагедия в Новодевичьем монастыре, в котором погибло от оспы тридцать четыре сестры, восемнадцать послушниц, мать-игуменья, моя бабушка Евдокия Федоровна, и только по воле Божьей не погибла моя невеста, будущая императрица Российской империи, Елизавета Александровна.

Филиппа последовала совету моей бабки и взяла имя Елизавета, вместо Филиппия, как планировала раньше. Крестным отцом она попросила быть Румянцева и его имя использовала в качестве отчества. Все таинства прошли очень скромно, из-за траура, который был объявлен дополнительно, а Юдин такую статью накатал, что Москва, а за ней и остальные города слезами умылись, читая, как находящиеся в карантине сестры и послушницы, да и гостившая в это время в монастыре государева невеста, вынуждены были, едва поправившись, сами ухаживать за теми, кому не так повезло. Откуда только узнал подробности, скотина. Наверняка кто-то из медикусов проболтался, они же никаких клятв хранить тайну ухода за больными не давали и давать не будут. Но все, кто там был, получили награды, и еще большую работу: под руководством немного успокоившегося Лерхе, была создана первая санитарная бригада, которой было поручено разработать свод правил, который мог бы помочь предотвратить эпидемии. Не только оспы, а вообще любых заболеваний. Эти несчастные лекари получили в монастыре просто неоценимый опыт и уже примерно знали, что нужно включить в правила. Опыт был уникален тем, что проводился в замкнутом изолированном социуме, в котором они пытались путем проб и ошибок хоть что-то сделать. И монахини волей-неволей сделались этакими подопытными мышками, на которых некоторые из этих правил уже были опробованы. И одним из таких правил была изоляция в карантинном доме не только иноземцев, которые уже даже не жаловались, привыкли, но и вот таких непонятно откуда припершихся богомольцев. Потому что монастыри – это замкнутая сама в себе организация, которая, если полыхнет, то пожар не остановится, пока не выжжет всех до последнего сторожа. И Новодевичий был тому прекрасным примером.

А еще Лерхе выпросил у меня дозволения на прививку коровьей оспой армейских подразделений. Я даже удивился, что он выбрал именно военных. Но Иван Яковлевич терпеливо мне объяснил, что солдаты – люди подневольные, подчиняющиеся приказам. К тому же он сказал, что тех же драгун прививать не надо, они уже сами привились от своих лошадей, и их он планировал приводить в качестве примера. Также Лерхе попросил позволения приводить в пример будущую императрицу. Я разрешил, только без подробностей – сама случайно заразилась от жеребенка, а он увидел след от оспины, вот и весь сказ. Также я разрешил приводить в пример меня самого, рассказав душещипательную историю о том, что сам пережил нечто подобное, но заразился в коровнике от теленка, и что перенес болезнь даже лучше, чем моя невеста.

Вдобавок ко всему я разрешил Лерхе использовать Юдина в процессе популяризации вакцинации, если он получит хороший результат на своих подопытных для распространения вакцины в массы.

Юдин же уже неделю огребал от меня за то, что свою слезовыжимательную статью не согласовал предварительно ни со мной, мне действительно было некогда им заниматься, ни с моей канцелярией. Потому что статья эта получила последствия: люди начали коситься на идущих по святым местам богомольцев, и дважды уже я получал сообщения о том, что было применено насилие в виде закидывания пилигримов камнями. А все потому, что мой карманный журналист сумел так демонизировать их облик, что, когда я читал статью, которую мне принес Репнин и молча положил на стол, а сам бежал со всех ног, чтобы не попасть под раздачу, то сначала едва с кресла не упал, а потом за голову схватился, представив себе, что сейчас может начаться.

– Дмитрий, пропусти меня к государу! – да что там опять творится? Я поднял голову от бумаг и посмотрел на дверь кабинета.

– Не могу я никак пропустить, Леонард Паулевич, – Митька говорил устало, похоже, что этот спор длился уже давно. – Я могу вставить в расписание государя аудиенцию через два дня. Как раз есть свободный час как раз в полдень.

– А почему не завтра? – Эйлер, а это был именно он, начал выказывать нетерпение. Для него это было не слишком характерно, все-таки он был более сдержанный, чем тот же Бильфенгор.

– Потому что на завтра запланирована охота, – Митька вздохнул. – В честь окончания траура и полной победы над болезнью, поразившей монастырь.

– А почему только час послезавтра? – мне даже интересно стало, что же такого он хочет от меня, если так настаивает на встрече. Обычно ученые сами не стремились привлечь мое внимание. Это я частенько любил нагрянуть к ним без предварительного предупреждения.

– Потому что в час пополудни состоится большое собрание Священного Синода и неизвестно, когда оно закончится, – голос Митькин зазвенел, видимо терпению всякому есть предел. – Но, ежели не хочешь на то время, можно перенести на следующую неделю, или ждать, кого государь Петр Алексеевич сам к вам пожалует. Вот тогда можешь запросто поговорить, как это обычно и происходит, – последнюю фразу он пробурчал, видимо, вот такие общения «запросто» вызывали у Митьки раздражение и чуть не оскорбляло его представление об облике государя.

– Хорошо, я приду послезавтра, – раздраженно бросил Эйлер, после чего в приемной воцарилась тишина.

Почти минуту я прислушивался, но, так ничего и не услышав, поднял список монастырей и церквей, расположенных на территории Кремля. М-да, вою будет послезавтра… А с другой стороны, если уж у Екатерины, той, что в жены дофина сосватана, почти получилось в этом вертепе порядок навести, то и у меня получится, в конце концов, я мужчина. Отложив план Кремля, я еще раз перечитал письмо застрявшего в Галиции Феофана Прокоповича в котором он полностью меня поддерживал и даже сам лично выдвинул несколько тезисов, которые я использую в своей речи.

В который раз пробежавшись взглядом по письму, я отложил его в сторону и потянулся. Хватит на сегодня. Пора проверить, как обстоят дела с приготовлениями первого на моей памяти бала, который скоро должен состояться здесь, в Лефортовом дворце. К счастью я не являлся хозяином вечера, поэтому мне совершенно не нужно было торчать там все время, встречая гостей. Бал был посвящен победе над эпидемией и представлению народу моей невесты, а также само обручение, которое формально состоялось в Париже, но я-то на нем не присутствовал. Так как здесь в Лефортово уже месяц болтался брат Филиппы, я так и не смог назвать мою принцессу Елизаветой, и его, хм, подруга, то и саму принцессу можно было привести сюда, предоставив ей апартаменты в том крыле, которое было отдано французам. Таким образом все правила приличия были соблюдены, а я мог хотя бы ее видеть, разговаривать, в общем, мы могли, наконец-то, познакомиться поближе, и не быть друг для друга незнакомцами, стоя возле алтаря.

Действительно, хватит уже сидеть здесь, перед смертью все равно не надышишься, нужно уже направляться в свои комнаты, чтобы начать готовиться к балу, хозяйкой которого я назначил откровенно скучающую герцогиню де Виллар. Да-да, подруга Орлеанского шевалье была замужней женщиной, но с мужем, герцогом де Виллар предпочитала не встречаться. Жили они раздельно, ребенок у нее был не от него, в общем, обычная аристократическая семья нынешней Франции. Но, граф Румянцев по секрету мне сообщил, что, возможно, Амалия-Габриэла не наставила бы муженьку рога в такой весьма циничной форме, если бы он ею интересовался, и, хотя бы, подарил наследника. Проблема заключалась в том, что герцог да Виллар вообще не интересовался женщинами. Всю свою сознательную жизнь герцог интересовался высокими, физически крепкими светловолосыми молодыми мужчинами, и вот я-то как раз пришелся ему по вкусу, когда он увидел русского офицера, скучающего на балу у герцогини Орлеанской. Ну а так как я практически не танцевал, и ни одна охотница за скальпами не смогла похвастаться тем, что сумела узнать меня поближе, то это повысило градус симпатии, потому что вызывало определенные вопросы. Я в это время ел. Я, черт его подери, в это время ел! В общем, Александра Ивановича чуть не обвинили в покушении на убийство государя императора, потому что подавился я тогда серьезно. Понимаю, это он мне отомстил за то, что я приставил его к французам, которые в тот момент въехали в Смоленск, уже ставший моим, и в котором вовсю обживались как солдаты, так и клерки, и подоспевшее духовенство. Тем не менее осадочек остался, хотя я, хоть убей, не помню герцога, даже как он выглядит.

В кабинет заглянул Петька.

– Государь Петр Алексеевич, пора уже, – намекнул он мне на стремительно приближающееся время бала. – Да, ее высочество уже здесь в выделенных ей комнатах, – как бы невзначай добавил он. Я же только моргнул, почувствовав, что сердце сделало в груди кульбит. А ведь я волнуюсь, еще как волнуюсь. Тем более, что я ее не видел ни разу с того времени, как мы разговаривали на конюшне в Польше. Запланированная ассамблея не состоялась по понятным причинам, а когда Лерхе разрешил всем выходить, потому что новых случаев заболевания в течении десяти дней не наблюдал, то Филиппа осталась в монастыре, помогая выжившим сестрам хоть немного привести обитель в порядок, и для того, чтобы принять православие.

– Иду, – я поднялся из-за стола, и мой взгляд упал на чугунную пластинку, лежащую на столе, которую я не спешил убирать. Это напомнило мне о визите Демидова, на котором, кроме нас присутствовал также и Петька.

Демидов вошел в кабинет решительно без робости. Отвесив земной поклон, он сел, повинуясь моему приглашению и тут же без разговоров бросил на стол эту пластинку.

– Что это, Акинфий Никитич? – я поднял пластину и удивленно повертел ее в руках, затем передал Петьке.

– Это чугун, который льют на моих заводах, государь Пётр Алексеевич, – ответил он, не сводя взгляда с пластины.

– И зачем ты мне его принес, проделав такой огромный путь, Акинфий Никитич? – я все еще удивленно смотрел на чугун в руках в Петьки, который тоже не мог понять, в чем тут дело.

– Я привез его, государь Петр Алексеевич, чтобы показать, – вздохнул Демидов и, видя полное непонимание на моем лице, пояснил. – Чугун дрянной, государь. Качество падает. Скоро пушка из него изготовленная хорошо еще пару раз пальнет, а то и на пару раз ее не хватит прежде чем развалиться.

– И тому есть причина? – я протянул руку, в которую Петька сразу же вложил пластину. Металл да металл, вот в чем я никогда не разбирался особо, так это в металлах и их сплавах, которые стояли на границе физики, химии, и бог его знает, чего еще.

– Руда истощилась, – Демидов провел рукой по подбородку. Видно было, что без бороды ему некомфортно, и сбрил он свое украшение как раз перед тем, как сюда прийти, потому что в противном случае, его бы даже не пустили во дворец. – Примесей много различных, а вот как от них избавиться, я не знаю, – ха, а вот я знаю, но Ломоносов только-только начал разбирать сваленную в сундук коллекцию минералов, когда он еще найдет нужные… – Я слышал, англичане какие-то печи особые используют, чтобы примеси убирать.

– Возможно, но они никогда секретом не поделятся, – я покачал головой.

– Ха, да кто их спрашивать будет? – Демидов осекся, а затем осторожно продолжил. – Парнишка один ко мне приехал, из поляков, что захотели в Российской империи остаться. Говорит, что лучше к нам за Урал, чем приживалкой не пойми где. Парнишка смышленый, грамотный. Вот, думаю, заслать его к англичанам, пущай беженцем прикинется, да на завод плавильный устроится, – я откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Демидова. Промышленный шпионаж существовал всегда. Еще когда первобытные люди в обрывках шкуры мамонта бегали, они уже засылали шпионов в соседнее племя, чтобы узнать, какие дубины те используют, раз им больше в охоте везет. И то, что Демидов сейчас ко мне пришел, а не тихонько сам все организовал, говорит о его уважении ко мне и о его доверии моему мнению. А это просто огромнейший плюс в мою карму. Я же после весьма эмоционального донесения Лерхе, в котором он обвинял меня в том, что я ввел его в заблуждение и что жизни Филиппы ничто не угрожает, в чем опять же я виноват, воспрял духом, и теперь мог думать более рационально, чем даже днем.

– Вот что, – я посмотрел прямо ему в глаза. – Скажу честно, у нас практически нет людей в Англии, поэтому я практически ничем не смогу помочь. Но я смогу свести тебя Акинфий Никитич с Андреем Ивановичем Ушаковым… Да не вздрагивай ты так, я имею в виду, что именно как с человеком, который сможет в каком-то смысле помочь, хоть даже и простым советом. Оставайся пока в Москве. Надеюсь, что скоро эпидемия пройдет, и тогда я смогу наконец представить обществу свою невесту, – по скепсису в глазах Демидова я прочитал надпись большими буквами: «Какую по счету невесту?». В какой-то мере мне были понятны настроения, витающие в воздухе, но сейчас все было предельно серьезно. – По этому случаю будет устроен настоящий бал, как это принято на родине моей невесты, и Ушаков обязан будет на нем присутствовать. Дмитрий пришлет тебе приглашение, Акинфий Никитич. И на балу я тебя с Андреем Ивановичем и сведу, и вы обговорите все непонятные моменты.

– То есть, ты даешь добро, государь, – Демидов подался вперед, не сводя с меня пристального взгляда.

– Да, даю…

* * *

– Ваше высочество, вы просто обворожительны, – Амалия-Габриэла, вся сияла, ворвавшись в комнату Филиппы. Ну еще бы, после того как император, столкнувшись с ней в каком-то коридоре, долго изучал пристальным взглядом, отчего герцогиня де Виллар уже было подумала, что произвела на молодого царя куда большее впечатление, чем думала прежде, он наконец спросил, имеет ли она опыт устраивать балы, и когда Амалия ответила немного неуверенно, что да, поручил ей стать хозяйкой сегодняшнего вечера. После этого он представил ей молодого рыжего помощника, назвав его Дмитрий Кузин, и ушел, оставив посреди коридора осознавать объем предстоящей работы. Но зато с той секунды она ни разу не почувствовала больше скуки, и даже выполнение этих нелепых требований, что практиковались в этом странном дворце, вроде ежедневной ванны, не приносили ей больше неудобств.

Филиппа посмотрела на нее в зеркале, затем перевела взгляд на себя. На ней было надето платье и драгоценности, которые она привезла из Парижа, и платье плохо сочеталось с туго заплетенной косой, которую ей короной уложили на голове. После того разговора с Елизаветой, она с каким-то странным упрямством просила горничную заплетать ее темные волосы в косу каждое утро. К тому же после болезни, хоть доктор Лерхе и утверждал, что она перенесла ее очень легко, Филиппа еще похудела, и теперь не помогали даже специальные ставки в корсаже, платье болталось на ней, как на вешалке. И слова герцогини о ее обворожительности, на фоне всего этого звучали как завуалированные издевательства.

Она так боялась ехать сюда, так боялась не понравиться бабушке его величества, но опасения оказались напрасными. Евдокия приняла ее очень хорошо. Прочитав письмо внука, она словно ожила, почувствовав себя снова нужной. Филиппа многое у нее узнала об обычаях этой огромной страны, которой ей предстоит вскоре править. Узнала она и о ненависти ее будущего мужа к императрице Екатерине, и что лучше при нем не вспоминать вторую жену Петра Первого. Евдокия тогда вздохнула и сказала слушавшей ее с раскрытыми глазами девушке.

– Знаешь, в чем тебе повезло, душа моя? – Филиппа отрицательно покачала головой. – В том, что у тебя не будет свекрови. Наталья была… Мы с ней не любили друг друга, и она сумела настроить сына против меня. А я тогда была еще слишком молода, чтобы понять то, что между двумя людьми всегда может влезть кто-то третий. Анна Монс узнала это на своей шкуре, хотя была уверена, что крепко держит Петра своими бедрами, – и Евдокия жестко рассмеялась, а Филиппа вздрогнула, потому что первое, что ей пришло в голову после этого откровения – это бывшая царица сделала так, чтобы та, ради которой ее бросили в монастырь, так и не стала императрицей Российской. – Не слушай много старуху, душа моя. Петруша вовсе не похож на деда своего, хоть его и сравнивают с ним постоянно.

Тем не менее, Филиппе нравилось учиться. Она подтянула русский язык, и отказалась от встречи с императором, чтобы потом он встретил ее уже полностью готовой для того, чтобы занять место рядом с ним. Так она сама себе говорила, но на самом деле жутко боялась увидеть разочарование в его взгляде. Нет, она была уверена, что ее не бросят в монастырь, но и участь Марии Лещинской – королевы Франции, ее не устраивала. Филиппа провела подле несчастной королевы достаточно времени, чтобы понять, что ее очень огорчали многочисленные связи ее мужа Людовика с другими женщинами из которых он даже назначал себе официальных наложниц, с которыми заключал самые настоящие договора, заверенные юристами и скрепленные всеми полагающимися печатями. Но и идеи домостроя, к которому была привержена Евдокия, Филиппе не понравились.

А потом случилось несчастье, как гром среди ясного неба. Она помнила мечущуюся в бреду бабушку Петра, с которой он не мог даже попрощаться, и как она сидела подле нее, все это время держа за руку. Тот жуткий первый день, как какая-то богомолица из той группы, с которой пришла больная, пыталась вырваться за ворота, как она страшно кричала, проклиная солдата, который силой втолкнул ее обратно на территорию монастыря, после чего тяжелые двери из мореного дуба закрылись уже с той стороны. Как она кусала губы, понимая, что и ее заперли здесь, где царили теперь только страдание и смерть. Потом в тот же день двери открылись, впустив лекарей, и один из них передал ей письмо, в котором не было ничего, кроме одной фразы, написанной по-французски: «Прости меня, душа моя, но я не могу поступить иначе». Она понимала, понимала, что прощать-то нечего, что на нем лежит ответственность гораздо большая, чем она может пока себе вообразить. Они ровесники, но у Филиппы часто мелькало ощущение, что он старше ее лет на десять не меньше. А еще она понимала, как тяжело далось ему это решение, ведь здесь не только она, подумаешь, ему можно даже приданое не возвращать, если с ней что-то случится, в мире как минимум пара десятков принцесс ежегодно умирали от оспы, но здесь в монастыре еще и его бабушка находилась. В тот момент, когда доктор Лерхе сказал ей, что она не умрет, и так осуждающе посмотрел, словно она была виновата в том, что не умрет, Филиппа почувствовала такое облегчение, какого не передать словами. А вот теперь она сидела в нелепом платье и едва не рыдала, потому что сегодня точно опозорится, и мало того, опозорит своего жениха.

– Ваше высочество, государь Петр Алексеевич, велел передать вам это, – в комнату вошел рыжий Дмитрий, помощник Петра, который нес на вытянутых руках ворох какой-то светлой ткани. Очень осторожно положив весь этот ворох на кровать, он сразу же выскочил из комнаты. Герцогиня де Виллар уже давно ушла, у нее было очень много дел, и Филиппа сидела за туалетным столиком глядя на платье так, словно это была змея.

– Ой, какая прелесть, – Марго, ее горничная, которая перенесла вместе с ней все тяготы и путешествия и монастыря, и даже того аналога вариоляции, которая спасла им обоим жизнь, потому что, заметив на руке своей госпожи болячку, не могла не попробовать избавить ее от нее, заразившись при этом сама, развернула платье и встряхнула его, тут же ойкнув, потому что на пол упали бриллиантовая диадема и запечатанный конверт.

Филиппа трясущимися руками развернула письмо и прочитала: «Мне почему-то показалось, что они вам подойдут». У него было просто отвратительная привычка не подписывать такие вот короткие письма, но Филиппа уже достаточно хорошо изучила его почерк, чтобы понять, от кого это письмо.

– Раз его величество хочет, чтобы я его надела, значит, я его надену, – и Филиппа решительно дернула шнуровку на корсаже платья, которое было на ней надето сейчас.

Он ждал ее в начале большой лестницы, по которой предстояло спуститься, чтобы попасть в бальную залу. На императоре был надет, вопреки моде, военный мундир, который удивительно хорошо подчеркивал широкие плечи и узкую талию, хотя Филиппа не могла поручиться, что эта форма не была сшита специально, чтобы подчеркнуть все мужские достоинства молодого императора. Высокий жесткий воротник заставлял его держать голову прямо с вздернутым подбородком. Когда она спустилась достаточно, чтобы видеть его лицо, прочитала во взгляде, устремленном на нее восхищение и это ее немного приободрило. Спустившись, Филиппа присела в глубоком реверансе.

– Ваше императорское величество.

– Ваше высочество, – он чему-то улыбнулся и странным образом щелкнул сапогами, а затем склонил голову в поклоне, приветствуя ее. Только после этого протянул ей руку, которой она коснулась кончиками пальцев, как того требовал этикет. Он был настолько выше ее, что его подбородок как раз мог коснуться ее макушки. Но вместе они, тем не менее, смотрелись удивительно органично.

Тяжелые двери распахнулись перед ними.

– Его императорское величество Божиею поспешествующею милостию, Петр Второй Алексеевич, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель.

– Ее королевское высочество де Бурбон де Блуа, Божиею милостию Елизавета Александровна.

И они вошли в огромный зал, заполненный людьми, как показалось Филиппе сотнями людей, устремивших все, как один, взгляды на нее.

Глава 5

– Ушакова сюда, быстро! – прошипел я, врываясь в кабинет, а за мной, причитая бежал Бидлоо, которому я все еще не давался в руки, после возвращения со своей феерической охоты. Упав в кресло, я повернулся к лекарю, который не отставал от меня с той самой секунды, когда примчался срочно вызванный переполошившимся Митькой. – Николай Ламбертович, что тебе от меня надобно? – рыкнул я, потому что в своем настроение, которое было ниже плинтуса, мог только кричать и срываться на близких людях, которых сразу же по возвращению во дворец Христом Богом просил держаться от меня подальше.

– Мне осмотреть тебя необходимо, государь, – ого, а Бидлоо на провокации не ведется и шипеть научился не хуже меня. – У меня нет пациента, жизнь и здоровье которого ценнее твоей, государь, но у меня нет больше и такого ужасного пациента. Позволь осмотреть тебя и перевязать раны, и я уйду, коль ты не желаешь меня видеть.

С минуту мы пободались взглядами, а затем я протянул руку к пуговицам своего сюртука и начал раздеваться. Оставшись обнаженным по пояс, вышел из-за стола, и встал так, чтобы лекарю было удобнее меня осматривать. Бидлоо внимательно оглядел меня, обходя по кругу, затем принялся очень аккуратно дотрагиваться. Когда он дошел в своих исследованиях до ребер с правой стороны, то я резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, но этот садист только покивал и начал смотреть дальше. На запястьях он остановился и попросил сесть, чтобы он мог их перевязать. Сделав перевязку, Бидлоо заявил, что у меня ушиблены ребра, но перелома нет. Хотя тугую повязку он все-таки бы наложил, просто на всякий случай. Ссадину на лице просто осмотрел, покачал головой и заявил, что ничего страшного нет и теперь он спокоен. Но ушел только тогда, когда замотал мне торс как той мумии. Хотя, дышать и вправду стало легче, не так больно.

И почему почти все значимые и не слишком приятные для меня вещи происходят на зимней охоте? Меня волки прокляли, что ли? И самые серьезные травмы я получал тоже на охоте, запретить ее надо от греха подальше. А ведь день вроде бы довольно неплохо начался, кто бы знал, что он может так паршиво закончиться.

* * *

Когда я вышел на крыльцо, натягивая на ходу теплые перчатки, то ко мне сразу же подвели каурого жеребца по имени Самсон. Я выезжал на нем время от времени, но сейчас его точно не должно было здесь быть.

– Где Цезарь? – конюший замялся, а затем осторожно ответил.

– Колючку вчерась поймал в подкову. Поутру седлать пришел, а он на ногу припадает, сердешный. Подкову сняли, копыто вычистили, но забил он колючку глубоко себе, занозищу сделал, счас стало быть не хромый, но пожалеть животинку надо бы. Коль просто выезд был, по городу проехать с ветерком, то ладно бы, а ведь охота. Скакать долго надобно, как бы всерьез не захромал Цезарь-то наш.

Вот нет чтобы послушать тревожный звоночек, зазвеневший в голове и отменить охоту. Но мы все крепки задним умом. К тому же я еще не до конца отошел от вчерашнего бала, который закончился далеко за полночь, поэтому соображал немного туговато. А когда к крыльцу подъехала на своей белоснежной кобылке Филиппа, такая хорошенькая, улыбающаяся, с раскрасневшимися на легком морозе щеками, но я плюнул на предчувствия и вскочил в седло.

– Доброе утро, – я кивнул ей, и она улыбнулась еще шире.

– Доброе утро, ваше величество.

– По-моему, мы еще в Польше перешли к менее формальному общению…

– Это было в Польше, ваше величество, – перебила меня Филиппа. – Тогда нас окружала опасность и можно было позволить себе многое, но сейчас мы в самом центре внимания, поэтому не стоит ускорять события.

– М-да, так изящно меня на место еще не ставили. Как вы думаете, вам понравится такая охота? Во Франции вы вряд ли сталкивались с чем-то подобным.

– Я никогда не узнаю, пока не попробую, – Филиппа улыбнулась и на щеке заиграла ямочка. Я же поднял руку.

– Ну, тогда вперед. Тронули! – последний возглас прозвучал на русском и быстро продублировался доезжачими. Ворота распахнулись, и кавалькада царской охоты тронулась из дворца.

Дальше все шло как обычно, но ровно до того момента, пока наперерез охоте не выскочил еще один волк. До этого мы момента я искренне наслаждался охотой, а Филиппа даже самостоятельно загнала лису. Но потом, как говорил классик: «Смешались в кучу кони, люди…»

Идущая по следу свора растерялась на долю секунды, а затем рванула за зверем, который находился в зоне ее видимости. Разгоряченные погоней охотники свернули на полном ходу за сворой и очень быстро скрылись из виду, а вот мне, Филиппе и нескольким гвардейцам охраны, во главе с Михайловым, пришлось останавливаться, чтобы развернуться, потому что мы-то как раз летели по полю первыми, едва ли не вместе со сворой.

Я даже не понял сразу, что произошло. Михайлов вдруг заорал:

– Засада! Государя и государыню в кольцо! – и нас с Филиппой окружили гвардейцы, но тут со всех сторон из кустов раздались выстрелы.

Все происходило очень быстро. Вдалеке зазвучали крики, и, судя по топоту, сюда возвращалось много народу, поэтому нападавшие не могли ждать. Они выверили эту засаду до мелочей, даже волка поймали и выпустили в нужный момент. На все про все у них было меньше двух минут, и за эти минуты Михайлов умудрился так нас прикрыть, что мы остались живы только благодаря ему. Вот только я понял, что происходит ровно в тот момент, когда вокруг меня начали падать с лошадей гвардейцы. Упал Михайлов и закричала Филиппа, под которой пристрелили лошадь. Я успел выхватить ружье и выстрелить, и даже в кого-то попал, когда Самсон тонко заржал и начал падать. Если бы я был на Цезаре, то смог бы уйти, мы отрабатывали такой уход с Михайловым, когда гвардейцы не брали меня в кольцо, а выстраивали стену. Ну, а чтобы догнать Цезаря… Но его не было сегодня со мной, вот в чем дело. Чтобы перезарядить оружие времени у нападавших уже не было, они выскочили из кустов и последнее, что я помню, это удар прикладом, после чего отключился.

Сознание возвращалось медленно. Сначала пришли звуки. Два мужских голоса, спорящих на повышенных тонах. Говорили они по-английски.

– Зачем ты притащил их сюда? – зло проговорил один.

– Да там уже кусты трещали, и этот злобный кобель Гром ломился к нам. Я не хочу даже представлять, что бы со мной сделали, найдя у тела убитого царя. Я бы очень долго завидовал мертвым, потому что умереть бы мне не давали очень долго! Я не боюсь сдохнуть, но не хочу мучиться перед этим! – ай, молодец Петька. Понимая, что не успевает сам, спустил свое чудище лохматое. И тут до меня дошло: Михайлов! Гвардейцы охраны. И что эти твари сделали с Филиппой?!

– Да, но притащить их сюда? Ты в своем уме? – снова прошипел первый голос.

– А куда еще? И вообще, раз тебе надо, ты их и убивай. Только деньги отдай тому русскому, который все устроил. Лично я ухожу как можно дальше. Хватит с меня приключений в этой варварской стране.

Пока они говорили, я благоразумно притворялся мертвым. Расчет был на то, что, они не увидят опасности, если будут думать, что я без сознания. Судя по ощущениям, я сидел на жестком стуле, а руки были связаны за спиной жесткой веревкой. Сильно болело лицо и правая сторона грудной клетки. «Только бы ребра не переломались», – промелькнуло в голове. Если все-таки перелом – то это плохо, я не смогу даже попытаться действовать, потому что элементарно выпаду в осадок от болевого шока.

– Как вы смеете задерживать нас? – чуть в стороне зазвенел голос Филиппы. Жива, слава Богу, жива, и судя по голосу не слишком пострадала. – Вы хоть понимаете, что с вами сделают, когда поймают? Вас сварят живьем в кипящем масле, а то, что останется четвертуют! – я не очень хорошо представляю, как можно четвертовать то, что останется от человека после кипящего масла, но ее полет фантазии впечатлял. Не думал, что моя принцесса настолько кровожадная. Практичная – это я заметил, когда она обнесла де Сада и выяснила, что именно она у него забрала, но вот кровожадная… Какие еще черты Филиппы я смогу открыть совершенно случайно? Стараясь не привлекать внимание, я пошевелил руками. Бесполезно, нужно время, чтобы выбраться из этих веревок, а я подозреваю, что его у меня нет.

– Заткнись, – процедил первый, раздались шаги, а затем громкий звук пощечины. Филиппа даже не ойкнула, зато мне пришлось приложить все усилия, что продолжить изображать из себя труп. – Забирай деньги на каминной полке и убирайся. С русским расплатишься сам. Да, оставь мне пистолет. Я сейчас завершу сам твою работу, раз у тебя кишка тонка, и тоже уйду. Пора уже покинуть эту страну и возвратиться в мой благословенный Йоркшир.

Послышалась какая-то возня, хлопнула дверь и стало на мгновение тихо, а потом тот, который остался, принялся, судя по доносившимся до меня звукам, заряжать пистолет. Вот тут-то я задергался, открыв глаза. Мы были в этом проклятом лесном домике Долгоруких, который вот уже в который раз играет главную роль в моей пьесе, под названием «жизнь». Возле камина стоял невысокий полноватый господин и торопливо пытался зарядить пистолет. Получалось у него плохо, видимо господин не привык к подобным делам, но принцип знал, а значит скоро нас с Филиппой без всяких сантиментов и длинных речей напоследок просто пристрелят. Господин увидел, что я «очнулся» и криво усмехнулся.

– Ну вот что вам стоило, ваше величество, еще немного времени побыть в забытьи? Вы бы даже и не поняли, что произошло, – пробормотал он, не собираясь останавливаться, в процессе своего нелегкого дела. Руки у него дрожали, и пуля упала на пол. – Проклятье, не мог оставить заряженные пистолеты, плебей, что с него возьмешь.

Я молчал, глядя на лорда Ронда ненавидящим взглядом. Всегда знал, что от этого недопосла в итоге нужно будет ждать неприятностей. Филиппа тоже молчала, и со своего места я ее не видел. Наконец, когда пистолет был уже практически заряжен, я открыл рот и глухо произнес.

– Хотите войти в историю, как убийца российского императора?

– Я бы с удовольствием не входил ни в какую историю, если бы вы, ваше величество, были хорошим мальчиком и пошли на некоторые уступки для моей страны, которая в следствие ваших опрометчивых действий оказалась в довольно невыгодном положение. И я с еще большим удовольствием остался бы в стороне, если бы вы, как и полагается императору ехали в карете, когда ваши гвардейцы перестреляли многих славных английских ребят, – вот, значит, как. То покушение было все-таки на меня. Погиб Миних, но на его месте должен был быть я.

– И что, в ваших действиях большую роль играет патриотизм и совсем ничего не значит тот факт, что ваша жена изменила вам со мной? – я откинулся на спинку стула и развязно улыбнулся. Если мне и суждено умереть сейчас, то, хотя бы этого козла доведу до белого каления, поиздеваясь напоследок.

– Сильные мира сего всегда берут то, что хотят: будь то какая-то вещь или женщина, даже если она принадлежит другому, – на его лбу налилась вена, значит, я попал в цель. Он знал о шалостях женушки и проглотил это унижение, но не забыл, как видно.

– Ну, мне-то все виделось совсем в другом свете, – я слегка наклонил голову набок. – Она так сильно тосковала по мужской ласке, что буквально сама залезла мне в штаны, как только мы остались наедине. Я всего лишь пожалел несчастную женщину, которой так сильно пренебрегают.

– Заткнись, – прошипел он и подошел к мне, приставляя ко лбу дуло пистолета. Его руки дрожали, и он никак не мог взвести курок. – Я знаю, как это бывает, когда взгляд короля или царя падает на понравившуюся ему женщину.

– Ну да, помечтай. К слову, ей понравилось. Она так страстно стонала, даже проходящий по коридору Юдин услышал. А ты думаешь, кто та дама, о которой он так красочно писал?

– Я сказал заткнись! – он отвел пистолет от моего лба и ударил другой рукой наотмашь. Надо же, а я думал, что не решится. Лорд Рондо, выместив злость внезапно успокоился. Руки дрожать перестали, а на лице появилась решительность. Ну, и чего ты добился, идиот, провоцируя мужика, который столько времени сдерживался, потому что просто не мог ничего сказать против? Вспомни Трубецкого. Сколько тот терпел Ваньку Долгорукого, который при нем же его жены домогался, пока не понял, что Иван уже не в фаворе и за то, что он его слегка покалечит, ему ничего плохого не сделают. Вот и лорд Рондо понял, что его план наконец-то принес успех и успокоился. Пистолет снова поднялся и уперся мне в лоб, но на этот раз рука, держащая его, не дрожала. Очень сильно захотелось закрыть глаза, но я не доставлю этому англичашке такого удовольствия. Секунды растянулись на века. Палец очень медленно опустился на курок и только начал тянуть его, чтобы взвести… Бам!

Закатив глаза лорд Рондо упал прямо у моих ног, так и не взведя пистолет до конца. Над ним стояла растрепанная Филиппа на щеке которой уже наливался цветом огромный синяк, и держала в руках кочергу. Я перевел взгляд с упавшего англичанина на свою принцессу и начал интенсивно дергаться, чтобы освободиться, чуть не свалившись вместе со стулом. Кочерга выпала из внезапно ослабевших рук и Филиппа на мгновение побледнела, поднеся руку ко рту, но быстро пришла в себя и бросилась прямиком к лежавшему на полу лорду Рондо. Дрожащими руками она вытащила нож из ножен, прикрепленных к перевязи рядом со шпагой, и подбежала ко мне, тут же принявшись пилить веревки, которыми были стянуты мои руки. Чтобы ей помочь, я напряг мышцы и максимально развел руки в стороны, не обращая внимания на то, что жесткие волокна разрывали кожу на запястьях до крови.

– Они меня тоже связали, прямо как вас, – быстро-быстро говорила Филиппа. Не переставая пилить веревку. – Но у меня руки тоньше, а веревка широкая и плотно связать их не получилось. Когда он подошел к вам, я сумела вытащить одну руку, потом вторую…

В это время веревка поддалась и я, напрягая мышцы до предела, разорвал остатки. Кисти сразу же заболели от возвращающегося к ним кровообращения, но думать об этом было пока нельзя. Стряхнув остатки веревки, я обхватил лицо Филиппы, стараясь не причинить ей боли, и поцеловал, чтобы прервать этот бессвязный поток слов, у пребывающей в полушоковом состоянии девушки. Но шок или не шок, а сегодня она фактически нас спасла. Филиппа закрыла глаза и тихонько вздохнула мне в губы. Целоваться она не умела, и это почему-то привело меня в восторг, придав недостающих сил. Отстранив ее от себя так, чтобы она всегда находилась за моей спиной, я выхватил пистолет из руки Рондо и не отказал себе в удовольствии пнуть его по голове, потому что лорд в это время начал проявлять признаки жизни. Тратить на него единственную пулю не было никакого желания, тем более, что нет гарантии того, что я успею снова зарядить пистолет.

Как в воду глядел. Где-то вдалеке послышался собачий лай, крики и отдаленные звуки выстрелов. В комнате было светло, значит не так уж много времени прошло, после нападения. Дверь резко распахнулась.

– Долго вы еще будете возиться? – на пороге стоял английский офицер, кажется, я видел его как-то в сопровождении лорда Рондо. Но разглядывать долго я его не стал, потом разберемся, а без лишних разговоров нажал на спуск.

Грохот, искры, дым, который быстро расползся по комнате, и офицер упал на пол без признаков жизни. Наверняка у него есть заряженное оружие, мелькнуло у меня в голове, и я уже было метнулся к телу, но тут в дверном проеме появился второй. Все-таки реакция у этих парней что надо. Сориентировался он очень быстро. Я не успел сделать и шагу, а он уже выхватывал свой пистолет, но тут за его спиной послышался страшный рык и через мгновение англичанин упал под весом прыгнувшего ему на плечи огромного пса, а страшные челюсти сомкнулись у него на шее. Громкий крик забившегося под собакой англичанина на мгновение оглушил. А крики с улицы раздавались уже совсем близко.

– Гром, фу! Оставь! – Петька с рваной раной через всю щеку ввалился в комнату и схватил своего пса за загривок, оттаскивая от его уже даже не шевелящейся жертвы. Выгнав из комнаты Грома, он шагнул ко мне. – Живой! – и, как-то совсем по-детски всхлипнув, крепко обнял.

– Ай, у меня ребра дай Бог не переломаны, – взвыл я, подозревая в тот момент, что Петька захотел исправить ту досадную оплошность, допущенную нападавшими, оставившими меня в живых.

Но этот друг так называемый, только рассмеялся, отпуская меня.

– Михайлов? – тут же спросил я, проложив руку к ноющей груди.

– Жив. Но четверых наглухо, – Петька сразу посерьезнел. – В седле удержишься?

– Постараюсь. Филиппу к себе в седло возьмешь, я не смогу, – и я повернулся к принцессе, которая все еще стояла за моей спиной прикусив нижнюю губу и пристально смотрела на меня. – Что случилось? Вам плохо? – тут же задал я вопрос, подозревая, что пропустил ее ранение или еще чего похуже.

– А это правда, что вы и жена этого господина… – она кивнула на лорда Рондо, а я открыл рот и тут же снова его закрыл.

– Э-э-э, ну-у-у… – и обернулся к Шереметьеву. – Домой, живо.

– Домой, так домой, – кивнул Петька, переводя сияющие глаза с меня на Филиппу и обратно, протягивая мне мою дубленку и шапку, которые нападающие сняли, перед тем как к стулу привязывать.

* * *

– Андрей Иванович, государь, – дверь была приоткрыта, Митька не хотел, видимо, рисковать и пропустить момент, когда мне станет плохо, чтобы успеть оказать помощь.

Ушаков вошел в кабинет и тут же в свое любимое кресло. Был он мрачнее тучи.

– Что-то уже удалось выяснить? – хмуро спросил я, скрестив руки на груди.

Вместо ответа он бросил на стол увесистую пачку бумаг. Открыв их, я пробежался глазами по первой странице и стиснул зубы. «Кондиции», мать их.

– И кого прочат на мое место? Анну? – я швырнул бумаги на стол.

– Ее в первую очередь. Елизавета – отрезанный ломоть. И, государь, предварительно мне удалось узнать, что в Англии действуют две противоборствующие группы, при этом одна выступает за открытые боевые действия, вторая предпочитает действовать по старинке, – и Ушаков кивнул на «Кондиции».

– Да что же я им такого сделал, чтобы на меня так сильно разозлились? – я потер перевязанные запястья, которые уже начали зудеть.

– Хм, – глубокомысленно произнес Ушаков. – Одно только выведение из английских банков золота Александра Данилыча покойного, да с золотом Соловьевых чего стоит. К тому же те Соловьевы всей торговлей льна, пенькой, смолой и древесиной были назначены еще дедом твоим, государь, заведовать, а они почитай весь товар в Англию гнали, да еще и на дюже выгодных для англичан условиях. Ты ж им воздух перекрыл и в Баку отправил из Архангельска, а тут еще и бунт мастеровых в Голландии случился. Да потеря части флота под Кронштадтом… Мне дальше перечислять, али на этом остановимся?

– Где Анна? – хмуро спросил я, разглядывая «Кондиции».

– В Петербурге, под домашним арестом, – Ушаков вздохнул. – Ее причастность во всем не выявилась, просто она единственная, из Романовых, кто ближе всех к трону остался, остальных за уши притягивать надобно, вот ее и пытаются использовать.

– Привезти ее сюда, я побеседовать с ней хочу. И леди Рондо допроси, Андрей Иванович, она знает даже поболее, чем ее муженек. Он кстати живой?

– Живой, что ему сделается, – хмыкнул Ушаков. – Их было двенадцать. Все из охраны посольства. А вот засаду устраивали какие-то наемники. Их мы пока что ищем, но не беспокойся, государь, найдем. План Рондо сорвался, потому что наемники в последний момент струхнули малость. Убить императора в его же стране, это нужно недюжую смелость иметь. Видимо, этой смелости им и не хватило. Поэтому вы с ее высочеством, хвала Богу, живы, – он замолчал, а через полминуты добавил. – Я в храме был, свечку поставил, когда вы вернулись, а мне подробности сообщили, – своим внезапным заявлением, сказанным странно дрогнувшим голосом, Ушаков выбил меня из колеи. А он тем временем вздохнул и уже своим обычным чуть издевающимся тоном продолжил. – Сейчас начнем дознание проводить лорда Рондо, как он до жизни такой докатился. И жену его допросим и слуг, не сомневайся, государь Пётр Алексеевич, – он встал и направился к двери, потому что на дворе уже была почти ночь, а ему еще предстояло столько сделать.

– Кто из наших им помогал? – я повернулся к нему, когда он уже подходил к двери.

– Конюший, что Цезаря сегодня оставил в стойле. Он же и про маршрут, на котором Миних погиб, передал. Слуги многое знают, а мы про это периодически забываем. Но теперь всем нам наука будет. Да, ежели кого с утра не дозовешься, не волнуйся, государь, это мы прямо сейчас каждого проверять начали.

Он ушел, а я остался стоять, глядя в окно. Ладно, нечего тут делать, надо отдыхать идти.

Уже лежа в постели, я долго смотрел в потолок, заложив руки за голову. Так они почему-то меньше болели. С англичан мои мысли перекинулись на Филиппу. То, как она себя вела… А ведь мы могли погибнуть. Как же хорошо, что пока не придумали автоматов.

Да какого черта! Я вскочил с кровати и подошел к окну. Думал недолго. Открыв раму, вылез на широкий карниз. Прикрыв окно, очень осторожно пошел по карнизу, который тянулся вдоль всего здания. Где-то не слишком далеко должно быть окно в ее комнату.

* * *

– Можешь идти, Марго, – Филиппа сидела у туалетного столика и рассматривала синяк. Да, сейчас долго придется сидеть взаперти, и прогуливаться вечером, когда будет уже темно, пока это отвратительное украшение не сойдет на нет.

– Вам точно ничего больше не нужно, ваше высочество? – бедная девушка очень переживала, разглядывая синяк на лице Филиппы и слушая, как их с императором Петром едва не убили сегодня. В этой России ее бедной госпоже уже досталось больше, чем за все шестнадцать лет ее жизни. – Может окно прикрыть?

– Нет, я сама, – Филиппа покачала головой. Она всегда открывала окно перед сном, потому что заметила, после этого лучше спится.

Марго ушла, а Филиппа еще с минуту посидела у зеркала, затем решительно встала и направилась к окну, чтобы закрыть его и лечь уже спать. Внезапно какая-то тень закрыла весь оконный проем, и она вскрикнула, попятившись спиной к двери. Но через секунду уже стояла, глядя расширившимися глазами, как с подоконника в комнату соскакивает Петр, в одной шелковой рубашке, штанах и сапогах.

– На улице чертовски холодно, – наконец произнес он по-русски, глядя на Филиппу. Она молчала, все еще стоя посредине комнаты, отчего то нечто кружевное и воздушное, что было на ней надето, стало полупрозрачным. – Прогони меня, пожалуйста, – она сначала кивнула, а затем покачала головой.

– Зачем? – руки вспотели, и Филиппа украдкой вытерла их о пеньюар.

– Действительно, зачем, – он криво усмехнулся и сделал шаг в ее направлении. – Ты ведь понимаешь, чем это закончится?

– Понимаю, – она кивнула. – Мама мне все рассказала еще в то время, когда я собиралась в Испанию.

– К черту Испанию, – по какой-то непонятной причине он разозлился. А потом схватил рубашку за спиной и стащил через голову, бросив на пол. Мог бы и не стараться, его грудь все равно была вся в бинтах, ничего и не разглядеть толком. Но Филиппа отметила про себя, что та форма, которая была на нем на балу, просто подчеркивала его фигуру, но не приукрашала ее. Он подошел совсем близко и как там в том страшном доме очень бережно обхватил ее лицо. – К черту Испанию, – повторил он, подхватывая ее на руки, словно она ничего не весила, лишь слегка поморщившись, из-за боли в ребрах, и повернулся в сторону кровати.

Глава 6

Утро для меня наступило в четыре часа. Я проснулся, почувствовав чей-то напряженный взгляд, и повернув голову увидел темно-карие глаза, которые пристально на меня смотрели. Повернувшись набок, я подпер голову рукой.

– Не так ты представляла себе свой первый раз, – я не спрашивал, я констатировал факт.

– Это было… странно, – наконец Филиппа подобрала подходящее слово. В свете одиноко горящей на столике свечи, которую, похоже, поменяла сама принцесса, когда я уснул, синяка на ее лице практически не было видно, да и голову она поворачивала так, чтобы это украшение не попадало в поле моего зрения. Хотя на сам синяк ей было, ну не наплевать, но где-то очень близко. Как я понял, кто-то очень сильно постарался, чтобы внушить Филиппе мысль о том, что она непривлекательна. И я пока не знал, как можно это исправить, тем более после ее «странно». Она долго не решалась, но затем прикоснулась к застарелому шраму на руке.

– Откуда он? – я невольно вздрогнул, просто тело «вспомнило» как страшные клыки разъяренного зверя сомкнулись на руке, и какая боль пришла после.

– Волк укусил, – довольно равнодушно ответил я, не зная, как описать словами тот страх, то чувство неизбежности и практически неравную борьбу на одной только силе воли и упрямстве.

– Волк? – я внимательно посмотрел в ее расширившиеся глаза. – Не бойся, это уже прошлое. На самом деле, у меня был выбор: горло или что-то другое. Я предпочел пожертвовать рукой. Это спасло мне жизнь, и… не только мне.

– Это была графиня Миллезимо? – я даже не сразу понял, о чем она говорит. Какая графиня?

– Кто? – и тут до меня дошло. – Откуда ты ее знаешь?

– Так она приезжала к герцогине Орлеанской. Это от нее я узнала, что ее муж отправился к османам.

– Вот оно что, – я задумался. Достаточно хорошо зная Катьку, могу с уверенностью сказать, что она не стала бы при посторонних, а Филиппа для нее посторонняя, чесать языком, выбалтывая такие важные сведения. Значит, надеялась, что мне их передадут, или сама Филиппа, или Лиза. Найдут способ сделать это, не привлекая внимания. Иначе на кой хрен она вообще в Париж поперлась? Сомневаюсь, чтобы Лизку повидать. Не помню, чтобы они подружками когда-то были. – Да, это была она. Так получилось, что мы остались под вечер одни наедине с матерым посреди леса, а из оружия у меня с собой только кинжал и был. В этом никто не виноват, я бы сказал, что это была судьба. Я надеюсь, ты не слушала, что она тебе про меня наговорила? Мы не очень хорошо расстались.

– Она сказала, что была твоей невестой, а потом ты расторг помолвку.

– Сложно продолжать изображать из себя жениха, когда узнаешь, что твоя невеста носит чужого ребенка, – я криво усмехнулся. – Но все же, нет. Это не я разорвал помолвку, это она сбежала к своему графу, отцу ее дитя, я так понимаю. Я же всего лишь ее не искал.

– О-о-о, – протянула Филиппа и уронила голову на подушку. Ну, такого рода исповедь не повредит, чтобы злые языки не преподнесли однажды неприятных сюрпризов.

– Так не должно было случиться, – откинувшись на спину, я заложил руки за голову. Запястья почти не болели и не зудились, да и ребра, сильно перетянутые, не доставляли большего неудобства, по крайней мере, пока я не делал интенсивных движений. А вот когда приходилось их совершать… М-да. Ну, собственно, отсюда и «странно». Но хотя бы я сделал все от меня зависящее, чтобы ей не было больно. Судя по моим ощущениям, Филиппа даже какое-то удовольствие получала, сначала, а потом было «странно». Но хоть не «ужасно» и на том спасибо.

– Тебе пора уходить, – внезапно сказала она. – Скоро уже утро.

– Черт, – я снова повернулся на бок и долго смотрел на ее личико, находящееся наполовину в тени. Почему я должен куда-то уходить? Ах, да, мы же еще не женаты. А сегодня мне предстоит разгон в Синоде устраивать, а затем еще как-то разрешение на свадьбу получить умудриться, потому что мы еще не достигли церковного венчального возраста. Но терпеть еще год? Нет уж. – Я никуда не пойду, – я покачал головой и провел костяшками пальцев по тонкой скуле. – Пока не смогу убедить тебя, что это бывает не только «странно», но и «хорошо».

Я провел в спальне Филиппы еще час, во время которого старательно изучал ее тело. Собственную похоть засунув подальше, в конце концов она уже была ранее удовлетворена, а, чтобы прийти в себя мне многого и не нужно: руки есть, тело молодое, воображение богатое, туалет типа сортир с вполне приличным смывом в каждой жилой комнате дворца теперь есть, а то, что он не красный – ну это я как-нибудь стерплю. В тот момент, когда случилось обещанное мною чудо, Филиппа широко распахнула глаза, впилась ногтями мне в плечи и тихо застонала. Она вообще, несмотря на редкую отзывчивость, наслаждалась молча или с очень тихими вздохами. Это неудивительно, учитывая, что ее папаша тот еще вертеп дома организовал, но за одно я могу его поблагодарить, из-за этого вертепа, в который превратил Филипп Орлеанский свою жизнь и королевский двор, для моей принцессы практически не было запретных тем, уж насмотрелась она, похоже, мне столько за прошлую жизнь не перепало.

Поцеловав влажную от пота черноволосую макушку, я нехотя поднялся и принялся одеваться, заранее ежась от осознания, что придется лезть в окно на мороз. Благо карниз, наверное, специально для любовников делали, чтобы им было удобно из комнаты в комнату перебираться.

– А кто занимается расследованием нашего похищения? – я повернулся и внимательно посмотрел на укутавшуюся в одеяло Филиппу, которая сонно смотрела, как я одеваюсь, морщась, когда нужно было резко поворачиваться.

– Граф Ушаков, а тебя что-то интересует? – я продолжал пристально ее изучать. Филиппа села, плотно прижимая к груди одеяло. Понятно, время страсти прошло, самое время начать стесняться.

– Я хочу знать, – она заметила мой пристальный изучающий взгляд и слегка покраснела. Я задумался. Ничего такого, что стоило сохранять в тайне, в самом расследовании не было, а посмотреть, как будущая царица будет себя проявлять – почему бы и нет. Ушаков не слишком галантен, в общении с ним Филиппа раскроется, и я точно буду знать, к каким видам деятельности стоит ее привлекать, потому как девушка уже сейчас была на редкость деятельна. Сидеть за пяльцами ее точно не устроит, ну и дело нужно выбирать по способностям.

– Я так понимаю, в связи с последствиями этого происшествия, ждать тебя в моем кабинете бессмысленно? – я коснулся своей щеки, на которой тоже виднелся синяк, но не такой выраженный как на ее лице.

– Я бы не хотела сейчас выходить, – уклончиво призналась Филиппа. – Но, если это необходимо…

– Нет, – я покачал головой. – Такой уж сильной необходимости в этом нет. Мы с графом придем сегодня вечером в твой будуар, и он нам доложит предварительные данные.

– Я буду ждать, – она кивнула. – И еще, я прошу впредь говорить со мной только по-русски, – она выглядела мило-сосредоточенной. – Как я смогу выучить как следует язык, если ты все время говоришь со мной по-французски?

– Хорошо, – я поставил колено на край постели и слегка наклонился к ней. – Как скажешь, душа моя, – сначала я хотел ее поцеловать, но затем передумал и выпрямился, убрав ногу с кровати и подходя к окну. Передернувшись от осознания того какой на улице мороз, я шумно выдохнул и вылез на карниз. Когда я уже крался, тщательно выбирая участок, на который нужно ставить ногу, то услышал, как захлопнулась створка, Филиппа закрыла окно.

Мне даже удалось немного поспать, прежде чем в спальню зашел Митька и отдернул шторы. Вслед за ним проскользнул слуга и подбросил в печь поленья, чтобы добавить жару. Почти всю ночь простоявшая с приоткрытым окном комната слегка выстудилась.

– Ты сегодня решил вспомнить прошлые деньки? – я зевнул и подавил желание потянуться, помня о ребрах.

– Идет дознание, и Гаврила сейчас у Ушакова. Твоих личных слуг, государь Пётр Алексеевич, Андрей Иванович лично проверяет, – спокойно отозвался Митька.

– Давно пора, – я встал и направился в уборную. – Кого-нибудь нашли?

– Пока четверых: еще один конюший, доезжачий, егерь и ловчий, – Митька поморщился. – Теперь понятно, как они место засады выбрали.

– Не-а, – я вышел из уборной и подошел к тазу для умывания. Надо Бидлоо заставить бинты снять, чтобы ванну можно было принять, я раздраженно плеснул на лицо воды, которую полил из кувшина Митька и начал чистить зубы порошком, который слава Богу наши умельцы научились наконец-то делать. – Там до этой развилки не было больше вариантов. Коридор среди сплошных зарослей, зверю некуда было идти, только прямо. Егерь, скорее всего, просто зверя поднял именно там намеренно. Может они и не знали, что за злодейство затевается, деньгу сунули и сказали, чтобы сделал то-то и то-то, – я задумался. – Я бы сам там засаду устроил, слишком место удобное.

– Ну, без ведома ловчего они все равно не могли своевольничать, – Митька протянул полотенце.

– Да, вот ловчий меня шибко интересует. Этот-то, скорее всего, в курсе был, что происходит.

– Андрей Иванович недоволен, говорит, что людей у него слишком мало, чтобы все что можно перекрыть. Вот слуг без внимания и оставили.

– Я знаю, Митя, знаю. Но где я ему людей возьму? Сам пускай подбирает. Как там его ученики? – Это был вечный вопрос, который мне задавали абсолютно все мои министры, включая Ушакова и Радищева, на который я пока не мог им внятно ответить. Грамотных обученных хоть чему-нибудь людей катастрофически не хватало.

– Так они же только к лету выучатся, а следующая партия и вовсе через год. А люди сейчас нужны. У нас и так большинство стран без надсмотра стоит. Вот, вишь, как получилось?

– Митька, ты решил меня с утра извести? Я знаю, что такие вещи с наскока не делаются. Но, я, глянь, даже не баба, чтоб Андрею Ивановичу специалистов нарожать! Пущай растит, мать его за ногу. Радищева пущай привлекает пока собственные кадры не готовы. Вон как тот дворников развернул, любо-дорого. Вот пущай дворников и привлекает. Я все понимаю, даже то, что Андрею Ивановичу самому приходится даже дознания вести, но нету у меня людей, нету!

– Полк хотя бы еще один выдели. Вона семеновцы без дела по столице шастают. Все по игорным, да по бабам. Пущай с делом болтаются. Хотя бы с приглядом, ушел играть или к девке веселой, будь добр доклад предоставь, что видел, что слышал…

– Врать начнут, – я застегнул последнюю пуговицу свежей рубашки и расправил кружево на манжете. Меня они раздражали, но еще и их срезать я пока не мог, на меня и так неодобрительно поглядывали, разглядывая мои на редкость простые для этого времени сюртуки. Я неуверенно посмотрел на Митьку. Такая идея давно сидела у меня в голове, а вот у Ушакова, похоже, еще дольше, просто сам озвучить ее по каким-то причинам не решился. Через Митьку решил действовать.

– Начнут, – кивнул Митька. – Но это пока проверять не будут. Не всех, а так, на кого глаз падет, и на правеж отправлять на конюшню за вранье. Их же никто не будет заставлять кляузы писать. Просто то, что видел и слышал, а уж думать над этим другие люди будут, поумнее.

– Ладно, уговорил, языкатый. Пиши указ про то семеновцам. Попробуем. Ежели в течении двух месяцев не заработает, то отменим. И еще добавь пункт про дворников. Пущай про все подозрительное докладывают… хм. Вот что, Ушакову придется расстараться и из своих скудных ресурсов выделить одного-двух, которые будут и доклады принимать и сведения, кои дворники приносить будут. Радищеву ознакомить с указом своих подчиненных, и еще, – я задумался, затем решительно добавил. – Дворников всех на грамотность проверить. Ежели кто не обучен, обучить, и впредь, чтобы Радищев не брал неграмотных.

– Так, глядишь, в начальные школы сами скоро бегать будут, а не палками загонять придется, – усмехнулся Митька. – Ежели никого никуда без знания грамоты брать не будут.

– Ты высказывай при мне таких мыслей, – я его хмуро оборвал на полуслове. – А то ить мне недолго указ подписать. Токмо взвоете вы же поначалу, – Митька поджал губы и быстро набросал себе в ежедневник, тем самым карандашом грифельным, что и как нужно оформить. – У меня до Синода что-нибудь запланировано?

– Эйлер на полдень, после собрания кабинета министров, которые начнут через час подъезжать, – сверившись со своими записями уведомил меня Митька. Вот черт, я совсем про него забыл. Ну ничего, Эйлер – это не страшно, учитывая, что мне предстоит впереди. Я осмотрелся в зеркало. Из-за моей довольно смуглой кожи, вечно загорелой, синяк на щеке смотрелся довольно блекло. Не впечатлял. При некотором освещении его вообще видно не было. А что, если…

– Тащи сюда белила, румяна, сурьму, чем там еще дамы красоту наводят, – от внезапности приказа бедный Митька сел, не глядя, на стул.

– Зачем они тебе нужны, государь? – тихо спросил он.

– Рассказом Александра Ивановича о том, что по мне целый франкский герцог вздыхает, впечатлился! – рявкнул я. – Неси, что велено, потом увидишь, зачем. У нас, слава Богу, не демократия, чтобы царевы приказы оспаривать.

Когда требуемое появилось, я сел перед зеркалом и принялся делать синяк более видимым. Навыков у меня особых не было, но вроде что-то получилось. Теперь вся щека была красно-фиолетовая с желтоватыми островками, словно Рондо мне не пощечину отвесил, а как минимум табуреткой приложил. Это принцессе вредно, чтобы ее с такими украшениями видели, а мне сойдет. Пускай все видят, как государь страдает и все равно силы в себе находит делами заниматься. Может совесть у кого проснется?

Совесть проснулась только у Черкасского, который предложил мне показаться Бидлоо, а потом продолжить. По казнокрадству в Адмиралтействе мне, кстати, пока не отчитались, готовили доклад, а вот переписчики меня «обрадовали», потому что общая убыль населения составила почти пятнадцать процентов. Это мужского населения, потому что женщин никто никогда не считал.

– Сколько сбежало? – я потер переносицу и снова устремил взгляд на Черскасского.

– Да почти полмиллиона душ. А ежели с женами и девками считать, то почитай полтора мильона получается, – сверившись с бумагами в папке, которая скоро перестала быть прерогативой Ушакова, ответил Черкасский.

– Куда бегут?

– В основном в Сибирь и на Дон, – отчитывался Черкасский в полнейшей тишине.

– Понятно, – я снова потер переносицу. – Вот что, мне нужен человек, способный вникнуть в то, что потребно крестьянству и мастеровым людям, и доложить мне все в полном объеме и я такого человека знаю, видел составленные им бумаги. Павел Иванович, – Ягужинский вздрогнул, потому что я очень редко обращался к нему. Он пока занимался тем, что пытался привести вместе с Радищевым в порядок судебную систему в Российской империи, хотя бы к одному знаменателю, потому что, сунувшись в это дело, я с больной головой неделю ходил, пока мы не поговорили с обер-прокурором на повышенных тонах и он не получил от меня это задание.

– Да, государь Петр Алексеевич, – он говорил таким тоном, словно я только что предложил ему на Луну слетать, посмотреть, как там дела.

– Не напрягайся так, Павел Иванович, я всего лишь у тебя человека попросить хочу, Анисима Александровича Маслова. Задание я сам ему дам, не переживай.

– Конечно, государь, – я кивнул Митьке и тот сделал пометку в своем ежедневнике.

– Так, отлично. А теперь я хочу начать решать проблемы с налогами. Во-первых, меня не устраивают все эти мелкие подати, в которых я запутался почти сразу. Налоги должны быть понятными. Это должна быть одна фиксированная сумма, а не двадцать восемь в которых непонятно с чего он вообще платится. Суммы должны быть разными, отдельно проработать налоговую систему для торгового люда, отдельно для промышленников. Теперь, что касается крестьян. Подушная подать по ревизским сказкам, это хорошо, просто замечательно, но вот кто-нибудь задавал себе вопрос, а откуда у крестьян деньги? Во всяком случае, лишние деньги, с которых крестьянин должен платить налог? Может быть поэтому полтора миллиона человек сорвались с насиженных мест и в тайгу подались? Нет? Такой простой ответ никого не устраивает?

– И что ты предлагаешь, государь? – осторожно спросил Черкасский, который как тот флюгер был настроен на мое настроение. Он, наверное, чувствовал, куда ветер дует больше всех остальных, наверное, поэтому был богатейшим человеком в Российской империи.

– Я предлагаю взять эти деньги не с крестьян, у которых их нет, а с тех, у кого они есть, – жестко ответил я. – У помещиков. Да-да, и у вас в том числе. Я только и слышу вокруг себя, у того-то столько-то душ, а у этого – столько-то. За удовольствие нужно платить, мои хорошие. Ничего-ничего, меньше в карты и кости спустите, и лишнее колье кому-нибудь не прикупите. Поэтому, раз вас всех это не в последнюю очередь касается, то на всех и налагаю ответственность за составление мне в течении полугода новый налоговый приказ, который будет все эти нюансы учитывать. Вот сколько у тебя в крепости душ, Алексей Михайлович? – Черкасский зашуршал бумагами, как будто он не знал, сколько у него крестьян. – Да не ищи, знаю, что пара тысяч точно наберется, ежели не больше. И это только мужиков. Вот и считай, по семьдесят четыре копейки за мужика – как за движимое имущество и по тридцать копеек за каждую душу женского пола – как за предмет роскоши. А кто будет спорить, что женщины – это наша роскошь?

– Да почему я за них платить должен? – пробурчал Черкасский.

– Я тебе больше скажу, не только платить, но еще и обеспечивать всем необходимым, потому что только вольный человек способен выбирать, в чем ему ходить, чем землицу засеивать и самому урожай сожрать или продать, чтобы деньги на налоги появились. А с крепостного что возьмешь? Кроме веревки, которой он последние портки подпоясывает, и на которой от безнадеги еще и повеситься может. Благо с мылами у нас нет проблем, Елизаветинские мыловарни по губерниям пошли плодиться. И не смотри так на меня, давно уже пора было понять, что я читаю очень внимательно все доклады, что вы мне на стол кладете.

– Но… государь, могут начаться волнения, – решил ответить за всех Ягужинский.

– Подавим, – я пожал плечами. – Войскам какая разница чье волнение подавлять, крестьянское али помещичье? А на освободившиеся земли поставлю того, кто волноваться за налоги не будет, и будет их платить как должное. А еще, заметьте, я никого от налога на землю не освобожу. Имеешь землицы много, будь добр, заплати налог, – я смотрел на них, наклонив голову, видя, как вертятся шестеренки в их башках, считая приблизительные расходы. – Да и государству выгода немалая, не надо в липовые ревизские сказки верить, потому что каждый принесет верную перепись, с именами и днями рожденья, чтобы не дай Боже, лишнюю копейку не заплатить, как это сейчас происходит, – я швырнул точно такую же толстенную папку, что лежала перед Черкасским, на стол. – Есть, правда, один выход из положения: стать немного скромнее в своих желаниях, получить отсрочку по налогам и сборам, честно служа своему государству, что вы также учтете в новом законе. Да, раскрепощение. Да-да, вольная хлебопашцу и привет, землю в аренду и получать плату за нее деньгами, али зерном, да хоть навозом, коли приспичит кому. Как это англичане делают. Я их не люблю, но кое-что у них перенять можно. И тогда налоги вольный крестьянин будет уже обязан платить сам. Лично, за себя и свою семью. Не по сказкам, а по факту. У помещиков же останется лишь налог на имение. Как вам такой расклад?

– Ну, – опять промолвил Черкасский, – это надо со всех сторон обдумать.

– Думайте. А Анисим Александрович пока в народе поработает, – я обвел всех пристальным взглядом, отчего каждый по-новому взглянул на мой синяк. – У вас есть полгода для разработки вменяемой системы налогообложения, или я ее составлю сам. И не забудьте передать особо возмущающимся, что большинство солдат из крестьян вышло. А также подумать, на чьей стороне в этом споре о налогах будет большинство черни, если дело до бунта дойдет? Среди них-то все больше грамотных, спасибо нашим попам. А газета юдинская гораздо дешевле стоит, чем налог, ее каждый купить может и прочитать, из-за чего это баре взбунтовались, – я вновь обвел их взглядом, и тихо проговорил. – Свободны. Завтра как обычно жду всех здесь.

Министры быстро собрались и покинули мой кабинет о чем-то негромко переговариваясь.

– С огнем играешь, государь Пётр Алексеевич, – Митька поднялся и принялся убирать с переговорного стола, который был недавно здесь установлен, чернильницы, которые выставлялись перед каждым местом, чтобы министры могли поручение записать, дабы в спешке не забыть чего, перья и чистые пергаменты.

– Да знаешь, после вчерашнего уже все равно, – я вздохнул. – Если захотят приговорить, то приговорят, и никто не поможет. А так хоть за дело верное, а не за то, что англичанам пеньку не продаю. Мы кстати, теряем на этом деле много, но тут уже дело принципа. Ежели Георг хочет войны, он ее получит.

– Эдак, если закон по налогам примут с такими поправками, как ты говорил, крестьян всех вскорости освободят, откуда рекрутов брать будешь? – Митька сел рядом со мной. Зато не я их освобожу, Митенька. Я вообще против раскрепощения, так сказать, я наоборот еще больше закрепощаю, вон мужиков – движимой собственностью обозвал.

– Да это не проблема. У налоговиков, а такое министерство придется создавать при Казначействе, как ни крути, будем переписи брать ежегодно. Парней двадцать коим исполнилось, только не первых сыновей, каждая семья будет вынуждена отдать. Это если кто из них добровольно не придет. Солдатам же озвучили, что их ждет после примерной службы, многие прониклись. А второму сыну все равно мало, что светит, – я провел рукой по волосам. – Губернии обяжем, и губернаторы за набор будут башкой отвечать.

– Полдень. Эйлера примешь? – Митька встал и направился к двери.

– Да куда же я денусь, зови, – я махнул рукой. Перекусить бы успеть перед заседанием Синода.

Разговор с Эйлером получился коротким и эмоциональным.

– Что за газ ты, государь, имел в виду, когда заявлял, что мои шары не полетят по воле пилота? – заявил он мне с порога. Вот Петька, трепло. Язык-то быстро укорочу, собака страшная.

– Да откуда я знаю? – я развел руками, притворяясь валенком. – Какой-нибудь, который легче, чем дым. Я как-то у химиков видел, вроде бы вот он дымок от горелки, а потом раз, реакция пошла, и струйка другого цвета совсем вверх полетела, выше, чем от горения. Значит легче он, и значит им можно управлять, более податливым такой газ станет, ежели им шар наполнить.

Он почти минуту сверлил меня сосредоточенным взглядом, затем прищурился и кивнул.

– Спасибо, государь Пётр Алексеевич, – отвесив поклон, он поспешил к двери. Не понял, это что все?

– И на этом все? – спросил я человека, который ради этих десяти секунд почти неделю за Митькой ходил.

– Да-да, это все, – и он вышел, оставив меня сидеть с приоткрытым ртом. Это что, мать вашу, сейчас было? Только не говорите мне, что этот ненормальный пошел водород синтезировать, у которого еще даже названия нет. Вот это помешался человек, этак он действительно какой-нибудь аналог дирижабля мне лет через несколько выкатит, особенно, когда каучук мне добудут и привезут.

Так, не расслабляться, наскоро перекусить и идти с Синодом портить отношения. Да, прибавлю я сегодня работы Ушакову. Он, бедный, и так скоро разорвется. Но ничего, как-нибудь прорвемся, а там, глядишь, его орлята подрастут, все поспокойнее будет.

Глава 7

Андрей Иванович Ушаков протер усталые глаза, шутка ли почитай двадцать часов уже на ногах, и разложил три признания рядком, перечитал и покачал головой.

– Не сходится что-то. То ли стар я стал, и что-то упускаю, хватку теряю, то ли тут что-то другое, – пробормотал он, снова читая первое признание от лорда Рондо. – Нет, не сходится. Мишка! – в комнату заглянул высокий гвардеец из выделенного государем полка, которого Ушаков сразу заприметил и забрал к себе в денщики. – Леди Рондо ко мне доставь, я сам хочу дознание провести, – денщик, выполняющий также роль адъютанта и даже иной раз секретаря кивнул и скрылся за дверью.

Ушаков протер лицо. Поспать бы, только вот некогда, дел невпроворот, а людей не хватает. Катастрофически не хватает, хоть плачь. До того дошло, что они с Радищевым друг у друга начали людишек сманивать. Стыдобище какое. Но государь прав, неоткуда их достать. Самим нужно воспитывать, а как воспитывать, ежели присесть иной раз некогда. Приглашать иноземцев? В его, Ушакова, вотчину, которую он с нуля поднимает? Только подумав о такой перспективе, Андрей Иванович едва за сердце не схватился, так оно кольнуло нехорошо. Ну уж нет, только через его труп, какой-нибудь иноземец зайдет в святая святых Тайной канцелярии. Слава Богу, дороги начали строить на совесть, можно пока туда-сюда людей перебрасывать и довольно быстро. Это, ежели Сибири не касаться. Но в нее, родимую, тоже надо как-то попадать, иначе развалится империя, которую и так как коршуны пытаются со всех сторон по кускам растащить. А государь, хоть и клыки отрастил, да кровь начала романовская играть, молод еще, шибко молод, а опереться только вот на таких старых пердунов как он, Ушаков, может. И их задача – во что бы то ни стало дожить до того момента, когда Петр крепко на ноги встанет, когда его собственная свора таких же волчат подрастет, как вон Петька Шереметьев. Вроде бы бабник и балагур, а как глянет иной раз, так мурашки сразу по спине пробегают, сразу становится понятно, с кем он с самого детства игрался, да нахватался привычек странных. Один Петр из Романовых остался, кто фамилию свою правильно по батюшке передать сможет наследникам. Ежели с ним что случится, что тогда? Какой-нибудь Петер-Ульбрихт трон займет и будет свои иноземные порядки пытаться навязывать? Так что надо терпеть. Терпеть и работать в поте лица. Ниче, в гробу потом отоспятся.

Перо выпало из пальцев, и Ушаков встрепенулся, надо же, задремал все-таки. Нужно поспать, никому лучше не станет, если удар от усталости получит. Сам же только что думал, старый дурень, что нельзя пока помирать, не на кого службу оставить. В дверь постучали. Ушаков крикнул, чтобы входили, и увидел Дмитрия Кузина. Мальчик ему нравился. Из народа, но он обладал цепким умом, абсолютной преданностью к Петру и полным отсутствием совести. И Андрей Иванович ценил его за все эти качества. Более того, он именно Митьку видел в перспективе на своем месте, вот только обучить его нужно всему успеть. Митька молча подошел к столу и протянул Ушакову бумаги, которые тот, развернув, начал читать. Прочитав, поднял взгляд на своего ученика и усмехнулся.

– Долго уговаривать пришлось? – Митька пожал плечами.

– Не очень. Думаю, что, ежели с государем принцессы не было, то дольше бы ломался. А так, даже сам последние пункты предложил внести.

– А ты почему не с ним? – Ушаков слегка нахмурился.

– В Синоде государь, – Митька вздохнул. – Без меня пошел, сказал, что его-то там с трудом терпят, а вопросы нужно важные решить как можно скорее.

– Не люблю долгополых, – поморщился Ушаков. – Все норовят своей блудливой моралью уши загадить, а сами потом в Пост Великий гуся в карася крещут и жрут в три горла. Мало воистину святых людей среди попов, ой как мало. Как думаешь, справится?

– Должен, – Митька осторожно примостился на стуле. – У него разговор-то с попами один – не хочешь слушать, вникать в то, что говорю, вон там стоит корабль, собирайся, поедешь в Америки туземцев в православие крестить. Вот только разрешение бы сначала на свадьбу получил, а там пущай как хочет, так с попами и разбирается.

– Так правда, что сегодня ночью в окошко к невесте лазил? – Ушаков лукаво усмехнулся.

– Правда, чуть комнату не выстудил. Пришлось несколько раз заходить, пока не вернулся, окошко прикрывать.

– Ну, это хорошо, дело молодое. Авось, Бог даст, наследника скоро дождемся, – они переглянулись и синхронно перекрестились.

В дверь снова стукнули, и заглянул Мишка.

– Леди Рондо здесь, сейчас на дознание, али пущай ждет?

– Давай сюда, – Ушаков махнул рукой и повернулся к Митьке с задумчивым видом. – Вот что, Дима, посиди-ка ты со мной, послушай, может я пропущу что-нибудь, все-таки возраст, да и не спал долго, – Митька в который раз кивнул, и отодвинулся в тень вместе со стулом, а Ушаков в этот момент поднялся и широко улыбаясь распахнул объятья, словно хотел обнять вошедшую, нервно оглядывающуюся по сторонам, женщину. – Леди Джейн, ну что ж ты, голубушка, проходи, присаживайся. Тебе удобно? – она скованно кивнула, садясь на жесткий стул, а в этом кабинете, который уже оброс такими легендами, что заходить сюда было страшно, других не было. – Точно удобно? Ты говори, не стесняйся, голубушка, а то разговор нам долгий предстоит, нам же важно, чтобы ты не устала, ведь так?

* * *

Весь день Филиппа провела, как на иголках. Ей до сих пор не верилось, что она решилась провести ночь с мужчиной, даже, если этот мужчина скоро станет ее мужем. О том, что было ночью, она старалась не думать, чтобы каждый раз не краснеть, когда ее взгляд падал на широкую кровать. Хватит и того, что Марго знает.

Утром, когда Филиппа нежилась в ванной, вот этот обычай, возведенный в приказ, ей очень нравился, недаром Петр назвал ее когда-то русалкой, Марго зашла как обычно в комнату и подошла к кровати, чтобы поправить ее. Девушка долго смотрела на сбитые простыни, и на другие следы того, что ее госпожа провела эту ночь не одна.

– Думаю, что лучше сменить простыни, – пробормотала она.

– Что? Что ты там бормочешь? – Филиппа вышла из ванной, завернувшись в пеньюар, а с ее длинных распущенных волос на ковер капала вода.

– Я говорю, что нет ничего лучше свежего постельного белья, вам так не кажется, ваше высочество? – и она ловко содрала злополучную простынь, смяв ее при этом в комок. Филиппа вспыхнула и отвела взгляд, мучительно соображая про себя, что же будет делать, если новость о ее падении вырвется за пределы этой комнаты. – Его императорское величество очень красивый, правда? – паршивка лукаво улыбнулась. – Такой сильный, наверняка очень выносливый.

– Марго, прекрати, – Филиппа поднесла ладони к щекам, которые горели так, что даже синяк стал не слишком виден.

– О, ваше высочество, я не думала, что слушать о достоинствах вашего жениха вам так быстро наскучит. Но, он действительно очень красив. Наверняка вокруг вьется много дам, желающих скрасить его одиночество, которое, если честно, на мой взгляд слишком сильно затянулось.

– Откуда ты… – Филиппа села за туалетный столик. – Брось это белье, позже унесешь и постираешь. А сейчас, расчеши мне волосы.

Марго посмотрела не нее с удивлением, обычно после купания Филиппа сама высушивала и расчесывала волосы, которые струились по спине до самой талии. Но приказ есть приказ, и она взяла чистую тряпицу и принялась осторожно промокать длинные черные волосы, чтобы избавить их от остатков воды. И лишь затем взяла в руки щетку.

– Вы хотите, чтобы я вас просто расчесала, ваше высочество, или сделать прическу? Заплести косу? – Филиппа посмотрела на нее в зеркале. По плечам побежали мурашки, то ли холодные капли воды с волос попали на кожу, то ли это от того произошло, что она вспомнила как совсем недавно другие руки, очень мужские, крепкие, расплетали ее косу.

– Знаешь, в древности был обычай, что с распущенными или кое-как уложенными волосами может ходить только замужняя женщина. Девушкам было положено носить косы, и в первую брачную ночь жених их расплетал, – прошептал ей тогда Петр.

– Я знаю, – просто ответила она тогда, закрывая глаза, наслаждаясь этой странной лаской. Но сейчас Марго ждала ответа, и Филиппа покачала головой. – Уложи в пучок, косу не надо, больше не надо. Так откуда ты узнала, что его величество долгое время был один, и никто не скрашивал его одиночества?

– Все оттуда же, где белье стирают. Я же вместе с вами русский язык изучаю, – Марго провела щеткой по волосам своей госпожи и принялась делить их на пряди, продолжая болтать. – Прачки все время говорят, что постель его величества чистая, то есть, к себе он никого не приводит, и вся остальная одежда только после ассамблей, ну, балов, пахнет женскими духами, а во все остальное время – ни-ни. И я подумала, не голым же его величество приходит к своей даме, значит, у него никого нет. Ходили какие-то слухи, которые в газете потом опровергали, что кто-то был, давно, и вроде бы точно, но давно это было.

– О, Господи, – прошептала Филиппа по-русски. – Что еще говорят про его величество низшие слуги?

– Что он изменился. Очень. Раньше, когда с Иваном Долгоруким путался, никто не верил, что толк из государя выйдет, но после того, как сестра его умерла, словно подменили его величество. Долго он траур носил, все сестрицу свою поминал, а потом сам едва-едва не умер, по краю, говорят, ходил. И после вообще другим человеком стал. Долгорукого от себя отстранил окончательно, Верховный Тайный совет разогнал. Да и вообще… – Марго задумалась. – Не любит его величество излишеств, а вот картофель действительно очень любит и часто его заказывает поварам, – Марго тихонько засмеялась.

– Все, хватит, дальше я сама, – Филиппа протянула руку, в которую Марго тут же вложила щетку, и, подхватив простынь, выбежала из спальни. – Господи, если даже прачки знают кто с кем спит, то что вообще слугам о господах не известно? – кое-как расчесав свою гриву, она уложила волосы в пучок. Вернувшаяся из прачечной раскрасневшаяся Марго помогла ей одеться. После чего Филиппа отпустила служанку, взяв первую попавшуюся книгу, попробовала читать, но практически не понимала написанного. Ее мысли все время возвращались к слугам. Поняв, что ничего прочитать не сможет, она отложила книгу и подошла к окну, за которым в это время резвилась вьюга. Она слышала о том, что герцогиня Ангулемская любит общественные бани в всегда ходит туда в сопровождении слуги, которого даже за мужчину не считает, щеголяя перед ним полностью обнаженной. А сколько еще таких примеров, когда господа знали только личных слуг, а вот кто им готовил пищу, прибирал в комнатах, стирал белье, они даже не представляли. Филиппа могла бы поклясться, что половина из ее знакомых вообще думает, что их платья приводятся в порядок сами собой, или маленькими проказливыми духами, которых кельты называют фейри.

Так и прошел ее день в смятении, а от мыслей к концу дня начала болеть голова. Марго постоянно заглядывала в маленькую гостиную, спрашивая, не нужно ли ей чего, но неизменно получала отрицательный ответ. Да во время обеда, который состоялся здесь же в комнате, она практически ничего не ела, просто кусок в горло не лез. И когда дверь открылась, а гвардеец, который стоял снаружи вытянулся во фрунт, Филиппа уже довела себя до белого каления. В ее маленькую гостиную стремительно вошел Петр, за ним бежал этот его рыжий секретарь, который ей платье принес с диадемой, а уже последним вошел господин в годах, но все еще сохранивший прямую осанку и ясный, немного пугающий взгляд. Филиппа сделала книксен, приветствуя всех скопом, а мужчины в ответ поклонились. Моргнув, она села на маленький диванчик, а Ушаков и рыжий сели в кресла. Петр же подошел к темному окну и там остановился, стоя к ним боком, глядя в черную гладь, и сцепив руки за спиной. Интересно, что он там видит?

– Ваше высочество, хоть мы и пришли к вам, но я боюсь разочаровать и вас, и государя, Петра Алексеевича, потому что не могу ответить на вопросы, касаемые этого жуткого происшествия. Но все же я пришел сюда с надеждой, что именно вы сможете мне помочь разобраться. Я могу задать вам один вопрос? – Ушаков решил, что лучше говорить на языке принцессы, чем тратить время, дожидаясь, когда она переведет все, что было сказано.

– Задавайте, граф, – Филиппа сложила руки на коленях. Она была готова к любому вопросу, даже к тому, что ее в чем-нибудь обвинит этот совсем не страшный на первый взгляд господин.

– Ваше высочество, может быть, вы слышали что-нибудь о Джоне Картерете?

– Что? – она моргнула, потому что явно не ожидала ничего подобного, но быстро взяла себя в руки и уточнила. – Вы имеете в виду графа Гренвелла?

* * *

Заседание Синода прошло с переменным успехом. При этом разрешение на брак было мною получено моментально, я даже рта не успел открыть. Они сами настаивали, исподтишка разглядывая мой синяк. Про покушение уже знали многие, и представители Синода в том числе. И им нужен был наследник престола. Поэтому, как только я вошел в зал собрания, на меня тут же насели уважаемые архиепископы с просьбой сообщить, когда готовиться к торжеству, и кто будет венчать молодых? В ответ я развел руками и сказал, что пока не знаю, а дату позволю выбрать невесте и ее придворным дамам, приказ о назначении которых я как раз подписал, пока быстро ел наспех сделанный бутерброд перед этим заседанием. Как и все приготовления к свадьбе дата будет отдана на откуп дам, я лишь сообщу в каком соборе состоится венчание, и кто будет тот счастливчик, сотворивший над нами таинство брака. В общем-то я выбрал, по собственному мнению, лучшую тактику, выделить деньги и тихонько отползти в сторону, чтобы не дай Бог не помешать женщинам планировать и готовить саму свадьбу. Об этом мне еще предстояло сообщить Филиппе, только уже не сегодня. Думаю, что завтра, когда собственно и представлю ей ее фрейлин.

Так что вопрос о разрешении на свадьбу отпал сам собой, а вот дальше начались трудности. Первый вопрос был посвящен выведению с территории Кремля всех монастырей. И не просто их выведению, а соединение с уже существующими. Естественно, под выделение большей площади на размещение построек. Пусть даже монастыри будут разные и игумены у них будут у каждого свой, мне было без разницы. Хоть стену пускай строят между наделами, лишь бы два монастыря находились на единой огороженной территории. А вот зачем мне это понадобилось, то уже второй и третий вопросы, если не последующие. Всего на территории Кремля располагались следующие монастыри: Чудов Михайло-Архангельский монастырь, его я планировал перебросить к Новоспасскому; Вознесенский тут сам Господь велел с Новодевичьим объединить; Троице-Богоявленский монастырь, тут тоже без вариантов – к Троице-Сергеевой лавре; и Афанасьевский монастырь в Кирилло-Белозерский. Тем более, что последние два являлись подворьями тех монастырей, куда я хотел их возвернуть. Вот здесь Синод немного попыхтел, но я молча указал на свой синяк и категорично заявил, что территория Кремля будет перестроена и закрыта наглухо, снова став резиденцией императоров. Это будет максимально защищенная территория, потому что я еще раз не хочу ни сам подвергаться опасности, ни подвергать ей свою будущую жену и детей. Ну а те, кто не согласен… Все согласились, что да, это логичный выход из положения, тем более, что соборы я убирать не собирался. Вот только их все проверят, и, если среди них найдутся ветхие, в которых будет находиться небезопасно, то я их демонтирую, потому что мне людская жизнь, как ни крути, дороже. А вот патриарший дворец, увы, пойдет под мои личные нужды. И да, именно в одном из соборов Кремля, скорее всего, состоится бракосочетание, если, конечно, не в соборе Пресвятой Богородицы, хотя вряд ли, потому что я думаю полностью его реконструировать, в камне, чтобы не сгорел ненароком.

Пока Синод завис, снова предавшись мечтам о свадьбе, я перешел к вопросу о том, за коим чертом мне понадобилось укрупнять монастыри, а в тех, что в список не попали, просто делать специальные пристройки, которые будут отгорожены как от самого монастыря, так и от внешних контактов. А нужно все это было для создания полноценных фильтров для паломников, чтобы предотвратить трагедию Новодевичьего. Когда кто-то начал открывать пасть по поводу, что это не дело, я жестко напомнил, кого в монастыре потерял и едва не потерял. А с паломниками ничего не случится, поживут отдельно: церквушку им туда, мощи поцеловать в дверях на выходе, когда положенный карантином срок отсидят, заодно все грехи замолят, и до свидания. Неча бродить где попало и заразу разносить, и вообще, а многоуважаемые члены Синода уверены, что этот не происки Дьявола были, не только святых сестер погубить, но и невесты меня лишить, без которой мне свет не мил… Ну, это для пущего эффекта было сказано, а если по факту, то без нее мне наследника никак не родить, вот потому что. Поорали мы друг на друга знатно, но, вроде бы пришли к консенсусу, который опять едва не нарушился, когда я велел указом своим обязать все монастыри без исключения принять на работу как минимум трех медикусов. На вопрос, где их взять, я ответил, как любое начальство всех времен и народов – где хотите, но они должны быть наняты, потому что, а кому как не монахиням и монахам обучаться быть сестрами и братьями милосердия, дабы помогать медикусам в уходе за больными, но только теми, что не заразные? Потому что я планировал при каждом монастыре организовать больницы. Мы это с Бидлоо и Лерхе проговорили, и они согласились помочь. Ну как помочь: Бидлоо составлял список необходимого, а Лерхе сел за стол, придвинул к себе стопку бумаги и начал писать письма своим друзьям, знакомым и тем, о ком только слышал, приглашая от моего имени на работу. Работа их будет заключаться не только в пользовании больных, но и в обучение тех молодых людей, кои изъявят желание посвятить себя медицине. В условия обучения входило: грамотность, и год грязной работы в качестве брата милосердия. Само обучение, кормежка и проживание за счет государства, но за это юный лекарь обязан был отпахать на государство не менее семи лет, прежде, чем о частной практике думать. Оплата опытных лекарей – только за государственный счет. Принимать всех, дабы молодые дарования учились непосредственно у постели больного. Плюс частый обмен опытом, путем обмена одних юннатов на других из соседних больниц. Во сколько мне это обойдется, я думать пока не хотел, но что делать, не хочешь эпидемий и боишься микробов, и не так раскорячишься.

Ну это полбеды, с тем, что подобное в принципе является их обязанностью, члены Синода кое-как согласились, как согласились и с тем, что имеют возможность, если не открыть школы на территории монастырей, то вот предоставлять учителей из числа монахов вполне себе могут.

Далее шел спор насчет грамотности самого духовенства. Мне до сих пор интересно, как именно четверо уже немолодых архиереев могут так орать? Вот тут я почти полностью проиграл, выторговал лишь то, что проведется нечто вроде проверки каждого священнослужителя, с целью определить масштаб бедствия, ну или ткнуть мне в рожу, что все попы – просто кладезь познания, а я Фома неверующий. Ну, и ладно, я и не надеялся, что мне все пропихнуть удастся.

Из последнего спора я вышел как с поля боя. Желание было одно – глотнуть чего-нибудь покрепче. Сдержался, кое-как сдержался, тем более, что здесь я стоял насмерть. А виной тому были простые правила, составленные Лерхе со товарищи. Они достаточно наблюдали за одной из самых опасных болезней, чтобы прийти к определенным выводам. Правила были элементарные, но сегодняшняя битва была отнюдь не последней, это было только начало, но мне было важно заставить именно попов начать выполнять эти правила, и тогда с простым людом будет гораздо проще. Во-первых, каждый монастырь, каждая обитель должны быть оснащены канализацией и водопроводом. Прокурорские от Синода проследят, чтобы это распоряжение было выполнено, потому что на него опять-таки выделялись средства. Во-вторых, приказ о ежедневных омовениях… Вот что мне не нравится в Синоде – это этакий признак демократии, чтоб их. Я голос сорвал, приводя в пример христиан древности, которые эти правила соблюдали и ничего, вполне себе святые по всем правилам канонизированные. А игумены пускай водопроводы хоть Иорданью обзовут и ежедневно освящают, лично мне без разницы, потому что я буду проверять. Лично. Не предупреждая. Просто заваливаться в любой монастырь, заходить в общую молельню и нюхать. Что будет потом оставил каждого додумывать самостоятельно. На фоне омовений и мытья рук три раза в день с мылом, смена воды в купели со святой водой и ежедневные проветривания келий – просто проигнорировались, как несущественные. И вот настала очередь последнего на сегодня, из-за чего меня вполне могут прямо сейчас на костер потащить – прививка. Когда я закончил говорить хриплым голосом, напоследок сказав, что проводиться процедура будет только в присутствии медикуса, наступила тишина. И в этой тишине прозвучал одинокий голос.

– В этом есть истина, братья, – встал со своего места Епифаний митрополит Коломенский, заменивший Смолу, отправленного мною в Южную Америку. – Я сам видел, как черная смерть выкосила всю деревню, и только одна семья выжила и даже почти не болела. И они в голос утверждали, что знали о том, что придет зараза, потому как коровка на вымени ее следы однажды принесла. Пока лечили кормилицу, эта зараза каждому домочадцу от мала до велика на руки запрыгнула, и вскорости исчезла, но, когда пришла оспа, чаша сия минула сей дом. Что это как не милость Божья во избавление от страшной кары, посланной на нас за грехи наши? И государь Пётр Алексеевич, сам тому пример привел, что случайно с телка махонького на руку ему зараза прыгнула, но выжил в итоге государь, несмотря на то, что враги хотели извести его, прислав в дом этого Иуду Сережку Долгорукого со следами черной смерти на ручищах?

– Складно говоришь, Епифаний, – с места поднялся приехавший недавно с Галиции Феофилакт Лопатинский. – Складно и есть в твоих словах истина, что Господь наслал на нас черную смерть и он же послал избавление, нужно было только увидеть его и взять, а что это, коли не испытание верой? Я за то, чтобы попробовать.

Я устало вытер пот со лба. Ну слава Богу, хоть не о всем, но договорились. А вот теперь ваша очередь донести все сказанное до своих подчиненных, с которыми у вас подобие демократии процветает. Ох и ор на всю империю подымется, мама не горюй, но это уже проблема архиереев, а не мои.

В комнаты Филиппы я шел и чувствовал, что волнуюсь. Но, как оказалось, волновался не только я. Она была немного бледнее обычного и стояла прямо напротив дверей, словно весь день вот так прождала, когда мы придем. По дороге Ушаков вкратце поведал мне, что выяснить пока что удалось мало чего и утром будет сведений побольше, вот тогда и поговорим более конкретно.

Андрей Иванович сел прямо и уже не сводил взгляда с моей принцессы, когда она упомянула, что, возможно, знает какого-то там английского графа, который так заинтересовал его.

– Ваше высочество, что вы можете сказать про этого графа Гренвелла? – она задумалась на мгновение, а затем ответила.

– Я никогда не была с ним знакома лично, только слышала, как о нем говорил в свое время отец, – она поморщилась, словно ей лимон подсунули, когда разговор зашел о ее отце. – Знаю только, что он категорически настроен против Уолпола, и абсолютно предан Ганноверам.

– Соперник Уолпола, значит, – проговорил Ушаков и глубоко задумался. – Вот что, мне надо подумать. Это, вроде бы такое простое дело о покушении на венценосных особ, в котором почти все участники выяснены, кроме тех, кто непосредственно принимал участие в засаде, но их ищут, и скоро найдут, приобретает какой-то слишком уж запутанный характер, – последнее он добавил с таким зверским выражением лица, что даже я вздрогнул, хотя и смотрел на него в темном отражение на окне. Ушаков же встал, глубоко задумавшись, и направился к выходу. Митька, повинуясь моему взгляду пошел за ним. Мы остались с Филиппой наедине.

– Я хотела поговорить с вами, ваше величество… – я быстро шагнул к ней и приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш, не сейчас, – проговорил я шепотом. – Я сорвал голос, когда кричал на очень твердолобых старцев, и теперь мне желательно молчать. И, Филиппа, меня зовут Петр, это очень легко запомнить. Встретимся завтра, хорошо? – она молча кивнула, я же, не удержавшись, поцеловал ее перед тем как уйти. Лишь выйдя в коридор, я потер саднившее горло. Вот ларингита у меня еще вообще никогда не было, хорошо еще я не пытаюсь петь, вот была бы трагедия. А еще меня мучил вопрос, что же такого нарыл Ушаков, что заставило его уйти, даже не окончив доклад. Надеюсь, завтра голос хоть немного вернется, ведь я с него с живого не слезу, пока он мне все свои догадки не озвучит, потому что я один в той комнате стоял сейчас как идиот, совершенно не понимая, о каком графе вообще шла речь.

Глава 8

Утром голос вернулся лишь частично. Я сидел в кабинете и пил теплый чай с медом, просматривая газету. Если мне ее подкинули на стол, значит, Репнин опять за чем-то не доглядел и теперь ловит Юдина, чтобы по шее тому настучать. А не доглядеть Юрий Никитич мог только в одном случае, я быстро пересчитал страницы, так и есть, этот паразит добавил лист со срочной «горячей» новостью. Но пойдем по порядку. Так, ага, популяризация картофеля продолжается. Я встал и прошел к шкафу, в котором лежали все выпуски газет за этот год. Быстро перелистав первые попавшиеся, которые выдернул из разных мест стопки, слегка так охренел. Интересно, где Юдин учился такому агрессивному навязыванию чего-либо? Это технологии того другого мира, здесь до такого простого решения просто пока не додумались. Потому что во всех, абсолютно во всех выпусках есть то или иное упоминание о картофеле, как о манне небесной, который и неприхотлив, и вкусен, и вообще в неурожай вы все равно что-то да соберете, поэтому выживете. А уже какими он качествами обладает… Вот на Петра Алексеевича посмотрите, видите: и красив, и высок, и силен, хотите такими же стать? Так вот вам первейший помощник в этом нелегком деле – картофель просто «райское наслаждение». Если честно, если бы мне так навязывали этот овощ, то и я бы купился и хоть немного, но посадил для пробы.

Вернувшись к столу, я вытащил лист и быстро набросал пару строк о том, что нужно не забыть спросить сегодня у министра, отвечающего у меня за производство, к которому относится и сельское хозяйство, потому что они неотделимы пока друг от друга, как у нас обстоят дела именно с внедрением картофеля в полноценный обиход.

Что тут у нас дальше? А дальше у нас идет популяризация омовений и мыльной продукции Елизаветинских мыловарен. На примере похождений некоего графа Ш., который скоро доиграется, но что поделать, коли молодая кровь бурлит, а дамы сами на шею бросаются, только заслышав запах какого-то нового одеколона. Мыловарням пора типографии платить за рекламу, то-то они так быстро и шустро начали филиалы по всей стране открывать. Ну от них пока польза громадная идет: во-первых, они действительно сумели наладить производство таким образом, чтобы удешевить конечный продукт. Не весь, конечно, но довольно приличный кусок мыла и даже с цветочным запахом может себе позволить купить и крестьянка, не самая нищая, конечно, но все же. Полкопейки за кусок – это терпимо, тем более, что он сразу не кончается. Во-вторых, они скупают в невероятных объемах весь жир, какой только есть и который чаще всего редко используется в пищу, особенно тугоплавкий, который застывать на губах начинает, только ложку из тарелки вытаскиваешь. Большая часть такого жира, особенно в городах успехом не пользовалась и часто пропадала, а так не пропадает вообще ничего. Как мне признался в письме один из назначенных лично мною управляющих, скоро надо будет какие-то альтернативные пути искать. Я предложил связаться с сибиряками, чтобы они у ненцев попробовали китовый жир начать покупать и на мыловарни сдавать. И с местными замирятся на почве денег или что они там в оплату берут, и сами начнут зарабатывать. В-третьих, как и с моими попытками бороться с цингой, мыловарни устроили скупку запашистых трав. И если их раньше собирали исключительно по всем канонам и понемногу, только для личного пользования, то сейчас можно было вполне выгодно продать тюки с ароматным сеном, то есть у крестьян появилась возможность подзаработать. Вон, я только на скупке шиповника народ немного приподнял. Его собирать нетрудно, и ребятишки малые справятся, которые еще работой не заняты, зато деньги в семью вполне настоящие идут, на заготовительных пунктах, развернутых где только можно, сразу и высушивают, и перебирают, на склады Адмиралтейства поставляя уже отборный продукт. Теперь еще и за лютики разные платят, так что, мыловарни в народе любят, ценят и берегут как зеницу ока, а с управляющими так заискивают, помещики когда-нибудь удавятся от зависти.

Но Петька, который легко в графе Ш. узнается, у меня получит на орехи. Тоже мне нашелся секс-символ. «Феррари он в мире гандонов», как один неоднозначный, но мною читаемый писатель из того мира сказал. Вытащив другой лист, я написал Митьке записку – вызвать Петьку на правеж поведения. Пора эту звезду в сознание приводить, а то голова как бы от успехов не закружилась. Записка была объяснима, я пока не мог полноценно говорить, и там, где можно, пытался сохранять голосовой покой.

Следующей шла большая статья на целый разворот про меня и короля Августа. Это была заказанная мною статья и я все удивлялся, почему Юдин медлит с ее выпуском. Когда прочитал, то понял, почему. Какой увлекающейся личностью Юдин ни являлся, он был дьявольски талантлив. Я его просил вскользь упомянуть о том, что король умирал один в своем дворце, брошенный как ненужная, да к тому же сломанная игрушка, и что я просидел рядом с ним, скрашивая его последние минуты. Вот из этой истории, буквально в три строчки, Юдин умудрился выжать целый разворот, в котором в каждом слове сквозила отчаянная безнадежность, густо замешанная на благородстве духа, и истинным христианским милосердием к павшему врагу. Если вкратце, то умирал бедняга Август целые сутки, и все это время я провел с ним. Один! Куда делась моя собственная армия в таком случае, история умолчала. Догадайтесь сами, дорогие читатели, где эти… храбрые воины праздновали победу, пока их император судна из-под умирающего короля вытаскивал. Ну и в конце, скромное упоминание о том, что Август в благодарность благословил меня на царствование в Польше. Занавес.

Я залпом допил свой чай и просипел:

– Митька! – вот уж не знаю, как он меня услышать умудрился. Дверь снова была приоткрыта, но он сам сидел в щель ухо, что ли, просунув? В общем, не знаю. Наверное, они без моего ведома селектор изобрели и теперь дружно подслушивали, что происходит в моем кабинете. Как бы ни была абсурдна эта мысль, но я не удержался и бросил взгляд на стол, естественно, никакого селектора не увидев. Как бы то ни было, а Митька уже заходил в кабинет, обеспокоенно глядя на меня. – Ты это видел? – да твою же мать! Я опять мог говорить только шепотом. Схватив лист, я продублировал свой вопрос, ткнув пальцем в газету. Митька кивнул и осторожно ответил.

– Ну, не знаю, государь Пётр Алексеевич. Я, например, не вижу ничего страшного конкретно в этой истории. Да даже, если Август и сказал что-то подобное, его слова, кои слышал только ты, никому не передашь, подтвердить он их уже не сможет, а все остальное очень хорошо влияет на твой облик благородного и милосердного монарха… – я схватил перо и написав то что хотел сказать, повернул лист Митьке. «Если узнаю, что ты ему слова подсказывал, на конюшню оба пойдете!» Этот паршивец же только улыбнулся и пожал плечами. – Ты, когда до последней страницы дойдешь, и про конюшню позабудешь и про меня даже не вспомнишь. А Юдин спрятался, сказав, что уехал в Петербург про Адмиралтейство вынюхивать. Мол, какая-то вокруг него суета происходит, а в чем соль никому не ведомо. Но он убег, пока еще газета не вышла, и Юрий Никитич ее не увидел. Сейчас только и надежды, что не догонит, али, когда догонит, весь гнев подрастеряет по дороге и привезет нам этого борзописца живьем.

Я сверлил его невозмутимую морду взглядом почти минуту. Не хотелось открывать последнюю страницу. Я ее и так откладывал напоследок так долго, боясь, если честно, что не смогу удержаться и сорвусь, а срываться пока не стоит, иначе точно кого прибью ненароком. Митька продолжал стоять с каменной рожей, и где только выучился вот такой невозмутимости? У Декарта, наверное, вычитал, или еще у кого. Под его взглядом я открыл эту проклятую последнюю страницу. Прочитал. На секунду отвернулся, посмотрев в окно, и еще раз прочитал. Молча отложил в сторону газету, очень аккуратно ее свернув, даже не пытаясь напрягать связки. Взял в руки перо и написал: «Принеси мне еще чаю с медом. Где Ушаков?»

– Насчет Ушакова, – Митька замялся, а затем все-таки ответил. – Он сейчас занят очень. Тут такое дело, государь Пётр Алексеевич, в общем, там тать один явился. Утверждает, что он принимал участие в засаде и пришел сдаваться, добровольно. Вот с ним-то Андрей Иванович сейчас и возится, – я задумался. Какой интересный поворот событий. Только вот я ничего не понимаю. Если он какой-то наемник, невесть как затесавшийся в Москве, то за каким хреном он притащился? Совесть замучила? Сомнительно. – Есть еще одно, государь. Этот тать – он ведь нашенский. И не просто какой-то там лихой человек, который захотел заработать – это Василий Толстой, – та-а-к. Все страньше и страньше. Толстые все в глубокой опале, титул графа у старшего отобран, земли конфискованы. А вот нехрен папку будущего императора убивать, предварительно в таком дерьме обваляв, что никогда и никто не отмоет. Но чтобы на большую дорогу идти, это что-то новенькое. Или так хочется за то, что приходится влачить довольно жалкое существование отомстить? В любом случае я не помню Толстого по имени Василий. Хотя тех Толстых было, что у сучки блох. Очень плодовитая семейка, надо сказать. Я вопросительно посмотрел на Митьку. Тот понял меня и без бумажки. – Как только хоть что-то прояснится, Андрей Иванович тут же придет, даже, если это будет ночь и придется тебя из постели вытаскивать, государь Пётр Алексеевич, – это было сказано таким тоном, что я сразу понял – знает. Знает и слова «даже, если это будет чужая постель» не были произнесены, но буквально повисли в воздухе. А Митька тем временем кивнул на дверь. – Министры ждут, совещание будет, али отложить, пока голос вернется?

Я поднял перо и написал: «Отпускай. Волконский пущай общий доклад мне подготовит, и более на крестьянство упирая. Время у него было, чтоб освоиться, да и все, что нужно для доклада, должно уже быть готово. Срок три дня. Через три дня в это же время жду его одного. Все равно говорить еще толком не смогу».

Митька кивнул и вышел, а я снова развернул злополучную газету. Статья была небольшая, и по ней выходило, что засада была, без подробностей. Опасность была, и была она нешуточная. На целый абзац описание моих перевязанных рук и перетянутых ребер, и как я стоически терпел все издевательства личного врача. Но это все ничего, нормально. Ненормальное начиналось потом, когда описывалось мое счастливое спасение. По версии Юдина меня взяли одного, а спасла меня будущая государыня. Да-да, лично, в гордом одиночестве послала свою кобылку следом за татями, и загнала ее, родимую. Это с какой, интересно, скоростью бежали тати с беспамятным императором на загривке? Ну да ладно, этот момент к делу не относится. В общем, слезла Филиппа с павшей лошади и направилась в логово разбойничье, вооруженная одной кочергой, где героически меня спасла, орудуя своим оружием так, словно воспитывалась не у кармелиток, а в Шао-Лине, периодически сбегая оттуда, чтобы взять уроки ниндзюцу. Враги повержены, а слезы на груди любимого быстро привели меня в чувства, и мы ушли в закат, взявшись за руки. Господи, закрыв лицо руками, я расхохотался, какое счастье, что Филиппа еще плохо знает русский и потому не читает юдинскую газету. Дверь легонько скрипнула, и, отняв руки от лица, я увидел стоящую передо мной Филиппу.

* * *

Филиппа все утро пыталась как-то замаскировать синяк. Как сообщил ей секретарь Петра, тот самый рыжий парень, которого она видела довольно часто, но никак не решалась спросить, как его зовут, сообщил, что государь подписал указ о назначении штата фрейлин, которые приедут сегодня и будут представлены ей. Пока что она получила только список тех дам, что были назначены фрейлинами. Их было четверо. Две из них ровесницы Филиппы – дочь графа Ушакова Екатерина и дочь графа Шувалова Анастасия, княжна Варвара Черкасская немного старше, ей исполнилось уже двадцать, странно, что она еще не замужем, а статс-дамой Петр наказал быть Анне Гавриловне Ягужинской. Все эти имена ни о чем Филиппе не говорили, и она отчаянно боялась, потому что совсем не знала русских дворянок. Тот единственный вечер, когда был бал и когда ей всех представляли, она запомнила плохо, и совершенно не запомнила имен. И вот теперь, когда в ее жизнь должны войти совершенно чужие люди, ей стало не по себе.

К тому же Филиппа так и не поговорила с Петром о слугах и их осведомленности в любом аспекте их жизни. Может быть, она накручивала себя, и он обо всем этом знает, тогда Филиппе хотелось бы услышать слова, которые успокоили бы ее. А еще нужно вернуть диадему. Усыпанная бриллиантами очень изящная, она должна храниться в императорском сейфе, а не на туалетном столике еще пока гостьи этой страны.

Придя к выводу, что ей необходимо встретиться с Петром, Филиппа попыталась скрыть синяк, или сделать хотя бы так, чтобы он не бросался в глаза. Получилось только превратиться в куклу, какие нарисованы на китайских вазах и ослепительно белым лицом. Только вот синяк так и не удалось скрыть, он, словно издеваясь над принцессой, просвечивал даже сквозь белила.

– Я убью этого проклятого ростбифа, – пробормотала она, с остервенением смывая с лица краску.

Филиппа уже заметила, что русские дамы пользуются пудрой, румянами, помадой и другими ухищрениями очень умеренно, и что Петр смотрел весьма неодобрительно на красоток с выбеленными лицами в париках и с мушками в самых неожиданных местах весьма неодобрительно, поэтому, раз синяк не скрыть, то и выставлять себя идиоткой смысла не имеет. Пришлось использовать плащ с глубоким капюшоном, чтобы лица не было видно. Она знала, что в это время Петр работает в своем кабинете, поэтому сразу же направилась туда. Идя по коридорам дворца, она в который раз уже поразилась тому, что он полупустой. Нет толп разряженных придворных, которые непонятно чем заняты, только слуги пробегали бегом, а еще военные. Во дворце было много военных. Женщин же не было видно вообще. Филиппа знала, где располагался кабинет, но ни разу в нем не была, поэтому совсем не ожидала увидеть непосредственно перед кабинетом еще одну комнату, в которой за огромным столом, заваленным бумагами, сидел рыжий секретарь и что-то быстро писал. При этом охрана из двух гвардейцев стояла перед этой комнатой, а вот перед дверьми самого кабинета их не было. Рыжий в это время поднял взгляд от бумаг и, увидев ее, удивленно приподнял брови, а затем кивнул на приоткрытую дверь, словно говоря без слов, что она может войти, потому что государь один и вполне сможет ее принять.

Войдя в святая святых, Филиппа плотно прикрыла за собой дверь, потому что решила, что приоткрытая дверь означает, что в кабинете нет посетителей и государь относительно свободен. Он сидел за столом с закрытым руками лицом, а его плечи вздрагивали, как от рыданий. Филиппа внезапно подумала, что что-то случилось и быстро подошла к столу, но тут он отнял руки от лица, и она увидела, что Петр вовсе не плакал, он смеялся. Ей даже захотелось себя пнуть, и обозвать романтичной идиоткой, которая навоображала черт знает что.

– Мы может поговорить? – тихо спросила она, а он отрицательно помотал головой. – Прости, я не знала, что ты занят, – она жалко улыбнулась и уже хотела отойти от стола, но он внезапно нагнулся и схватил ее за руку, останавливая, снова делая головой отрицательный жест. Остановившись, она смотрела, как он выходит из-за стола и подходит к ней. Чтобы компенсировать разницу в росте, Петр оперся на стол нижней частью спины и привлек ее к себе. Филиппа замерла, почувствовав, как пересохло во рту и вспотели руки, но он всего лишь наклонился к ней и прошептал прямо в ухо.

– Я не могу говорить, но могу отвечать письменно. Ты же еще не разучилась читать? – вот теперь уже она замотала головой, пытаясь понять, когда пропустила момент, в котором стала реагировать вот так на его близость? А Петр снова взял ее за руку, подхватил со стола чернильницу, перо и стопку бумаги, потащил ее ко второму столу, расположенному в другом конце довольно большой комнаты. Там он усадил ее на стул, а сам сел очень близко, так, что ее юбка закрыла его ноги. Снова наклонившись к ней, он прошептал. – Плащ сними, здесь жарко, – и внимательно так посмотрел, приготовившись слушать.

Хоть Филиппа и настаивала на том, чтобы говорить по-русски, но она слишком волновалась, поэтому про слуг и свои наблюдения рассказала на своем родном языке. Петр выслушал ее сбивчивую речь не перебивая, затем кивнул и написал:

Я знаю. Граф Ушаков сейчас как раз занят тем, чтобы усилить контроль за слугами. Но у нас не хватает людей, чтобы этот контроль был полным.

Филиппа закрыла глаза, ну вот, она зря волновалась, у Петра имеется хотя бы понимание проблемы, а это главное.

– Я должна отдать диадему, она слишком роскошная и ее место… – он остановил ее и шепотом ответил.

– На твоей голове. Ее место на твоей голове. Она принадлежала моей матери, это не драгоценность короны. И я хочу, чтобы она стала твоей, – после этого он схватил перо, видимо даже шепот доставлял ему неудобство.

Сегодня тебе представят фрейлин. Я хотел сделать это сам, но по понятным причинам не могу. Это сделает мой секретарь Дмитрий. Они будут помогать тебе в устройстве свадьбы. Нужно начать как можно скорее, и прежде всего назначить дату свадьбы. Если тебе кто-то еще понадобится, забирай, даже не спрашивая.

– Я буду устраивать свадьбу? – Филиппа смотрела на него округлившимися глазами. Все волнение, вся робость и скрытное томление от того, что он сидит так близко как рукой сняло. Он пожал плечами и написал:

А кто этим будет заниматься? Я, что ли?

Филиппа открыла рот, чтобы объяснить Петру, что она никак не сможет этого сделать, что такими грандиозными и очень важными вещами как планирование свадьбы императора занимаются обычно очень много опытных в делах организации праздников людей, что то, что он хочет на нее взвалить просто немыслимо, невозможно, но ничего этого она сказать не успела, потому что в дверь постучали и только после этого она очень медленно приоткрылась. В образовавшейся щели появилась голова рыжего Дмитрия.

– Не хочу тебя отвлекать, государь Пётр Алексеевич, но у нас появились проблемы, – Петр закатил глаза и покачал головой. Затем кивнул Филиппе, подхватил ее руку, и поднес к губам. После этого легко вскочил со стула и вышел вместе с секретарем из кабинета, оставив ее там одну в полном смятении. Чтобы хоть как-то успокоиться, Филиппа встала и подошла к столу. Она практически сразу заприметила на нем напечатанную на дешевой тонкой бумаге газету, которую еще ни разу не читала здесь в России. Тем более, что она была на русском языке, а читать было гораздо легче, чем говорить, во всяком случае ей было легче, поэтому она взяла газету, аккуратно сложила ее и снова набросила на плечи плащ с капюшоном. Петр же не будет против, если она немного почитает, чтобы узнать получше о жизни в стране.

* * *

Андрей Иванович Ушаков с утра пребывал в замечательном настроении. Мало того, что тот клубок из странных и совершенно непонятных событий, которые сложились вокруг, казалось бы, банального заговора с целью убийства императора, наконец-то начал распутываться, так еще и государь уведомил с самого раннего утра о назначении его Катюши на должность фрейлины будущей императрицы. Письмо принес курьер во время завтрака, и от девичьих визгов шестнадцатилетней красавицы с ясными глазами, казалось, бокалы полопаются. Письмо вручили именно ей, прямо в руки. Написано оно было летящим почерком государя, то есть сам он писал его лично, не поручив Дмитрию или кому другому из императорской канцелярии.

– Папка, спасибо-спасибо-спасибо! – Катюша подбежала и принялась целовать его в макушку.

– Да мне-то за что спасибкаешь? – Андрей Иванович улыбнулся с любовью глядя на дочь. Такой оживленной он ее уже давненько не видал.

– Так ты же, почитай, каждый день с государем, неужто поверю, что не замолвил за меня словечко? – она села и снова, и снова перечитывала коротенькое письмо, с уведомлением, что выбор пал на нее.

– А вот не замолвил. Некогда было, – признался он с улыбкой. – Государь сам, видать, решил, что достойна ты рядом с государыней находиться, во всем ей помощницей быть. Да и не советовался он ни с кем, сам все решил. Ладно, пойду я, дел полно.

– А платья? Мне нужны новые платья, как я перед государыней в старых покажусь? – ох, и разорение одно на энтих платьях, а куда деваться? Ушаков вытащил несколько банковских билетов, которые все больше и больше пользовались популярностью при расчетах, потому что их было удобнее носить. Когда речь шла о совсем больших суммах все равно предпочитали звонкую монету, а вот на повседневные расходы вполне и бумажки эти годились. Билетов было на приличную сумму, за что Андрей Иванович получил еще несколько поцелуев. Вот же вертихвостка.

– А ты знаешь, что письмецо государем Петром Алексеевичем написано? – Катерина округлила глаза, глядя на него. – Я его почерк отлично знаю. Сам он писал, лично, – последние слова потонули в очередной порции визгов. Покачав головой, Ушаков вышел из дома к ожидающей его карете, и поехал прямиком в Тайную канцелярию, чтобы собрать воедино все те факты, что ему удалось собрать и после этого уже ехать к государю на доклад.

Возле самого входа стоял молодой человек с неопрятной бородой в старом латаном сюртуке. Он спрятал руки в карманы и видно было, что замерз, но не уходил, словно ждал кого-то. На него уже хмуро поглядывали гвардейцы, время от времени проходящие мимо, а уж когда подъехала карета с главой Тайной канцелярии, то к нему и вовсе подошли три вооруженных гвардейца и один из них спросил, какого ляда он тут забыл?

– Это же Ушаков? – молодой человек кивнул на Андрея Ивановича, только что вылезшего из кареты.

– А тебе какое дело? – гвардейцы начали его теснить от того места, где он стоял.

– Передайте ему, да не толкайся, – он сбросил со своего плеча руку охранника, – передай лучше, что имею отношение к той банде, что на государя в лесу засаду организовала… – договорить он не успел, потому что его повалили в снег и сноровисто обыскали. Не найдя никакого оружия, связали и затащили в здание Тайной канцелярии. Только после того, как оттащили его в камеру, сообщили Ушакову, который уже практически выходил из кабинета для того, чтобы ехать к государю.

– Тащите его сюда, – тут же бросив папку на стол, распорядился Ушаков.

Молодого человека втащили в кабинет и бросили на стул со связанными за спиной руками.

– И кто же ты, мил человек? – Ушаков сел за стол и принялся внимательно изучать его лицо.

– Василий Толстой мое имя, но больше я ничего не скажу. Я буду говорить только с государем.

– Как это так, не скажешь? – Ушаков в это время набросал записку Митьке о том, что задержится и, выйдя из-за стола, послал одного из гвардейцев в Лефортовский дворец. Сам же вернулся на свое место и снова посмотрел на Толстого. – Как это не скажешь? У нас все говорят, поверь мне.

– Можешь меня на кусочки разрезать, но я сказал свое слово. Дальше я буду говорить только с государем.

Ушаков потратил на него почти час, даже легкое физическое воздействие применил, но Толстой упорно молчал. Покачав головой, Андрей Иванович набросал еще одно письмо Дмитрию и отправил его с гвардейцем. Настроение, бывшее таким хорошим с утра, катастрофически портилось.

Глава 9

Княжна Черкасская вошла в комнату, за которой располагался кабинет государя Петра Алексеевича, и в растерянности остановилась. Место за большим столом, за которым сидел верный цербер государя Дмитрий Кузин было пусто. Дверь в кабинет плотно закрыта, а из-за нее раздавались приглушенные голоса, говорившие явно на повышенных тонах.

Варя посмотрела на дверь, через которую вошла, но у нее было поручение от будущей императрицы, которое она должна была выполнить, и отговорка, что государь был занят, кого-то воспитывая, может быть и была бы принята Филиппой, которая пока еще не совсем освоилась со своими полномочиями, а вот Анной Гавриловной вряд ли. Она и так уже успела отцу нажаловаться, что не видит в Варе усердия, кое обязательно должно присутствовать у хорошей фрейлины. А отец Вари – это не отец Катьки Ушаковой, который баловал дочурку без меры. Князь Черкасский хоть и позволял дочери многое, но в последнее время настолько увяз в поручениях государя, что в ответ на жалобу Ягужинской устроил жуткий разнос всем своим домашним, пригрозив Варе забрать обещание о ее собственном выборе жениха обратно и выдать ее за какого-нибудь государева фаворита, вон, хоть за Петьку Шереметьева, чтобы тот прекратил своим беспутством огорчать государя, а его, князя Черкасского, позиция, в последнее время, нет, не пошатнувшаяся, но давшая крен, только упрочнится от этого решения. И что он лично предложил включить ее, дочь свою неблагодарную, в список фрейлин, чтобы доказать, что все Черкасские готовы головы положить, служа государю и государыне, даже девки молодые. Впервые в жизни получившая такой укорот Варвара испугалась, потому что под конец отец вообще обещал лишить ее приданого, и посмотреть, а кому она бесприданница вообще нужна будет. Это сейчас кавалеров нужно палками отгонять, а вот что будет, если отец сдержит слово, Варя даже представить себе не могла. Поэтому все хорошенько обдумав, утром того дня, что пришло письмо-уведомление, быстро собралась и даже так получилось, что прибыла к месту будущей службы первой, опередив даже Анну Гавриловну, которая за ними всеми, включая юную принцессу, как коршун следила, ни одно лишнее движение не ускользало от ее взора. И все это время Варя терялась в догадках, что заставило государя взять на этот ответственный пост Ягужинскую, если учитывать, что ее отец в такой глубокой немилости пребывал, что и не знаешь уже, что лучше – Сибирь или эта позорная служба главой золотарей. Но то, как Анна Гавриловна взялась за дело, быстро доказало княжне, что не только она должна в итоге доказать государю, что на ее семью можно положиться во всех делах, какими бы сложными и ответственными они ни были.

Варя несмело сделала еще один шаг к двери и остановилась. Насколько она не робела перед своими ухажерами, а средь них и князья встречались и графов немеряно, а вот государя опасалась. Сама не знала почему. В последнее время он вышел из своеобразного затворничества и начал посещать ассамблеи, и даже сам бал устроил ради своей невесты, но как Варин взгляд останавливался на нем, так сердечко начинало дрожать как заячий хвост, и было одно желание убежать отсюда подальше. И даже сама она не понимала причины своего страха. Вроде бы и молод государь, и пригож собой, на загляденье, но как зыркнет бывало, так сразу и речь отказывает и пот на висках выступать начинает. И вот теперь государыня попросила ее зайти к государю и передать на словах ее просьбу.

Варя невольно улыбнулась, вспомнив невысокую хрупкую девушку, которую каждая из ее фрейлин превышала кто ростом, а кто статью. Казалось, что Филиппа страшно стесняется того, что такой воробышек. Понимание, что она идеально подходит государю и тому не удастся ее запугать, пришло, когда Филиппа протянула газету, где рассказано было, как она государя спасла, Ягужинской и тихо попросила Анну Гавриловну, которая французский знала, как родной, перевести непонятные моменты, потому что запуталась в эпитетах. При этом она краснела, явно стесняясь, но Ягужинская быстро выполнила ее просьбу. Саму статью фрейлины знали наизусть, ну еще бы, какая у них императрица будет боевая очень грело девичьи сердечки. Да и не сошедший еще в то время синяк с лица государыни ясно показывал, что была драка, и что Филиппа в ней поучаствовала. А вот сама Филиппа долго сидела молча, когда Анна Гавриловна закончила, а потом с улыбкой, от которой кровь в жилах стыла, так она хорошо со взглядом государя сочеталась, спросила о том, как бы ей пригласить Юдина к себе, потому что им явно есть, о чем поговорить.

В ответ Анна Гавриловна предложила перевести еще одну статью, где говорилось, как государь поверженного короля Августа в последний путь провожал в одиночестве. Сама Варя рыдала навзрыд почти час, когда читала ее. Филиппа тоже расплакалась. Только вот, как потом оказалось, вовсе не по несчастному Августу пролила она слезы. Она тогда им призналась, что встретилась с государем, перед тем, как тот пошел на Варшаву, и что, когда он ее отослал, она так сильно боялась за него, что что-нибудь случится… Она так переживала, что даже отказалась встречаться с ним, когда он вернулся в Москву и прибыл с визитом в Новодевичий монастырь. Про то, что случилось дальше в монастыре государыня тактично промолчала, бросив мимолетный взгляд на лицо Анны Гавриловны, несшее страшные следы этой жуткой болезни.

Мужские голоса за дверью кабинета стихли, и Варя встрепенулась. Сейчас дверь откроется, а она так близко стоит, что все сразу же подумают о том, что она подслушивает. В панике сделав шаг назад, Варя с ужасом поняла, что зацепилась кружевом юбки за металлические завитки, украшавшие стоящий неподалеку диванчик для посетителей. Дернув подол, она попыталась высвободиться, но кружево попалось на редкость крепкое. Она, чуть не плача, наклонилась, чтобы попробовать распутать злополучную юбку, и тут дверь открылась и оттуда вылетел мужчина, красный от переполнявших его чувств. Варя быстро выпрямилась, вот только мужчина бежал, ничего не видя перед собой, а она не успела его остановить… Как же хорошо, что пол в комнате застелен ковром. Наверняка это сделано для таких вот случаев, чтобы падающие посетители своей кровью драгоценный мрамор не пачкали, мелькнуло в голове в Вари, а после этого она осознала, что лежит перед кабинетом государя на полу, а на ней лежит какой-то мужчина. Забившись, словно птица в клетке она пыталась выбраться из-под тяжелого тела. В то же время тот, кто на нее напал, делал попытки подняться, но княжна своими брыканиями мешала ему сделать это.

– Господи, да полежи спокойно, что ты как кобылка необъезженная-то? Я же подняться не могу, ты меня снова на себя опрокидываешь, – простонал мужчина, которого Варя даже разглядеть не могла, из-за застилающих глаза слез.

– Петька, шельма такая! – голос государя Петра Алексеевича хриплый, словно он болеет или недавно болел, раздался как гром среди ясного неба. И Варя и Петька замерли, наконец-то посмотрев друг на друга. В напавшем на нее мужчине Варя теперь сразу же узнала Шереметьева, который на этот раз сумел быстро подняться, попутно порвав злосчастное кружево, зацепившееся за скамью. Варя тут же увидела протянутую ей руку Дмитрия, который легко поднял ее на ноги. А государь тем временем, с красным от ярости лицом смотрел на графа. – Да ты, скотина, уже даже меня не стесняясь, прямо здесь пытаешься на честь девичью посягнуть! Еще бы моим кабинетом воспользовался, с какой-нибудь девкой крепостной, да прямо на столе! – Варя на секунду задумалась, это как так на столе? А разве же так можно? И тут же залилась румянцем, одергивая себя за свои мысли. Может быть государь что-то и хотел добавить, но тут Дмитрий кашлянул, привлекая к себе внимание, а заодно и к ней. – О, Варвара Алексеевна, у тебя какое-то дело ко мне? – почему-то именно сейчас, когда он не был заточен в ледяной панцирь спокойствия и гордости, как бывало обычно, Варя поняла, что совсем его не боится.

– Государь Пётр Алексеевич, государыня Елизавета, нижайше просит выделить ей в помощь мужчину, которого можно будет посылать с мелкими поручениями по подготовке к торжеству.

– Кто? – государь нахмурился, а потом хлопнул себя по лбу. – Ах, да, Филиппа же это имя выбрала. Так ведь я ей наказывал, что… – и тут его взгляд упал на графа Шереметьева, который хотел что-то сказать, но перебить государя не решился. – Хотя вот, прекрасный самец в полном здравии и расцвете молодости. И уже всей Москве доказал, какой он выносливый. Можешь уводить, Варвара Алексеевна, используйте его, как только можно, хоть дрова пущай рубит. Единственное условие – граф должен так уставать, выполняя поручения государыни, чтобы сил на ассамблеи у него уже не оставалось. И вот именно тебе, Варвара Алексеевна, поручаю следить, чтобы он ни на минуточку не присел, дабы отдохнуть, – и Петр Алексеевич зашел в кабинет, хлопнув за собой дверью.

Петька вроде бы ломанулся следом, но тут в комнату вошел князь Волконский с папкой подмышкой, а за ним начали собираться люди явно недворянского сословия, а больше на купцов похожие.

Дмитрий чуть прикусил нижнюю губу, чтобы не расхохотаться над выражением лица графа, и пошел к дверям кабинета впереди Волконского. И тут Петька повернулся к ней. В его взгляде было столько неприязни, столько откровенной ненависти, будто это она виновата в том, что он огорчил государя, и будто бы это она его сбила, тем самым обязав к выполнению этой ужасной для его деятельной натуры работы.

– Ну что, пошли, Варвара Алексеевна, представишь меня государыне в качестве вашего личного пажа и шута, и курьера, и комнатной собачки в одном моем лице, – процедил Шереметьев, и первым сделал шаг к выходу.

* * *

Когда вошел Волконский, я уже немного отошел от весьма эмоциональной встречи с Петькой. И ведь все понимает, гаденыш. Сам начал с того, что не делает ничего такого, что позволял себе Иван Долгорукий. И что никто не может упрекнуть его в том, что он пытается свои проблемы решать с моей помощью. Да я, мол, даже и не знал бы, что он пользуется успехом у дам, ежели бы не эта мерзкая газетенка. И что он убьет Юдина, как только тот в Москве объявится. Если обобщить, то я опять еще даже не полностью восстановленный голос едва не сорвал. Его столкновение с княжной Черкасской окончательно вывело меня из себя. Хотя он по словам Михаила Бестужева начал проявлять себя в Посольском приказе, который я все никак не мог перевести в Министерство иностранных дел. Просто не знал, кого поставить на должность министра. И Петька очень рьяно вникал во все дела, и даже занял себя перепиской с послом какого-то заштатного герцогства. Этих немецких герцогств было столько, что я даже не пытался их все запомнить. И вот с одним из них Петька о чем-то весьма настойчиво переписывался. Но о чем, не говорил. Ушаков же махнул рукой и сказал, что нет в тех письмах ничего путного, обычная посольская переписка. Ладно, если что, я все равно узнаю. Ну а сейчас пущай свадьбу готовит. Это очень непростое дело, кто бы что ни думал. Например, Филиппа была вынуждена привлечь герцогиню де Виллар, хоть и не жаловала подругу брата. А брат, кстати, очень быстро заскучал, потому что с ним никто не собирался нянчиться и как-то развлекать, и он нашел развлечение сам. Испросив у меня разрешения, Орлеанский шевалье решил прокатиться до Петербурга. Мол, он как маршал всех галерных войск Франции хочет посмотреть, как дело поставлено у нас. Разрешение мое он получил, и рванул в сопровождении недовольного Румянцева в путь, оставив в Москве подругу. Ну да Бог с ним, пущай развлекается. А вот у Румянцева есть еще одно поручение, привезти Анну ко мне на беседу. Для этого была выделена рота солдат. Филипп, конечно же, решил, что это для его успокоения, я его не переубеждал. А вот из Адмиралтейства везти, как оказалось, некого. Там просто был всеобщий трындец и развал, до которого у Миниха, пока жив был, руки не дошли, а более им никто и не занимался толком. Хорошо, хоть верфи все, какие есть, заняты, и на заложенные еще дедом корабли, и на проплаченные испанцами. В начале следующего года три фрегата и двенадцать галер должны со стапелей сойти. А школа, что в Петропавловской крепости обосновалась, как раз младших офицеров для этих кораблей выпустит. С капитанами надо думать, а для этого мне нужно попасть в Петербург, в котором я так и не был никогда. К Кронштадту наскоком, и все, что видел – это дворец, точнее спальню. К тому же нужно было решать, что вообще делать с городом. Столицу я точно в нем не оставлю – слишком тяжело для страны и казны дается его строительство, и слишком уж он неудобно расположен. Чем думал Петр Первый, когда его там закладывал?

Самое оптимальное – это построить совершенно новый город. Идеальный, с изначально заложенными в него коммуникациями и другими наворотами. Вот только, чтобы построить такой город, нужны не просто большие деньги, нужны гигантские деньги, а у нас казна хоть и не убыточна, но конечная сумма меня вовсе не радует. Хотя, с другой стороны подвижки были. Во-первых, стали меньше воровать. Потому что я отслеживал каждый большой проект, а то, что случилось с Верховным тайным советом еще не поросло мхом забвения, во-вторых, я максимально сократил расходы на различные увеселения и дурости, присущие многим другим монархам. Например, я не видел причины развлекать придворных, устраивая постоянные балы и маскарады. Это было дорого, и не имело смысла. Развлекаться хотите? Отлично, я сам еще молод и поплясать люблю. Вот только сначала день отпаши на службе, а уж в это время твоя жена, коли тебе средства позволяют, организует ассамблею, где ты уставший после службы прекрасно отдохнешь.

И кстати, мой указ о том, что недоросли вообще никаких прав не имеют и служить могут пойти исключительно рядовыми, ежели образования не имеют, заработал. Назначенный вместо Миниха Семен Мордвинов куратором школы в Петропавловской крепости довел все это хозяйство до ума, пока мы были в Польше, перевел Московскую навигацкую школу туда же, в общем за короткий срок сделал столько, сколько многие за годы не успевают, и в своем докладе мне уточнил, что недорослей принято столько, что некоторым пришлось даже отказывать, тех, кто самый младший, и записывать на обучение через три года. Тогда состоится первый выпуск и с этого времени набор начнет работать в ежегодном режиме. Оценив его заслуги, я нагрузил его всем Петербургом, сделав временным губернатором. Моя поездка была запланирована на январь, сразу после Нового года, который наступал со скоростью самолета.

– Князь Волконский и делегация от купечества к государю, – я вдохнул и выдохнул. Вот Петька, вот гад, опять горло засаднило.

– Проси, Митя, да чаю принеси, – хрипло произнес я, указывая своему министру и гостям на стол совещаний. – Здесь рассаживайтесь, а то с голосом у меня проблемы, громко говорить не могу, еще не расслышим друг друга.

Волконский сел на то место, где сидел всегда, я тоже занял свое, а купцы переглянулись и начали рассаживаться очень аккуратно, стараясь лишний раз ничего не задеть. Всего купцов было пятеро, и они представляли собой не просто купцов, которые возили и продавали товары, но были параллельно промышленниками. Сами производили, сами продавали.

– Государь Пётр Алексеевич, когда просили мы о встрече, не думали, что оно вот так повернется, – взял слово Строганов. Вообще-то они все за главного Демидова признавали. Не любили его многие, но побаивались и признавали главенство. Вот только Демидова здесь не было. Он был сильно занят, готовил совместно с Ушаковым десант в Англию. К тому же о его делах мы уже переговорили и пришли к определенному консенсусу. Он вписывается во все, что касается исследования и улучшения металлургической промышленности, а также изыскание путей улучшения качества чугуна, а также вписывается деньгами в строительство Транссибирской дороги и, если все пойдет успешно, то я в награду даю потомственный баронский титул этому неспокойному семейству. Уж не знаю почему, а в моем мире, эти титулы кто только не получал, и за какие только заслуги их не давали, а вот Демидовым пришлось покупать его аж в Италии. А еще я освобождал его от налогов, связанных именно с литейным производством сроком на десять лет. Ударили по рукам мы весьма довольные друг другом, но вот сейчас и здесь Демидова не было и все эти богатые и успешные люди заметно растерялись.

– Не вижу ничего необычного, – я говорил тихо, голос хрипел, и пришлось тут же делать глоток чая из чашки. – Не могу говорить, уж простите, но Никита Федорович вам все сейчас обскажет, а я, ежели нужно будет, поясню.

С Волконским все было обговорено заранее, и Никита Федорович взял слово. Собственно, мы предлагали всем этим людям заняться исключительно налаживанием производства, улучшением оного для повышения качества продукции и объемов приготовления. При этом государство помогает как может, выделяет землю под строительство, льготные условия кредитования, льготное налогообложение. В обмен они пока не занимаются сбытом продукции со своих предприятий самостоятельно. В начале каждого года оговаривается цена, по которой они смогут сдавать готовую продукцию на склады, а уж государство в моем лице будет дальше само решать, что оставить для внутреннего рынка, а что толкнуть на запад. У них же в свою очередь голова не болит о перевозках, таможенных пошлинах, пошлинах на товары и так далее и тому подобное. При этом они не должны ограничиваться одной Москвой, их территория – вся Россия. Так, например, Гончарову мною было поручено наладить производство бумаги и мануфактуры. При этом он мог брать за образец государственные производства, которые располагались либо в Москве, либо в ее окраинах, так и изобретать нечто свое принципиально новое. Ежели нет мыслей, то могу отправить его в путешествие по Европе, чтобы он в разных странах посмотрел, как все налажено. А вот тому же Строганову вменялось поднимать сельское хозяйство. Земли у этого семейства было немеряно, вот только смысл в ее простаивании я не видел. Строганов понял завуалированную угрозу и заверил меня, что все будет в лучшем виде и он начнет пахать изо всех сил, хоть сам в плуг впряжется, лишь бы превзойти своего знаменитого отца.

Когда все предложения были озвучены и розданы в виде предварительных договоров, я отпустил их, дав им время на раздумье в течение недели. За эту неделю они должны были или принять предложение и начать с князем Волконским разрабатывать план его осуществления, или же отказываются, но тогда сами понимают, что никаких льгот они больше никогда не получат. Только у Строганова выбора не было, и он это прекрасно понял по моей ухмылке. А ведь у него земли было, едва ли не больше государственной. Причем в разных местах до Урала, и в Южном Урале что-то отец его умудрился захапать. Вот кто у меня картошку массово сажать начнет. А то взяли моду, отцовское состояние не увеличивают, а едва на том же уровне держат.

– Никита Федорович, оставь свой доклад на столе и можешь идти, работы у тебя невпроворот, знаю это, да еще конюшни на тебе. А ведь я еще задачу тебе подкину, нам лошади нужны, не ездовые красавцы, а крестьянские тягловые, выносливые и сильные, с мощным костяком, чтобы плуг спокойно могли таскать.

– Битюги, – внезапно поднял палец вверх Волконский. – Совсем недавно мне отписался Измайлов, что крестьяне у него чудо-лошадь вывели. Знает мое увлечение, вот и прислал письмецо. Дозволь отпишу ему, чтобы прислал на погляд пару. Ежели что, я сам породу слегка улучшу. Ну а затем вон дончаков обяжем стада разводить. Они один черт ничего кроме охраны от крымчаков и то спустя рукава не делают. Зато лошадей привечают, это да. Вот пущай и займутся. Пастбища там богатые, калмыки же все ушли, вырастят стада, не переломятся.

– Насчет дончаков подумаю, Никита Федорович, а вот лошадок пущай присылает Измайлов, – я встал и подошел к окну, сцепив руки за спиной. Ясный, морозный день за окном, вот бы выехать куда на Цезаре, пронестись по полю, поднимая за собой снег, и чтобы рядом черноокая красавица скакала. А потом в избушку специальную в лесу, по типу той долгоруковской, чтобы и стол с яствами стоял и печь была жарко натоплена, и кровать расстелена, ожидая любовников. Мотнул головой, прогоняя притягательный образ и повернулся к Волконскому, который доставал из своей папки, исписанные мелким почерком листы. Оставив их на столе, князь поклонился и вышел, зато заглянул Митька.

– Ушаков в последний раз спрашивает, дозволишь физические воздействия к Толстому применить, али нет?

– Нет, пока нет. Доставьте его сюда, хочет поговорить с государем, уважим его. Только, ежели ничего толкового не скажет, то прямиком отсюда на дыбу поедет.

– Зачем сюда? – Митька нахмурился.

– А что ты мне предлагаешь к этому типу самому ехать? В кандалы закуете, делов-то. Только не говори, что у Андрея Ивановича кандалы внезапно закончились.

– Как скажешь, государь Пётр Алексеевич, – Митька с недовольной мордой исчез. Я же покачал головой. Нет, я не страдаю излишней мягкотелостью, тем более из-за этого типа мне все еще Михайлова не вернули, но вот позволить ему высказаться, я дать могу. Именно поэтому я запретил Ушакову пытки, пока не смогу более-менее объясняться. Подойдя к окну снова посмотрел на улицу. Никакой личной жизни, чтоб вас всех. А больное горло дало отворот к попыткам повторить тот номер с окном.

– Государь Пётр Алексеевич, здесь к тебе Екатерина Андреевна Ушакова просится, – заглянул в кабине Митька. Самому, что ли, селектор «изобрести»? Нет, пока с электричеством не разобрался мой цвет ученой мысли современности, никаких изобретений на грани. Я и так много им подсказал, не напрямую естественно, так, идеи подкидываю время от времени.

– Ну пусти, раз просится, – я улыбнулся. Екатерина, любимая дочь Андрея Ивановича, невысокая, но уже вполне оформившаяся во всех нужных местах барышня, вызывала у всех исключительно положительные эмоции своей непосредственностью. Вот и сейчас впорхнув в кабинет, она присела в реверансе, сверкнув обнаженными плечами, и улыбнулась.

– Государь Пётр Алексеевич, государыня определилась с датой. Хоть ты и загнал нас всех в угол, потому что за такой короткий срок очень сложно что-то приготовить, но государыня сказала, что это очень важно, поэтому назвала датой двадцатое марта.

– Ну слава Богу, определились, – я выдохнул с облегчением. – Передай государыне, что я доволен как кот, упавший в крынку со сметаной.

Екатерина хихикнула, снова присела в реверансе и поспешила к двери, которая в этот момент распахнулась, и она, внезапно переменившись в лице попятилась, наткнувшись спиной на нахмурившегося Митьку, прижалась к нему так крепко, что тот был вынужден слегка приобнять ее за плечи и отвести в сторону. Когда они освободили мне обзор, я увидел, что трое гвардейцев сопровождают идущего мелкими шажочками, закованного в кандалы молодого человека. Видимо его умыли и побрили, потому что щеки и подбородок были значительно светлее, чем та часть лица, которая не была прикрыта бородой и от этого загорела. Губы парня были плотно сжаты, и он шел, глядя себе под ноги, не поднимая глаз. Гвардейцы дождались моего кивка, втащили его в кабинет, кинули на стул и встали с трех сторон. Я же взял от стола другой стул и поставил его напротив заключенного. Ну что же, поговорим.

Глава 10

Бах! Ба-бах!

Михайло Ломоносов поднял голову от нарисованной таблицы, которую придумал сам, и в которую вносил характеристики нефрита. Они с Бернулли начали разбирать коллекцию, к которой привязался так внезапно нагрянувший государь Петр Алексеевич. Ломоносов тогда еще поразился, что какой-то юнец, одетый чуть ли не в доху, смеет приказывать таким крупным ученым, в окружении которых он сначала даже растерялся. Сейчас, правда, освоился, и уже даже начинал пока еще не слишком яростно, но спорить с тем же Бернулли, который принялся заниматься с ним первым. После долгих споров, Бернулли принял предложенную его учеником систему описания минералов, а также решил, что действительно можно отколоть от камней по небольшому образцу, чтобы изучить физические и химические свойства.

Бах!

– Да что там опять взорвалось? – пробормотал Ломоносов и, выбравшись из-за стола, направился в сторону звука. Возле дверей одной из лабораторий столпилась приличная толпа ученых, среди которых находился и учитель Ломоносова. – Что здесь такое случилось? – говорить приходилось на ломаном немецком, который он знал лучше, чем молодой Бернулли русский.

– Эйлер с ума сходит, – снисходительно ответил Бернулли. – Пытается всевозможными способами выделить газ, который будет легче пара и не будет взрываться. Правда, ему удалось какой-то получить, но никакая ткань не выдерживает его и в итоге происходит возгорание и взрыв. Бывает, правда, и наоборот. И вот он теперь пытается изобрести что-нибудь принципиально новое.

– И что он сейчас делает? – Ломоносов был выше почти всех, столпившихся у дверей и частично в лаборатории ученых мужей, поэтому мог смотреть поверх их голов. После того как государь Пётр Алексеевич приказал избавиться от париков в целях безопасности, ведь большинство ученых были естествоиспытателями, смотреть поверх их голов стало гораздо проще.

– О, он задался целью, воспользовавшись трудами Гилберта, Грея и этого сумасшедшего Франклина, получить газ в самом воздухе при помощи электричества, – Бернулли скептически хмыкнул. – Я ему того же Грея привел в пример и даже расчеты предоставил, явно указывающие, что ничего хорошего у него не выйдет, но он уперся как баран и заявил, что все дело в материалах. Теперь, насколько я понимаю, в ход пошли медная проволока, уголь и… что-то еще, не могу рассмотреть.

– Дьявол и все его дети, я заставлю тебя работать! – заорал в это время Эйлер и принялся крутить какое-то колесо, предназначения которого Ломоносов пока не понимал. Комната была частично в дыму из-за предыдущего неудачного опыта, и то, что было расположено на столе просматривалось плохо, но Ломоносов уже не в первый раз наблюдая за опытами, параллельно изучая исписанные формулами доски, ощутил прилив благодарности к судьбе, которая наградила его высоким ростом, ведь только из-за того, что он возвышался над другими учащимися академии, с которыми прибыл сюда, он и привлек внимание государя, который славился импульсивными и нестандартными поступками, которые почему-то приводили этих ученых в восторг, ведь благодаря этим вспышкам плохого настроения, они уже столько нового узнали и открыли… Бильфенгер, например, вовсю развивает свой движитель и клянется, что скоро этот движитель потащит за собой колеса, приделанные к телеге и сможет в каких-то моментах заменить лошадей. И он, Михайло Ломоносов, ему верил. А еще был счастлив приобщиться и в какой-то мере поспособствовать рождению этих открытий.

Внезапно раздался треск, и негромко переговаривавшиеся ученые разом замолчали. В полнейшей тишине треск повторился, а часть стола осветилась ярким светом, который исходил по угольной дуге, расположенной между двумя металлическими конструкциями. От неожиданности Эйлер замедлил движение колеса и свет тут же начал тускнеть. Тогда он снова принялся крутить ручку и свет становился все ярче и ярче, очень ровно без всякой дрожи, какая бывает от свечи, освещая пространство вокруг. Потрескивание продолжалось, но, видимо, Эйлер раскрутил свою машину слишком сильно, потому что уголь в конце концов вспыхнул. Это произошло опять в полнейшей тишине, и все вздрогнули, когда треск оборвался и вспыхнуло пламя.

– Что это только что было? – прозвучал в тишине голос Бернулли-старшего.

– Взаимодействие электронов? Но почему на уголь? – тут же раздалось со всех сторон и стоявшие в дверях лаборатории люди ломанулись внутрь, окружив доску с формулами как пчелы мед. Ломоносов же задумчиво нахмурившись подошел к пребывающему в прострации Эйлеру.

– Леонард Паулевич, – Эйлер посмотрел на него и кивнул, разрешая говорить. – Я сейчас коллекцию минералов разбираю, которая тогда государя в негодование привела… – он запнулся, а затем решительно добавил. – Я таблицу составил, чтобы проще было камень опознать. А что, если попробовать образцы каждого минерала, вот так же как уголь попробовать? Как влияние на конкретный камень такой вот электрической дуги…

– Почему дуги? – Эйлер нахмурил лоб, разглядывая навязанного им Петром парня, который оказался на редкость смышленым. Работать с ним было одно удовольствие.

– Ну… тот свет был похож на дугу, – осторожно добавил Миша. Как звали его здесь.

– Точно, похож. Ну, пусть будет дуга, я не против, – кивнул Эйлер, показывая, что одобряет предложение Ломоносова. Что же, раз получил такое необычное явление, будь добр его исследовать, раз ты настоящий ученый. А газ будешь искать потом.

* * *

– Хороша девка, – это было первое, что сказал Толстой, после того, как я сел напротив него. – Такая прямо, ух! А вот твоя вроде бы и ничего, но худовата. Некуда взгляду прикипеть.

– Главное, чтобы мне нравилась, а прикипать взглядам к государыне императрице не стоит, а то я могу и обидеться, – я разглядывал его молодое, но уже тронутое жизнью лицо. Глубокую складку между бровей. Сколько ему лет восемнадцать-двадцать? Петьке вон девятнадцать, а выглядит он моложе Толстого, хоть вроде бы и на войне побывал. Красивый? Вряд ли. Нос крупноват, скулы сильно выпирают, а челюсть выглядит тяжеловато, но, хотя, это может быть связано с тем, что он худой. Не изможденный, а худой. Если откормить, то, возможно, черты лица перестанут казаться такими гротескными.

– Да, это главное, чтобы твоя пигалица тебе нравилась, особливо в свете того, чтобы наследник появился, – Толстой откинулся на спинку стула, звякнув железом кандалов, и стоящие вокруг него гвардейцы заметно напряглись, а один ткнул арестованного в бок, одновременно и затыкая того, и призывая прекратить любые действия. Толстой ничего на это не сказал, только поморщился.

– Ты хотел поговорить со мной. Ну вот он я, говори, – горло саднило, и голос звучал хрипло, но я продолжал пристально смотреть в глаза арестанту, не прерывая зрительного контакта.

– Восемь нас было в тех кустах, – помолчав с полминуты, сказал Толстой. – Я с тремя мужиками и еще четверо не наших. Как волка выпустили, тебя сразу гвардия окружила и те начали стрелять. А меня как пнул кто-то под ребро, что ты делаешь, Васька, неужто это государь в твоих обидах виноват? Не стрелять было нельзя, с такими союзничками опасно, вот я тихонько и приказал, чтобы вскользь задели, с коней повалили, но только не до смерти.

– Совесть проснулась? Думаешь, я тебе поверю? – я скептически хмыкнул и чуть не закашлялся.

– Да мне все равно, можешь и не верить, – он усмехнулся. – Токмо там расстояние было такое, что промахнуться тяжеловато. А ведь из твоих воев четверых приговорили, их… эти положили, первыми.

– И для чего ты хотел именно мне это сказать? Андрей Иванович прекрасно бы тебя выслушал и без меня, – я продолжал буравить его взглядом.

– Так-то оно так, вот только Ушакова там не было, а ты, государь, был. И тебе объяснять на пальцах ничего не надо, своими глазами все видел. А веришь или нет, мне-то все равно, за такое один конец – на виселицу, ну, ежели дворянское достоинство учтешь, то на топор сжалишься. Я это сказал, чтобы ты понял, я там действительно был, и то, что сейчас расскажу, тоже правдой может оказаться.

– Конюшие, доезжачий и ловчий – твои люди? – я повторил его жест и откинулся на спинку стула, чувствуя, как начала затекать спина.

– Мои, потому и вышли на меня, план такой предложив, обиду-то я долго лелеял, вот и смогли надавить на мозоль энтот, чтоб аж взвизгнул. Да плюс деньги пообещали немалые. И из страны уехать, а там и с баронством каким подсобить. Не сразу, конечно. За баронство службу надобно было бы отслужить верную. Хороший план был, надежный.

– И почему провалился? Из-за твоей совести, не ко времени проснувшейся? – я не смог удержать сарказм.

– Из-за нее тоже. Но в основном из-за того, что участники договориться между собой не смогли. Ты на бритов-то все валить погоди. Замешаны они там по самую маковку, не спорю. Не только они в этой подлости участвовали, – Толстой замолчал и задумался, а затем тряхнул головой и продолжил. – Тебе, государь, пора прекращать врагов плодить, да отпускать озлобленных и потерявших очень многое твоими руками. Они ведь сейчас одной только мыслью живут – отомстить тебе, да так, чтобы жизнь медом не казалась. Вот и здесь, бриты – они убить хотели. Просто и без фантазии. Но, я так понял, у них на это дело вообще фантазии маловато, не то что у потомков Томаса Торквемады, – и он хрипло расхохотался. Я же нахмурился. При чем здесь Торквемада? Великий инквизитор был испанцем, а у меня с Испанией вроде все ровно…

– Черт, – сильно захотелось сплюнуть, но я сдержался. – Фитцжеральд де Лириа.

– Верно говорят, что ты умный, – Толстой снова усмехнулся. – На меня одновременно вышли и литовец, что теми четырьмя командовал, его баба посла английского наняла, через какого-то чухонца, что в посольстве у них полы моет, вроде бы им приказ из Лондона поступил, и испанец, который связь с де Лириа держит, тоже из посольства, какой-то третий секретарь или восьмой помощник, я так и не понял. Сигнал не в письме был, всем давно известно, что Ушаков чужие письма дюже любит читать. Просто бабе посольской какую-то безделушку прислали, вроде зеркальца, али браслета, а вот что это означает они еще до поездки в Россию обговорили. А вот де Лириа знал, что отец мой еще императрице Екатерине людей отдал, чтоб она охотой побаловалась, да тебя, еще сопляком по просьбе высочайшей на это дело подсадили, чтоб, значит, пока забавами был какими занят, не лез в дела совета. Де Лириа здесь не просто так штаны протирал, как тот же Рондо, знаешь ли, умный, гад. Англичанам требовалось, чтобы я передал сведения о том, где лучше устроить засаду. Да там и места-то другого не было, ежели что. Да еще мои люди подсобили, по памяти доброй, им же никто не сказал, что тебя убивать будут. Я ловчему наплел, что поговорить хочу за жизнь свою погубленную, а аудиенцию получить для Толстых невозможно, хоть ни я, ни батя мой к тем делам с царевичем Алексеем отношения не имели. Он и поверил.

– Да, подвел ты, Василий, людей, которые преданностью к твоей семейке отплатить хотели, под монастырь, – я покачал головой. – Они ведь вместе с тобой на виселицу пойдут, или ты не думал про это, – он стиснул зубы так, что желваки сыграли. – Я правильно понял, де Лириа хотел убить Филиппу, но, чтобы я обязательно выжил, Рондо – меня. И для второй группы ваше появление оказалось большим сюрпризом? – он пожал плечами.

– Все равно не вышло, ни у меня, ни у них. Единственное, что я сделал – это приказал не убивать гвардейцев и вовремя ударил тебя, чтобы выключить. Да девку твою не тронул, рука не поднялась. Гвардия тоже стреляла. Так уж вышло, что троих вы там положили, одного ты достал. Из погибших двое моих мужиков было. Чухонец тот один остался, нас двое…

– Так, стоп, что-то у меня арифметика не складывается, – перебил я Толстого.

– Двоих мы сами застрелили, в спины, как собак, – снова пожал плечами Толстой. – Чухонец даже не понял ничего. Пальба-то со всех сторон стояла, да еще собаки лаяли невдалеке. А потом я в красках расписал, что с чухонцем сделают, когда поймают, ежели он своими руками тебя жизни лишит. Он вроде поверил, а может быть, то, что нас двое против его одного осталось, вот он и не стал выпячиваться.

– Что же ты такой благородный просто меня с Филиппой не оставил там? – я приподнял бровь.

– А кто сказал, что я все еще зла на тебя не держал? – он криво ухмыльнулся. – Токмо убеждал себя, что сдохнешь ты не от моих рук, так что крови твоей на мне не будет, а вот сердце порадуется… – один из охраняющих его гвардейцев не выдержал и наотмашь ударил по лицу.

– Отставить, – я вернул его на место, равнодушно глядя, как Толстой втирает с губ кровь скованными руками. – А вот теперь я тебе верю, теперь ты точно правду говоришь. Значит не захотел грех цареубийства на душу брать, решил чужими руками отомстить? Ну, это нормальное желание, так чаще всего и бывает.

– Ну, и что решил со мной, государь? Может все-таки топор? Неохота напоследок обгадиться. А людишек, кои тут мне подсобили… они же не хотели тебе зла причинить. Может плетей и в Сибирь, ради свадьбы скорой? – я внимательно смотрел на него. Наглость Толстого била через край, но, черт подери, он мне нравился. Совершенно безбашенный тип.

– Я подумаю, что с тобой делать, – и дал отмашку гвардейцам. – Увести.

Итак, что мы имеем? А имеем мы следующее: у заговорщиков не получилось меня убить и причинить вред Филиппе только потому, что они по сути не знали друг о друге, и преследовали разные цели, поэтому при великолепном плане, действительно великолепном, сумели так облажаться. С де Лириа, в целом все понятно: с позором выставленный из страны, где был послом, он лишился всех своих привилегий и милостей от короля, а если учесть, что он выполнял поручение не только своего короля, то он лишился милостей и вполне материальных выгод от многих других монархов. А тут еще и Филиппок нюни распустил… В общем, дерьмецо заиграло в одном интересном месте у бывшего посла, и он решил меня примерно наказать, заодно избавив Изабеллу от головной боли в виде хныкающего сына, который до сих пор хочет Филиппу, по типу – нет Филиппы, нет проблем найти инфанту замену. Он прекрасно знал, что творилось при дворе раньше, вплоть до устранения Верховного тайного совета. Уж что-что, а свою работу он выполнял на отлично. Так что его человеку при новом после не составило труда выйти на озлобленного и доведенного упавшей на него нищетой Толстого и попытаться подкупом склонить того на покушение. Дальше – дело техники, как говорится. Вот только, кто мог предположить, что у униженного, опустившегося до разбоя типа внезапно взыграет кровь предков и он не сможет сам убить своего царя и будущую царицу. Чистоплюй хренов. Вопрос, что делать с де Лириа уже даже не стоял. Ответ-то был очевиден, если бы эта гнида хотела просто меня убить – это нормальное желание и в последнее время я у многих вызываю подобные чувства, то я, возможно, еще бы колебался. Но он хотел убить Филиппу, и тем самым подписал себе смертный приговор. Прав Толстой, хватит плодить врагов, способных в спину ударить.

Но, если с испанцами все более-менее ясно, то вот мотивы англичан мне непонятны. Чего они хотели добиться моим устранением? Ушаков сумел у замазанных по маковку супругов выяснить только, что этому покушению я обязан Джону Картерету графу Гренвелю, который действовал исключительно с одобрения Георга. Но зачем это Георгу? Мне нужно кого-то внедрить в окружение Георга. Кого-то, кому он поверит, что, кроме ненависти ко мне лично и к России этот человек ничего другого не испытывает.

Пока же Англия оказалась в весьма незавидном положении из-за Леопольда, которому руки развязали впервые в его жизни, и он пустился во все тяжкие.

Я понятия не имею каким образом он сумел заблокировать шведов и полностью перекрыть их торговлю не только с Англией, но вообще со всеми, но у него это получилось. Он был очень огорчен тем, что Варшава для первичного разграбления досталась мне и даже попенял об этом в письме, но мои войска уже оттуда вышли и начали обустраиваться на тех территориях, что отошли ко мне. Положение было достаточно шаткое, поэтому многие там и останутся, чтобы контролировать оккупированную территорию, а вот с самой Варшавы хоть и можно было еще что-то взять, но этого было мало и Леопольд, оставив некоторую часть войск в той части Польши, что отошла Пруссии, рванул поближе к Швеции, тем более, что я обещал ему дать взаймы пару английских кораблей, когда весна придет. Таким образом Швеция, которая за каким-то хреном послушала Георга оказалась зажата с трех сторон, и я ей, если честно, не завидую. Потому что обгрызть ее со своей стороны я решил капитально. Фридриху был дан карт-бланш, пущай в воинском искусстве упражняется. Тем более, что противник, вынужденный биться на три фронта без особой поддержки со стороны мало того, что обречен, так еще и достаточно слаб, чтобы прощать некоторые промахи не слишком опытного полководца. И я очень сомневаюсь, что добравшуюся до тела Данию можно будет оттащить от этого тела. Не говоря уже о жаждущего побед Леопольда. Не слишком понятно, почему молчит Австрия. Но ничего, Карл долго молчать не сможет, скоро выясним.

Ласси же мне нужен здесь. Я все еще не знаю, что хотят предпринять османы в отношении охамевшего Крымского хана, но мне в любом случае нужно готовиться к войне с очень неудобным для нас противником. Но, с другой стороны – Черное и Азовское моря – это очень лакомый кусок, и надо успеть, пока Надир-шах конкретно застрял в Афганистане, потому что отдавать свой кусок Каспия я не намерен, мне очень скоро нефть понадобится в большом количестве. В Сибири ее пока найдут и освоят, а в Баку даже перегонные заводы уже есть. Тот же Фридрих все недоумевает, почему я не засылаю в Константинополь послов? Но тут все просто, я жду письма от Елизаветы, про то, как туда скатался принц Конти.

А вообще забавно наблюдать, как колбасит Францию. Людовик жутко ведомый, и чаще всего своими фаворитками. Елизавета по всей видимости решила пришпилить эту бабочку так, чтобы та и крылышком не шелохнула, и ее влияние начало проявляться в ряде в общем-то разумных действий, как то же исследование Тихого океана с присвоением себе всего, что плохо лежит. Лизка, конечно, очень сильно мне подыгрывает, но, что уж тут поделать. Хотя своей новой родине не вредит, что важно, и даже такая тряпка как Людовик должен это понимать. С другой стороны, проводит довольно жесткую внешнюю политику кардинал Флери. И Конти – это как раз его посланник к османам. Фактически началось противостояние между Елизаветой и Флери, и я не поставлю на последнего в этой борьбе, потому что прекрасно знаю, на что она способна. И лишь получив письмо, где она найдет слова без всякого шифра, который можно взломать, как донести до меня результаты миссии Конти, я начну действовать в сторону османов. Вот тогда, когда я буду знать, на что можно надавить, я и отправлю посла и даже знаю которого. Но где мне взять подходящего человека для внедрения к Георгу?

– Анна Гавриловна взяла меня в оборот так плотно, что я уже дышать не могу, – я посмотрел на сопящего Петьку, который ворвался ко мне без стука и ухмыльнулся.

– А будешь много выступать, я тебя на дочке ее женю, Анастасии, кажется. Красивая девка, вот только ты вместе с ней Анну Гавриловну себе в тещи заимеешь. Зато как Ягужинский будет рад. Ты, между прочим, завидный жених, а ведешь себя как стрекозел последний, – он еще больше надулся, я же с усмешкой добавил. – Ты зачем явился, али дела, поручаемые дамами, закончились?

– Они никогда не закончатся, – буркнул Петька. – Только вот забежал я, потому что ответ получил. Я тут помочь тебе решил, и переписку с одним немецким герцогством затеял, – я внимательно посмотрел на него, а Петька сначала вроде бы замялся, а потом протянул мне письмо. – Вот, не знаю, как отреагируешь, государь, но предварительное согласие я сумел получить. Ну, а я пошел. У меня на очереди цветник Цвайга, что неподалеку отсюда в Немецкой слободе стоит. На повестке дня цветы, чтоб ты знал, и не удивляйся шибко, ежели в один день найдешь мое остывшее тело, потому что я застрелюсь.

И он вышел, а я смотрел ему вслед. Да, могет Анна Гавриловна, когда хочет. Анна Гавриловна, а ведь я ее выбрал, чтобы поближе держать к себе… Господи, какой же я идиот, это просто уму непостижимо. Встав, дошел к двери и выглянул в приемную.

– Зайди, – кивнул я встрепенувшемуся Митьке. Когда тот зашел, закрыв плотно дверь, я сразу же задал вопрос. – Михаил Головкин у нас сейчас в Голландии?

– Ну да, сначала и про него, и про Сашку забыли, а потом ты сам, государь, велел оставить их на месте. Вроде они сильно не выступают, да и в деле бунтов голландских мастеровых неплохо себя показали.

– Отзывай обоих. На их место Голицына. И позови мне Гавриила Ивановича, дело у меня к нему появилось.

Глава 11

– Проходи, проходи, Никита Федорович, – я отложил в сторону книгу, точнее рукопись, которую сейчас читал, и указал ему на кресло для посетителей. Волконский осторожно вошел подошел к столу и сел, глядя на меня прямо, но все же чего-то явно опасаясь. У меня на столе, кроме отложенной в сторону рукописи, лежали бумаги, среди которых находился его доклад, от которого я просто в осадок выпал. Почему я считал, что все происходит по-другому? Откуда я это узнал? Не помню. Просто образы из книг, из фильмов слились воедино, но, как оказалось, действительности они не отражали. Даже многие исторические труды, вводили в заблуждение, и я потерял почти месяц, чтобы понять, да, то, что отображено в докладе и есть то самое, что на сегодняшней день верно, а я жил все это время в каких-то иллюзиях. Сейчас я был вплотную занят сельскохозяйственными делами, все-таки Россия больше аграрная страна, и с этим пока ничего не сделать. – Вот сижу, Никита Федорович, и вместо того, чтобы делами заниматься, книжку читаю. Дюже уж интересная книжка попалась мне на глаза. «Книга о скудности и богатстве» называется. Иван Тихонович Посошков ее написал. Да ты должен его помнить, он много чего дельного деду моему посоветовал, а потом взял и книгу эту написал, и даже передал вроде бы деду-то, только вот тот почему-то ее не открыл. Стало быть, не дошла она до Петра Алексеевича. А вот самому Посошкову не повезло, написать-то он ее написал, только последствий для себя просчитать не сумел. И все, нет человека, который бы мне сейчас ой как пригодился. А все потому, что основная идея книги – не можешь нормально крепостных содержать, дабы получать максимальную прибыль, а не быков доить – лучше не берись.

– Я помню Ивана Посошкова, – осторожно ответил Волконский. – Он называл все свои теории – меркантилизм.

– Ну, скажем, не он называл подобную теорию меркантилизм, а Антуан де Монкретьен, еще лет сто назад. Он также назвал ее политическая экономия. И вот что я думаю – это очень правильная теория. Не во всем, конечно, она подходит для Российской империи, но основные моменты – вполне. И, как показала практика, когда государство начинает жестко контролировать всю внешнюю торговлю, для начала, это государство сразу же вырывается далеко вперед, как та же Англия.

– И что ты от меня хочешь, государь Пётр Алексеевич?

– Я хочу, чтобы ты, Никита Федорович, ознакомился с этим трудом, а также взял себе за труд ознакомить с ним князя Черкасского. И через, ну скажем, два месяца, я как раз вернусь из Петербурга, мы втроем его обсудим. Ну а сейчас давай вернемся к нашим баранам, – и я вытащил его доклад. – Я все понимаю, что ты мне сейчас скажешь: и что лошадей не хватает, и земля иной раз не родит, и орудий, коими землю крестьянин обрабатывает мало – это все понятно. Непонятно другое, что делается или делалось для того, чтобы данную ситуацию исправить, а также, почему многие поля стоят пустые и зарастают бурьяном, вместо того, чтобы возделываться?

– Так ведь сам сказал, что земля худая… – Волконский решил ответить на самый легкий вопрос из заданных.

– А что, у нас дерьмо внезапно кончилось, чтобы поля те не удобрить? Остерман свои селитряницы только недавно придумал закладывать и подозреваю, что они только недалеко от Москвы сейчас зреют. А остальное? Тверь, – я выхватил первый попавшийся лист из доклада. – Они так вообще землю хоть как-то используют? Ну вот хоть как-то? – я вперил в Волконского немигающий взгляд. – Объясни мне, Никита Федорович, а зачем России тогда столько землицы, ежели рачительного хозяина на них как не было никогда, так, подозреваю и не будет в ближайшее время? – он молча рассматривал стол, не поднимая на меня взгляда. Зачем смотреть, если ответить нечего? Я вздохнул. – Губернаторов сюда. Всех до единого. Начни собирать с дальних губерний, но, чтобы они все в итоге прибыли. Да, предупреди, что, ежели они мне тоже ответить не смогут, то, боюсь, головы полетят, – он схватил перо, бумагу и принялся быстро записывать поручение, потому что знал: я это поручение не забуду, но никаких указаний на бумаге он не получит. Мне вообще надо за них думать? Я царь, в конце концов, мне затем и нужны министры, чтобы самому над каждой мелочью не сидеть. – Второй вопрос. Дед мой, Петр Великий потратил такую сумму денег, что я вслух произносить ее боюсь, на то, чтобы научить определенную группу посланных в Голландию людишек выращивать не только рожь с пшеницей, но и другие вкусные и полезные растения, – я снова вперил взгляд в Волконского. – Где они? Почему я не вижу среди производимой продукции ничего даже отдаленно напоминающего капусту, лук, чеснок в больших количествах? Почему на земле, которая худая, которая не может ничего хорошего дать, продолжают с упорством, достойным лучшего применения, выращивать все ту же рожь, овсы или пшеницу? Где маис? Он неприхотлив, какой-то урожай можно даже в самый плохой год собрать, не самим сожрать, так скотину накормить?! – я даже привстал со своего места, кипя от злости. Вот это-то и стало для меня полным откровением после прочтения доклада, а именно то, о чем я сейчас говорил. Почему-то я думал, что в России полно огородов и квашеная капустка есть в любой семье. Ага, хрен тебе во все пузо, Петр Алексеевич. Все это, даже редиска росли исключительно на огромном царском огороде, и все. Остальное на столы попадало исключительно обеспеченным людям, если купцы привезут из заграницы.

– Ну… А почему ты меня об этом спрашиваешь, государь Пётр Алексеевич? – внезапно вздернул голову Волконский.

– А кого я должен спрашивать, Никита Федорович? – я сел, а голос мой был словно в меду побывавший. – Кого мне спрашивать? В общем так, я знаю, что вы промеж собой собираетесь и устраиваете посиделки с разбором моих поручений. Вот и передай всей честной компании, что я собираюсь провести тщательную прополку всей этой землицы. Отдельное задание губернаторам: каждый должен привести мне доклад, в котором будет четко указан каждый помещик, проживающий на территории его губернии, с подробным указанием, как и кто ведет хозяйство. Я ведь для чего землю даю в руки, кои кажутся мне надежными? Чтобы хозяин у той земли был. А ежели хозяина у земли нет, ежели у него поля не родят, крестьяне бегут да от голода пухнут, то значит это не хозяин, а враг государства и меня лично как оно есть. Не удивлюсь, ежели узнаю, что такие вражинам из посольств иноземных деньгу заносят, дабы разорить государство и отдать врагам внешним на поругание, – я выдохнул. – И они не только лишатся той земли русской, что разорили, но и к Андрею Ивановичу в гости заглянут, дабы выяснил тот, что это – действительно заговор иноземцев или дурость обычная.

– Иногда бывают обстоятельства…

– Чушь! – перебил я его. – Я не видел ни одной челобитной о том, что возникли «обстоятельства», и что помощь требуется, дабы и себя и крестьян своих прокормить. Или эти обстоятельства писать запрещают? И еще одно поручение тебе, Никита Федорович, подобрать толковых управляющих для государственных земель. Да таких, чтобы каждый понимал, что ему в управление досталось, и при любом моем требовании явиться, каждый должен мне на вопросы ответы дать. Потому как я тоже не лучшим хозяином земель своих себя показываю, ежели на твой отчет глянуть, – я поморщился. – Можешь идти, Никита Федорович, не задерживаю я тебя боле, работы много предстоит, неча зазря штаны просиживать.

Волконский живенько так поднялся, несмотря на возраст, и вымелся из кабинета. И я даже знаю, куда он побежал – к Черкасскому. Сейчас сбитня глотнут для успокоения души и начнут мое поручение по букве разбирать. Вот и пускай работают. Я-то все время думал, как, вот как в России с ее территориями мог произойти голод? Да даже, если неурожай, то попросту объемом засеянного взять можно. Да на экспорт не пустить, но для себя-то должно хватать. Какого черта вообще происходит? Я ведь такого и не помню совсем, но, как я учил историю – не удивительно. Я ведь знаю только, что Анька-дура, своего лошадника наслушавшись у крестьян последних лошадей в виде какого-то очередного идиотского налога отбирала. Да того же Волконского сгубила, просто так потому что.

Отшвырнув доклад, который прямо указывал, что в России все хреново, хуже некуда, я, глянув на часы, подошел к окну, глядя, как играет на улице метель, подбрасывая снег, срывая его отовсюду и укладывая на дорожки. Да, дворникам предстоит потрудиться, чтобы все это утром убрать.

А завтра я уезжаю в Петербург. Нужно уже с ним определяться. И с Адмиралтейством в первую очередь.

Дверь открылась и в кабинет неслышно вошел Митька. Я даже не обернулся, уже узнавая его по шагам.

– Вот, насилу нашел, – сказал он, и, если судить по звуку, что-то поставил на стол.

– Я так понимаю, их так и не пустили в дело? – в моих словах прозвучала ирония.

– Нет, не пустили, – подтвердил Митька. И вот зачем писать бесконечные указы, если на них в итоге такой большой болт все вывалят? Хорошо, что я указо-поносом не страдаю. Если уж что и пускаю, то многостраничное и существенное. А Петр, который Первый, поди сам не помнил, что, когда и кому указывал. – Куда мне их девать-то?

– На стол поставь, и позови того, кто за императорский огород отвечает, – я все так же продолжал смотреть в окно.

– В приемной Румянцев с… хм… твоей гостьей, – добавил Митька как бы невзначай.

– Отлично, пущай заходят, – я наконец повернулся к нему именно в тот момент, когда он устанавливал у меня на столе довольно большой сундук. – Этот сукин сын Юдин не вернулся?

– Нет, и Юрий Никитич тоже, как сгинули оба. Юрий Никитич еще и Семена Голицкого с собой увез, так до сих пор от них ни слуху, ни духу. Как бы не случилось чего? – я нахмурился. Митька только что озвучил мои собственные опасения. Надо будет послать кого-нибудь на поиски, если в Петербурге на них сам не наткнусь, или по дороге в оный. Так, нужно выбросить из головы пораженческие мысли, будем надеяться, что Юдин снова чудит, а Репнин с мальчишкой этим Голицким, пытаются не дать ему начудить слишком уж сильно.

Устроившись за столом, я открыл сундук и достал оттуда первый попавшийся под руку холщовый мешочек. Повертел его в руках, так и есть, не подписан. Вот поди догадайся, что там внутри. Дверь снова открылась и в кабинет зашел лощеный Румянцев, сопровождающий женщину. Не глядя на них, я кивнул на гостевые кресла, а сам тем временем развязал мешочек и высыпал на ладонь его содержимое. Мелкие темные зернышки выглядели вроде живыми, во всяком случае они не сильно отличались от тех, которые моя бабушка еще в том мире высаживала на рассаду. Оторвав взгляд от семян я посмотрел на Анну. Дородная, все же не слишком привлекательная, с простым лицом и хитрым взглядом глубоко посаженных темных глаз. Не умным взглядом, а именно что хитрым.

– Ну здравствуй, тетушка, наконец-то мы с тобой свиделись, – вообще-то я долго думал, кем же она мне приходится. Двоюродная сестра моего отца, она мне, получается двоюродная тетка. Так, что ли? А есть у двоюродной тетки специальное название? Если и есть, то я его не знаю. Ну, пусть будет тетушкой, мне какая разница, как ее называть?

– И тебе поздорову, государь Пётр Алексеевич, – а голос у нее ничего так, грудной, с множеством обертонов. И говорит совсем без акцента. Правду, наверное, говорили, что немецкий она так и не выучила. – Ежели будешь спрашивать о том, что мне предлагали твой царский венец примерить, то запираться не буду – предлагали. Но отказала я всем этим доброхотам. Незачем он мне.

– Скажи мне, тетушка, ты знаешь, что это? – и я протянул руку, чтобы и Анна и Румянцев увидели эти мелкие шарики на моей ладони. Она медленно покачала головой. Румянцев же закатил глаза к потолку, вроде бы что-то знакомое, но вот что конкретно – этого он сказать не сможет.

– Это семя, – неуверенно произнесла Анна.

– Верно, семя, а семя чего? – я отодвинул от нее руку и аккуратно ссыпал семена обратно в мешочек.

– Я не знаю, – она покачала головой, бросив взгляд на мешочек, но не увидев на нем никаких опознавательных знаков. Интересно, а как Петр хотел в них разобраться? Или по типу, давайте посадим, а там посмотрим, что вырастет, так что ли? Очередная хорошая идея, которую он начал, но так и не довел до конца, бросив на полдороге, как и другие свои начинания. Отложив мешочек, чтобы надпись сделать на бумажке с названием и засунуть ее под веревку, которой он завязывался, я пристально посмотрел на Анну.

– А вот я знаю. Это семя капусты. А еще я знаю, что ее не вырастишь просто бросив семя в землю. Его нужно сначала прорастить, а потом уже росток высадить в землю, поливать его, полоть, бабочек отгонять, которые очень любят капусту лопать, и осенью получить большой и плотный кочан, который в случае, если ума хватит порезать его на ленты и в бочке замариновать, может спасти жизнь в случае голода, да от цинги убережет. И я собираюсь сделать так, чтобы ее начали уже наконец выращивать. И это долгий процесс. Потому что сначала нужно будет объяснить крестьянину, что мало это семя в землю бросить и молиться о дожде.

– Зачем ты мне это говоришь, государь? – через минуту молчания спросила Анна.

– Затем, чтобы донести до тебя одну простую вещь, тетушка. Быть государем – это не только на балах развлекаться, да ледяные дворцы на потеху собственного самолюбия при пустой казне строить. Быть государем означает еще и знать, как капусту выращивать. И один император, что однажды правил так, как никому из нас не суметь, это как раз-таки доказал. Ты же, тетушка, хорошей государыней не станешь никогда, потому что ни слова не поняла из того, что я тебе только что сказал. А призвал я тебя не для того, чтобы о заговорщиках спросить, о них я, слава Богу, и стараниями Андрея Ивановича Ушакова уже практически все знаю, осталось лишь несколько моментов уточнить. Но ты не виновата в том, что дороги у нас слишком длинные и путешествие твое затянулось. Но раз ты здесь, то я лично сообщу тебе новость, – и я вытащил то самое письмо, которое притащил мне Петька. – Иоганн Адольф Второй герцог Саксен-Вейсенфельский, недавно овдовев, прислал мне предложение взять тебя в жены за вполне вменяемое приданое. И я неделю назад ответил ему согласием. Сын у него уже есть, так что дети Иоганна Адольфа не слишком интересуют. Его интересует идея сотрудничества и дружеских отношений с твоим покорным слугой, – и я отвесил ей издевательский поклон. – Так что, можешь приступать к сборам. Александр Иванович будет тебя сопровождать на твою новую родину в Лейпциг, и заодно подпишет там несколько очень важных для меня договоров. Подумай, тетушка, кого ты туда возьмешь с собой, только учти, твоего конюшего я тебе не отдам, мне он сам пригодится. Волконский Никита Федорович намеревается новую породу лошадей, недавно выведенную, улучшить, вот только времени у него нет на это увлечение, занят он дюже. Так что Эрнест Бирон наверняка не откажется стать его послушным помощником в этом нелегком деле, – и я взмахом руки указал ей на дверь. Когда ошарашенная Анна вышла, повиснув на руке у Румянцева, я снова перечитал письмо. Ну, Петька, ну, шельма. Этот проходимец, чью родословную нужно тщательно просмотреть на некие корни, умудрился такой залежалый товар как бывшая герцогиня Курляндская продать за какие-то смешные пятьдесят тысяч рублей приданого и кое-какие торговые льготы. Это уметь надо, на самом деле.

– Государь, все готово, – я бросил взгляд на сундук с семенами. С собой возьму в поездку вместе с большим атласом по растениям. Если что не узнаю, то в атласе и посмотрю. Так же, как и огородника главного с собой заберу, за поездку сумею так хвоста накрутить, что будет рефлекторно мичуринством заниматься.

Встав, я одернул сюртук. На сегодня мне предстояло еще одно дело.

Казематы вотчины Ушакова давили. Они были сделаны специально с низкими потолками, и давили, не давая выдохнуть. Но было на удивление сухо, довольно чисто и никаких крыс.

– Мяу, – мне навстречу вышел огромный кошак и сел прямо на пути моего следования, принявшись умываться. Ну вот и причина, почему крыс нет. Я присел на корточки и протянул руку, чтобы его погладить. В ответ кот демонстративно зашипел и отпрыгнул в сторону.

– Надо же какой надменный, даже не потрогать тебя, – я усмехнулся и поднялся, снова ощутив давящую массу серого потолка, что особенно сильно ощущалось при моем росте.

Камера, в которой сидел Толстой, располагалась посредине довольно длинного коридора, освещенного как в средневековье факелами.

Я остановился напротив и смотрел на него через толстую металлическую решетку. Толстой, заметив, что к нему пришли, поднялся и подошел вплотную к прутьям, схватившись за них.

– Здравствуй, государь, ты наконец решил мою судьбу? – он оскалился, я же задумчиво смотрел на него. По моему приказу его кормили, давали воду, чтобы грязь смыть не реже одного раза в две недели. У него даже матрас, набитый соломой был, прямо Хилтон, мать его. Но Толстой ждал ответа, я же повернулся в сторону и тихо позвал.

– Андрей, Борис, вот видите, я обещал привести вас к вашему брату, чтобы вы увидели, что он жив, – ко мне несмело подошли два мальчика лет восьми-девяти и с любопытством посмотрели на Василия.

– Вася, – мальчики подбежали к решетке, а явно растерянный Толстой присел на корточки и принялся взлохмачивать им волосы, обоим одновременно. – А Васька говорил, что тебя убили, или казнили, потому что ты как тать стал, – наперебой загомонили они. – А нас к государыне взяли, пажами, смотри какой костюм, он новый, представляешь?

– Да-да, представляю. Вы за пару месяцев как вымахали, прямо настоящие мужчины.

– А еще, нам поручили шлейф за государыней нести на свадьбе, представляешь? – они так спешили поделиться своими успехами, что я даже плохо понимал, кто из них в этот момент говорит. – А еще нас учат. И Ваську учат, его в Императорскую канцелярию определили и им сам Дмитрий Кузин, личный секретарь государя занимается.

– Андрей, Борис, нам пора, – вперед выступил Митька и протянул руки, чтобы мальчики за них взялись. – Государыне могут понадобиться ваши услуги, и она огорчится, если вас не дозовется.

– Нам пора, Вася, – Андрей протянул руку и коснулся его щеки. – Ты же скоро выйдешь отсюда?

– Конечно, Андрюша, конечно выйду, – Толстой говорил, сжав зубы.

Я подождал, когда Митька их уведет, и только после того как хлопнула дверь, повернулся к все еще сидящему на корточках Толстому.

– Было нетрудно выяснить, что после того, как ваши старшие отдали Богу душу, ты взвалил на себя заботу о своих малолетних родственниках, – довольно равнодушно сообщил я ему.

– Детей не трожь, со мной делай, что хочешь, только их не трогай…

– Также было нетрудно выяснить, – перебил я его, – что, прежде, чем прийти сдаваться, ты, Василий, отдал все деньги им, чтобы было на что жить. И твое откровенно хамское поведение было направлено на то, чтобы отвести от них мой взор.

– Чего ты хочешь, а? – он продолжал сидеть, глядя на меня снизу-вверх. – Говори, чего хочешь, я все сделаю, ты же знаешь, только детей не трогай, они тут ни при чем.

– Они Толстые, – я равнодушно пожал плечами. – Но, как ты сам увидел, они обласканы и получили привилегии, какие и более знатным семьям не снились. А вот что с ними будет дальше, зависит только от тебя. Я детей не трону, не переживай, я не детоубийца, и дай Бог, никогда им не стану. Но я не могу поручиться, что, ежели со мной что случится, и мои близкие заподозрят в этом тебя, то с мальчишками будут продолжать миндальничать. А вообще, держать подле себя детей своих противников – это старинный обычай, почему бы им не воспользоваться?

– В заложниках, – практически выплюнул Василий. – Называй все правильно, держать в заложниках, – я снова пожал плечами.

– Да, можно и так сказать.

– Так что от меня требуется? Обещаю, что буду послушным, – и он хрипло расхохотался с корточек опускаясь на колени. На меня Толстой больше не смотрел. – Раз пошли на такие меры, значит, меня хотят заставить что-то сделать, а с такими гарантиями можно и выпускать, все равно что с веревкой на шее буду ходить.

– Да в общем-то ничего сверх необычного, – я даже не стал отрицать его слова. – На днях в Испанию выезжает небольшая группа людей с особым заданием. Ты поедешь с ними. Не переживай, если с тобой что-то случится, то о твоих братьях, и о родных, и о двоюродных я позабочусь. А старшему даже верну титул, ежели ты впрямь будешь послушным и все выполнишь как надо, – и тут он поднял голову и по его изумленному взгляду я сразу же определил, что он понял. – Да, все верно. Ты должен будешь убить де Лириа. И, Василий, не осрамись, сам понимаешь, что на кону.

Глава 12

Семен Иванович Мордвинов вышел из натопленного помещения Петропавловской крепости на морозный воздух и осмотрелся по сторонам. Ну, вроде бы здесь все налажено. Улучшать, конечно, любое дело можно до бесконечности, вот только сейчас уже не стоит. Лучше другими делами заняться в брошенном на произвол судьбы городе, который он сам так полюбил. А ведь мыслей было много. Он приставил к глазу трубу и посмотрел на берег. Вон там, прямо напротив крепости как раз пустое место стоит, можно склад организовать, и вообще порт большой сделать. На этом даже заработать можно, и он даже составил государю небольшую справку для того чтобы тот ознакомился с его задумкой. Фарватер к Петербургу настолько сложный и запутанный, что вполне можно небольшое судно пускать, чтобы оно проводило гостей в порт, кому осадка позволит сюда подойти. А еще такими же судами можно груз вывозить, заодно крыс не нацепляешь с собой. А морякам все равно на берегу делать нечего. За этим государь приказал смотреть строго – карантинная зона должна быть огорожена, с гостиницей для приезжих. И крысоловы. Государь в письме пригрозил, что, ежели хоть одна крыса с корабля в город проскочит, он всех работников в колодки и в Сибирь сошлет, невзирая на звания и заслуги. И чем ему крысы так сильно не угодили? Вот здесь как раз узкое место на набережной, можно все карантинной зоной перекрыть и крыс этих окаянных ловить проще.

Семен хмыкнул, вспомнив, как какой-то голландец жаловался, что так русский царь казну пополняет, деньги со всех дерет, с тех, кто в изоляции две недели сидеть вынужден. Ну а чего он хотел-то? Что, государь за счет казны их кормить и поить должен, что ли? О том, что даже те, кто домой из заграницы возвращается должны сидеть и каждый раз давать лоб трогать медикусу, да язык показывать, все уже наслышаны и все равно возмущаются.

– Семен Иванович, – Мордвинов обернулся и, сдвинув брови, посмотрел на подошедшего к нему Алешку Белова, сына тульского мелкого помещика, который сам еще в августе приехал на плохонькой лошаденке, которую тут же и продал, чтобы было на что пересидеть на постоялом дворе до приема в школу. Он его первым в класс гардемарином оформил, проверив сначала на знание грамотности. Это потом уже князья с графьями как коршуны налетели, что и пристроить бы их чад, да некуда, школа не вмещает всех желающих. Они же с кадетами объединились, полностью отдав кадетский корпус Ушакову. А уж Андрей Иванович чудит так чудит. У него и девки учатся, в закрытом корпусе. На Новый год совместную ассамблею для учащихся открыли, так Мордвинов только крякнул тех краль увидев. Особенно у него ум за разум зашел, когда узнал, что нет там ни одной девушки, которая не из крестьянок бы вышла. Но молодежь повеселилась, что уж говорить. Как по секрету ему сказала мадам Роше, которую специально Ушаков лично нанял, у ее девочек была задача на этот праздник – они флирт осваивали. Те, кто в течение недели получали письмецо, али цветы от кавалеров, считались сдавшими урок на отлично, ну а остальным шло порицание и наказ проявлять большее усердие в учебе. Семен все никак понять не мог, а чему вообще в этой странной школе Ушакова отроков и девок учат, к чему их так странно готовят? Но юный гардемарин ждал и Мордвинов обернулся к нему, вопросительно изогнув бровь.

– Что тебе, гардемарин Белов?

– А это правда, что мы уже весной в море выйдем? – в голосе мальчишки звучала с трудом скрытая надежда. Мордвинов внимательно на него посмотрел и покачал головой. Вот ведь, как бывает. И этому отроку шестнадцать не так давно исполнилось, и государю Петру Алексеевичу тоже, но как же они отличаются-то. Даже несмотря на то, что конкретно вот этот паренек не самую легкую жизнь прожил, а дитя дитём. Глядя на Петра Алексеевича, такого ощущения не возникало. Верно говорят, тяжела шапка Мономаха, рано она государя радостей детства и отрочества лишила, ой как рано.

– Правда, гардемарин, – кивнул Семен. – Вас разделят по ролям. Кто-то офицерами будет, кто-то простыми матросами. Чтобы все вы умели делать, и паруса поднять, и якорь кинуть, да даже палубу надраить. Государь Пётр Алексеевич велел фрегат специально сюда подогнать. Будете ходить до Кронштадта, потом в море на пять миль, и обратно. В следующий день поменяетесь местами. Каждый из вас и капитаном побудет и артиллеристом и даже юнгой. А вот когда все будет отработано так, что ночью разбуди, а вы путь сможете проложить, одновременно морские узлы затягивая, вот тогда государь поручил из лучших учеников две команды составить и соревноваться уже на скорость. Маршрут еще не определен, но та команда, коя победит, домой сможет уехать в отпуск, родных повидать, да награждена будет тремя рублями на каждого члена команды.

– Ого, – мальчишка расплылся в улыбке. – Можно, я расскажу, а то слухи токмо гуляют, а сказать никто ничего толком не может.

– Хотел бы запретить, да все равно просочится, – поморщился Мордвинов. – Языками шибко не чешите и старайтесь усерднее.

– Ну это само собой, все ж захотят в выигрышной команде участвовать, – гардемарин внезапно прищурился, и протянул. – Глянь, Семен Иванович, приехал кто-то, – Мордвинов резко развернулся и увидел, как прямо к крыльцу, на котором они с Беловым стояли, резво подкатили сани, и из них выскочили два молодых человека. Увидев одного из них: высокого в черной с серебряной оторочкой дохе, да в шапке из лисы чернобурой, Семен Иванович побледнел и вытянулся, едва ли не во фрунт.

– Вольно, Семен Иванович, – высокий парень, не старше самого Белова на вид, вдруг оказался рядом с ними и улыбнулся белозубой улыбкой. – Вот, узнал, что здесь ты сегодня, и решил, что нечего рассиживаться, можно и в один день многое успеть сделать. – Белов с любопытством смотрел на парней, пытаясь понять, кто это, и почему так всполошился непробиваемый Мордвинов. – Это кто такой с тобой?

– Гардемарин Белов, – гаркнул Лешка, выпрямляясь, выпятив грудь колесом. По всему выходило, что парень этот мог командовать, так почему не уважить его?

– Государь Пётр Алексеевич, как же можно вот так, без сопровождения, на санях… – наконец выдавил из себя Мордвинов, а Лешка, наконец понявший, кто перед ним, побледнел едва ли не больше Семена Ивановича.

– Да там все, на берегу остались, – государь указал куда-то в сторону Невы. – Да не тушуйся, Семен Иванович, что мне тут грозит. Меня в случае чего и воспитанники твои защитят, не так ли, гардемарин Белов? – и он перевел смеющийся взгляд на Лешку, который сумел только кивнуть. Зачем он вообще спрашивает? Конечно, защитят. Да он лично жизнь отдаст за этого молодого еще парня, который уже столько для него сделал. Он дал ему, Лешке шанс, надежду, что можно выбраться из того болота, в котором они с маменькой после смерти отца жили. Неужели он еще может сомневаться в преданности таких как он? Молодой государь вообще был на их курсе кумиром. Жаль только портретов не было, да даже монеты с его ликом еще не чеканили, так что как Петр Алексеевич выглядит, он только сейчас узнал… лихорадочно метавшиеся Лешкины мысли прервал насмешливый голос государя. – Давай, Семен Иванович, показывай, вон вместе с гардемарином, свое хозяйство, а потом уже поедем во дворец, решать, куда завтра направимся.

* * *

Филиппа задумчиво смотрела в окно. Почему Петр так любит у него стоять, гладя на то, что происходит за стеклом, даже, если на улице темно, и за стеклом можно разглядеть только собственное отражение?

– Не волнуйтесь, ваше высочество, он обязательно к вам вернется, – Филиппа резко развернулась к Петру Шереметьеву, обратившемуся к ней по-французски, чтобы ободрить. По его сжатым губам она прекрасно поняла, что он отдал бы все, чтобы быть сейчас рядом со своим государем, но Петр своего приказа не отменил, и Шереметьев вынужден был оставаться рядом с ней, помогая в приготовлениях к свадьбе. Она слабо улыбнулась. Когда наступило то мгновение, когда она поняла, что уже не опасается его, что она боится за него? Филиппа и сама не смогла бы ответить. Это произошло так незаметно. Когда она ехала в Москву, то боялась. Боялась, что его убьют, и она окажется в очень незавидном положении. А вот в тот момент, когда она огрела Рондо по голове, увидев, как тот подносит пистолет к его лбу, ей уже было плевать на себя, потому что она боялась только за него. Но как Шереметьев это понял? Неужели все так очевидно?

Ту ночь, накануне отъезда он провел с ней, и утром она уже не выгоняла его из своей постели, а наоборот цеплялась за него, не желая отпускать в эту поездку, потому что ей теперь везде мерещились заговоры и пистолеты, приставленные к его голове. Но и удерживать долго его она не могла, не имела права. Потому что он император и никогда не будет принадлежать ей одной. Она знала на что шла, когда соглашалась на этот брак. Вот только она тогда не подозревала, как это мучительно – бояться за кого-то.

– Все в порядке, граф, я просто неважно себя чувствую, – наконец ответила Филиппа и вернулась на свое место рядом с фрейлинами, которые в это время разбирали образцы золотого кружева, пытаясь понять, какое достойно украсить свадебный наряд будущей императрицы.

Дверь в ее покои приоткрылась и зашел Михаил Воронцов, осиротевший после отъезда Елизаветы, к которой был приставлен камер-юнкером. Петр не знал, что с ним делать и временно назначил его секретарем Филиппы.

– Здесь Брюс Яков Вилимович, государыня. Примешь ли, али гнать в шею?

– Что? – Филиппа непонимающе смотрела на Воронцова, затем покачала головой. – Нет, разумеется не гнать, пускай граф заходит, – Петр рассказывал ей, как важно для него это беспокойное семейство, и Филиппа ни в коем случае не хотела портить впечатление Брюса об императорской семье. Воронцов кивнул, и исчез, а буквально через пять секунд вошел пожилой уже мужчина с цепким взглядом.

– Ваше высочество, благодарю, что приняли меня, – граф отвесил поклон, и выпрямился, пристально разглядывая Филиппу.

– По-русски, если можно, граф, – она говорила медленно, тщательно выбирая слова, но, что характерно, практически без акцента. – Что привело тебя ко мне?

– Эм, даже не знаю, как выразиться, – Брюс задумался на мгновение. – Я хотел обратиться с просьбой. Понимаете, я обещал, что уговорю государя приехать после Нового года в училище, чтобы он поговорил с моими воспитанниками, и лично наградил самых отличившихся. Я даже приготовил награды, по полрубля десяти самых лучших учеников. Но, государь уехал, как обычно, никого не поставив в известность, и я решил, что государыня не сочтет за дерзость, ежели я с подобной просьбой обращусь к ней.

– О-о-о, – Филиппа думала меньше минуты, затем обернулась к Шереметьеву. – Граф, как быстро ты сможешь велеть запрячь карету и подготовить эскорт?

– Уже бегу, – Петька действительно сорвался с места, благодаря Бога за то, что появилось хоть какое-то разнообразие в этих вечных тканях, цветах и пригласительных письмах, кои уже отсылались сотнями.

– Как только граф Шереметьев все подготовит, я сразу же выеду, – Филиппа так же, как и Петька почувствовала оживление. – Меня будут сопровождать Воронцов, княжна Черкасская и графиня Ушакова. И, граф, я сама приготовлю десять наград отличившимся мальчикам, приберегите свои деньги для других целей.

Брюс поклонился на этот раз более глубоко.

– Я даже не знаю, как благодарить тебя, государыня, Елизавета Александровна. В таком случае я поеду, чтобы предупредить отроков, что к ним сегодня прибудет гостья, – и Яков Вилимович стремительно вышел из комнаты, а Филиппа вскочила на ноги.

– Марго! Марго! Где тебя черти носят, негодная? – перепуганная служанка выскочила из двери, ведущей в гардеробную, где приводила в порядок платья своей госпожи. – Принеси мне шкатулку из сейфа, живее, и приготовь теплую накидку, я сегодня выезжаю, – одновременно с ней начали суетиться Варя и Катя, а Анна Гавриловна только головой покачала.

– Я понимаю, что ты хочешь помочь будущему мужу приняв некоторые из его обязанностей на себя, вот только кто в таком случае будет выполнять твои? – прошептала она, поднимая вверх тончайшее кружево и глядя как переливаются золотые нити в солнечном лучике, упавшем на него. – Вот это… да, однозначно это, остальные можно даже и не смотреть.

* * *

Уезжал я из Москвы рано утром, еще по темну. Когда я начал выбираться из постели Филиппы, чтобы вернуться в свою комнату, то мне даже показалось, будто она не хочет меня отпускать, и это было чертовски приятно. Поцеловав ее в нос, я прошептал, что все будет в порядке и я вернусь быстро, она даже соскучиться не успеет. Она только кивнула, глядя влажными глазами, как я одеваюсь. Но перед тем, как я ушел, она нашла в себе силы улыбнуться и пожелать скорейшего возвращения, больше ни одним жестом, не пытаясь меня удержать. Я кивнул и вылез в это проклятое окно, которое мне скоро будет в кошмарах сниться.

В карете нас ехало трое. Я, Митька и тот самый огородник, которому я приказал собираться и ехать со мной. Им к моему удивлению оказался Посошков Данила Иванович, сын покойного Посошкова, чью книгу я велел прочитать моим ближайшим министрам.

– Ты знаком с трудами отца? – это было первое, что я спросил у него.

– Да, государь Пётр Алексеевич, – Данила заметно робел, все-таки дворянского достоинства у него не было, и он просто дико растерялся, когда понял, что ему предстоит ехать со мной в одной карете. – Но я больше по земле. Мне нравится с растениями возиться, лучшие сорта выводить, изучать их…

– Ну это же отлично, – перебил я его, переведя взгляд на невозмутимого Митьку. А ведь он тоже без дворянского достоинства. Вот кому-кому, а ему надо выдать грамоту, на свадьбу, например. Решив эту важную для себя дилемму, я вновь повернулся к Посошкову. – Давай будем говорить за растения, потому что, видишь ли в чем дело, Данила Иваныч, я-то вообще ничего почитай в них не смыслю.

Всю оставшуюся дорогу мы провели за разбором агрономических тонкостей.

– Смотри, государь Пётр Алексеевич, – мы склонились к карте, которую развернули прямо в карете. – Пшеницу лучше высаживать вот в этих районах, – и он немецким карандашом очертил южное Приволжье, южный Урал, часть украинских земель, и сравнительно небольшую площадь в Центральной части. Более севернее можно сеять рожь, а вот в наших местах уже предпочтение нужно отдавать тем видам, кои засуху могут переносить: овес и ячмень. В самых низовьях рек Кубань, Дон и Терек можно даже рис попытаться вырастить.

– Запруды нужны будут, – рассеянно проговорил я, разглядывая карту.

– Ну, это не проблема, в низовьях эти реки и так разливаются будь здоров, там минимальные усилия нужны будут.

– Нет, без риса обойдемся. Пока не решим вопроса с малярией, нехрен там делать, – я перевел взгляд севернее. – Овощи где можно выращивать пытаться, ежели не на огородах?

– Хм, – он задумался. – Лук с чесноком можно и здесь пробовать. Тверь опять же подойдет. Они песчаники любят, так что можно попробовать. В северном Поволжье опять-таки, на Урале.

– В чем основная проблема? – я взглянул на Митьку, который кивнул и достал свой блокнот, чтобы записать, а то точно из головы вылетит.

– Бороны нужны, опять-таки плуги, хотя бы английские или под стать им, ну и самое главное, посевной материал надобен, – Данила вздохнул. – Чеснок еще можно самим навыбирать, а вот лук тот же, очень непросто вырастить.

– Тыквы? – задал я очередной вопрос.

– Это в Астрахань, хотя, – он задумался. – Я и на императорских огородах выращиваю, и даже почитай не хожу за ними. Навоз токмо нужен, – он утвердительно кивнул.

– Картофель? – я быстро поставил буквы «Т» с плюсами, раскидав их по всей территории империи. Плюс у меня означал огород, или личное подворное хозяйство.

– А вот его лучше в северных районах растить. Не любит этот овощ жару почему-то. Умеренный полив опять же. Только инструмент нужен, дабы большие площади высаживать, – Митька снова кивнул, записывая.

– Маис? – я задумчиво разглядывал карту. Почти полтора миллиона крестьян подались в Сибирь или на Дон, они там есть, и площади, никак не возделываемые, есть. А что если…

– Ежели для зерна, то только на юге, то же Приволжье, Южный Урал, часть Украины…

– А ежели не на зерно? Ежели на силос, скотину кормить? – Данила удивленно посмотрел на меня.

– А откуда, государь Пётр Алексеевич, ты знаешь про силос? Его же недавно совсем квасить стали в Голландии, да в Литовском княжестве. Еще даже не отработано, как правильно это делать, – он потер шею.

– Данила Иваныч, я тут недавно, по случаю, часть Литовского княжества захватил, и примерно знаю, о чем говорю. В общем, секрет прост – там не должно быть много воздуха. Лучше всего использовать, хм, башню. Туда все подряд кидаем, только не ядовитое, естественно, и квасим. А вот как квасим, это загадка для меня, да, – я задумался.

– Я, конечно, могу попробовать, – неуверенно произнес Посошков. – Ежели получится, то маис для энтих целей можно где угодно растить. Он всходит хорошо вообще везде, только без солнца жаркого зерна плохо вызревают.

– Отлично. Если ты сумеешь силос изготовить, то к вопросу маиса вернемся, – я сложил карту и протянул ее Митьке. – Самая главная проблема, это, говоришь, сам посевной материал?

– Ну да. Лук из семян не вырастишь, это сложно. Надо сперва севок получить. Вот крестьянин и не хочет связываться, дел-то хватает по горло и без этого.

– А ежели мы создадим парники государственные, в которых ты и все, кто тебе в помощь нужны будут, производством этого материала и займетесь? Капусту будете выращивать, севок в больших объемах, тюльпаны опять же… – я хмыкнул. – Заодно и улучшать сможете все, что угодно. А перед посевной продавать по умеренным ценам как крестьянству, так и в поместья.

– Продавать? – Посошков моргнул.

– Конечно. Я не намерен раздавать все просто так, ты за кого меня принимаешь? – я хмыкнул, глядя на его растерянную физиономию. – И еще, Данила Иваныч, я хочу, чтобы ты присоединился к одному статскому советнику Маслову, который вскоре по России отправится с особым поручением, чтобы еще раз на местах все осмотреть и приготовить для меня доклад: где, что и как сеять, где лучше надавить на разведение скота, а где и вовсе мануфактуры установить, и не мучить землю, пытаясь что-то из нее выжать, если только в небольших количествах. Справишься?

– Думаю, что справлюсь, – Посошков слегка покраснел и кивнул. Я тогда протянул ему сундук с семенами. – Отлично. Тогда вот, мой посильный вклад в развитие парникового хозяйства, ну, кроме земли, денег на строительство и людей.

Он прижал к груди этот злосчастный сундук, что мать младенца, и, по-моему, больше его так и не выпускал из рук. В Новгороде я его высадил, велев добираться обратно на перекладных, снабдив письмом к Маслову, чтобы подтвердить полномочия в моем поручении отправляться в путь вместе с ним.

Мы уже подъезжали к Царскому селу, когда Митька, наконец, не выдержал.

– Я заметил, что мысль какая-то тебя посетила, государь Пётр Алексеевич, когда ты про земли с Посошковым разговаривал.

– Да, есть у меня одна идея, – подтвердил я его догадку немного рассеянно глядя в окно на снежный лес. – Вот что, Митя, подготовь-ка ты указ о том, что я, в связи со скорой свадьбой, в честь такого радостного события, дарую вольную тем крестьянам, что сбежали в Сибирь и на Дон. Вот только не просто так, а только тем, кто сам явится к губернатору и покается. Возвращать их домой никто не будет, но при одном условии. Они должны собрать товарищества, не менее, чем по пятнадцать-двадцать семей и начать обрабатывать государственную землю. При этом высаживать должны не то, что в башку взбредет, а только то, что укажут. Ну а я в честь своего счастья обязуюсь помочь им: предоставлю кредит на покупку лошадей, инструмента и семян. Отдавать же долг и по кредиту, и за побег они должны будут, отдавая ровно половину от того, что вырастят на протяжении десяти лет. В случае неурожая, я обязуюсь помочь: во-первых, не изымать урожай, во-вторых, помочь с семенами на следующий год. Но, тогда их долг продлится еще на год.

– И что, думаешь, придут? – Митька аккуратно закрыл блокнот и убрал свое дорожное перо и чернильницу-непроливайку.

– Нет, – я покачал головой. – Точнее, не так. Придет сначала малая часть, очень малая часть, которая мне поверит. Но, когда остальные увидят, что я не обманул, тогда, постепенно все и возвернутся.

– Пятнадцать-двадцать семей – это почти деревня, – заметил Митька.

– Да, я знаю. Они еще и разрастутся в итоге и переженятся. Ах, да. Не забудь добавить, что по истечению десяти лет они начнут платить стандартные налоги, а вот воинская повинность на них ляжет уже через три года. И следом подготовь еще один приказ, уже для солдат: срок сокращается до четырнадцати лет, и ехать он сможет, ежели пожелает, не только в Сибирь, но и на Дон, а также в Приволжье и на новые завоеванные земли – на выбор. Помощь при переселении, остается той же.

– Солдатам поблажки тоже к свадьбе приурочить? – деловито уточнил Митька.

– Да, – он кивнул и больше мы не разговаривали до самого Петербурга. Ну а когда приехали, то я тут же решил устроить большой сюрприз Мордвинову, сразу же рванув с проверкой в Петропавловскую крепость.

Глава 13

– Борька, песий сын, что мы здесь делаем? – в очередной раз спросил Репнин у сидящего напротив него Юдина, которому почему-то не свернул шею, а даже наоборот позволил втянуть вместе с Семеном Голицким в эту сомнительную авантюру.

Вот уже почти неделю они каждый вечер приходили в этот второсортный кабак, расположившийся на набережной Петербурга, и делали вид, что выпивают. При этом Юдин явно кого-то ждал.

– Да не ори ты, Юра, не хватало еще внимание к себе привлечь, – цыкнул на него Юдин. Семен сидел между ними тихо, неотрывно глядя в кружку с брагой, которую ему подал верткий мальчишка. – Мне весточка пришла с оказией, что на границе в карантине очень интересный гусь сидит, по дороге сюда, в Петербург. Англичанин. А государь вроде бы не слишком англичан привечает. Вот я и хочу увидеть, за какими такими надобностями этот англичанин сюда припылил. Явно ведь встречается с кем-то, потому едет почти инкогнито. А вследствие последних событий мне очень это не по душе.

– Ты слышал, что государь поручил Кабинету министров по поводу новой налоговой системы? – немного подумав и очень сильно понизив голос до шепота спросил Репнин.

– Ага, но это ничего, – Юдин махнул рукой.

– А ежели дворянский бунт за сим последует? – Репнин нахмурился.

– Ну и что? – Юдин пожал плечами. – Если уж Булавинское восстание подавили, да казачкам так яйца прищемили, что они сейчас и не вякают сильно, а там расклады похуже были, шутка ли, восемь станиц пришлось с землей сравнять, то уж наших быстро к ногтю прижмут. Государь такие штуки умеет проделывать. Вон как Верховный Тайный совет прижал. Что кто-нибудь голос попытался поднять, что негоже князьям за выгребными ямами следить? Вот то-то и оно. Это раньше могло кого напугать, еще во времена Алексея Михайловича. А сейчас молодых да наглых пруд пруди. Мигом скрутят, чтобы на освободившееся место скакнуть. Думаешь, тот же Черкасский этого не понимает? Еще как понимает, поэтому из шкуры своей выпрыгнет, а так указ составит, чтобы и за дворянами хоть какую-то власть сохранить, и чтобы налогами на корню не задавили. Если уж он Варьку свою государыне на побегушки отдал, лично у государя место просил, не пожалел кровиночку, то собственной дланью доить коров самых упертых заставит. И ить как получилось-то, а, нет промежутка между стариками и молодой зубастой порослью, которые с государем оного возраста, либо чуток старше. И Петр Алексеевич на этом и сможет сыграть как на скрипке.

– Лишь бы на жизнь не покусились, – Репнин покачал головой и хлебнул сомнительного пойла.

– После англичанина? Не смеши. Сейчас с государя и днем, и ночью взора охрана не спускает. У Митьки Кузина два пистоля всегда заряженных и пара ножей припрятана, один отравленный. И даже представить не могу, что будет, когда медикусы Михайлова отпустят. Он и так все уже перекрыл. Думаешь почему выезд на охоту тати ждали? Кстати, а почему егерей так и не ввели в табель, не в курсе? Вроде хотел же, еще когда цесаревна Наталья жива была?

– Сам не знаю, – Репнин поморщился. – Вроде Ванька Долгорукий тогда отговорил. Сказал, что азарт пропадает, ежели даже не сам зверя гонишь, а за тебя это егеря делают. Мол он в иноземной охоте участвовал, в Варшаве же вырос, и ему не понравилось. Указ о создании так и не подписанным остался. А может Верховный Тайный совет тогда в ход его не пустил, кто сейчас поймет. Почитай мы все люди при государе новые, как ты правильно сказал молодые да наглые, которые если уж вцепились, то своего не упустят. Как и при деде его было, когда боярству окончательный укорот дали. Тогда многие возвысились, иные аж из холопов.

– Кузин тоже, говорят, холопом был, – подал голос Семен, который почти никогда сам рта не открывал, а тут гляди ж, заговорил.

– А Митька этого и не скрывает, – пожал плечами Репнин. – Вот он-то точно, что тот пес цепной, порвет любого, и даже не поморщится, – Репнин улыбнулся. – Странно, что Петр Алексеевич, хоть в людях шибко гниль видит, а в своем Митьке полное отсутствие морали не замечает. Но и предан ему Кузин, нам всем пару верст в этом даст.

– Да уж, чудны дела твои, Господи, – и Юдин перекрестился. – Зато государыню выбрал, просто глаз отдыхает, и душа радуется.

– Вот что есть, то есть, – и они подняли кружки и чокнулись, отпив по глотку за Филиппу. – Наследников бы побыстрее дождаться, – протянул Репнин, а Семен и Юдин кивнули и снова сделали по одному небольшому глотку.

Кабак постепенно заполнялся людьми, становилось шумно, но до полнейшей вакханалии дело пока что не дошло. Дверь в очередной раз открылась, впустив вместе с порцией морозного воздуха очередного посетителя, завернутого в плащ. Этот плащ сразу же привлек внимание Юдина.

– Вот он, – прошептал он, взглядом указывая на дверь, возле которой все еще стояла темная фигура. – Точно он, дождались, наконец.

– Откуда знаешь? – наклонился к нему Репнин, задав вопрос шепотом. Семену, чтобы расслышать, тоже пришлось нагнуться.

– Только иноземец может посредине января в плаще вышагивать. Наши вроде с головой пока дружат, – Юдин слегка развернулся, не глядя на посетителя прямо, но краем глаза наблюдая за его передвижением, чтобы подсесть поближе. Ему повезло. Один из немногих пустых столов стоял как раз у него за спиной, и за него объект его наблюдения и сел, снимая шляпу и бросая ее на стол. В парике, которые сейчас уже редко кто носил, он выглядел еще чужероднее. Стоило ему расположиться, как к нему тут же подсел высокий, плотный, мордатый господин, показавшийся Репнину смутно знакомым. Господин быстро осмотрел помещение кабака, Репнин в это время закрылся кружкой, Юдин сидел спиной, а Семена никто и не знал шибко, и быстро заговорил по-английски.

– Вы с ума сошли, мистер Филипс, проделать такой путь в такое неспокойное время… Для чего? – Юдин навострил уши, потягивая брагу, стараясь не пропустить ни слова.

– Лорд Ловель назначил меня провинциальным великим мастером для России, и велел передать, что ваша кандидатура как мастера ложи рассмотрена и одобрена. Можете приступать к открытию лож и привлечению братьев, мистер Кейт, – Филипс замолчал, а затем передал небольшую шкатулку своему собеседнику. Оглядевшись по сторонам, он поморщился. – Я, пожалуй, не буду здесь оставаться. Завтра утром уезжаю, прощайте. Да, постарайтесь воздержаться от писем. Их все просматривает Тайная канцелярия. Собственно, именно поэтому я и проделал такой путь, – стремительно поднявшись, он взял со стола шляпу и, закутавшись в плащ, вышел из кабака, оставив своего собеседника одного. Но тот, к кому он обращался «мистер Кейт» тоже не стал задерживаться. С момента, когда незнакомец вошел в кабак и до того момента, как соседний столик опустел прошло меньше трех минут.

– И вот из-за этого мы здесь все это время торчали? – прошипел Репнин.

– Да, и это просто… – пока Юдин закатывал глаза от экстаза, Семен поднялся со своего места.

– Пойду, пройдусь, что-то нехорошо мне уже эту гадость пить, – он, поморщившись, посмотрел на едва отпитую кружку.

– Иди, – кивнул Репнин и повернулся к Юдину. – А ты, скотина, говори, заради чего мы здесь торчали?

– О, ты не понимаешь, но как только я все распишу…

– Борька, лучше говори, а не то в рыло получишь, – пригрозил ему Репнин.

– Нет в тебе, Юра, тяги к загадочному, – протянул Юдин, отсталый ты человек.

Пока они препирались, Семен Голицкий вышел на улицу, осмотревшись по сторонам, спрятал нос в воротник своей дохи и пошел в направлении большого, сверкающего огнями здания, расположенного не так уж и далеко от места встречи двух иноземцев, которые явно что-то затевали.

Примерно через час, когда Юдин закончил шепотом рассказывать опешившему Репнину, что, по его мнению, означала эта мимолетная встреча, дверь в кабак снова распахнулась и внутрь проскользнула высокая, гибкая фигура. Фигура остановилась в дверях и, как совсем недавно мистер Филипс, осмотрелась по сторонам, а затем решительно направилась к столику, за которым расположились Юдин с Репниным.

– Так-так, – Юдин поднял голову и икнул, увидев, кто пришел по его душу. – Пока государь места себе не находит, думает, что с вами произошло нечто страшное, вы по дешевым кабакам надираться удумали. Вот от тебя, Юрий Никитич, я этого точно не ожидал, – он усмехнулся, глядя на покрасневшего Репнина.

– А ты что здесь делаешь, Митя? – наконец выдавил он из себя.

– А то вы не слышали, что государь намедни приехал сюда по делам? – спокойно с изрядной долей насмешки продолжал говорить Митька.

– Слышали, как не слышать, коли весь город гудит, – пробормотал Юдин.

– Ну, раз слышали… Государь хочет вас видеть. Обоих. Сейчас, – и он скрестил руки на груди, давая понять, чтобы проштрафившиеся Юдин с Репниным начали собираться, потому что без них он из кабака этого не уйдет.

* * *

Вот же свиньи какие! Я метался по очередному кабинету, ожидая, пока появятся Юдин с Репниным, которых доблестно сдал Голицкий. Не со зла, конечно, и не из любви к искусству, просто Юдин с его слов что-то серьезное нарыл, но что это было, сам Семен не понял, поэтому и принял такое непростое решение заложить старших товарищей мне.

Остановившись у окна, я посмотрел в темное стекло, в котором отразилась моя загорелая физиономия. Вот ведь, уже и на охоты не езжу, и вряд ли буду, учитывая обстоятельства, а все равно не могу обзавестись аристократичной бледностью. Плебс ты, Петр Алексеевич.

Одно хорошо, дед так чудил, особенно в последние годы своей жизни, что мне сейчас любые реформы по плечу. Посошкова вон, упекли в казематы, где-то здесь в Петербурге, где он и помер, бедолага, по ложному обвинению, так и не передав его труд Петру. Ну а прачка чухонская, которая мой трон в то время заняла, и вовсе про него забыла. Только вот не убили они родившегося слишком рано экономиста, боялись, как на это Петр отреагирует. Он ведь и сам, поговаривают, мог топориком по шейке рубануть. Такой затейник дед был, недаром во мне дедову кровь боятся разглядеть.

Вон ни за совет, ни прежде за Меншикова никто не заступился, побоялись, и надо железо ковать пока горячо. Что у Петра было-то такого, чтобы он всех раком поставил? Да ничего, по сути. Два полка, и горячее желание сделать так, как хочется. И, чтобы это желание осуществить, много крови он пролил, ой как много, так что не бойся, Петруха. Пока память о нем жива в стариках, они все твои начинания молча проглотят, а молодежь воспитаешь так, как тебе это будет выгодно, как Петр нынешних стариков воспитал. Ведь вспомни, как оно было: все так были запуганы, что и прачку эту безродную на троне императорском терпели, и даже Аньку с ее приколами типа свадеб в ледяных дворцах с последующим умертвением молодоженов.

Перестали терпеть и Лизку на трон втиснули уже молодые, типа тех же сопляков Шуваловых. Да и то, был бы кто другой, а не вторая Аннушка вслед за первой с ее петухом Брауншвейгским, то в тот раз никакого переворота и не случилось бы.

Дело Лопухиных-то было, было взаправду, когда столько знати языков лишили, а за что, да за просто так, у Лизки критические дни были, так хоть кто-то вякнул? Не-а, вякать потом начали, когда новое поколение выросло, которое не знало, как Петр Великий по костям и черепам к абсолютной власти шел. Так что пользуйся, Петр Алексеевич, пока время есть. У тебя его не слишком много, дай Бог, лет десять наберется. А там глядишь и собственную репутацию создашь, чтобы так же опасались уже твои решения оспаривать.

Наклонив голову, я рассматривал свое отражение. Как странно и интересно переплелись гены: что царевич Алексей не был красавцем, что Софию-Шарлотту, родственницу, кстати, петуха второй Аньки, только слепой мог бы привлекательной назвать, а вот сын у них удался на славу, что уж говорить.

Сегодня днем меня настиг курьер, передавший сообщение от Ушакова, что Головкин, Толстой и десять человек сопровождения, по пять на каждого из них, выехали из Москвы. А также в письме была передана весьма трагическая весть о том, что супруги Рондо, за каким-то лядом решили поохотиться, да почти в одиночку. И надо же было такому случиться, медведя умудрились поднять. Мишка с недосыпу и порвал их, даже не разобравшись, что перед ними иноземцы, а не нашенские придурки. Какая жуткая трагическая случайность – несчастный случай на охоте, бывает. Отправленный их искать поручик Ржевский, нет, действительно поручик Ржевский, над именем которого я полчаса ржал до слез, приговорил косолапого. Я уже даже письмо с выражениями соболезнований Георгу написал и оправил вместе со шкурой того самого медведя… Теперь посмотрим, сумеет ли он сохранить хорошую мину или каким-нибудь образом сорвется?

А вот школа, развернутая в Петропавловской крепости, мне понравилась. Особенно понравилась целая система турников, из брусьев и канатов, на которых гардемарины должны отрабатывать подъем и спуск по мачтам. Особенно мне понравилась имитация качки: это когда один из них болтается сверху, цепляясь чуть ли не за воздух зубами, а двое или трое товарищей раскачивают всю эту конструкцию. В общем, я посоветовал Мордвинову застелить пол толстыми матами, лучше в два ряда – ежели кто свалится, то хотя бы шею не свернет.

Ну а в Адмиралтействе меня ничего не порадовало. Сиверс, как и Мордвинов явно не ожидал моего появления и на вопросы отвечать был не готов, потому ответил, как есть. Пока я вникал, тихо охреневая от шизофреничного устройства морского ведомства, состоящего из двенадцати! коллегий, из которых непосредственно Сиверсу как президенту подчинялись только три, а кому подчинялись остальные, он не знал, и, судя по всему даже главы этих коллегий, вызванные в срочном порядке на ковер, понятия не имели кто у них непосредственный начальник. Про Московскую коллегию морского ведомства я вообще молчу, за что она отвечает, мне так никто сказать ничего не смог, наверное, за связь с Белорусским морем через Кубанский океан. Я понимаю, почему ни Ушаков, ни Черкасский не смогли найти потерянные средства. Как они вообще хоть что-то нашли, вот в чем вопрос. И кстати, не такая уж Анька и дура, раз додумалась подписать составленный умными людьми приказ о реорганизации этого чудного ведомства.

– Петр Иванович, не обижайся, но вот так работать нельзя, – я встал и указал на стол, заваленный бумагами. – С завтрашнего дня приступим вместе к решению проблемы Адмиралтейства. Тебя я никуда убирать не собираюсь, ты-то как раз на своем месте находишься. Вот только вот это все меня категорически не устраивает. К тому же, а где управление речного транспорта? – он только пожал плечами. – Я тебя понял. Завтра жду в десять утра во дворце, будем нормальное Адмиралтейство создавать, а не вот этот вертеп.

Покинув моряков, которые разве только не перекрестились за моей спиной, я еще немного покошмарил Мордвинова. Мы с ним обговорили идею создания складов и предоставление услуг по их доставке на эти склады, а также я отдал распоряжение остановить стройку города на том объеме, что уже был. Пока Петербург должен был сохраняться в этих границах, но Мордвинов, которого я утвердил на постоянную должность губернатора, обязан был довести то что есть до ума. Потому что я не оставил идеи некоторые конторы и ведомства переселить сюда.

Завтра у меня, кроме попытки создать из существующего Адмиралтейства нечто более-менее приличное, было запланировано посещение школы Тайной канцелярии. И я с трудом поборол любопытство, и не завалился туда прямо сегодня. Дадим им шанс. По идее, если Ушаков хорошо обучает своих птенцов, они должны будут приготовиться и ждать меня с улыбками радости на лицах, а не с изумлением, написанном огромными буквами.

Наконец, дверь в кабинет открылась и Митька как пастушья овчарка пригнал этих заблудившихся баранов.

– Рассказывайте, – я прекрасно видел их в окне, поэтому даже не обернулся, чтобы рассмотреть их виноватые рожи. Митька притащил всех троих, чтобы Голицкого не подставлять, молодец, заботливый какой.

– Государь Пётр Алексеевич, Борис Юдин убедил нас с Семеном Голицким сопровождать его, дабы он смог в компании незаметно подслушать очень важный разговор между двумя иноземцами, который и состоялся сегодня вечером, – отрапортовал Репнин.

– А Борис Юдин не поведает своему государю, как именно он узнал про эту встречу? – я развернулся, все еще держа руки за спиной, сцепленными в замок.

– Государь Пётр Алексеевич, – Юдин замялся, а потом решительно ответил. – У меня человек имеется в карантинной зоне на границе, он в гостинице для иноземцев порядок наводит в комнатах. И, если видит что интересное, то сразу же мне отписывается, а я уже потом решаю, стоит эта новость внимания, или нет.

– Митька, после нашего разговора Борис Михайлович все тебе расскажет об этом человеке. Передашь Ушакову, пущай письмеца не только Бориса Михайловича радуют, но и Андрея Ивановича, – Митька кивнул. В каждой карантинной зоне у Ушакова были люди, но только не среди слуг – сказывалась нехватка кадров. А ведь эти слуги еще и иностранные языки должны по идее знать. Вот завтра школу посмотрю и определю, правильно ли он особистов готовит, или подсказать ему чем. – Продолжай.

– Я получил письмо, в котором было имя этого англичанина и то, что показалось подозрительным: он спрашивал про этот кабак, но его одежда, да и все остальное не вязались с таким дешевым заведением. Это-то и насторожило. Вот я и поехал в Петербург, чтобы посмотреть своими глазами. Неделю мы его ждали окаянного, и вот сегодня дождались.

– И кто же сей господин, который так сильно тебя заинтриговал?

– Это некто Джон Филипс, и встречался он с Кейтом… – Юдин замер. – А не с генералом ли Джеймсом Кейтом этот Филипс встречался? – я задумчиво смотрел на него. По отдельности мне эти имена мало что говорили, а вот вместе… – Филипс сказал, что лорд Ловель назначил его провинциальным великим мастером, и велел Кейту начать открывать ложи и привлекать, и посвящать братьев.

– О, черт, – вырвалось у меня, и я прикусил язык, чтобы не начать материться. Как я мог это забыть? Как? Такие вещи нужно было помнить прежде всего! Ведь этот год считается годом, когда в Российской империи начали свое разрушительное действие масонские ложи! И Джеймс Эдвард Кейт считается именно отцом-основателем этой дряни! Так, спокойно, Петр Алексеевич, спокойно. Благодаря нюху Юдина на сенсации, ты не оказался на этот раз у разбитого корыта. Но они все равно за эту самодеятельность у меня получат, и отнюдь не благодарность.

– Да в чем проблема этих масонов? – Репнин переводил взгляд с меня на Юдина и обратно. – Я не понимаю, в чем их опасность? Ну собираются, ну играют в тайные общества…

– Юра, ты не понимаешь, – я покачал головой, снова поворачиваясь к стеклу. – Вон Юдин понимает, неужто не объяснил?

– Юдину за такие объяснения язык нужно вырвать, – пробурчал Репнин. – Он меня только еще больше запутал.

– Сами по себе ложи не опасны, Юра, ты прав, – я рассматривал их в зеркале черного стекла, едва сдерживая себя, чтобы истерично не рассмеяться. – Это действительно всего лишь тайное общество – развлечение для богатых и влиятельных людей. Этакая пикантная тайна, почему бы ей и не быть? К тому же они проповедуют созидание, и это правда. Вот только есть во всем этом одно маленькое «но». Верховный магистр масонской ложи традиционно – англичанин, Юра. В этот раз это лорд Ловель. Как ты думаешь, рядовые братья, и даже мастера лож не пойдут на такие небольшие уступки, как незначительные мелкие услуги и пролоббированние интересов Британии, если их попросит об этом крохотном одолжение сам верховный магистр? И ладно братом будет вон, Юдин, впрочем, тоже ничего хорошего, но терпимо, а что, если этим братом-масоном буду я? Сможем ли мы эффективно противостоять Британии, которая почему-то на нас обозлилась и очень хочет примерно наказать, ну и получить то, чего она лишилась по самым выгодным ценам. И это, Юра, было бы только начало.

В кабинете воцарилось молчание, которое становилось все тягостнее.

– Мне отписать Андрею Ивановичу? – наконец, прервал его Митька.

– Да, отпиши, – я кивнул.

– Прикажешь ему пресечь? – голос Митьки звучал настолько неестественно спокойно, что невольно обернулся, и увидел, что он побледнел настолько, что его веснушки просто сияли в свете свечей, а плотно сжатые губы превратились в тонкую линию.

– Нет, – я покачал головой. – Пускай человек делом занимается, он же так долго к этому шел. Да, приготовь заранее приказ-назначение нашего мастера лож к Ласси на Крымское направление. Пущай османов в масоны агитирует. А вот за самими ложами Ушаков должен установить такое плотное наблюдение, что хоть сам пущай в братья просится его принять, но всех идиотов, кои на романтику тайного общества купятся, чтобы знал наперечет.

– Не возьмут, – Митька покачал головой, набрасывая мои поручения.

– Пущай постарается! – я повернулся к Юдину. – Начинай очень аккуратные нападки на бритов. Очень аккуратные и малыми порциями, чтобы до погромов, не дай тебе Бог, не доходило, но осадочек, после каждой газеты оставался. А вы двое, – я посмотрел на Репнина и Голицкого, – пока ничего не делаете, меня сопровождаете. Дмитрий сейчас занят будет, а мне секретари нужны. Ничего, Юра, вспомнишь старые деньки, а то, гляжу, уже дурь от безделья в голову полезла. Ну что стоите, за работу, мать вашу.

Глава 14

Как бы я ни старался переделать Адмиралтейств-коллегию во что-то менее громоздкое, но выполняющее гораздо больше различных функций, у меня ничего не получалось. Мы с Сиверсом в течение нескольких дней прокручивали и так и этак различные модели управления, и в итоге решили остановиться на той, что была сделана Анной Иоанновной. Не самой, конечно, но кем-то вполне разбирающимся в этом деле. Единственное, что я сумел воткнуть – это еще одно подразделение. Таким образом новое министерство морского и речного флота на сегодняшний момент состояло из пяти подразделений: казенного, отвечающего за делопроизводство и все финансовые операции; хозяйственное – отвечающее за склады и всю хозчасть; экспедиционное, которое в военное время отвечало за проведение кампаний с участием флота, охрану морских границ, а в мирное, кроме границ им предстояло отвечать за экспедиции, начиная от оснащения и заканчивая предоставлением доклада о полученных результатах на высочайшее имя; кораблестроительное – это подразделение было в ответе за все этапы строительства судов, начиная от приготовления корабельного леса и заканчивая спуском судна на воду; и последнее пятое подразделение я обозвал людским – это были кадры. В зону ответственности этого подразделения отнесли также все навигатские школы, которые уже были открыты и которые планировались открыться. Умом я понимал, что военно-морскую часть придется выделять в отдельное подразделение, если не в отдельное министерство, так же, как и порты, но пока все равно решил оставить получившееся министерство без изменений. Если что-то не потянут, всегда можно выделить из состава, но сейчас пока не было людей, чтобы перекрыть все востребованные направления.

Составив указ об утверждении нового министерства и о назначении первого его министра, этим геморроем я наградил опять-таки Сиверса, параллельно составили указ об ликвидации Адмиралтейств-коллегии, с проведением в ее экспедициях полной ревизии. Сиверс только крякнул, когда прикинул предстоящий ему объем работы, но тут я ему помочь ничем не мог, не самому же садиться перебирать приходские книги и считать, сколько подштанников осталось на складах. Пускай выбирает тех людей, с кем впоследствии будет работать и начинает пахать, засучив рукава. А самое главное, начинает уже осваивать испанские деньги в полном объеме. Мне надоели сказки про заказанный еще дедом галерный флот, который все еще не готов. Если подобная тенденция продолжится, то я уже буду по-другому смотреть на происходящее, а именно – снова отправлю сюда Ушакова, но на этот раз не растраты искать – это дело ревизионной комиссии, а не начальника Тайной канцелярии, а исследовать подобный саботаж на предмет наличия в нем предательства с целью ослабления Российской империи перед ее внешним врагом.

Сиверс только сглотнул, но быстро уверил меня, что в данный момент эллинги самого Адмиралтейства как раз освободились, и на них вполне можно начать строительство четырех фрегатов одновременно. Я похлопал его по плечу и отправил с Богом, предупредив, что жду полного доклада о проделанных делах не позднее первого марта, и на этой мажорной ноте мы разбежались.

Еще раз встретившись с Мордвиновым, я решил посетить школу Ушакова, визит в которую был отложен из-за того, что с этим чертовым Адмиралтейством ничего не клеилось как следует, и сразу же после этого визита отправиться обратно в Москву. При этом Митька уже отбыл, вслед за Кейтом, с которым «случайно познакомился» уже на следующий день, после того, как тот получил инструкции из Лондона, и теперь таскается с ним вместе весьма искусно изображая обиду на меня, за то, что я его отстранил от себя, взяв, точнее вернув на его место того же Репнина. Кейт поверил, и решил оказать Митьке свое покровительство, в надежде на то, что я прощу своего секретаря за какой-то проступок и верну в приемную, а он сам таким образом сможет приблизиться к моей персоне. Полагаю, где-нибудь посредине дороги в Москву, Митьке поступит предложение вступить в Ложу и начать помогать ее мастеру, коим является Кейт.

Ну а пока суть да дело, я приказал готовиться к отъезду, а по пути заехать в так интересующую меня школу.

Пока шли сборы, а сборы императора, хоть и такого умеренного во многих вещах, как я, это не трусы с носками в сумку забросить и вперед, это суета и работа многих людей, и лучше всего я мог им помочь, не мешая и не путаясь под ногами. К тому же мне было, чем себя занять, потому что как раз в разгар суеты перед поездкой прискакал курьер с письмом от Елизаветы. Так, и что же она пишет? Сломав печать, я развернул письмо и принялся внимательно читать, стараясь угадать между строчками, что же мне хотела сообщить тетушка.

Так, королева Мария все еще в трауре по отцу. Получила мой скромный подарок в знак моей скорби – колье из рубинов, настолько темных, что при определенном освещении выглядят черными, и разрыдалась. Какой я, оказывается, тонко чувствующий молодой человек, это все та-а-ак трогательно, – прочитав эти слова я отстранил письмо и от души выругался. Ну, Лизка, змея подколодная. Ведь наверняка догадывается, что я, в жизни ничего никому не подаривший просто так, скорее всего пытался таким образом извиниться перед королевой, и все равно не отказала себе в удовольствии потоптаться по больному. Неужели все никак не простит меня за то, что когда-то хотела меня совратить? Или ей это все-таки удалось? Черт, я никогда не узнаю правды, потому что сам не могу помнить по вполне понятным причинам, а она молчит, ничем не намекая на подобный поворот событий. Ладно, отправим эту тайну к остальным скелетам, к скелету Лещинского, например. Что там дальше? А дальше Елизавета писала, что Мария угрожает мне тем, что хочет собраться с мыслями и с духом и нанести визит в Москву, чтобы познакомиться с императором Петром, дабы лично выразить ему свою безмерную благодарность за поддержку, так необходимую ей в это нелегкое время. Вот только этого мне не хватало! Швырнув письмо на стол, едва удержавшись, чтобы не швырнуть в печь, я заметался по кабинету. Королева Франции – это не Орлеанский шевалье, которого можно на кого-нибудь спихнуть или вовсе предоставить самому себе. Я кстати даже не знаю, где он шляется. Вроде бы Мордвинов только сказал, что Филипп убрался из Петербурга за день до моего приезда, но куда – вот осталось загадкой. Да и шут с ним, с этим шевалье. Одним ублюдком Бурбонов больше, одним меньше, кто их вообще считает? А вот королеву Франции придется обхаживать и развлекать, а я терпеть не могу подобного! А может быть пригласить их вместе с Людовиком на свадьбу? Ну а что, и развлечений хватит, и мое отсутствие будет вполне объяснимо – медовый месяц и все такое. И не надо будет тратиться на нее одну, да и подарок какой-никакой притащит. Хотя, приглашения как знак формальности всем мало-мальским монархам уже разосланы. Обычный признак хорошего тона, ничего более. Сами они конечно не приедут, но какого-нибудь могут прислать, чтобы засвидетельствовать свое почтение. В эти игры можно играть бесконечно, и я начал уже получать от них какое-то извращенное удовольствие. Так что приглашение – не вариант. Но, ведь можно отписать Лизке, чтобы она передала, будто я был бы счастлив увидеть королеву, и желательно на свадьбе, дабы после стольких потрясений она смогла разделить мое счастье, как я ее горе. Ну, почему бы и… да. Решено, так и отпишу в ответе.

Вернувшись за стол, я снова взял в руки письмо. С королевой Марией понятно, но я жду совсем других известий. Так, началось формирование флота, и мне нужно поторопиться с назначением команд и отправкой их к приписанным кораблям. Я знаю, не надо мне постоянно об этом напоминать. Я уже озадачил Сиверса и он помимо своих основных обязанностей, которые на него свалились, еще и команды будет формировать. Лишь список вероятных капитанов мне на ознакомление пришлет, а в остальном я велел ему ни в чем себе не отказывать. Так что с командой должны успеть к сроку разобраться.

Принц Конти намедни навестил Елизавету и выглядел не слишком довольным, и своим кислым видом портил настроение всем остальным гостям, включая его величество. На вопрос, а что это с ним случилось, его высочество предпочел отшутиться, сказав, что был на исповеди у кардинала Флери и тот долго не хотел отпускать ему его прегрешения. Вот оно! Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Значит ли подобное заявление, что Конти провалил свою миссию в Константинополе? Вероятно, да. Кардинал Флери недоволен, значит османы решили не слушать французов, а провести свою игру. И с чего это диван начал проявлять подобную самостоятельность? И в чем, черт их раздери, будет заключатся эта игра?

Стоп. Я открыл глаза и резко сел. Надир-шах, вот что с османами случилось. Он ведь серьезно угрожает спокойствию султана, а значит и дивана, заодно. Нет, не тем, что он может им существенно навредить: где Персия, а где Османская империя. Но вот крови попортить и заставить понервничать – вот это он сумеет запросто, и далеко не факт, что в итоге этого османы все еще будут сохранять контроль над тем же Крымом. Ведь в той истории, которую я помню, этот шах многого наворотил и даже сумел захватить Дели, а столица Великого Могола – это что-то, да значит. Так зачем вообще напрягаться, если можно обойтись малой кровью? Своим отказом действовать в интересах Флери, они словно намекают мне, что готовы к диалогу. Ну что же, вот и посмотрим, насколько они готовы к этому диалогу. Свои земли на Каспии я отдавать Надиру не собираюсь. Мое положение не настолько плачевно, чтобы заключать невыгодные сделки, в ходе которых я могу не только лишиться владений на Каспийском, но и потерять на долгие года шанс выйти к Черному и вернуть свои позиции на Азовском морях. Так что Надир-шах перебьется, а вот для Константинополя у меня есть, с чего начать торги. Ведь по сути на пути у Надира стоит только Россия, а Константинополь так близко к границе расположен… Но, все же я не уверен до конца, что османы смогут пожертвовать Крымом в обмен на свою лояльность. Ведь, чтобы нормально атаковать османов, Надиру придется пройти по России, пусть и на окраинах. Он будет вынужден или просить у меня позволение пройти по моим землям, или сделать это самостоятельно, применив силу. И второй вариант для османов более предпочтителен. Вот только он нисколько не устраивает меня и во время переговоров я вполне могу надавить именно на этот факт. Ведь, если Надир-шах все же захочет пощипать османов и не полезет дальше в Индию, то мне придется или заключать с ним договор, или начинать войну.

Но, у меня есть еще один вариант. Охреневшие от собственных успехов калмыки, которых я вполне могу тому же Надир-шаху предоставить в качестве заключенного военного пакта, для того, чтобы на паях грабануть Индию. И Бог видит, там есть, что брать. Хотя, нет. Буддисты ненавидят мусульман, но в Российской империи вполне хватает башкир и булгар, которые, из-за того, что казаки и присоседившиеся к ним беглые крепостные постепенно начали занимать территорию, исконно принадлежавшую этим народам, вот-во начнут бунтовать. Простой вопрос, пойдут ли они, для того, чтобы свою воинственную натуру удовлетворить вместе с персами, ну и заодно весьма неплохо заработать? Думаю, что да. Осталось связаться с самим Надиром и уговорить его обогатиться вполне себе физическими благами, оставив духовные на потом. Он прагматик, с кем-кем, а с ним можно попробовать договориться. Эх, надо было ему Аньку, взамен Лизки предложить, в гаремах говорят такие войны между женами-наложницами идут, флорентийцы нервно курят в сторонке, так что, она, даже, может быть, нашла бы там себя. Еще бы Султан-баши стала, с ее-то характером и склонностью к весьма сомнительным развлечениям. И опять же нет. Она же религиозная фанатичка, а для гаремов – это чревато.

– Государь Пётр Алексеевич, поезд готов к отправлению, – из мыслей меня вырвал голос взъерошенного Репнина. Я хмыкнул, глянув на него. Вот, даже помолодел, с лица спал, когда эту неделю носился, собирая для меня различные справки по различным экспедициям Адмиралтейств-коллегии.

– Отлично, – я кивнул, поднимаясь из кресла и сворачивая письмо, которое убрал за пазуху, чтобы в дороге дочитать до конца, а то и перечитать некоторые моменты, дабы определить, правильно ли я их понял.

Дворец, принадлежавший когда-то Александру Даниловичу Меншикову, стоял на набережной, глядя многочисленными окнами фасада на замерзшую Неву. Красивое здание, оно всегда мне импонировало, в каком бы мире я на него ни смотрел. Кадетов из этого здания убрали, объединив кадетский корпус для подготовки офицерского состава Российской армии с гардемаринами. Этим действием я преследовал несколько целей: так более велико братание, которое ведет к взаимопониманию, а не отчуждению среди различных родов войск, и особенно проявляется при совместных наказаниях. Ну и позволяет экономить на учителях общевоинских дисциплин, которые полезно знать всем офицерам. Да и совместные учения так проще проводить, для отработки наземного и водного взаимодействия. Жаль, нет воздушного, но тут уж ничего поделать нельзя.

Дворец же Меншикова целиком и полностью достался Ушакову, который, надо сказать, развернулся.

Я соскочил с Цезаря, бросив поводья подбежавшему гвардейцу, и вошел в распахнувшиеся передо мной двери. Ух, ты. Они что же, слежку за моей резиденцией устроили, чтобы не попасть впросак? Ну, это только добавляет баллы, как местной администрации, так и учащимся, потому что мне о слежке никто ничего не докладывал. В холле меня встречал Миронов Владимир Яковлевич, директор школы.

– Прошу, государь, – он поймал мою дубленку и шапку, но не передал, чтобы их куда-нибудь повесили, а так и таскал за мной, все то время, пока я бродил по залам, переделанным в учебные комнаты. Учащихся, кстати, было не так чтобы много. Тех же будущих офицеров по моим прикидкам училось сейчас раза в два больше.

В одной из комнат сидели юноши, лет шестнадцати и скрипели перьями. Присмотревшись к классной доске, я сначала опешил, а потом слегка подвис, потому что, судя по всему, мальчишки должны были продолжить цифровой ряд Фибоначчи, начиная с четырнадцатого числа.

– Впечатляет. И как, справляются? – я повернулся к пожилому учителю, который с гордостью посмотрел на своих учеников.

– Безусловно, – он кивнул. – Это очень занятная разминка для ума. К тому же на основе этого ряда можно составить шифрограммы.

– В общем-то, да, – я слегка наклонил голову, глядя на ряд с этой точки зрения. – Если присвоить каждому числу ряда свою букву. Конечно, шифрограмма будет простейшая, но, ежели писать, не делая слишком больших промежутков между цифрами чисел, чтобы не было понятно с первого взгляда, где заканчивается одно и начинается другое, да, такое вполне возможно применить. Продолжайте, – я кивнул и хотел уже было уйти, но тут почувствовал, что на меня смотрят. Осмотревшись, я увидел, что смотрят на меня все, без исключения, из находившихся в классной комнате людей. То-то я еще подумал, с чего это перья перестали скрипеть?

– Государь Пётр Алексеевич, не сочти за дерзость, но у тебя такой вид, будто ты знаешь, что это такое и действительно считаешь, будто это знание очень простое, – тихо произнес учитель, а я снова посмотрел на обращенные ко мне лица и прочел на них огромное удивление.

– А что в этом удивительного? – осторожно произнес я. – Все-таки математике меня Христиан Гольдбах обучал. Следующее число, что идет за последним, написанным на доске, будет двести тридцать три, – и ретировался из класса, потому что не знал, что отвечать на такие довольно неудобные вопросы. Наскоро узнав у директора, чему еще они учат своих воспитанников, я поинтересовался, нельзя ли заглянуть к барышням.

– Конечно, сейчас как раз мадам Жером проводит свое занятие, – и директор закатил глаза, демонстрируя тем самым, как именно он относится к подобным занятиям. – Но, уверяю, государь, девочек учат не только этому… этому… бесстыдству, – наконец подобрал он нужное слово. – Они постигают множество наук, включая иноземные языки, письмо, их учат писать так, чтобы почерк сам превращался в предмет искусства…

– Их конечной целью будет добыча информации, – перебил я пытающегося оправдаться директора. – И тут любая мораль всегда будет отступать на второй план.

Директор поправил в руках мои теплые вещи и без разговоров отворил дверь, одновременно делая знак, чтобы урок продолжался.

Девушки осваивали веер. Я смотрел, как они раскрывают эти произведения искусства, из драгоценных перьев и самоцветов. Как они прикрывают им лица, как играют, пропуская перышки между пальцев. Это… завораживало.

– Всегда улыбайтесь, когда разговариваете с кавалером, девушки, – мадам говорила правильно, не коверкая слова, но все же легкий акцент и грассирующий «р» выдавал в ней француженку. Маленькая, изящная и приятно округлая в нужных местах, очень красивая темноволосая и темноглазая, чем-то неуловимо напомнившая мне Филиппу, учительница будущих шпионок подняла руку с закрытым веером и резким движением, от которого я вздрогнул, раскрыла его. Нижняя часть лица оказалась закрытой, и она продолжила говорить. – Улыбку слышно в голосе, даже, если губ не видно, – и она была, черт ее возьми, права. Одета она была просто, декольте весьма строгое, я бы даже сказал пуританское, никакой пошлости ни в одном ее движение не было, но… даже меня пробрало. Я увидел краем глаза, что Голицкий выдохнул и вытер рукой вспотевший лоб, а Репнин и вовсе отступил в сторону. Как-то так получилось, что я остался стоять перед обольстительницей впереди всех. Почти один на один. А она тем временем подошла ко мне, и присела в глубоком реверансе. Когда же выпрямилась, то проворковала. – Я учу девушек, что нельзя всегда надеяться на женские чары. Ведь однажды на их пути может оказаться кто-то вроде вашего императорского величества, и тогда любая из них вынуждена будет отступить.

– Почему? – я снова слегка наклонил голову набок. Чертова реакция, доставшаяся мне вместе с телом. Петр похоже всегда вот так наклонял голову, когда нервничал.

– О холодности вашего величества уже начинают слагать легенды, – она снова подняла веер. По глазам тоже можно было увидеть лукавую улыбку.

– Легенды лгут, – я тоже улыбнулся краешком губ.

– Так ли это? – ах ты стерва, чего ты добиваешься? Хочешь провести урок перед своими невинными крошками? Ну хорошо, я тебе помогу. Обхватить ее за плечи и прижать к стене было делом двух секунд. Никто даже не понял, как это произошло. Я наклонился так, что мои губы почти коснулись ее уха и негромко произнес:

О бедный Аспид мой, бледна,

В серебряном поту, совсем одна,

Ты в призрачности не уступишь мне.

Проклятия? Предпочитаю, чтобы ты

Раскаялась, чем черпала в слезах

Ту чистоту, которой нет в глазах.

И только тогда я отодвинулся, а застывшие на одном месте Голицкий и Репнин едва заметно выдохнули, видимо решив на мгновение, что у их государя крыша поехала. – Английские барды могут быть весьма впечатляющи, правда? И некоторые не слишком порядочные мужчины весьма охотно привлекают их к себе на помощь. А легенды все же чаще всего лгут. Дамы, вы настолько все прелестны, что, попав случайно в этот класс, невольно начинаешь думать, что даже не понял, как умер и попал в рай. Но столько красоты на наши неокрепшие мозги все же многовато, поэтому, спешу откланяться, – и поклонившись, я вышел в коридор, а за мной потянулись уже остальные.

В полном молчание мы прошли к выходу. Директор все порывался что-то сказать, но я остановил его, подняв руку.

– Я действительно впечатлен, Владимир Яковлевич, да, впечатлен. Думаю, что подробности я узнаю у Андрея Ивановича, а оценить искусство ваших учеников смогу, когда они начнут покорять мир. Но на этом я прерву свой визит, потому что мы действительно заехали сюда, уже направляясь обратно в Москву. Всего наилучшего, – и забрав у него дубленку и шапку я, даже не одевшись как следует, вышел из дворца на улицу. И только оказавшись на крыльце, застегнулся и поправил шапку.

– Быстро же ты сбежал, государь Пётр Алексеевич, – Репнин усмехнулся. – Но когда ты энту мадам схватил, я уж думал…

– Что ты думал? Что я ее прямо там на глазах этих невинных курочек лапать начну за всякое? – я покачал головой.

– А кто тот бард… ну… – замялся Голицкий. – Просто ежели все будут так растекаться, как та мадам…

– Эх, Семен, Семен, – я вскочил на Цезаря и потрепал его по шее. – Это Джон Донн, современник Шекспира. Его прелесть заключается в том, что почитай никто не знает ни его стихов, ни о нем самом. Всю славу забрал себе Шекспир, и в его тени остались незамеченными такие вот весьма талантливые барды. Ну, а теперь домой. Да, Юра, подумай, кого бы лучше всего к башкирам и булгарам отправить с небольшим поручением.

Глава 15

Корабль стоял на якоре уже почти два часа, когда, наконец, пассажирам разрешили сойти на берег проверяющие, которые все это время искали контрабанду, обшаривая трюмы и простукивая обшивку, чтобы не пропустить искусно спрятанные тайники. Когда хмурый ирландец наконец дал добро на выход, Гавриил Иванович Головкин сошел на берег едва ли не первым, и сейчас стоял на пирсе, придерживая рукой шляпу, которую так и норовил сорвать с головы порывистый ветер. Во время этих порывов приходилось наклонять голову, и тогда не удавалось рассмотреть ничего из того, что творилось на корабле, по сходням которого три человека тащили сундуки, составляющие его багаж. Один из мужчин покачнулся и сундук едва не рухнул в воду.

– Осторожней, – Гавриил Иванович недовольно посмотрел в сторону человека уже подтаскивающего к нему сундук. – Вот скажи мне, Степан, как ты будешь жить достойно, ежели у тебя с собой сундучок, который ты сам можешь утащить куда угодно?

– Это оттого, Гаврила Иванович, происходит, что я привык не шиковать. Да и почитай всегда нахожусь в пути, в последние семь или восемь лет. Вот и сейчас с тобой меня государь отправил, правда я понять никак не могу, за какие такие заслуги.

– Видать провинился, – граф Головкин пожал плечами. – Ну зачем еще отправлял бы государь Петр Алексеевич бравого воя с опальным золотарем? Одно радует, титул не отнял, есть что сыновьям передать. Или у тебя есть задание убить меня, ежели покажется тебе, что предал я и своего государя, и страну? Молчишь? Ну молчи, не отвечай, и так все понятно. Да и меня бы здесь не было, не пригласи государь к себе моих сыновей, кои сейчас все равно что в заложниках у него оказались. Так что, и хотел бы глупость я совершить, да поостерегусь.

– И все ты неправильно понял, Гаврила Иванович, – Семен Орлов пристально смотрел на бывшего когда-то всесильного графа, который в составе Верховного Тайного совета всей империей Российской распоряжался, а теперь вот практически изгнанником в эту чужую и чуждую для них страну себя ощущает. А ведь государь ясно дал понять, что дело они здесь будут делать важное, и ему вовсе не та роль, кою граф Головкин пытается на него примерять, отведена. Семен очень осторожно переставил свой сундук, в котором тщательно замотанная в рубаху, ехала та самая мина, коя позволила без слишком сильных потерь с их стороны пройтись по шляхам. И применить ее он должен будет уже в самом конце их миссии, когда их здесь же в Дувре будет ждать корабль, а они будут уезжать из Лондона, скача во весь опор, побросав все свои вещи. Ну а до той поры Семен должен быть помощником во всем Головкину, а вовсе не палачом. – Я за тобой тенью ходить не намерен, у меня свои дела здесь есть, – и он еще сильнее понизил голос, хотя они и так разговаривали тихо, да на русском языке. – Посланные Демидовым сюда людишки больно просят встретиться, чтобы что-то передать. – Но и помогать тебе буду по мере сил, в основном ногами твоими работая, пока ты головой будешь при дворе-то короля бритов.

– Ну как скажешь, Семен, как скажешь. Это хорошо будет, ежели действительно ты не захочешь меня жизни лишить. А то, как подумаю об этом, так обида берет. Я иж привык к тебе, да и государю никогда ничего плохого не желал. Злоупотреблял ли властью, даденной мне, это да, даже не отрицаю, но никогда я его не предавал. Кстати, а ты в курсе, что такое «Акт о гербовом налоге» и почему я должен исподволь внушить окружению Георга, что это весьма хорошая идея? – Семен пожал плечами, как бы говоря, что вот об этих актах он точно ничего не знает и не понимает их значения, а Головкин в это время повернул голову в сторону, откуда раздался стук копыт, и грохотание колес по булыжной мостовой. Прямо на пирс выехала карета и остановилась от них неподалёку. Разглядев герб на дверцах, граф направился прямиком к карете, склонив голову в поклоне, по дороге. – Здравствуй, сэр Ричард! Как хорошо, что не забыл ты старого приятеля, придя ему на помощь по первому зову в такую суровую для меня годину, – он перешел на английский язык так легко, что Семен даже немного позавидовал, когда услышал, английскую речь из уст только что говорившего по-русски Головкина.

– Ах, оставь, Гавриил, – в окошке кареты показалась рыхлая физиономия, украшенная крупным красным носом и просто огромными буклями здоровенного парика. Обладатель всех этих достоинств был тучным мужчиной средних лет, вдобавок ко всему страдающий одышкой. – Как отписал ты мне, что все, вышвыривает тебя твой царь вместе с секретарем, не позволив даже более слуг с собой забрать, так мне сразу вспомнились наши забавы. Помнишь, как кутили мы, когда с Великим посольством от царя Петра приезжал ты сюда? И тот Петр, который тогда правил, был первейшим затейником. Как вспомню те попойки, и превозношения Вакха, и тех «вакханок», что с обнаженными грудями наливали нам…

– Так, ни слова больше, Ричард. Эти сладкие воспоминания о безудержной молодости лучше оставить на то время, пока будем сидеть у камина, вспоминая былые деньки. Ты выполнил мою маленькую просьбу? – Головкин улыбнулся так кисло, будто те воспоминания вовсе и не были для него приятными, как бы не расплывался в масляной улыбке этот Ричард.

– Ну конечно, и даже приехал встретить тебя, старый бродяга, чтобы увезти к твоему новому дому, – и Ричард распахнул дверцу кареты, одновременно приказывая лакею и кучеру, ехавшим на козлах, поднять сундуки графа на крышу. Орлов очень осторожно пристроил свой сундук между багажом Головкина, усмехнувшись про себя. Ну да, этот мордатый так расстарался только из-за того, что вспомнил, как они с графом и самим Петром Великим девок щупали, напиваясь вином. И дело тут вовсе не в тех деньгах, что наперед приказал заслать государь, чтобы этот вот Ричард купил в Лондоне дом поприличней для них, да не забыть на пару тысяч больше накинуть, чтобы вот такую встречу обеспечить.

Устроившись в карете рядом с Головкиным, Орлов прикрыл глаза, вспоминая, как вообще оказался втянутым в это совершенно невероятное для него дело.

После того как Семен наконец-то сдал этот проклятый обоз на Монетный двор, и выяснил, что тех татей, которых он притащил с собой отправили в Сибирь, не такими уж голодными они оказались, ну да Бог с ними, он оправился, как и было приказано к Дмитрию Кузину, чтобы отчитаться и выслушать дальнейшие приказания.

Но в тот раз Кузин только покивал и отправил его отдыхать до особого распоряжения, потому что полыхал Новодевичий, и государю было явно не до поручика, доставившего обоз с ценностями из Польши в Москву.

Про него вспомнили лишь после новогодних торжеств. Курьер принес депешу прямо во флигель, который Орлову выделил троюродный дядюшка его матери, проживающий в Москве. Сам же Орлов был родом из Тверской губернии из семьи мелкопоместных дворян, где ему «повезло» родиться аж третьим сыном, которому уже вообще не на что было рассчитывать. Он выбрал службу в армии, тогда как старший его брат Николай после того как окончил Греческо-славянскую академию, прошел отбор в Посольский приказ, который доживал последние дни, и скоро станет еще одним министерством, которые объединили в себе несколько приказов и коллегий, но от этого не стали работать менее эффективно. В депеше было приказание явиться в приемную перед кабинетом государя в двенадцать часов, для получения дальнейших указаний. Семен бросил взгляд на часы и грязно выругался, кинувшись собираться. Благо Лефортовский дворец был в десяти минутах ходьбы от дядюшкиного дома. Взбежал он на крыльцо, с трудом переводя дух и делая усилие, чтобы не схватиться за колющий бок, за пять минут до назначенного времени.

В приемной Дмитрий Кузин сидел за своим столом и внимательно изучал какую-то бумагу, хмурясь и делая пометки в развернутый перед ним лист.

– Поручик Орлов прибыл, – отрапортовал Семен от порога. Дмитрий Иванович поднял на него взгляд.

– А, поручик. Сегодня ты просто на редкость вежлив, – Кузин усмехнулся и кивнул на дверь кабинета. – Государь ждет, проходи, – и он снова уткнулся в свою бумагу, а Семен опешил. Как так государь ждет? Он не был готов к тому, чтобы встречаться с государем. Видя его нерешительность, Кузин поторопил. – Поручик, в прошлый раз ты не был столь робок, иди, неча государя Петра Алексеевича ждать заставлять. И вот как сказать этому церберу, что в прошлый раз он очень устал, да еще и тати те, и жуткая ответственность за просто невероятные ценности, о стоимости которых он старался даже и не думать, чтобы сердце поберечь, вот и пер напролом. А сейчас-то совсем другое дело. Вот только Кузину этому было плевать на его Орлова метания, поэтому, чтобы не позориться еще больше, Семен вдохнул побольше воздуха, как в то время, когда пацаном прыгал жарким летом в озеро, что за их домом раскинулось, и вошел в кабинет.

Государь стоял у окна, глядя на улицу. На звук открывшейся двери он повернулся, окинул его внимательным взглядом, и рукой указал на кресло, стоящее перед столом. Сам же он отошел от окна, сел за стол и почти минуту молчал, разглядывая начавшего уже нервничать под этим пристальным взглядом поручика. Наконец Петр Алексеевич открыл рот и негромко произнес.

– Я хочу предложить тебе, Семен Федорович, немного поработать на благо отечества своего и сопровождать на Британские острова графа Головкина Гавриила Ивановича, коего я отправляю туда с очень важной и секретной миссией. А еще об одном одолжении хочу попросить лично. В Лондоне проживает некий Джон Картерер, граф Гренвилл, он задумал совершить немыслимое, руками своего посла и его жены организовал покушение на меня и мою невесту, будущую императрицу Российской империи. Этого, как ты понимаешь, Семен Федорович, простить никак не могу. Мои предки мне этого не простят и лично в Аду у чертей будут вилы выхватывать, чтобы поглубже в кипящее масло затолкать, – он усмехнулся, глядя, как Орлов пытается переварить тот факт, что Петр всех своих предков в Ад определил, и себя заодно. Когда до поручика дошло, на что Петр Алексеевич намекает, то медленно кивнул, а государь откинулся на спинку кресла и устало произнес. – Ну что же, считаю это за согласие. Давай теперь обсудим детали…

– Думаю, что в этой таверне мы и остановимся, перекусим и отдохнем, – жизнерадостный голос сэра Ричарда вкупе с остановкой кареты вырвал Орлова из его полусонного состояния. Да, размяться и проветрится не помешало бы, как и до ветру сходить. Семен отворил дверь, первым выпрыгнув из кареты, окидывая двор таверны, в котором они остановились внимательным взглядом, как же здесь непривычно-то, но ничего, и не к такому привыкали.

* * *

Варя потянулась, расправляя затекшие плечи, прежде чем накинуть манто из соболя, чтобы ехать домой. Сегодняшний день был очень насыщен. Государыня отправилась в Новодевичий монастырь, куда переселили из Кремля Вознесенский. Переселение прошло мирно без каких-либо казусов. Были уже даже возведены все наказанные государем нововведения и медикусы вовсю осваивались в открытом гошпитале. Вот только специфика женского монастыря накладывала определенные проблемы в выборе пациентов. И как раз-таки разрешить эту проблему и попросили в отсутствие государя Филиппу, которая даже сначала испугалась, потому что это было уже очень важное решение от принятия которого зависело очень многое. Это не самым смышленым мальчишкам под завистливые и восхищенные взгляды остальных по пять серебряных рублей подарить, пожав при этом руку, это принять вполне самостоятельное политическое решение, которое могло существенно повлиять на жизнь как Москвы, так и распространиться по всей России, ежели окажется удачным. И как тут угадать?

Чуть позже, когда Филиппа в сопровождении своего секретаря, фрейлин и Шереметьева ходила по залу просторной чистой палаты, которая пока что не начала принимать пациентов, то увидела молодого парня, который заскочил в палату из другого входа, и тут же был оттеснен гвардейцем охраны в сторону.

– Постой, – Филиппа решительно подошла к парню, держа, однако, дистанцию. – Кто ты такой?

– Я-то? – парень явно растерялся, от того, что государыня к нему обратилась, но тут же опомнился и быстро отрапортовал. – Коноиди Павел Захарович, студиозус Лейденского университета медицинского факультета. Прибыл на побывку к дяде, Анастасию Коноиди, коему было поручено переселение и обустройство этого монастыря.

– Значит, ты будущий медикус? – Филиппа смотрела на парня благожелательно, и он немного расхрабрился, отвечая теперь уже без задержек.

– Да, государыня, – он легко поклонился, а когда выпрямился, то натолкнулся на напряженный взгляд темных глаз Филиппы.

– Скажи, Павел Захарович, а какой именно гошпиталь ты бы открыл здесь, ежели это было в твоей власти? – наконец медленно, тщательно подбирая слова, спросила у него Филиппа.

– Ну, монастырь-то женский, вот и надо чтобы тут чисто бабьими делами занимались, особливо родами. И школу повивальную при гошпитале открыть, ведь чаще всего женщины в родах погибают только потому, что им никто вовремя не помог. Есть, конечно, случаи, когда ничего сделать нельзя, но их гораздо меньше.

Филиппа выслушала его, кивнула и, быстро развернувшись, направилась к выходу. Сопровождающие удивленно переглянулись и поспешили за ней. Вернувшись во дворец, Филиппа приказала найти Бидлоо, а когда тот явился, заперлась с ним в кабинете, захватив с собой только Воронцова и Шереметьева. Анна Гавриловна снова только головой покачала и призвала фрейлин заняться делом, которое на ее взгляд было наипервейшим – подготовкой к свадьбе.

Филиппа заседала с Бидлоо почти час, после чего тот вышел с задумчивым видом, а на следующий день Варя прочитала в газете, которая прекрасно и без Юдина издавалась, он подобрал в свое время отличную команду, что по указу государыни-невесты при всех женских монастырях велено открыть гошпитали, для родовспоможения и другой помощи женщинам и новорожденным младенцам. При этих гошпиталях будут обучаться не только будущие медикусы, но и повитухи, и что с того момента, когда пройдет год, после открытия школ, никто из повитух не будут иметь права принимать роды, ежели не будет иметь бумаги о том, что окончила энту школу. И караться самоуправство будет жестко и беспощадно.

Варя тогда только подивилась тому размаху, что задумала государыня, но не могла ею не восхититься, в очередной раз подумав, что у этих людей: у государя, у государыни, даже у беспутной Елизаветы Петровны, голова как-то по-другому работает, не так как у них, тех кто попроще, и кому не нужно думать такими просторами, как империя Российская.

Выйдя на улицу, Варя поежилась. Почему-то вместе с темнотой, а темнело зимой всегда рано, на улице становилось как будто холоднее. Девушка осмотрелась по сторонам. Интересно, а где ее карета? Она же просила подать к крыльцу к этому времени.

Но просто так стоять было холодно, и Варя решила пройтись, ожидая, когда кучер очнется и решит отвезти ее домой. Идя по тропинке, Варя завернула за угол дворца, намереваясь тут развернуться и пойти в обратном направление. С этой стороны окна практически не светились и тропинка, да и все окружающее пространство было погружено во мрак. Вдохнув морозный воздух, Варя уже развернулась, чтобы выйти на свет, но тут почувствовала, как горячая рука легла ей на лицо, закрывая рот, а второй рукой, напавший на нее сзади мужчина, обхватил ее за талию и куда-то потащил. Замычав в прижатую к ее губам ладонь, Варя начала брыкаться, но тут же почувствовала, как ее прижали к камню дворцовой стены спиной, навалившись крепким телом, настолько сильно вжимаясь в нее, насколько позволяла надетая на них обоих одежда.

– Знаешь, сначала я на тебя жутко злился, когда из-за тебя получил это отвратительное поручение. Потом моему возмущению не было предела, когда меня оставили здесь, продолжать помогать государыне, хотя я всем своим естеством жаждал поехать с государем, потому что мог ему понадобиться гораздо больше, чем, выбирая между белым и… белым кружевом. И что греха таить, злился я на тебя, ведь это все из-за того нелепого столкновения произошло, – услышав горячий шепот Петьки Шереметьева, который почти касался губами ее уха, когда говорил, Варя почувствовала такое облегчение, что закрыла глаза и едва слышно всхлипнула. Но тут же разозлилась. Да как вообще посмел лапы свои распускать и нападать на нее как самый последний насильник? Изловчившись, Варя укусила его за ладонь так, что Петька вскрикнул и выругался. Отняв руку от ее рта, он зло прошипел. – Знаешь, Варенька, ты слишком долго смотрела на меня свысока, словно я не достоин ходить по той же земле, что и ты. Так что я так или иначе сейчас получу компенсацию, а ты урок.

– Ежели ты, Петруша, меня сейчас же на выпустишь, – прошептала в ответ Варя, – то я закричу, и ты еще больше получишь на орехи, когда государь узнает, что ты почти насильничаешь уже от безделья…

Он не дал ей договорить и поцеловал: жестко, без малейшего намека на нежность. Варя снова забилась, как пойманная птичка, но вскоре обмякла, и уже по-настоящему всхлипнув, обмякла в его руках, и даже умудрилась чуток прикусить его нижнюю губу.

– Да что же ты кусаешься постоянно? – Петька тяжело дышал. – Варя, Варенька…

– Открывай! – зычный голос заставил их вздрогнуть и замереть на месте, словно они воришки ночные, схваченные дворником за руки. Стук множества копыт, ржание, чьи-то голоса нарушили это их странное свиданье. Переглянувшись, молодые люди бросились по тропинке к входу во дворец, откуда и доносились звуки.

Кавалькада всадников спешивалась, мимо прокатилась карета, в которой Варя узнала свою, а конюший провел под уздцы разгоряченного Цезаря, спеша убрать царева любимца в тепло, и обтереть его, дабы не замерз. Так вот почему ее карета задержалась в пути, ее просто не пустили, пока не проехал поезд вернувшегося государя.

Варя опустила взгляд и как будто только сейчас заметила, что Петька держит ее за руку. Вырвав руку, она бросила на Шереметьева затравленный взгляд и поспешила к карете, чтобы уже уехать отсюда и подумать о произошедшем в уюте своей девичей спальни.

* * *

Варвара Черкасская и Петька Шереметьев – м-да чудны дела твои, Господи. Надо ли мне полагать, что пора сватов к князю посылать, или чуток подождать? Ладно, утром с этим оболтусом переговорю и решим, потому что я совершенно не горю желанием портить отношения с князем Черкасским. Он мне пока нужен полностью работоспособным и не мечтающим убить моего единственного близкого друга.

Отдав Цезаря в надежные руки конюха, я бросил еще один взгляд на немного растрепанную княжну и Петьку, который держал ее за руку, но, похоже, не совсем осознавал этого. Утром. Все утром, императорам тоже отдыхать хоть иногда требуется.

– Юра, Петьку завтра с утра пораньше перехвати и ко мне, мы давненько с ним не фехтовали, так и жиром зарасти недолго, – бросил я Репнину, который кивнул в ответ, показывая, что понял меня.

Я же взбежал по ступеням и вошел в теплый и светлый холл. Постояв немного посредине, я задумался на целую минуту, а потом плюнув на все развернулся и быстро пошел в сторону крыла, в котором располагались французы и Филиппа.

Гвардеец, дежуривший возле дверей в ее комнаты, лишь вытянулся во фрунт и ничего не сказал. Я так и думал, что все уже давно знают, что я не вытерпел до свадьбы. Вот же… От досады свело скулы, но как только я вошел к Филиппе, то сразу же любые посторонние мысли вылетели из головы со скоростью света.

Она уже готовилась ко сну. Окна ее спальни выходили во внутренний дворик и раскинувшийся за ним парк, весьма живописный, особенно, когда он был заполнен цветущими растениями, поэтому Филиппа не могла видеть наше возвращение.

Она сидела за туалетным столиком в одной ночной сорочке, которая в свете свечи выглядела полупрозрачной, а ее служанка, Марго, кажется, расчесывала распущенные блестящие локоны.

– Вон, – коротко бросил я вскрикнувшей служанке, которую мой приход немного напугал. Девушка сделал книксен и выскочила из спальни, прикрыв за собой дверь. – Вonjour, mа cher ami, – тихо проговорил я, подпирая спиной дверной косяк. – Я соскучился.

– Я тоже, – она встала и подошла ко мне, запрокинув голову, провела ладонью по щеке. – Я так за тебя боялась, – прошептала Филиппа, а я уткнулся носом в ее макушку, вдыхая такой родной запах. Как же это здорово возвращаться туда, где тебя ждут и боятся, что ты не вернешься.

Глава 16

Я лежал и перебирал волосы на головке Филиппы, которую она пристроила мне на грудь.

– Ты не сердишься? – спросила она, не поднимая головы, водя пальчиком по обнаженному животу, отчего мышцы начинали сокращаться. Похоже ей нравилась эта реакция, поскольку она даже не думала о том, чтобы прекратить.

– На что? – я разглядывал потолок, думая о том, что скоро утро и нужно будет вставать, чтобы начинать новый день, которые все больше и больше напоминали мне какие-то гонки по вертикали. Одно неверное движение и полетишь вниз со стены, на которой тебя держит только скорость.

– На то, что я составила при помощи графа Шереметьева и доктора Бидлоо проект приказа про повивальных бабок? – она снова провела пальцем по животу, но на этот раз как-то по-особенному и мое тело покрылось мурашками. Щекотно, черт подери.

– Нет, – я пропустил упругий локон между пальцами. – Если я найду его приемлемым, то пущу в дело. Это даже хорошо, что ты начала вникать в такие аспекты жизни страны. Вот только – не слишком жесткие условия? – я хмыкнул, услышав возмущенное фырканье.

– Для чего? Чтобы официально внесенных в петровский реестр повитух в количестве пятидесяти трех женщин проверить на знания и выдать им бумагу, чтобы они сами смогли обучать следующих? – она села, и копна темных волос накрыла ее тело плащом, скрыв от моего похотливого взгляда.

– Так мало? – я удивился настолько, что тут же сосредоточился на разговоре, заставив разгорающееся возбуждение пока спрятаться куда подальше. – А почему так мало?

– За Уралом не считали, а до Урала вот так, – Филиппа нахмурилась. – Бидлоо сказал, что, скорее всего, больше, но те не берут денег за услуги и оплата идет по типу «сколько не жалко», поэтому им удалось укрыться. Император Петр, твой дед велел создать этот реестр для того, чтобы можно было отследить, кто из них умерщвляет младенцев…

– Что? – я тупо смотрел на нее, пытаясь понять, она сейчас шутит, или…

– А ты не знаешь? – Филиппа задумалась. – В 1710 году твой дед издал последовательно несколько указов. Он велел открыть гошпитали при церквях, ты только расширил это поле деятельности, а вообще необходимо провести ревизию и выявить, в чем нуждаются эти госпитали…

– Сколько их? – невольно вырвалось у меня.

– В 1715 году, когда мы с тобой родились, было уже пятьсот четыре. Сколько сейчас – не знаю, – Филиппа снова нахмурилась. Видно было, что она конкретно заинтересовалась этой темой. – Знаешь, я подняла все указы и доклады того времени, это было грандиозно задумано и сейчас медицина стала бы лучшей во всем мире, если бы эту задумку не перестали развивать дальше. Такое ощущение, что ее просто бросили.

– Это было весьма характерно для моего деда, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Бросать очень хорошие начинания на середине пути. Как они выживают? Кто их финансирует?

– О, а вот здесь тоже твой дед постарался сделать так, чтобы даже после того, как он перестал заниматься гошпиталями, они не развалились на части. В общем, финансирование состоит из трех частей. Во-первых, десятую часть пожертвований те церкви, у которых основаны гошпитали, отдают на их содержание, во-вторых, весь венечный сбор идет туда, ни копейки казна себе не забирает, он прямиком из церковной казны идет в гошпитали, и, в-третьих… – Филиппа закусила губу. – Ты знал, что каждый, у кого идет повышение звания обязан выплачивать по сто рублей на содержание гошпиталей? – я медленно покачал головой. – Причем, это сначала касалось только духовенства, а потом вообще всех. Ну и все имения, кои остались от раскольников идут на содержание этих гошпиталей. До 1718 года все шло хорошо, а потом начались неприятности, – Филиппа задумчиво протянула руку и снова провела пальчиком по моему животу, наблюдая за сокращением мышц.

– Почему я этого не знал? – я заложил руки за голову и снова начал смотреть на потолок.

– Потому что думал, что все совсем плохо, – Филиппа пожала плечами. – Но это не так.

– А почему я так думал? – я ведь действительно думал, что в российской медицине все просто ужасно… неужели я ошибся и еще можно перехватить то, что начал и по привычке бросил дед, но что уже дало, как оказалось неплохие всходы и даже кое-где плоды.

– Потому что вокруг тебя только иностранные доктора, а с ними-то и созданы проблемы. Император Петр издал следующий указ, в котором призывал иноземных медикусов приехать в Россию и клал им такой доход… отказаться было сложно и многие приехали. Вот только следом было озвучено одно требование – каждый медикус должен был брать до десяти учеников из русских и обучать в течение двух-трех лет, отпуская со званием лекарь. И когда первые и вторые потоки лекарей разбежались по гошпиталям, иноземцы внезапно поняли, что остаются не у дел. Потому что лекари, вроде даже не доктора – они были лучше. Наблюдательнее, гибче и не столь консервативные. Несколько молодых лекарей даже начали травы изучать коими простой люд лечится, и организовывать аптеки при гошпиталях. Приглашенные доктора начали писать доносы и заниматься вовсе не лечением, а тем, чтобы как можно больше унизить собственных учеников. Я не знаю, что в итоге сделал твой дед, но поэтому иноземцы если и приезжают, то стараются попасть в армию, там не надо брать учеников и лечить плебеев.

– А про лекарей мы все просто забыли, а ведь они прекрасно могут передавать свой опыт дальше, – я прикрыл рукой глаза. Это просто уму непостижимо. А ведь я знал откуда идет название «богадельня», знал и просто не придал значения, дважды идиот. У меня вон, почти посреди Москвы гошпиталь для инвалидов войны почти построен, нет, чтобы поинтересоваться о том, как дело со всем остальным обстоит. Да и Синод хорош, нет чтобы меня поправить. Хотя, они-то как раз может и восприняли мое предложение как продолжение реформы, поэтому почти не спорили, плечами только пожимали, у них же эти «нововведения» почти полвека уже процветают, точнее медленно загибаются. – И что там с умерщвлением детей и как с этим связаны повитухи?

– Это очень странная история, – Филиппа поднесла руку ко рту и прикусила согнутый указательный палец. Мне это зрелище показалось настолько сексуальным, что я едва не потерял нить разговора. – Каким-то образом твой дед выяснил, что много младенческих смертей происходит не просто так, что младенцев умерщвляют сразу после рождения и делают это повивальные бабки с молчаливого согласия родни. Пуповиной, – она вздохнула. – Именно поэтому их часто зовут именно для перерезания пуповины…

– Господи, – я вытащил руки из-за головы и энергично протер лицо. – В каких условиях это происходит?

– Если какое-то уродство у младенчика, шесть пальчиков или губа, как у зайца, – голос Филиппы дрогнул. Ей очень нелегко давался этот разговор. Она была слишком молода и тем не менее не могла не задумываться о нашем ребенке, а тут такие страсти. – А еще, ежели девка нагуляла дитя без мужа, или много детей в семье, а родилась опять девочка… – она не выдержала и замолчала. Я ее не перебивал, дал собраться с мыслями. Скорее всего, в указах деда были преувеличения, он любил гротески, но даже, если часть из этого правда… Господи, какого было этой девочке читать подобное? А ведь и в ее родной стране наверняка обстановка не лучше. Зато теперь я прекрасно понимаю, почему среди населения Российской империи практически не было физических уродств, если только приобретённые – просто этим детям не давали шансов, чтобы выжить. Несколько раз вдохнув и выдохнув, Филиппа продолжила. – Твой дед велел переписать всех повивальных бабок и выпустил следующие указы: за умерщвление дитя – смертная казнь даже без суда, и еще один, все бабы должны рожать в гошпиталях под присмотром лекарей и переписанных повитух. И ежели рождается кто, с шестью пальчиками, но в остальном здоровый, али не нужный ребеночек, то мать выгонять после того как от родов отойдет, а ребеночка до месяца содержать в гошпиталях на специальных зазорных койках. Он указом повелел койки специальные оставлять для таких вот детей, кои потом в приюты при монастырях передаваться будут, их тоже четыре открыто за счет монастырских да казенных денег, там такие вот сироты при живых родителях и проживают, и отдельно для рожениц, как бабские повивальные койки, или как-то по-другому, я не запомнила, – и Филиппа выдохнула. – Только мало какой из этих указов как надо работает. Но все равно сейчас лучше стало. Не всех детей за ненадобностью умерщвляют, сейчас их на специальное крыльцо или богаделен, или приютов подбрасывают.

– Значит, будем заставлять указы работать, – я лег на бок. – Завтра принесешь мне проект, я посмотрю. Да подумаю, как такую задумку грандиозную, кою дед задумал, осуществить, точнее, продолжить.

– А почему в газете мой указ представили так, будто он уже утвержден? – Филиппа продолжала хмуриться.

– Потому что они не понимают разницы между составлен, передан на рассмотрение и утвержден, – я улыбнулся и протянул к ней руку. – Иди ко мне, а то скоро вставать, а я нахожусь в несколько печальном положение…

Утром я встал бодрым и прекрасно отдохнувшим, несмотря на то, что ночью практически не спал. Встав так, чтобы не разбудить Филиппу, я ушел, давая ей выспаться. В бальной зале меня уже ждал хмурый Петька. Обнажив шпагу, я встал напротив, подняв оружие.

– Ан гард, – учитель фехтования месье Руже, известный бретёр всегда наблюдал за моими тренировками, иногда поправляя и ставя удар, если он с его точки зрения не вполне совершенен. – Алле!

Петька атаковал первым. Отбив пару ударов и едва не пропустив один, я отошел на исходную позицию.

– Воспитывать будешь? – Петька смахнул с брови капельку пота и поднял шпагу.

– А есть за что? – я усмехнулся и сделал ложный выпад, а потом контратаковал. Петька едва успел закрыться, но кончик моей шпаги распорол шелк рукава его рубахи. В последнее время нам не хватало адреналина, и мы сражались на настоящих шпагах. Возможно, месье Руже начал присутствовать на тренировках из-за этого. Мы снова на позициях.

– Алле! – прозвучала команда, но никто из нас не спешил атаковать, внимательно поглядывая на соперника. Петька не выдержал первым и сделал выпад, который я довольно легко отбил.

– Я не хочу портить отношения с князем Черкасским, – предупредил я, и наши шпаги столкнулись, зазвенев и завибрировав.

– Я тоже, – Петька в этот момент уходил от моей атаки, поэтому слова были немного смазаны. – Если я испорчу с ним отношения, то он даже не станет рассматривать вариант меня в качестве зятя.

– Значит, решил свататься? – лязг металла ненадолго прервал наш разговор. Петька удвоил натиск, и я вынужден был отступать, чувствуя, как по спине течет ручеек пота. Когда казалось, что он вот-вот обозначит смертельный укол, я из очень неудобного положения сделал финт, и шпага вырвалась из Петькиной руки. – Туше, – кончик моей шпаги уперся прямо в центр грудины Шереметьева. Зафиксировав касание, я опустил шпагу, предварительно отсалютовав Петьке.

– Решил, – он кивнул, вытирая потный лоб. – Негоже друзьям от государя своего отставать в таких делах.

– Я хочу сам сватать тебя идти, – объявил я опешившему от такого заявления Петьке. – По всем правилам и обычаям. «У тебя товар, у нас купец». Это будет весьма интересный и полезный опыт.

– Хочешь повеселиться за мой счет, государь Пётр Алексеевич, – пробурчал Петька, насупившись, глядя на мою смеющуюся рожу.

– Хочу, – я не стал отрицать очевидного. – А еще я думаю, что это очень удачная партия для тебя.

– Я тоже так считаю, – и Петька снова вытер лицо.

– Иди помойся, а то как зазнобе попадешься воняющий, аки козел, – я протянул шпагу Роже. – Спасибо.

– Это был прекрасный бой, ваше императорское величество, – он раскланялся, я же только кивнул в ответ и вышел, чтобы тоже смыть с себя пот и следы прошедшей ночи.

После завтрака, пройдя в кабинет, я увидел Митьку, сидящего на своем законном месте.

– О как, я тебя уже простил? – я подошел к его столу и сел на стоящий рядом с ним стул.

– Похоже, что так, – Митька отложил в сторону бумаги, которые в этот момент разбирал. – Поздравь меня, государь Пётр Алексеевич, я теперь масон и мастер Московской ложи.

– Поздравляю, – я протянул руку и хлопнул его по плечу. – А меня к себе возьмешь?

– Буду присматриваться, прежде чем решить, подходишь ты нам, али нет, – важно протянул Митька, а мне захотелось его треснуть чем-нибудь тяжелым.

– Я упрощу тебе задачу, – я поднялся и посмотрел на него с насмешкой, – пиши назначение своему патрону, в Астрахань. Я его назначаю ответственным за создание оборонительных линий супротив крымчаков, под названием, ну, скажем, «Вольная каменская», – и заржав, направился к дверям своего кабинета. – Лерхе ко мне, как можно скорее. Хочу загрузить его дополнительной работой в добавок к уже существующей.

– Тут такое дело, государь, – Митька убрал с лица улыбку и стал предельно серьезным. – Меншиков Александр Александрович, с сестрицей Александрой Александровной прибыли не далее, чем позавчера. Дома у них нет, я приказал, пока тебя, государь, не было, поселить их в южном крыле. Да вместе с ними Бакунин наконец-то объявился.

– Твою мать, – я взялся за дверную ручку. Я, признаться, забыл совсем про молодого Меншикова. Точнее, не так. Я знал, что они с сестрой скоро приедут, но почему-то думал, что это случится очень не скоро, так, в далеком будущем, очень отдаленном. Но откладывать эту встречу и потом в течение дня постоянно о ней думать? Нет уж, нужно все решить, и как можно быстрее. – Зови его. Прямо сейчас поговорим.

Пока Митька выполнял приказ, я стоял у окна и смотрел на улицу. Настроение, бывшее еще утром таким замечательным, стремительно портилось и уже грозило подобраться к нулю.

Дверь открылась и снова закрылась, впустив посетителя. Я медленно обернулся. Мы ведь почти ровесники, он на год с небольшим меня постарше будет. Я медленно обвел Александра Меншикова изучающим взглядом. Он выглядел старше своего возраста. Длинные неопрятные волосы, соломенного цвета, небрежно собранные в хвост. Глубоко посаженные темные глаза, крупный нос и россыпь веснушек на скулах, которые были видны даже на фоне загара. Одет он был в старую, но довольно опрятную военную форму, с которой были срезаны все знаки различия.

– Что так смотришь, государь Пётр Алексеевич, – голос был хриплый, прокуренный. – Не нравлюсь?

– Да не особо, – ответил я, снова оглядывая Меншикова.

– Ну так я и не девка, чтобы нравиться, – он пожал плечами. – И что решил ты с нами делать? Ведь не затем вызвал, чтобы снова выслать и окончательно где-нибудь сгноить?

– Нет, не за этим, – я наклонил голову, проклиная себя в этот момент за подобный жест. – Мне дешевле в этом случае было бы вас убить, попросту и без затей.

– Так чего же не убил? – он удивился. Действительно удивился.

– Не знаю, самому хотелось бы понять, – я задумался, вроде бы какой-то дом Меншикова стоит не тронутым. Надо, наверное, вернуть. Не будут же они всю жизнь у меня жить. – Я верну вам с сестрой Семеновскую усадьбу. Мебель, посуда, все это в ней сохранилось. Также в течение года вы будете получать триста рублей в месяц казенного содержания. Ну а там, думай, чем хотел бы заняться, ну а после придешь ко мне, поговорим.

– Я знаю, чем хотел бы заниматься, – внезапно серьезно сказал Меншиков. – Было время в Березове, чтобы обо всем подумать. Ну, а коль не шутишь, государь, и действительно поможешь… Знаю я, не виновен ты в нашем положении. Долгорукий это услужил, дружок отцов заклятый. Как же я смеялся, когда узнал, что его низложил ты, это была самая радостная новость для меня, после всех невзгод. Мне надо еще раз все обдумать, прежде, чем говорить с тобой, государь. Через Дмитрия Ивановича с тобой связаться?

– Да, лучше через него, – я кивнул. – Так будет быстрее, – Александр сардонически ухмыльнулся и вышел из кабинета. Я же задумчиво смотрел ему вслед. Как странно порой играет с нами жизнь. Но, самое странное заключается все же в том, что Меншиков-младший не озлобился в Сибири, не стал искать виновных, словно ему действительно хватило того, что Долгорукий, который и скинул его отца с непозволительной высоты, на которую Александр Данилович умудрился взобраться, пошел по его же стопам и здесь у меня дерьмо из выгребных ям вывозит, а в том мире сам оказался в итоге в этом Березове, который словно специально был создан для содержания высокопоставленных каторжников. И мне действительно интересно, что же он придумал, чем хочет заняться? Судя по тому, с какой неприязнью он носит военный мундир, похоже, единственную приличную одежду, что у него осталась, можно прийти к выводу о том, что воинская служба его не слишком привлекает. Но тогда что? Ладно, когда будет готов, сам скажет.

– Лерхе Иван Яковлевич, государь, – Митькин голос вывел меня из своеобразного транса, в котором я в последние пару часов пребывал.

Лерхе вошел в кабинет и, дождавшись пригласительного кивка, сел напротив меня.

– Ты хотел меня видеть, государь Пётр Алексеевич? – он поднял на меня красные от недосыпа глаза.

– Да, Иван Яковлевич, хотел. Как я выяснил не так давно, при церквях уже есть гошпитали, которых много и которые обслуживают лекари.

– Да, я знаю, – Лерхе кивнул. – Столкнулся с парочкой, когда в одном монастыре лазарет устраивал. – Лекари в нем работают вполне знающие, вот только обветшало там уже все, да и содержание не мешало бы повысить.

– Вот, в этом хочу тебя просить, Иван Яковлевич, чтобы ты со своими орлами полную ревизию там навел. Да списки составил, что требуется, и в каких количествах. Потому как присоединить я те гошпитали хочу к твоему хозяйству. И еще, койки для детей и рожениц…

– Прости, государь, что перебиваю, – Лерхе выдохнул, но продолжил только после моего утвердительного кивка. – Я изучил указы, по которым те гошпитали построены. Мысль новая, славная, могу сказать, что в Европе такого точно нигде нет. Но вот только негоже это детям малым, да бабам, что орут в родовых муках, рядом с остальными болящими лежать. А ну как пропустим кого больного и заразного? Вон как в Новодевичьем монастыре ту несчастную пропустили, и хоронить будем души ангельские?

– И что ты предлагаешь? – я смотрел на него, невольно думая, что у меня нет времени для того, чтобы вникать во все нюансы. Это важно, очень важно, но я просто не могу. Столь объемный проект, да к тому же с проведением реанимации существующего, о котором все уже позабыли, требует все время, а я не могу разорваться, у меня еще очень много других дел намечено, например, война еще не закончена, политические перспективы не ясны, производство, новое налогообложение, сельское хозяйство, торговля и образование в конце концов, как мне везде успеть?

– Я предлагаю другое здание, – Лерхе вздохнул. – Я понимаю, что это дорого и что маловероятно, но могу же я помечтать?

– Ой, вы заняты, – я перевел взгляд на неслышно вошедшую Филиппу. – А Дмитрий ничего не сказал, я сейчас уйду, – и она быстро подбежала к столу, положила на него бумаги и уже собиралась выбежать вон, но я ей не позволил.

– Ваше высочество, не убегайте так быстро, скрасьте сиянием вашей несравненной красоты наше грубое общество, – я улыбнулся, увидев, что она слегка надулась. Глупышка продолжает считать себя крайне непривлекательной, а я же в ее глазах похоже, конченый извращенец, потому что пока я вижу только ее в своей постели. – Присядьте же, ваше высочество. – Лерхе, который вскочил и сейчас стоял едва ли не навытяжку, быстро придвинул ей стул, на который Филиппа села, а за ней и мы, вздохнув с облегчением. – Ну, а если серьезно, я хочу назначить вас, ваше высочество, куратором медицинской реформы в Российской империи. Это будет длиться долго, муторно, и абсолютно неблагодарно. Но вот только, ежели получится в итоге, то мы действительно сможем пожинать прекрасные плоды. Доктора Лерхе я планирую назначить министром министерства лекарского и повивального дела, но следить за тем, как все будет происходить, вникая в самые малейшие моменты, мне некогда. Так что, я прочитаю ваш проект, ваше высочество, поправлю и издам указ, но вот там же я назначу именно вас полным душеприказчиком всего энтого дела. Финансы будут в ваших прелестных ручках, как и многое остальное, за что нужно будет нести ответ передо мной в ежедневном режиме в докладной форме. Вы друг друга знаете, представлять нет необходимости. Полагаю, что вы сумеете сработать… – в коридоре послышался шум, переходящий в гул, но вроде бы ничего не слишком страшного не происходило. Я так думал, пока дверь не распахнулась, и в кабинет не влетел Митька.

– Государь Пётр Алексеевич, – выпалил он. – Алексей Перфильевич Мосолов прибег, требует, чтобы ты оградил его от преследования со стороны командира твоих дворцовых гвардейцев в лице Михайлова, который изволит на Алексея Перфильевича орать, и требовать, чтобы тот какой-нибудь пистоль придумал, который не надо заряжать как те, что у него есть, а заряжать как-то по-другому, что быстро выхватил, выстрелил и перезарядил.

– Погоди-погоди-погоди, – я помотал головой. – Что ты такое говоришь? У Михайлова совсем с головой не все в порядке, я что-то не пойму? А еще я не пойму, что именно ему требуется? Какой пистолет? Таких еще даже не придумали.

– Вот он и требует, чтобы известный оружейник придумал, а оружейник стоит в приемной на коленях и требует в ответ, чтобы его оградили от гвардейца, – я схватился за голову. Что происходит? Когда события настолько изменились, что я их уже вовсе не контролирую.

Глава 17

Александр Меншиков соскочил с телеги, которую тащила флегматичная уже старенькая кобылка. Небольшой, вполне уютный дом в тиши парка, не так далеко от столицы, встретил их тишиной. Но дорожки, ведущие непосредственно к дому, были расчищены, а из труб вился дымок. За домом явно кто-то следил, и им не нужно было снова ютиться в одной маленькой комнате, которую можно было быстро натопить.

– Ну вот, Саша, мы и дома, – молодой человек подал сестре руку, помогая выбраться из саней, где она сидела, укутавшись в телогрейку и большую очень теплую шаль.

– Ты так и не рассказал, что тебе поведал государь, – Александра посмотрела на брата, которого звали почти так же как и ее, и слабо улыбнулась. Она всегда была Саша, а он Шура, так их называли домашние, чтобы не путаться.

– Сказал, что вернул нам это поместье. Надо же, я его почитай совсем не помню, интересно, а бывал ли я тут хоть раз в жизни? – Шура принялся сноровисто выпрягать лошадь из саней. – Сейчас отдохнешь, хорошая моя. Больше тебе не нужно будет так трудиться.

– Это ты Белке или мне? – Саша негромко рассмеялась. Она впервые почувствовала облегчение, какого не было с той самой минуты, как умерла мама, а отец тронулся умом.

– Вам обоим, – Шура подхватил кобылку под уздцы и повел к конюшне, которая выглядела лучше, чем их дом в Березове. На крыше конюшни была видна небольшая труба. Надо же, здесь даже конюшня отапливалась. Не так, конечно, как дом, но все же. – Да, государь нам выделил триста рублей в месяц, чтобы по миру не пошли. Но предупредил, что кормить просто так не собирается, и что мне придется чем-то заняться.

– А про меня он ничего не говорил? – тихо спросила Саша, но брат все равно ее услышал.

– Нет, – он покачал головой и открыл дверь конюшни, столкнувшись нос к носу с выходящим их нее стариком. Тот уставился на Меншикова, а потом всплеснул руками так, что теплые верхонки слетели в снег.

– Господи, князь вернулся, радость-то какая, – и он бухнулся на колени, крестясь и даже не пытаясь скрыть текущие по морщинистым щекам слезы.

– Тихон? – Меншиков присмотрелся к старику, вспоминая. – Саша, смотри, это же Тихон!

Старый слуга проворно вскочил на ноги и бросился к дому.

– Нюра! Нюрка! Князь с княжной домой вернулись! Дождались, родимых!

Меншиков, посмеиваясь завел кобылку в конюшню, сразу отметив, что печь расположена так, чтобы пламя было полностью закрыто. Заслонки не было, и это не позволяло держать тепло, в конюшне было прохладно, но и задохнуться лошадям было проблематично. Саша же пошла в дом вслед за Тихоном. Шла она довольно робко, жизнь в изгнании приучила гордую и когда-то не лезущую за словом в карман княжну к смирению и боязни, что может быть еще хуже, чем уже с ними произошло.

В просторном холле на нее сразу же обрушилось тепло, и Саша сняла шаль, прикрыв глаза.

– Ох, ты же, княжна, – Саша приоткрыла глаза и увидела, как в арке выхода из холла стоит, приложив руки к объемной груди весьма дородная женщина. – Какая худенькая-то. В чем душонка держится?

– Тетка Нюра, ты ли это? – Саша почувствовала непрошеную влагу на глазах. – Я помню, как ты нас с Шуркой гоняла полотенцем, когда мы пытались сладости утащить, кои еще даже не готовы были.

– Ох ты же, горемычная моя, – кухарка всплеснула руками. – А мы здесь с Тихоном, да с Ксюхой обитаем. Ксюха-то замуж вышла за Кирюшку, что на Долгорукинских конюшнях за лошадьми ходил. Вольный он, вот и прибился к нам. Ну а, когда вас силой увезли, нам сказано было сюда поезжать, да дом в порядке хранить. Токмо говорили, что Андрей Иванович Остерман на него глаз положил. Но его быстро окрепший государь скинул на землю из-под облаков. А нас так никто и не тронул. И деньги аккурат на содержание дома приносили. Но ты не сумлевайся, Кирюха грамоте обучен, он все книги расходные вел, ни копейки себе не забирали мы. Жили с огородов. Коровку вот завели, чтобы, значица, молочко всегда свеженькое было. И вот видимо не зря. Тебя, голубку, токмо молочком и надобно теперь кормить, чтобы налилось все, женихам на радость.

– Ох, тетка Нюра, мне бы раздеться где, да ванну налить, дабы вымыться как следует. В государевых хоромах как-то боязно было, все быстро делали, а так хочется в горячей водице полежать. Так давно я не купалась.

– Так ведь, иди, голубушка. Счас Тихона кликну, он тебе горячей водицы мигом натаскает, – и тетка скрылась в коридоре, зовя куда-то запропастившегося Тихона. Саша же направилась прямиком к лестнице, и начала медленно подниматься. Она, так же как и брат, никогда не бывала в этом доме, но слышала, что еще царь Петр выбрал его для различного рода увеселений, иногда и срамных, и отец принимал в этих беспутствах самое непосредственное участие. Вот поэтому его детям вход в этот приют греха был закрыт. Но что делать, коли это поместье – единственное, коим им разрешено пользоваться. Саша вздохнула. Положа руку на сердце, она была рада и этому дому, вроде бы и небольшому, но по сравнению с тем, в котором она жила в последние годы – настоящим хоромам. Поднявшись на второй этаж, Саша принялась заглядывать в каждую комнату, в надежде понять, которая из них будет ее убежищем. Она быстро определилась, выбрав себе комнату, ровно посредине. Войдя в нее, она сняла телогрейку и повесила ее на стул. Там же примостилась шаль. Уже давно Саша отвыкла от привычки бросать свои вещи на пол, чтобы кто-то из холопок их подобрал, почистил и повесил на место в гардеробной. Да и мало у нее сейчас одежды, чтобы расшвыриваться ею направо-налево.

– Тук-тук, – мужской голос сопровождался постукиванием по дверному косяку. Саша резко обернулась и увидела молодого подпоручика, стоящего в дверях. – Разрешите представиться, Семен Голицкий, младший адъютант при канцелярии его императорского величества.

– Мне, я полагаю, представляться не нужно? – вопреки всему голос бывшей княжны звучал ровно и холодно.

– Нет, не нужно, – Голицкий разглядывал Сашу, останавливая взгляд на ее поношенном, но, хотя бы чистом платье. Это было так унизительно, что щеки у нее вспыхнули, а к глазам подкатили непрошеные слезы, которые удавалось сдерживать лишь силой воли. – Не надо меня ненавидеть, – Голицкий примирительно поднял руку и улыбнулся краешками губ. – Я вовсе не виноват в ваших с братом злоключениях.

– Зачем ты пришел? Словно следом всю дорогу крался, потому как нашу Белку даже без лошади догнать и обогнать можно, – Саша устало повела плечом. Как же муторно. А ведь она прекрасно помнила то время, когда не только такие вот подпоручики, а люди куда значимее, боялись не то слово сказать.

– Ну вот опять, – Голицкий покачал головой. – Александра Александровна, лучше уж скажи, куда сундуки складывать?

– Сундуки? – Саша моргнула. – Какие сундуки?

– С одежкой вашей, кою не позволили брать с собой. Государь говорит, что ему она ни к чему. А хранить дольше – дать прекрасный прокорм для моли и мышей, а эту дрянь на складах ему разводить ой как неохота, – Саша молчала, глядя на него расширившимися глазами. Подождав минуту и поняв, что с хозяйки ничего путного не добиться, Голицкий покачал головой. – Понятно. Я внизу оставлю тогда, сами разберетесь.

И он повернулся, оставляя Александру в весьма расстроенных чувствах.

– Погоди, – успела она остановить Голицкого. – Ежели подождешь, пока я переоденусь, сможешь свезти меня к государю? Я ведь еще не видела его, Петр Алексеевич токмо с Шурой и разговаривал…

– Никак не получится, – Голицкий вновь посмотрел на Сашу. – Чтобы к нему попасть на аудиенцию, надобно у Кузина записаться, ежели только государь сам не повелел доставить к нему.

– А как мне… – Саша невольно сложила руки на груди в молитвенном жесте.

– Я похлопочу за тебя, Александра Александровна, – смягчился Голицкий. – Думаю, что послезавтра смогу провести к государю, ежели желание такое сохранится.

– Я… я подожду, – Саша решительно кивнула и Голицкий вышел из комнаты.

Семен вышел из дома и приказал мужикам, приехавшим с ним на санях разгружать сундуки и вносить их в дом, оставляя в холле.

– Государь решил нас побаловать? – к нему подошел хмурый Меншиков. – Кубышка отца оказалась достаточной для подобных подарков?

– Насколько мне известно, кубышка твоего отца не сама народилась, он аки тать какой наворовал ее из казенных денег. А вот платья энти, да рубахи со штанами, были куплены и сшиты почитай, что на свои, – Голицкий смотрел за мужиками и даже не повернулся к скрипнувшему зубами Меншикову. – Твоя сестрица хочет с государем встретиться, – он повернулся к хозяину дома. – Я обещался помочь.

– Это ее дело, – Меншиков вздохнул и пожал плечами. – Я ей приказывать не могу.

– Как знаешь. Я обещал похлопотать за нее послезавтра. Карету пришлю, ежели сам не приеду. Да и тебе выехать не помешало бы, в Казначействе свое содержание получить. Дом-то содержался за казенный счет, а теперь все, хозяева возвернулись. И вам есть что-то надобно будет, да дрова покупать. Так что без денег никуда, – Голицкий отвернулся от задумчивого Меншикова и крикнул мужикам. – Как закончите, телегу на Монетный двор возвернете!

– Ясно, твое благородие, – махнул рукой один из них и ухватился за ручку третьего сундука из шести, в которых сложенные в них вещи вернулись к своим хозяевам.

Голицкий же, вскочил в седло ожидающего его жеребца, махнул рукой Меншикову и выехал со двора.

За воротами его ждал человек, сидящий верхом на каурой кобылке.

– Ну что, Семен, что скажешь? – спросил человек, как только Голицкий поравнялся с ним.

– Не знаю, Юрий Иванович, – честно признался Голицкий своему патрону Репнину. – Они молчат больше. Но видать не верят уже никому. Александра Меншикова просила встречу с государем, я обещал все устроить. Это возможно?

– Почему нет? У Петра Алексеевича, насколько я знаю, из важного только головомойку Бакунину устроить, да Михайлова дождаться, чтобы собственноручно рыло тому начистить, а так вроде до свадьбы уже все сделали, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – и оба офицера поплевали через левое плечо. – Эта свадьба, Семен, – самое важное, что может случиться в ближайшее время, и я буду на кусочки резать того, кто сможет ей помешать. Андрею Ивановичу ничего не останется, чтобы дознание провести.

– А что там Михайлов отчудил и откуда он должен вернуться? – усмехнувшись, спросил Голицкий у Репнина, когда они отъехали уже достаточно далеко от поместья.

– Из Тулы энтот гад должен вернуться, откуда же еще? – Репнин усмехнулся. – Он же, почитай, уже три недели мастеров-оружейников стращает. Как очухался маленько, так и рванул, шельма, ни у кого не спросясь, да давай требовать, чтобы мастера головы напрягли, да сделали ему пистоль, чтобы заряжался быстро. Все его по батюшке посылали, но он упорствовал. Тут как на грех Мосолов вернулся. Он только-только по государеву повелению заключил договор, что весь металл, что на его заводах будет сделан, все оружие, что из его мастерских выйдет, будет государевым слугам передаваться, да по цене о коей они с государем заранее договорились. Тут ясно, что и прогадать купчина может, но и выиграть немало. Цена-то всегда одна будет, даже, если цены упадут безмерно. Да не суть. А суть в том, что приехал он в мастерские, дабы сообщить мастерам, что будут они делать только то, что он им велит, да и из металла, кое он поставлять будет. Вот тут-то на него Михайлов и напал. Грозил… всяким, чтобы Мосолов, значит, дал команду своим мастерам, пистоль ему делать, какой он хочет. Мосолов только отмахнулся, не знал он, с кем связывается. Михайлов не отставал. Слово за слово, и они едва не сцепились, но Михайлова оттеснили, не били, правда, побаивались, все же не чужой для государя человек, и Кузьма утерся. Пришлось уйти. Но, на следующий день снова приперся. И так все это время, пока у Мосолова зуд не стал нестерпимым, и он не побежал бегом жаловаться государю.

– Да, похоже, Михайлов башкой-то крепко приложился, когда с коня свалился, – задумчиво произнес Голицкий. Переглянувшись с Репниным, они оба не выдержали и расхохотались. – Нет, а если честно, я бы вот тоже от пистоля, коий заряжать можно быстро, не отказался бы.

– Никто бы не отказался, – отсмеявшись произнес Репнин. – Вот только, где его взять, пистоль-то такой?

– Вот то-то и оно, что негде. Ну ничего, авось придумают что-нибудь, сами же ружья, да пушки как-то додумались делать, додумаются и вовсе сделать так, чтобы одна за одной пули летели, и чтобы само ружье заряжалось, – Голицкий мечтательно улыбнулся.

– Ну ты и сказочник, – Репнин хмыкнул. – Придумаешь же тоже, чтобы сами ружья заряжались, – и они замолчали, послав коней рысью по снежной дороге, направляясь в Императорскую канцелярию, чтобы приступить к работе, которой, казалось, не было видно конца.

* * *

– Василий Михайлович, объясни мне, неразумному, потому что я чего-то недопонимаю, как приключилась сия оказия? – мне очень сильно хотелось побиться головой о стол, но нельзя было показывать слабость перед этим упрямым бараном, который сидел напротив, поджав губы, и старательно делал вид, будто не понимает, что я ему пытаюсь предъявить.

– Это же калмыки, государь Пётр Алексеевич, дикие неподконтрольные люди…

– Василий Михайлович, до того, как вы всей дружною гурьбой выехали в направлении Сибири, было заключено соглашение с цинцами, с которыми все согласились. Правильно? – Бакунин неуверенно кивнул. – При это у нас образовалось два противоборствующих лагеря, и вождь одного из них ратовал за войну и подвиги, а второй об оседлости и мире во всем мире. Но, как только вы дошли до Алтая, начались проблемы. При этом проблемы весьма и весьма странные: тот, кто был за мир, подумав по дороге, внезапно решил, что был неправ и рванул завоевывать Алтай, стремительно приближаясь к Тибету, а вот тот, кто так сильно хотел воевать, решил, что Амур вполне подходящее место, чтобы осесть. Объясни мне, как это произошло? – я со всей злости стукнул по столу.

– Ну откуда мне знать, государь Пётр Алексеевич? – Бакунин развел руками.

– А кто должен знать? – спросил я ласково и бросил перед ним письмо, присланное мне обеспокоенным невнятным движением у своих границ Далай-ламой. – Кто должен знать? Я отправил тебя вместе с калмыками именно для того, чтобы ты знал о том, что придет в их головы. И, Василий Михайлович, ты сам просился в этот поход. Ежели ты знал, что не сможешь не просто контролировать калмыков, но и не понимать их намерений, зачем ты уверил меня в обратном?

– Царен-Дондук не войдет в Тибет, – Бакунин протер лицо руками. – Он слишком религиозен, чтобы сотворить такую вопиющую глупость. Дондук-Омбо же напротив скоро наскучит мирная жизнь. Он себя едва ли не Чингизом видит, так что вернется к цинцам и продолжит бить джунгар, словно ни в чем ни бывало.

– Хорошо, – я встал и подошел к своей многострадальной карте, висящей на стене, и разрисованной вдоль и поперек. – Если ты можешь гарантировать их возвращение к заключенным договоренностям… – я выразительно посмотрел на Бакунина и тот уверенно кивнул. – А что мы будем делать с цинцами? Ведь вот эту территории, – я указал на ту территорию по берегам Амура, которую походя захватили калмыки, и примкнувшие к ним бойцы казачьего войска. – Надо как – то обустраивать либо вернуть цинцам с извинениями, что предлагаешь, Василий Михайлович?

– Ну, зачем сразу вернуть, – Бакунин внимательно смотрел на карту. – От энтих территорий до Тихого океана буквально рукой подать…

– Да что ты говоришь, и как это я сам не увидел? – я сложил руки на груди. – И как ты видишь возможность – не отдавать?

– Можно уговорить Дондук-Омбо не ждать, когда ему надоест оседлость. Он любит лесть, вот и сравнить его с ханом Чингизом, они его сильно почитают. Саблю какую подарить в ножнах с самоцветами, да и отправить обратно родичам своим дальним джунгарам доказывать, что достоин он быть с Чингизом вровень.

– Чингиз-хан был Далай-ханом, – проговорил я задумчиво, и посмотрел на письмо с Тибета, точнее на само письмо, и на перевод его, который мне Кер сделал. – Полагаю, что это возможно, – наконец произнес я. – Создадим здоровую конкуренцию. Я отпишу Далай-ламе, что никто его пальцем не тронет, так как мы все его любим, ценим и уважаем, и просьбу небольшую имеем – одного из наших переменчивых родичей самолично ханом назвать. Подарков надо побольше с нижайшим поклоном… Кер повезет, а после поедет к бурятам, с их духовенством пообщается. Пора уже своих лам воспитывать. Да, разрешение пущай увезет, на постройку дацана, – прищурившись, я снова посмотрел на карту. – Ты же, Василий Михайлович, поедешь свои ошибки исправлять. Саблю сам в оружейной выберешь, я после отпишу. Дондук-Омбо должен так вдарить по джунгарам, чтобы цинцы вынуждены были вмешаться. Потому что нет ничего страшнее братоубийственной войны. Нет ничего более жестокого и беспощадного, так что эта война всех коснется. Поэтому особое указание нашему будущему хану, чтобы нападение было совершено поближе к цинцам, подальше от наших границ. И еще одно, Василий Михайлович, Царен-Дондук тоже может посоревноваться с племянником за право назваться ханом. Ему всего-то нужно будет начать пощипывать тех же джунгар со стороны Казахского ханства. Пущай и казахов заодно в то горнило затянет, мне без разницы. Когда полыхнет, калмыков, кстати, можно потихоньку убрать оттуда. Там и без них неразберихи и кровопролитий хватит.

– Зачем же ты хочешь стравить все те народы друг с другом, государь Пётр Алексеевич? Это же, не по-человечески будет, – Бакунин слегка побледнел. Еще один поборник чести. Только вот не понимает Василий Михайлович, что честь – это понятие не слишком совместимое с титулом государя. Честные и благородные обычно долго не живут, да и народу ничего своему не приносят. Я вздохнул. То ли еще будет. Я же не собираюсь сам ввязываться во все войны подряд, мне оно надо? У меня и так на такой огромной территории дай Бог всего-то пятнадцать миллионов человек проживает. Мне нужно медицину поднимать и смертность уменьшать, а не увеличивать ее, путем ведения войн. Вот за Крым придется драться. И если диван решит вступиться за своего беспокойного вассала, то еще и османами сцепимся по дороге. Шведов окончательно прижать к ногтю и будет. В остальном только оказывать посильную помощь, той или другой стороне. Можно и обоим, тут как масть ляжет. У меня, в отличие от остальных, есть прекрасный пример ведения различных конфликтов в моем времени. И я не собираюсь отбросить этот опыт, в основном подстрекательства, в сторону. Тем более, что мне он будет развязывать руки, давая так необходимое время. Ну и Англия. Зря ты, Георг, решил избавиться не только от меня, это было бы понятно и объяснимо, но и от Филиппы, учитывая то, что мы еще пока даже не женаты, ой зря. У меня ведь сейчас идефикс случился. Я покоя знать не буду, если на твоей стране не испытаю все те гадости, кои англо-саксы на протяжении всей известной мне истории испытывали на других, включая мою многострадальную страну. Только вот в чем дело, вам эти методы еще только предстоит придумать, а мне они уже известны. Так что я не вижу ничего особенного в том, чтобы столкнуть лбами цинцев, джунгар и казахов. Я бы туда же еще монголов с корейцами подписал, но пока нет у меня такой возможности, так что обойдемся тем, чем имеем. Только руку надо на пульсе держать, ведь может так случится, что возможность и подвернется. Главное, не упустить этот момент. Бакунин ждал ответ, и я, ткнув пальцем в карту ответил.

– А мы, пока они выясняют отношения, получим время, чтобы закрепиться на тех территориях, кои уже имеем. Так что, после того, как калмыков отправишь воевать, Василий Михайлович, двинешься прямиком вот сюда в Петропавловский острог, что на Камчатке. Его необходимо расширить до города. Пущай атаман казачков, что там сейчас заправляет, голову включает и вместе с ним вы решите, что ему понадобится для этого. Разрешаю привлекать беглых, что в Сибирь подались. Помогут город строить, смогут в нем остаться на правах вольных горожан, али хутора какие завести неподалеку. Поддержку государства гарантируй. Оттуда же, пара отрядов должна уйти к Амуру. У меня тут офицер бесхозный прохлаждается, Лаптев, вот с ним пущай и начинают исследования проводить, двигаясь к океану. Основная задача – найти удобную бухту для возведения города-порта на берегу океана. Нам те порты скоро ой как понадобятся.

– Я так понимаю, государь, на этом моя миссия закончена не будет? – Бакунин выглядел заинтересованным. Он словно бы уже мысленно просчитывал, как именно будет двигаться, чтобы выполнить все мои поручения.

– О, нет. Это только начало, – я снова повернулся к карте. – Отдельным приказом я назначу тебя губернатором вот этого участка, – я очертил пальцем не слишком большой участок. – Это Квантунский полуостров. Составь вместе с Кером извинения цинцам и предложение о передаче им обратно Ляодунского полуострова, взамен утраченного участка на Амуре, кроме вот этой части. Вот здесь, – я ткнул пальцем в точку на побережье, – есть городок, который китайцы назвали Люйшунькоу. Твоя задача закрепиться здесь так хорошо, как только возможно. С тобой пойдет два полка. Укрепив городок, ожидайте, в течение двух-трех лет в энту бухту войдут наши корабли. Дай Бог все одиннадцать, кои исследовать Тихий океан вскорости уйдут. Это будет их база и ваша защита. Организуете патрулирование, все, что потребуется.

– Цинцы пойдут на этот обмен? – Бакунин нахмурившись о чем-то размышлял.

– Думаю, что да. Во-первых, им, если первая часть твоего задания пройдет успешно, будет сильно некогда разбираться в нюансах. Ежели они завязнут с цинцами, то вполне могут получить пару бунтов от китайцев, хм, а это мысль, надо ее обдумать, но позже. Ну и, во-вторых, Япония от этой точки очень недалеко. А воевать с самураями цинцам не слишком охота. Собственно, поэтому они нам полуостров тогда и уступили. Ну и еще. Этот участок территории заселен китайцами, а они почему-то цинцев очень сильно не любят, так что есть большая вероятность получить поддержку местного населения. Только выставляй одно условие – полная ассимиляция. Принятие православия и изучение русского языка и традиций, но не насильно, не хотят – граница вон там, мы вас не держим, надеемся, с цинцами вам будет хорошо.

– А Япония? Япония не нападет, видя, что мы обустраиваемся под боком? – какой хороший вопрос, я задумался, но думал недолго, медленно проговорив.

– Пока там у власти Токугава Ёсимуно – не нападет. Он слишком умен для открытой конфронтации, слишком умен. Вообще, я не хотел бы с этим сегуном столкнуться, – признался я Бакунину и замолчал почти на полминуты, после чего продолжил. – Вот теперь я все свои пожелания озвучил. Иди, Василий Михайлович, обдумай все, бумаги в канцелярии начинай готовить. Да за саблей не забудь зайти. Можешь даже три взять, двум калмыкам и, скажем, казахскому хану, с выражением моего восторга по поводу его доблестей, вести о коих уже и до меня добрались. Просто даришь саблю и уезжаешь. А там пущай думает, что это было.

– Ты хоть знаешь, государь, кто у казахов хан? – Бакунин спросил это с ехидцей, поднимаясь из кресла.

– Понятия не имею, – честно признался я. – Да какая разница, кто? Главное, чтобы в нужный час он проявил все свое мужество и принял бой. Иди, Василий Михайлович, иди, дел у тебя невпроворот, а мне еще слишком впечатлительного заводчика успокаивать надобно.

Глава 18

Взрыв прогремел неестественно громко. Семен Орлов успел нырнуть в проулок до того момента как карету подбросило, а сидящему внутри Джону Картерету, кажется, что-то оторвало, но криков слышно не было, из чего Семен пришел к выводу, что председатель Тайного общества, основанного королем Георгом, был к тому моменту мертв. Пробежав по небольшой улочке, Орлов спрятался в тени какого-то дома, и стянул шарф, которым обмотал лицо на тот случай, если его кто-то увидел. После чего, сунул шарф за пазуху и быстрым шагом, но уже не бежав, вышел на улицу, на которой уже начинала собираться толпа.

– Что случилось? – спросил он у одного господина, остановившись рядом с ним. – Я слышал какой-то грохот.

– Никто не знает, – пожал плечами господин, который даже не посмотрел на него, пытаясь разглядеть, что происходит там, где бегал вокруг покореженной кареты почти не пострадавший кучер. Его швырнуло вперед, когда прогремел взрыв, но кучер был опытен и каким-то невероятным образом сумел удержаться, выхватить нож и перерезать сбрую, освобождая перепуганных лошадей, которые понесли и грозили разнести карету по кусочкам, угробив при этом каких-нибудь зазевавшихся прохожих. – Вроде бы какой-то человек с изуродованным лицом подскочил к карете, открыл дверь и что-то закинул внутрь, а потом раздался взрыв.

– С изуродованным лицом? – Орлов изумленно моргнул. – Ну, с такими приметами его будет легко отыскать.

– Если будет, кто искать, – фыркнул господин. – Убили же как раз председателя Тайного совета, который и должен этим заниматься. Сейчас пока его величество нового назначит, пока тот поймет, что надо делать… Никогда этого сифилитика не найдут, – господин махнул рукой.

– Сифилитика? – Орлов снова моргнул.

– Конечно, тот, кто бомбарду кинул, он же без носа был. Эту-то особенность кучер и успел запомнить, больше ничего, слишком быстро все произошло, да темно уже. Видать, к любовнице поехал, у которой муж ревнивый, раз один был, так-то обычно с охраной разъезжал, – Семен согласно кивнул. Он знал, что господин председатель Тайного совета почти всегда ездил в сопровождении четырех гвардейцев, которые карету окружали так, что приблизиться к ней было практически невозможно. Вот только пару раз в неделю, практически тайком, Джон Картерет уезжал из дома в сопровождении одного лишь кучера. Слишком болтливый господин почти угадал, когда предположил, что Картерет ездил таким образом к любовнице. Это была не какая-то там любовница, с ревнивым мужем, нет, это был подпольный бордель, в котором удовлетворяли весьма специфические вкусы состоятельных клиентов, одним из которых и был господин председатель. Орлов почти месяц выяснял этот маршрут, ежедневно прослеживая передвижения Картерета. Это было сложно в том плане, что он постоянно мог быть раскрыт как соглядатай. Поэтому в ход шли фальшивые бороды, усы, и ненавидимые Семеном парики. Вчера утром Головкин сообщил, что основное задание государя выполнено, и что они вполне могут уехать, ежели это необходимо. Вот только сейчас Орлов не был уверен, а так ли необходимо срываться с места, навлекая тем самым подозрение на себя и на государя, если, кроме того, что он, предположительно сифилитик, про напавшего известно не было.

– Кошмар какой, – покачал он головой, показывая, что рассказ господина произвел на него гнетущее впечатление. – И как теперь по улицам ходить или ездить, если такой вот убийца по Лондону бегает? – и он демонстративно поежился, оглядевшись вокруг.

– И не говорите, в страшные времена живем, – господину, похоже, передалась нервозность Орлова, и он поспешил откланяться.

Семен же еще некоторое время потолкался в толпе зевак, охая и ахая на все лады. Ему нужно было убедиться, что Картерет мертв, и узнать, что еще известно про его убийцу. Ничего более того, что уже узнал, Семен не услышал и только после того, как прибывшие гвардейцы начали разгонять толпу, ушел в дом, купленный для них с Головкиным сэром Ричардом.

– Ну что, Семен, как твои успехи? – Головкин встретил его в холле, похоже, ждал, когда его беспокойный сосед явится.

– Лучше, чем я мог предположить, – Орлов с задумчивым видом стянул плащ и бросил его на стоящую возле входной двери вешалку. – Думаю, что мы можем и задержаться, ежели у тебя, Гавриил Иванович, дела какие здесь в Лондоне есть. Так оно не столь подозрительно будет.

– Уф, ну слава Богу, – Головкин выдохнул с явным облегчением. – Я-то уже думал, что уезжать придется, а ведь у меня так все пока складывается хорошо. И королем Георгом я принят и обласкан. Он, ить, сразу поверил, что мне сбежать от самодурствующего юнца удалось. Так что теперича можно и про сбор тот напеть в королевские уши, про коий мне государь говорил.

– Решено, пока останемся. Передадим то, что надобно с курьером, – Орлов потер шею. – Он должен вот-вот приехать. Откуда, кстати.

– Из Клоубрукдейла, что в Шропшире находится, – Головкин побарабанил пальцами по перилам лестницы, ведущей на второй этаж. – Вроде бы шпионам Демидова что-то удалось вызнать, вот поэтому курьера и отправили, ну и к нам заодно просили заехать, дабы или нас захватить на родину, или сведенья какие увезти.

– Это не опасно? Никто не перехватит курьера? – Орлов невольно нахмурился.

– Не знаю, Семен, – Головкин покачал головой. – Ему-то надо до Дувра добраться, там его пакетбот уже поджидает. Вроде бы его как почтового служащего, подчиненного Черкасского представляют. А кому нужны письма, ежели их и так в черных кабинетах досматривают? Будем надеяться, что все обойдется.

– Ну дай Бог, – и Орлов отправился наверх, чтобы свое письмо написать, да таким образом, чтобы посторонний и не понял, о чем он там пишет.

* * *

Василий Толстой лежал на крыше четырехэтажного дома, и наблюдал за выходом из церкви, которая располагалась напротив дома, на котором он сейчас лежал. Рядом с ним примостился молчаливый гвардеец, один из сопровождающей его пятерки.

– Не бойся, Николашка, не убегу, – весело оскалился Василий на мгновение отвлекаясь от предмета своего наблюдения и повернувшись к гвардейцу.

– А я не боюсь, твое благородие, – Николай отвечал спокойно. Ему было приказано сопровождать сегодня Толстого, что он и делал, а все остальное его не касалось.

– Верно, не боишься. Это только я всего боюсь, трус потому как, – и Василий снова повернулся в сторону церкви. Лежали они очень удобно, расположившись за каминной трубой, и увидеть их с улицы довольно проблематично, для этого нужно было точно знать, куда смотреть.

Дверь, ведущая в церковь, открылась, и из нее начал выходить народ, пришедший на службу. День был не воскресный, потому особого ажиотаже не наблюдалось, на службе присутствовали или самые набожные прихожане, или те, которым нужно было переговорить со святым отцом, после окончания службы. К последним относился де Лириа, выхода которого и ожидал Василий, лежащий на крыше. Когда последний прихожанин покинул святую обитель, а де Лириа еще не появился, Василий поднял лежащее рядом с ним ружье и прицелился. Расстояние было не слишком большим, и Толстой был уверен, что не промахнется.

О том, что сегодня де Лириа прибудет на эту службу, бывший посланник ко двору Российской империи сказал ему сам. Просто Василий первые дни понятия не имел, как приступить к выполнению этого задания, а потом плюнул на все и пошел прямиком к де Лириа в гости. Убивать его в тот момент, когда тот вышел в холл, где Толстого задержал слуга, Василий не собирался. Он внезапно почувствовал, что еще может получить ну, если не прощение, то хотя бы жизнь сохранит, да за братьев сможет порадоваться, которые свалились на него вместе с опалой в тот момент, когда он сам-то едва из детского возраста вышел. А для того, чтобы осуществить этот нехитрый план, ему нужно было остаться в живых.

Де Лириа вышел к незваному гостю и по его нахмурившемуся лицу Василий понял, что тот его узнал.

– Я не собираюсь рисковать головой и побираться всю оставшуюся жизнь из-за тебя, – с порога процедил он, разглядывая бывшего посла. – Ты не говорил, что в конечном итоге государь с государыней должны будут погибнуть?

– Тише, что ты кричишь? – де Лириа нервно огляделся. – И вообще, это подразумевалось…

– Ни черта подобного. Твой человек сказал, что должен всего лишь припугнуть их, показать Петру, что он смертен и что его близкие никогда не смогут чувствовать себя в безопасности. Но за то, что последовало дальше, меня живьем в кипящем масле сварят, ежели найдут и поймают, – прошипел Толстой. Он и сам не мог сказать, почему не рассказал эти подробности Петру. Хотел, чтобы тот поверил в то, что он хотел убить его невесту и его самого? Василий не знал ответа на этот вопрос. И, положа руку на сердце, не хотел его знать.

– Да тише ты, – снова шикнул на него де Лириа. – Чего тебе надо от меня?

– Денег и рекомендацию к надежному капитану, который увезет меня в Америки. Там я затеряюсь и смогу начать новую жизнь. – Говоря это, Толстой был практически уверен в том, что говорит правду. Он даже сам на мгновение поверил в собственные слова. Да черт всех подери, он бы и сделал нечто подобное, ежели бы не дети. Тащить детей с собой неизвестно куда – был не вариант, и Василий прекрасно понимал это.

– Хорошо, будут тебе деньги и письмо. Завтра после службы в церкви святой Анны жди меня в парке, что неподалеку раскинулся. Там я тебе все и отдам, – де Лириа принялся весьма настойчиво выпихивать его из своего дома.

– Я-то приду, а ты точно пожалуешь? – подозрительно посмотрел на него Толстой.

– Да из парка видно дверь церкви, я на службе буду, потом недолго побеседую с отцом Себастьяном и выйду. Можешь наблюдать, как я войду и затем выйду, ничего сложного.

– Я буду там, – повторил Василий и вышел вон.

С крыши этого дома, который всегда сдавался на сезон, но в этом году по какой-то причине остался без арендаторов, и потому пустовавшим, Василий со своим конвоиром наблюдали за входом в церковь с самого раннего утра. Де Лириа появился минут за пять до начала службы, огляделся по сторонам и вошел внутрь, а вот в виднеющемся отсюда небольшом парке началось какой-то переполох. Забегали вооруженные личности, останавливая каждого мужчину и заглядывая ему в лицо.

– Вот же мразь какая, – поморщившись, сообщил Василий Николаю. – А ежели бы я действительно денег всего лишь просил, чтобы от государева гнева укрыться?

– Тогда бы ты валялся уже мертвый вон в том пруду, твое высокоблагородие, – усмехнулся Николай.

– Умеешь ты утешить, Николаша, – Василий хохотнул и принялся наблюдать за выходом.

Вот наконец дверь снова распахнулась и из церкви вышел де Лириа. Василий покрепче перехватил ружье и нажал на спусковой крючок. Вспышка опалила его лицо, но он не обратил на это никакого внимания, наблюдая лишь за тем, как на груди де Лириа расплывается кровавое пятно и бывший посол заваливается на землю, недоуменно разглядывая свои пальцы, обильно выпачканные кровью.

– Убили! – истошно заверещала какая-то служанка, идущая в этот момент мимо с огромной корзиной, заполненной овощами, видимо, возвращаясь с рынка домой.

– Уходим отсюда, давай, твое благородие, а то скоро те, кто по парку по твою душу шныряют, подскочат, – Василий моргнул, бросил ружье и пополз вслед за гвардейцем в сторону выхода с крыши.

Они успели скрыться до того момента, как к телу де Лириа действительно подбежали те вооруженные личности из парка. Командир был опытным бойцом. Он сразу определили, откуда могли стрелять, но посланные на крышу солдаты нашли лишь разряженное ружье, которое и притащили командиру. И тут его снова ждало разочарование – ружье было самым обычным, какие у каждого пехотинца в наличии имелись. Да еще и этот русский, который вчера заявился к де Лириа, чтобы его шантажировать, не явился. Наверняка, гаденыш, решил выждать немного времени, чтобы снова прийти, на этот раз удваивая ставки. Командир грязно выругался. И что он будет его величеству докладывать, который принимает большое участие в судьбе этого убиенного маркиза? Покачав головой, он направился к ожидающей его неподалеку лошади. Хочешь – не хочешь, а на доклад отправляться надо и будь, что будет.

Василий Толстой и Николай Скрытник добрались до каморки, которую сняли у какой-то вдовицы.

– Ну что теперь? Вам приказали меня убить, когда я грех на душу возьму? – Василий криво усмехнулся, глядя, как сопровождающие его гвардейцы быстро собирают вещи, готовясь к немедленному отъезду.

– А какой нам в этом резон? – спросил его Николай, бывший старшим в этой группе. – Сами бы справились, а тебя, твое благородие, еще по выезду из России прикопали бы где-нибудь в лесу. Нет, и не надейся таким образом улизнуть. Собирайся лучше, да поскорее, выдвигаться нам надобно.

– И куда же? – Василий немного воспрял духом и принялся скидывать свои немногочисленные вещи в холщовую суму.

– В Вену. Там остановимся в посольстве. Посол знает, что мы приедем, и будем ждать повеления государя, – ответил Николай, а Толстой пожал плечами. В Вену, так в Вену, когда еще за казенный счет удастся мир посмотреть?

* * *

Михаил Ломоносов посмотрел на воду, куда бросил несколько темных кристаллов, получившихся в результате последовательных реакций во время исследований неизвестного вещества, полученного им при опытах над кусочком пиролюзита. Вода окрасилась в интенсивный пурпурный цвет. Затем он посмотрел на левую руку, на тыле кисти которой был еще пару дней назад плохо заживающий и начинающий гноиться порез. Он случайно опрокинул на рану раствор, подобный тому, который у него получился только что, и… гною стало меньше, а рана даже начала понемногу рубцеваться.

За эти месяцы, проведенные здесь, в университете, который вот-вот должен будет открыться, Ломоносов пришел к выводу, что более всего его привлекает химия и физика. Нет, его пытливый ум пытался вобрать в себя все преподаваемые ему науки, но в этих двух он чувствовал истинную увлеченность. И все же Михаил не был готов к тому, что сумеет выделить неизвестное вещество, напоминающее по всем качествам металл.

Занеся результаты в журнал, он решительно поднялся и направился к Эйлеру, который по самую маковку увяз в опытах над электричеством.

– День добрый, Леонард Паулевич, – толкнув дверь в лабораторию поприветствовал Эйлера Михаил. – Можно мне тебе кое-что показать? – Эйлер, который сегодня уже понял, что еще немного и у него ум зайдет за разум, если он хоть ненадолго не прервется, решительно отодвинул от себя свой журнал с вычислениями и указал своему единственному пока ученику на стул рядом с собой.

– Садись, показывай, – приказным тоном объявил он Ломоносову, с довольно вялым любопытством наблюдая, как тот вытаскивает две колбы с разными на вид веществами в виде кристаллов, а также кладет на стол свой лабораторный журнал.

– Вот, я не знаю, что это такое, – совершенно честно признался Михаил. – Я, как обычно, проводил разные опыты с породами, кои мне надобно разобрать и каталогизировать, и после проверки пиролюзита получил вот это, – и он кивнул на одну колбу, в которой находились кристаллы серебристо-белого кристаллического порошка. – Это вещество меня весьма заинтересовало, тем более, что я нигде не нашел упоминаний о подобном. И… он ведет себя по-разному, Леонард Паулевич. И как кислота, и как щелочь. А калийная соль, – он указал на ярко-фиолетовые кристаллы, – может раны очищать…

– Ну-ка, ну-ка, – Эйлер выглядел всерьез заинтересованным. – Как интересно. А давай, Миша, мы вместе поизучаем это странное вещество. И Лерхе позовем. Он давно уже просил что-нибудь для его нужд сделать. Ежели ты прав, и это вещество способно хоть немного раны чистить, то в медицине подобное весьма полезно будет, – задумчиво произнес Эйлер, разглядывая нежную окраску получившегося у Ломоносова раствора и прикидывая, сможет ли он это вещество в своих опытах с электричеством применить.

* * *

Кузьма Михайлов смотрел на лежащие перед ним два пистолета, весьма странного вида. Эти пистолеты ему презентовал государь Петр Алексеевич, когда орать прекратил, веля избавить Мосолова от своего присутствия и не мешать человеку заниматься таким важным для государства делом, как металлургия. Можно подумать, что защита государя – это дело не важное. Михайлов стиснул зубы. Да когда же это прекратится-то? Он уже и Ушакова просил провести разъяснительные уроки ему и его людям, как лучше распознавать угрозу, как правильно следить, дабы тебя не заметил супостат, и многие другие премудрости, включая бою без оружия, коей людишки Ушакова в обязательном порядке начали обучаться под предводительством Савелия Лебедева, коего откуда-то откопал Ушаков. Этот Лебедев был большим любителем разного рода борьбы и вообще культуры и истории развития боя с оружием и без него, начиная еще с древних греков. Он начал разрабатывать свою собственную систему упражнений, коей сильно заинтересовался государь, велев по окончанию создать и в армии несколько полков, набрав самых подходящий воев из всех остальных, дабы они учились, как он выразился «совершать невозможное, при этом в тайне и тишине».

И вот теперь перед командиром императорской охраны лежали два самых странных пистоля, кои он вообще видел. Один был из Дрездена привезен государю в подарок, а второй ему передал курьер из Британии вместе с какой-то черной каменюкой и несколькими письмами, прочитав кои, Петр Алексеевич пребывал в прекрасном расположении духа и, хоть и наорал, но больше для вида, дабы этого хорька Мосолова порадовать, а после энти пистоли подарил.

– Что это, Кузьма Иванович, – к нему подошел Калашников и с любопытством посмотрел на пистоли.

– Вот этот, – Михайлов указал на пистоль из Дрездена, – заряжаешь каждое гнездо вот энтого барабана и опосля выстрела нужно только повернуть, дабы снова выстрелить. А вот энтот, – Михайлов указал на второй и замолчал, а потом покачав головой продолжил. – Вот энтот сделал какой-то Дафе, как государь сказал, почитай сотню лет назад. И в нем барабан сам крутится, готовя к новому выстрелу.

– Да быть того не может, – и Калашников потянулся к пистолю Дафе. Он быстро разобрался с устройством и, как и Михайлов, головой покачал. – Потери будут большие, и может и не пальнуть, ежели только, – он замер, его глаза словно остекленели буквально на несколько секунд, а когда он отмер, то скороговоркой произнес. – Ежели медный капсюль использовать, да и вообще какую форму отлить из такого же материала, чтобы не сразу в гнездо заряд засовывать, а в форму, кою в барабан ставить и, да хоть бумажным пыжом прикрыть. А что энто за металл? – и он внимательно осмотрел замок пистолета.

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, хотя, дай-ка, – Михайлов поднял пистоль и посмотрел его на свет. – На латунь похоже. Да, точно, латунь энто.

– Ежели смогу форму отлить и снарядить, дашь попробовать пальнуть? – в глазах Калашникова горел просто ненормальный азарт и предвкушение чего-то необычного.

– Валяй, пробуй. Все одно он ни к чему не пригоден. А я пока вот этот дрезденский осваивать буду, он как-то понадежнее выглядит и без сказок разных работать будет, – Михайлов протянул Калашникову приглянувшийся тому пистоль. – Токмо, ежели повредишь, шкуру спущу, все же государев подарок.

Глава 19

– Анна Гавриловна, Анна Гавриловна! – голос Кати Ушаковой заставил едва ли не подпрыгнуть. Ягужинская резко развернулась к своей подчиненной.

– Что?! – она уже не могла сдержать рык. Вроде бы все было готово, все расписано и распланировано, и гости уже съезжались к церкви. А простой люд занял все пространство перед Кремлем. Наиболее родовитые, но не допущенные в церковь и на последующие торжества буквально заполонили двор и прилегающее к нему пространство вокруг собора. Выбор Петра Алексеевича в итоге, пал на Благовещенский собор, и Анна Гавриловна вовсе не исключала того, что церковники плели самые настоящие интриги, определяя, какой именно собор достоин подобной чести как императорская свадьба и следующее за ней помазание на престол императрицы. Ради того, чтобы лично венчать государя императора из Галиции вернулся отец Семион, сопровождающий Феофана Прокоповича от имени белого духовенства в его поездке, и выдержал настоящую битву с другими претендентами. Судя по ссадине на скуле, которую он искусно прятал в бороду, битва эта была отнюдь не в метафорическом смысле. Казалось бы, ну что может пойти не так? Как же она ошибалась. Оказалось, что пойти не так могло все, что угодно и как угодно, множество раз.

– Пряжка с левого туфля отвалилась и совсем не хочет обратно приделываться, – Катя, чуть не плача протянула Ягужинской усыпанную самоцветами туфельку и отдельно ту самую отвалившуюся пряжку в виде банта с бриллиантами.

– Да как она могла отвалиться?! – Анна Гавриловна почувствовала, что у нее дергается глаз. Выхватив злополучную туфлю из Катиных рук, она, подобрав подол роскошного платья, сшитого специально, как и платья практически всех остальных дам, специально к этой свадьбе, бросилась в соседнюю комнату, в которой модистка в скором режиме подшивала золотое кружево к юбке подвенечного платья Филиппы. Кружево оторвалось, когда на него случайно наступил Воронцов, притащивший охапку цветов. Анна Гавриловна его тогда едва кочергой не отходила и вышвырнула вон вместе с цветами. Тут же на всякий слушай сидел сапожник, с философским видом рассматривавший, как модистка ползает вокруг висящего платья. – Вот, это нужно сделать немедленно! – Анна Гавриловна вдохнула, выдохнула и приказала себе успокоиться, но спокойствие не шло.

– Да счас усе будет, барыня, не надо так визжать, – добродушно произнес сапожник, взял туфлю и в мгновение ока прибил пряжку маленький золотым гвоздиком. – Вот и усе, готово. – Анна Гавриловна выхватила у него из руки туфлю и снова ворвалась в будуар.

– Анна Гавриловна, Анна Гавриловна, – Ягужинская повернулась к Варе, и та попятилась, настолько зверским было выражение лица у статс-дамы.

– Если ты сейчас скажешь, что что-то снова произошло…

– Государыня… она не хочет замуж идти.

– Что-о-о?! – Ягужинская едва не швырнула туфлю об стену. – Где этот шевалье, брат государыни?

– Не знаю, – пискнула Варя, – наверное все еще с Шуваловыми пьет.

– Я сегодня кого-то точно убью, – спокойно произнесла Ягужинская. – Петька! Петька, шельма этакая, ты где?!

– Так ведь он с государем, Анна Гавриловна, он же его дружка, – Варя почувствовала, как качнулась ее сложно уложенная коса и пара цветочков, вплетенных в волосы, выпали из прически и упали на пол, настолько мощным был рык взбешенной Анны Гавриловны.

– Я сейчас за Кузиным сбегаю, – выпалила Катя и выбежала из комнаты быстрее, чем Ягужинская сумела ее остановить.

Бежать никуда не надо было. Митька обнаружился сразу за дверьми, он явно шел к ним, но задержался на мгновение у бледного Воронцова, с которым о чем-то негромко переговаривался.

– Екатерина Андреевна, мое почтение, – и Митька выглаженный и разряженный, поклонился девушке. В этот момент его глаза потеплели, а на лице появилась улыбка. – Я выдвигаюсь к государю, зашел узнать, у вас все хорошо? – вместо ответа Катя только руками всплеснула и покачала головой.

– Нет, все просто кувырком, – выпалила она. – Еще и брат государыни куда-то делся, а ведь это он должен ее отвести к алтарю.

– Я его найду, – слегка нахмурился Митька и, развернувшись, практически побежал к выходу. Катя же, набрав в грудь побольше воздуха, снова нырнула в непрекращающуюся суету покоев государыни, которые скоро опустеют, потому что она займет другие, больше соответствующие званию императрицы.

В дверном проеме она столкнулась с Амалией-Габриэлой, которую велела позвать Анна Гавриловна, чтобы та попыталась успокоить принцессу, которую знала гораздо дольше, чем все они вместе взятые.

– Вы понимаете, что у меня куча других дел и я просто не успеваю их выполнить?! – взвизгнула по-французски Амалия-Габриэла, только увидев Ягужинскую.

– А вы понимаете, что, если государыня все-таки откажется выходить замуж, то у нас всех не будет больше никаких дел. И дай Бог, голова на месте останется?! – в тон ей заголосила Анна Гавриловна, а Катя подумала, что сегодня все не в себе, только и делают, что орут друг на друга.

– То есть как, отказывается замуж выходить? – у француженки отвисла челюсть.

– А вот так! – Анна Гавриловна приложила руку к боку. Корсет сидел плотно, а она слишком нервничала, и теперь начинала понимать, что ей не хватает воздуха. Амалия-Габриэла, ничего не сказав, рванула в спальню, узнавать, что случилось. А Ягужинская вдохнула, медленно выдохнула и уже более спокойно произнесла. – Варвара, кольцо государя у тебя?

Варя сунула руку в кармашек своего парадного платья и побледнела.

– Я его, кажется, у Кузина в ящике стола оставила, после подгонки, – пролепетала Варя. – Я сейчас его принесу, – и она выбежала из комнаты, оставив Анну Гавриловну хватать ртом воздух и переживая, как бы у их статс-дамы не случился удар.

А тем временем в спальне Филиппы рядом с бледной девушкой сидела Амалия-Габриэла де Ноай и смотрела на то, как темные волосы Филиппы заплетают в косы, которые в свою очередь укладывают в сложную корону вокруг головы.

– Эти косички – это обязательно? – спросила она, указав на прическу Филиппы.

– Это русская традиция. Коса – символ непорочности, как и фата, – пробормотала Филиппа.

– А вам не кажется, дорогая, что это уже несколько… хм… неактуально? – Амалия усмехнулась, глядя на порозовевшие щеки Филиппы. Марго прикрепила к голове ту самую бриллиантовую диадему, которую подарил Филиппе Петр, а сегодня к ней будет прикреплена фата и выскочила из спальни, сделав книксен и сообщив, что убежала она за платьем.

– Я боюсь, – прошептала Филиппа. – Я так боюсь, что меня тошнит.

– А ваша тошнота не признак того, что ваши развлечения с женихом зашли слишком далеко? – Амалия приподняла бровь, а Филиппа покачала головой. У нее совсем недавно закончилось женское недомогание, так что она была уверена в том, что не носит под сердцем дитя. – Жаль. Тогда, чего вы боитесь? Самое страшное, чего может опасаться девушка – это впервые разделить постель с мужчиной, ставшим ее мужем. У вас все это уже в прошлом, так что не вижу повода для паники. Соберитесь, ваше высочество. Вы – французская принцесса крови, вы не можете показать своим подданным, что вас тревожит этот брак, к тому же, ваш жених просто необычайно хорош, – и она нагнулась к ней поближе. – А он так же хорош в постели, как выглядит? – вот сейчас Филиппа вспыхнула. – Вот так, ваше высочество. Думайте об этом. Думайте о том, что сегодня ваш в высшей степени привлекательный супруг будет принадлежать вам без остатка.

Амалия-Габриэла улыбнулась и вышла, видя, как затуманился взгляд принцессы и как она медленно расправила плечи.

– Ну что, все в порядке? – к ней подбежала статс-дама, которая и позвала ее на помощь, как только стало известно, что Филиппа находится на грани истерики и вот-вот откажется выходить замуж.

– О, да, – Амалия-Габриэла похлопала Анну Гавриловну по руке. – Это была весьма правильная идея пригласить меня. Русские дамы в этом плане несколько более скромны, нежели мы, француженки, которые любят жизнь во всех ее проявлениях. Я всего лишь напомнила ее высочеству, что она выходит замуж не за одышливого старика, как это вполне могло произойти, а за весьма привлекательного молодого мужчину, с которым ее ждет немало удовольствий, – Анна Гавриловна почувствовала, как у нее порозовели скулы. Амалия-Габриэла права, ей бы никогда в голову не пришло утешать государыню подобными словами.

В этот момент распахнулась дверь и в будуар влетел Орлеанский шевалье, уже одетый к торжеству, слегка оплывший, но трезвый, только вот с мокрой головой. Создавалось ощущение, что его долго макали в бочку с водой головой, пока он достаточно не пришел в себя, чтобы выполнить свои несложные обязанности посаженого отца. После этого он снова мог приступить к своим алкогольным излияниям, чем он и занимался с тех самых пор, как встретился в Петербурге с братьями Шуваловыми. Они даже не помнили, как вернулись в Москву. Но сейчас это было не важно. Важным оставалось то, что он должен был проследить, чтобы на этот раз Филиппа вышла наконец-то замуж, положив конец тем неприятностям, что свалились на Бурбонов в частности и из-за нее.

Воронцов наконец нашел нужные букеты цветов и их разобрали фрейлины, а юные братья Толстые ожидали, когда выйдет Филиппа, чтобы приготовиться нести тяжелый шлейф ее платья до самого алтаря.

– Запомните, вы ведете невесту до западной стены храма, где будет ждать жених. Там вы вручаете ее руку жениху и до алтаря они идут уже в сопровождение свидетелей таинства, которые будут держать на ними венчальные венцы до тех пор, пока священник не возложит им их на головы, – Анна Гавриловна говорила по-французски, пытаясь донести до Филиппа все тонкости церемонии.

– Я помню, мадам, не волнуйтесь, – Филипп Орлеанский ухмыльнулся, и тут дверь в спальню открылась и вышла невеста. – О, Боже, я даже не представлял, что ты такая красивая, – выпалил он, увидев Филиппу. Сделав шаг, он поцеловал сестру в лоб и набросил ей на лицо и плечи полупрозрачную фату. – Поехали, выдадим тебя уже за этого русского варвара. Кто-то же должен облагородить эту страну, – и он поморщился, ощутив на себе взгляды, полные негодования.

* * *

Два дня назад мы сосватали Варвару Черкасскую за Петьку. Это было немного глупо и очень эпично. При этом все мы находились в легком подпитии, провожая мои последние деньки в качестве холостяка. И вот теперь я стоял у стены в церкви, чувствуя, как у меня потеют руки. Народу на свадьбу прибыло столько, что я даже боялся смотреть в расходную сказку. Ладно, ужасаться будем потом, а сейчас уже совсем скоро подъедет Филиппа, и мы наконец станем мужем и женой.

Почувствовав чей-то напряженный взгляд я оглянулся. Александра Меншикова стояла недалеко от меня, и это было очень почетно и сразу же показало всем, что Меншиковы прощены. Когда протеже Репнина Голицкий прибежал просить меня об аудиенции для этой крали, я не сразу, но согласился. Поговорили мы хорошо. Она оказалась умненькой, начитанной и радеющей за всех девушек России. Побывав в шкуре полунищей ссыльной, Александра поняла, почем фунт лиха и уверила, что сделает все, чтобы девушки имели шанс хотя бы получить приличное образование. Мы сошлись на том, что я выделяю земли в Петербурге и, после того как Растрелли закончит восстановительные работы в Кремле, я найму его для проектирования и строительства института благородных девиц. С одним условием: обучаться там будут не только благородные девицы, но и купеческие дочки и даже мещанки, из небедных, естественно. Александра подумала и ответила согласием. И после окончания свадебных торжеств ей предстояло нелегкое дело поиска меценатов и попечителей, кои смогут содержать этот совершенно недешёвый проект. На ней же будут учителя. Для этой цели я рекомендовал Александре отправиться за границу, пока здания все равно нет. Она приняла все мои условия и мы «ударили по рукам». Ее брат, кстати, пока что молчит и не говорит, чем хочет заняться. Вот только приличную часть денег, выделенную им с сестрой, тратит на чернила и тушь, и по словам моих соглядатаев все время что-то чертит, запершись в некоем подобии мастерской. Не знаю, во что это выльется, поживем, увидим.

Со стороны входа в собор послышались приветственные крики, и я почувствовал, что бледнею. Так я не волновался, когда читал письмо посланного к Надир-шаху Шафирова. От ответа Надира зависело очень и очень многое. И он-таки ответил согласием на пару пограбить Индию. Об османах речи не шло, ни я, ни он пока ее не поднимал. Посланный к башкирам Салтыков также отписался, что они поломались недолго для видимости и согласились влиться в армию Надир-шаха под знаменами Российской империи. Вообще, я сделал им предложение, от которого сложно было отказаться. Лично я бы ни за что не отказался – добычу поделить пополам. Половина всего, что они захапают отойдет казне, а вот с другой половиной они могут делать, что пожелают. С моей стороны им в помощь были все имеющиеся на вооружении виды огнестрельного оружия. Так что ломались они недолго, и уже вовсю готовятся к походу, а Петр Семенович уже даже вернуться к свадьбе успел.

Двери распахнулись и я увидел Филиппу. Вечно пьяный шевалье подвел ее ко мне, и мы двинулись по проходу к алтарю. Чуть в стороне шли Петька и Варя, которую Филиппа выбрала в свои свидетельницы. Я думал, что ее отец лопнет от гордости. Князь Черкасский выпятив грудь колесом уже вторую неделю ходит, с тех пор, как Варвара ему объявила о выборе государыни. Может быть поэтому он и согласился так быстро дочь за Петьку выдать? Не важно это в самом деле.

Дойдя до алтаря, мы встали на белоснежное полотенце, а свидетели остались стоять чуть сбоку и сзади. Им еще предстояло держать над нашими головами венчальные венцы. Капля горячего воска упала мне на руку, и я вздрогнул, опустив голову и увидев, как застывает на коже светлое восковое пятно. Я что-то пропустил? Ах да, нам уже вручили венчальные свечи. О чем там отец Симеон спрашивает меня? А, является ли мое желание венчаться искренним и твердым? Ну, конечно, отец, иначе зачем я вообще сюда приперся? Задав аналогичный вопрос Филиппе, священник приступил к службе. Я воспринимал едва ли половину от того, что происходило. Речь отца Симеона попадала в мой мозг какими-то короткими отрывками.

– …Венчается раб Божий Петр рабе Божией Елизавете… – как во сне я надел на палец Филиппе серебряное колечко.

И снова меня отключило. При этом мысли лезли в голову совершенно непонятные и не относящиеся к происходящему вообще никаким образом. Например, о том, как мы набирали экипажи для одиннадцати судов и оправляли их во Францию, усилив естествоиспытателями и мешками с нашими продуктами, утвержденными Морским кодексом. Или как ко мне прибежал взволнованный Лерхе и сообщил, что Ломоносов сумел выделить каким-то образом марганец. Вообще-то названия у вещества еще не было, но я посоветовал им назвать его марганец. Так вот, Лерхе был в диком восторге от перманганата калия, в мою бытность известного как марганцовка. Единственное, что посоветовал ему не слишком усердствовать, так как, если судить по свойствам открытого вещества, оно может не только очистить раны и предотвратить заражение, но и сжечь все к чертовой матери, и отравить напоследок. Но сам марганец – это хорошо, и его нужно начинать добывать. Один из промышленников – Елкин Константин, который занимался древесиной, согласился начать разрабатывать породу и выделять из нее марганец, а Ломоносов был послан ему в помощь, чтобы придумал, как наладить массовое производство. Я понимаю, что его еще не изучили, но я-то знаю перспективы, к тому же всегда можно отбрехаться просьбами Лерхе. Впрочем, это-то как раз не страшно, других-то антисептиков, кроме дико токсичной карболки пока нет, так что и марганцовка по первости на ура пойдет.

– …Венчается раба Божия Елизавета рабу Божиему Петру, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь… – золотое кольцо, совсем простое, тонкий ободок без малейших украшений наделся мне на палец дрожащей рукой, которую я незаметно пожал, ободряя Филиппу.

Из Англии курьер привез кусок каменного угля. Который уже начали понемногу применять ушлые англичане. Я знаю даже, где его взять. Вот только в Сибири это пока проблематично, а западнее… хм, как бы не еще проблематичней. Сечь прекратила быть и восстанавливать я ее не собирался, так что практически вся территория, где можно добывать уголь сейчас под ногайцами, а те, которые чуть севернее расположены, завоеваны совсем недавно, и там пока нужно порядок навести. Так что это еще один повод для меня Крымского хана за гланды взять. Чтобы добывать уголь, который держит достаточную температуру, чтобы сталь можно было плавить. Или все-таки Сибирь? Черт, надо с Демидовым списаться. Если впряжется, то потомственное дворянство он, считай уже отбил, а за дорогу я его графом сделаю.

– …Положил на главы их венцы, – на голову лег венец, который все это время держал над моей головой Петька. Я покосился на Филиппу, которой венец был немного большеват и так и норовил сползти на лоб, но она мужественно терпела это неудобство.

Больше думать было не о чем, потому что нам сунули под нос чашу с вином, из которой следовало отпить, а потом наши руки связали епитрахилью, и повели вокруг алтаря. Мальчишки Толстые едва успевали за нами, неся длинный тяжелый шлейф платья Филиппы. После этого с нас сняли венцы, предупредив, что они как бы снимаются на восьмой день, и объявили мужем и женой, разрешив мне поднять фату и поцеловать уже жену.

Откинув тончайшее кружево, я несколько секунд смотрел на нее, затем наклонился и прошептал прямо в губы.

– Какая ты красивая, как же мне повезло, – после этого поцеловал. Все. Аминь. Она моя жена, и пускай Филиппок хоть собственное жабо сожрет. Не мои проблемы, что он оказался идиотом, проворонившим такое счастье.

Глава 20

Почти месяц гардемарины отрабатывали на практике все то, чему их учили уже почитай год. Алексей Белов уже и не помнил, когда он столько лазил по реям, расправляя самые настоящие паруса. Но даже мытье палубы не так сильно его утомляло, как нытье некоторых представителей знатных фамилий, коих отцы сунули в школу, как только узнали, что без надлежащего образования по повелению государя Петра Алексеевича, путь на службу заказан для всех. Да еще и окромя этого, без службы ко двору, почитай, что и вовсе не допускали. А все потому, что Петр Алексеевич был категорически против праздного образа жизни. Как признался Мордвинов, который прикатил бочку вина в школу и велел устроить выходной в честь женитьбы государя, Петр Алексеевич, в то время как был в Петербурге по делам, в сердцах сказал ему и Сиверсу Петру Ивановичу, что ему надоело то, что он работает с утра до ночи, а кто-то может позволить себе праздно развлекаться. Сначала чуток подвыпившие гардемарины даже не поверили, ну чем может быть таким занят император, пока он, Лешка Белов, не рассказал, что не хотелось бы ему самому вот так ничего не делать. Уж лучше по реям лазить и палубу драить, чем сидеть по маковку в бумагах в то время как тебе с двух сторон что-то пытаются донести и при этом переорать друг друга. Что тогда поразило Белова, это то, что сам государь вроде бы даже слышал этих двоих, говорящих одновременно и даже понимал, что они орут. При этом он читал какую-то бумагу, написанную на иноземном языке. Это произошло в тот раз, когда Мордвинов отправил его отдать какие-то бумаги во дворец.

Вообще ставки Белова в школе возросли еще в тот самый раз, когда государь приехал с визитом. Он тогда не шутил, когда сказал, что сопровождать и все показывать ему будут Семен Иванович и он, гардемарин Белов. Слушать государь умел и очень внимательно выслушивал все пояснения, которые давал ему заикающийся бледный гардемарин, иногда лишь ободряюще улыбаясь, и даже не подозревая, что заполучил одного из самых преданных своих офицеров, у которого стал едва ли не кумиром.

Отработка всех навыков и первые выходы в море производились, как только ледоход прошел. И вот сейчас в начале мая два фрегата вышли в море, чтобы совершить свой соревновательный заход.

Ролями составленная из гардемаринов команда менялась каждые два часа, и каждый из них знал свое расписание. В данный момент роль капитана фрегата «Стремительный» досталась ему, Алексею Белову, и он уверенно вел корабль в море. Их фрегат обгонял фрегат «Елизавета», доставшийся команде соперников уже, почитай, что на пару-тройку миль и Белов уже предвкушал, как они сойдут на берег победителями. Рядом с ним на мостике стоял Василий Алексеевич Мятлев, которого перевели сюда в Петербург вместе с Морской академией из Москвы, и прочили пост в обновленном Адмиралтействе. Сейчас же капитан первого ранга стоял рядом и фиксировал все правильные и неправильные действия гардемаринов, что вели корабль, в небольшую книжицу, кои завели уже почитай все офицеры, глядя на государева секретаря Кузина, который вечно что-то в подобную писал, дабы не слишком на свою память надеяться.

Впереди показался риф, который им следовало обогнуть и уже устремиться назад к своей законной победе.

Внезапно из-за рифа прямо по курсу «Стремительного» выскочил неизвестный корабль. Мятлев нахмурился и схватил трубу, в кою сразу же принялся рассматривать этот появившийся из ниоткуда корабль. Белов тут же последовал его примеру. Это был фрегат, но его хищные контуры и странная по виду оснастка были гардемарину незнакомы. И тут он разглядел развевающийся на ветру флаг – шведский флаг. Фрегат чуть развернулся и окутался плотным облачком белого дыма. Белов даже не понял сразу, что это за дым такой, но когда до него дошло, он медленно опустил руку с зажатой в ней трубой и повернулся к Мятлеву.

– Они же залп по нам дали. Они стреляют в нас, Василий Алексеевич. Сейчас поближе подойдут и уже более прицельно начнут пулять.

Мятлев грязно выругался. Это был учебный выход в море. Очень интересная и правильная задумка, предложенная государем. Она не должна была закончится вот так. Никто не предполагал, что шведы, коих уже начали разрывать с трех сторон, решатся на такой отчаянный и смелый шаг – прорваться к берегам Российской империи и уже отсюда диктовать свои условия. Пока что шведский фрегат шел один, но никто не сможет с уверенностью сказать, что это не разведчик, и что за ним не выйдет целая флотилия. Тем не менее, если они не примут бой, то их просто потопят как котят несмышленых. А с кем бой-то давать? С мальчишками, старшему из которых не так давно семнадцать годков исполнилось? Вот только выбора у него не было.

– Три румба влево, левым бортом, – заорал он, перехватывая командование у явно растерявшегося мальчишки, который пока что не совершил ни одной значимой ошибки. Вот только даст ли ему сегодня судьба шанс стать полноценным капитаном? – Орудия к бою! Впередсмотрящему, сигналить для «Елизаветы»: «Уходите. На нас напали шведы. Вынуждены принять бой».

Систему изучения огненных сигналов, что подавали с шаров, парящих над полем боя, быстро оценили моряки и теперь эти сигналы входили в обязательную программу обучения в навигацкой школе. Ну а как еще во флоте приказы с флагмана передавать, не спуская шлюпку на воду?

– Мы принимаем бой? – тихо эхом повторил за ним Белов.

– А разве у нас есть выход? – зло процедил сквозь стиснутые зубы Мятлев, снова приникнув к трубе. – Бог даст, прорвемся. Главное, чтобы Спиридов успел до Кронштадта добраться и предупредить штаб, – несущийся навстречу фрегат снова окутался белым дымом и сейчас отчетливо стали видны ядра, падающие в воду, но все еще не долетающие до «Стремительного». – С Богом, Белов. Командуй готовность.

* * *

Петр Павлович Шафиров широко улыбнулся и шагнул вперед, приветствуя зашедшего к нему в посольство невысокого очень тучного человека в одеждах османского чиновника высокого ранга.

– Всевышний благоволит к тебе, Петр-эфенди, – осман ответил на традиционный поклон Шафирова, признавая тем самым за гостем равенство с собой. Да и три тысячи золотых курушей, которые гость передал ему с наилучшими пожеланиями самых солнечных дней грели душу. Вот только сопровождавшие гостя казаки – те, кто остался в живых из уничтоженной этим сыном шакала крымским ханом Сечи, как-то недобро на него смотрели, вызывая внутренний трепет и расстройство живота. Но, решив не обращать внимания на этих животных, чиновник сосредоточил медоточащий взгляд на Шафирове. – Диван согласен выслушать тебя, не позднее, чем через три дня. А еще через три дня даст ответ на твое послание.

– Благодарю, Бей-эфенди, – голос Шафирова сочился такой патокой, что знаменитые восточные сладости на этом фоне становились пресными и совершенно безвкусными. – Не сочти за дерзость принять этот скромный дар, – и он протянул еще один кошель, набитый золотом, который мгновенно исчез в складках одеяний османа. – Через три дня надеюсь увидеть твой светлый лик на заседании дивана.

– Ну конечно же, я буду невыразимо счастлив, видеть столь достойного эфенди, – и, после очередного традиционного поклона, чиновник вышел из комнаты, а вскоре и вовсе из посольства Российской империи здесь в Константинополе.

Когда чиновник ушел, сладкая улыбка сползла с лица Шафирова.

– Дрянь, а не человек, – выплюнул он тихо, но все равно подошедший ближе Алексей Кранько, услышал и только хмыкнул, от такого определения, кое дал Шафиров их недавнему гостю.

– И ты его все равно привечаешь, Петр Павлович, – казак покачал чубатой головой.

– А куда деваться, Алексей Иванович, – Шафиров вздохнул. – Ежели не буду привечать и взятки давать-таки немеряные, то мы тут до зимы проторчим, пока диван решит с нами встретиться. А нам нельзя до зимы. Государь один месяц дал, пока Астрахань в спешном порядке укрепляется. Нам ведь главное, чтобы султан от крымчаков отрекся. Потому и ты здесь, как прямой укор. Вы-то ему верой и правдою служили, а вас вот так на ножи. Государь в своем праве за единоверцев вступиться, – Шафиров протер платком потеющую на стоящей жаре шею. – Да и еще кое-что велел государь дивану, а через него султану передать, но это секретно, не взыщи. Это я только там выскажу.

– А ты уверен, что вот такие эфенди передадут твои слова султану? – Кранько поморщился. Он достаточно знал местные обычаи, чтобы понимать, что Шафиров прав, золотом раскидываясь, но вот на порядочность дивана рассчитывать было нельзя.

– Нет, конечно, – Шафиров фыркнул. – Вот только, султан будет слушать, сидя за решеткой, все, что будет сказано, – он мотнул головой. – Во всяком случае, государь уверен в этом.

– Ну, дай Бог, Петр Павлович, дай Бог, – и Кранько вышел из кабинета посла, имеющего яркий восточный колорит, молясь про себя, чтобы все получилось так, как задумал государь Петр Алексеевич. Вот тогда он с крымчаками повоюет, а ежели и погибнет, то хоть душу отведет напоследок, верша месть праведную за братьев своих.

* * *

Бенджамин Франклин закончил свою весьма насыщенную различными эпитетами речь, которую произносил во время открытия своего детища – Пенсильванской библиотеки здесь в Филадельфии, где он трудился и жил вот уже несколько лет. В своей речи он не смог не упомянуть о том, что было бы намного лучше не зависеть от настроений и нужд метрополии, и что, по его мнению, очень важно создать федерацию колоний, собрав все тринадцать колоний воедино. И, выбрав по нескольку депутатов от каждой колонии, основать конгресс. Его речь была принята овациями, и он раскланялся, весьма довольный собой.

– Браво, мистер Франклин, это было весьма… да… весьма. Я просто проникся каждым словом, сказанным сегодня, – к нему подошел высокий темноволосый и темноглазый господин. Что характерно, господин не носил парика, и это выглядело немного странно, учитывая, что мода на парики пока что никуда не делась. Франклин внимательно посмотрел на этого господина. Тот говорил с явным акцентом, но он никак не мог понять с каким именно.

– Вы не хотите представиться, мистер… – Франклин остановился, позволяя незнакомцу назвать себя.

– Головин. Граф Николай Головин к вашим услугам, мистер Франклин, – граф легко поклонился, а Франклин снова начал его рассматривать, теперь уже с легким удивлением, потому что подобная простота в одеянии у целого графа вызывала в его понимании некий диссонанс.

– Вы не похожи на графа, мистер Головин, – медленно проговорил Франклин.

– Ах, вы об этом, – Николай Федорович провел рукой вдоль своего тела и усмехнулся. – Просто мой государь Петр Алексеевич настроен категорически против различных излишеств. Вот мы и стараемся его не слишком сильно раздражать.

– И что же привело вас, ваше сиятельство, сюда, так далеко от дома? Ведь ваш дом, полагаю, находится в России?

– Всего лишь небольшое поручение государя, – махнул рукой Головин. – Ничего интересного, какие-то образцы почв для Московского университета. Но ваша сегодняшняя речь… Я так понимаю, вы не в курсе того, что готовит вам Лондон?

– Я не слишком понимаю, о чем вы сейчас говорите? – осторожно отметил Франклин, пытаясь сообразить, зачем университету образцы почв английских колоний.

– О, правительство короля Георга готовит Гербовой акт, согласно которому любые сделки, заключенные на бумаге, любые юридически оформленные документы будут облагаться штемпельным налогом в пользу британской казны. А вы что, правда об этом не знали? – граф мягко улыбнулся.

– Нет, не знал, – Франклин покачал головой, задумчиво глядя на губернатора Филадельфии, который в это время стоял чуть в стороне, потягивая вино.

– Надеюсь, я вас не расстроил, – Головин всплеснул руками. – Знайте, я поселился на постоялом дворе неподалеку отсюда и пробуду здесь еще неделю. Буду рад, чрезвычайно рад, если вы навестите меня, чтобы опрокинуть по стаканчику бренди и побеседовать. Я чрезвычайно люблю беседовать с такими высокообразованными людьми, как вы.

И Головин отошел в сторону, а вскоре и вовсе вышел из помещения библиотеки.

К нему тут же присоединился довольно молодой офицер.

– Ну как? – спросил он у графа без всяких предисловий.

– Пока не знаю, Дима, но, с большой долей вероятности рыбка захватила наживку, – Головин задумчиво смотрел в сторону здания, из которого только вышел. – Правда, я понять не могу, откуда государь узнал о том, что Георг какой-то акт задумывает, ежели сам Георг об этом пока даже не догадывается.

– Вот уж не знаю, Николай Федорович, – пожал плечами Павлуцкий. – Я-то вообще не понимаю, о чем я буду с энтой Лигой шести племен разговаривать.

– А что тебе государь Петр Алексеевич на это сказал, Дима? – Головин с любопытством посмотрел на своего собеседника.

– «Дмитрий Иванович, вместе с казаками ты сможешь найти общий язык с ирокезами. А уж казачки там вообще за своих сойдут. Главное, напирай на то, что, ежели племена начнут распадаться, и поддаваться на уговоры вступить в войну как на стороне британцев, так и на стороне колонистов, то ждут их от этого беды страшные и резервации, где бледнолицые будут их как зверье в клетках за деньги показывать. Главное, говори почаще, что травы разные курил и это тебе предки нашептали. И что так сердце заболело за ирокезов, они же люди как-никак, что приехал сюда, дабы предупредить и малую помощь оказать оружием да боеприпасами. Дави на то, что они должны остаться едины и ни к кому не примыкать, тогда все будет хорошо», – Павлуцкий замолчал, затем тихонько продолжил. – Я только названия энтих племен полдня учил, а потом государю их называл: сенека, каюга, онондага, онайда, мохоки, тускарора, а все вместе – хауденосауни. Ну я-то думаю так, что справлюсь, с чукчами же как-то договаривался, а энти ирокезы, государь сказал, что они более договороспособные. Вот только, как думаешь, Николай Федорович, зачем это государю Петру Алексеевичу нужно?

– Ох, Дима, – Головин покачал головой. – Сдается мне, что государь хочет Британию здесь в Америках связать накрепко войной да на два фронта. Вот только, какая бы сторона в итоге ни победила, покоя ей не будет, но теперь уже от индейцев. А энту Лигу он выбрал для науськиваний, потому как часть племен живет во французской Канаде. Так что и Франции на орехи может достаться, и самое важное, что государь, а соответственно Российская империя будут здесь ни при чем. Вот какое нам сложное и важное задание дано. И я пока плохо себе представляю, как его выполнить.

* * *

– Ваше высочество, ваше высочество, вы где? – голос Эндрю Рэмзи проникал в эту нишу, так удобно прикрытую портьерой, и Карл, сидящий на выступе, на котором должна была стоять статуя, но сейчас ее не было, и ниша пустовала, зато в ней так удобно стало прятаться. Карл разбил эту статую, изображающую голую тетку, два дня назад. Отец сильно тогда на него кричал, но разве же Карл был виноват, что тяжелый тряпичный мяч попал той тетке прямо в голову и она от этого попадания закачалась и упала на пол. – Ваше высочество! – Карл обхватил коленки руками и положил на них голову. Этот Эндрю так ему надоел, все время нотации читает, говорит, что он будущий принц Уэльский по праву рождения и должен прилежно учиться, чтобы занять трон предков. Он так об этом говорит… а ведь ни сам Карл, ни даже его отец никогда не были в Британии, всю жизнь живя здесь, в солнечном и веселом Риме. И ему, Карлу, совсем не хочется никуда отсюда уезжать и тем более сражаться за трон. Нет, вот просто сражаться – это да. Бить врагов, покрыв себя славой как самые знаменитые рыцари, как Ричард Львиное Сердце, как…

Тяжелая портьера отодвинулась и на мгновенно осветившееся убежище маленького принца упала чья-то длинная тень. Он испуганно посмотрел вверх, ожидая увидеть кислое лицо Эндрю, который обязательно нажалуется отцу и тот будет долго кричать на него, сводя крики к тому, что он Карл позорит имя Стюартов. Тут человек сделал шаг в сторону и Карл с удивлением узнал в нем графа Михаила Бестужева, гостившего в их доме вот уже неделю.

– Добрый день, ваше высочество, – граф Михаил улыбнулся, свет, падающий в окно коридора вызолотил его светлые, собранные в хвост длинные волосы, которые граф не пудрил и которые уже давно не знали парика по моде, принятой при дворе русского императора, и Карлу на мгновение показалось, что он действительно похож на архангела Михаила, как шепотом называли графа дамы, прячась за веерами, и не сводящие с высокого, стройного еще не старого мужчины затуманенных взглядов. – Вас ищут по всему дворцу, а вы, оказывается, здесь сидите. Не расскажете, почему?

– Я прячусь, – прошептал мальчик и вдруг с восторгом увидел, как Михаил снова улыбнулся.

– Ваше высочество, ну где же вы? – Эндрю снова надрывался где-то неподалеку, и Карлу очень сильно захотелось попросить графа не выдавать его местонахождение.

– Полагаю, вы прячетесь как раз от своего учителя, – Михаил заговорщицки понизил голос и вошел в нишу. – Вы позволите? – он сел рядом с мальчиком и задернул тяжелую портьеру. Вскоре послышались шаги и Карл замер, поглядывая на сидящего рядом графа. Эндрю прошел мимо их ниши, и шаги вскоре стихли.

– Почему вы мне помогли? – Карл посмотрел на графа, и для этого ему пришлось слегка запрокинуть голову.

– Вы мне напомнили в этот момент моего государя Петра, он тоже постоянно сбегал от своих учителей, когда был в вашем возрасте.

– У-у-у, наверное, это было так давно, – протянул Карл. С высоты его девяти лет даже сорокатрехлетний Михаил казался стариком, хотя ему постоянно говорили, что он еще не старый, и Карл упорно это повторял, чтобы ненароком не забыть.

– Нет, не столь уж и давно, – Михаил задумался. – Государю сейчас всего шестнадцать лет, так что нет, это было недавно. Но, ваше высочество, уже очень скоро его величество понял, что, если он будет продолжать убегать от своих учителей, то его страной будет править кто-то другой, а не он, потому что, для того, чтобы править, необходимо много знать и уметь. А также у правителя должны быть рядом такие же умные люди. Он даже заставил священников открыть школы, в которых обучают простых крестьянских ребят, и много школ для того, чтобы дворяне – опора его трона получали хорошее образование. Поэтому, предлагаю вам выйти к вашему учителю и продолжить прерванное занятие, и тогда, может быть и вы, как мой император, уже в пятнадцать лет сумеете выиграть войну, – у мальчишки загорелись глаза, и Михаил улыбнулся, но тут Карл снова нахмурился и пробормотал.

– Они опять будут кричать. Я не люблю, когда кричат.

– Не будут. Я скажу вашему учителю, что занял вас беседой, поэтому-то вы отсутствовали и не слышали, как он вас зовет, – хотя сам Михаил не был уверен, что кто-то может быть настолько чем-то поглощен, чтобы не услышать вопли Рэмзи.

– Вы соврете? – Карл недоверчиво посмотрел на графа.

– Вовсе нет, мы же сейчас беседуем и уже три минуты не слышим, как мистер Рэмзи пытается вас дозваться, – Карл хихикнул, потом вздохнул и соскочил со своего довольно неудобного сиденья на пол. После этого он протянул руку Михаилу.

– Пойдемте. Только, вы расскажите мне еще про вашего императора, ну, про то, как он в пятнадцать лет выиграл войну?

– Конечно, если пожелаете, я расскажу вам и многие другие истории, – и Михаил осторожно сжал ручку ребенка в своей и решительно отдернул портьеру, с которой от его резкого движения посыпалась пыль. Сдержав чихательный порыв, он пошел в том направлении, откуда продолжал раздаваться голос Рэмзи, призывающего маленького принца. Первая часть плана, который поручил ему осуществить Петр, начинала осуществляться, он сумел привлечь внимание маленького Стюарта. Теперь нужно завоевать его доверие настолько, чтобы тот не представлял, как будет принимать хоть одно решение в своей жизни без оглядки на своего верного помощника. Ну а после… после настанет время, чтобы попытаться вернуть этому мальчику британскую корону, которую так бездарно потеряли его предки.

* * *

Ну вот и закончилась зима. Мир вышел из зимней спячки и все завертелось в круговерти нарастающих событий, словно стараясь наверстать это потраченное зимой время. Вот только солнце так светит, что работать совсем неохота. К тому же все утро я убил на то, что успокаивал рыдающую Филиппу, к которой с самого раннего утра пришло ее женское недомогание, и она никак не могла успокоиться, так как это означало, что такая желанная для нее беременность снова откладывалась. Я же пока не видел в этом ничего плохого. После тяжелой болезни, да сильного стресса подготовки и самой свадьбы неудивительно, что организм юной императрицы пока не хотел взваливать на себя такую тяжелую ношу, но любые слова просто не воспринимались и, казалось, я делал только хуже, пытаясь достучаться до ее разума в обход выплеснувшимся эмоциям. К тому же мысли постоянно возвращались к расстроенной жене, и я никак не мог настроиться на работу. А может, ну ее? Даже императорам позволено отдыхать. За ту неделю, что я выделил себе для медового месяца, вроде бы ничего критичного не произошло. Все, решено, сейчас дочитаю, что мне там Эйлер написал на восьми листах мелким почерком с двух сторон, и пойду к Филиппе. Устроим пикник возле пруда. Будем весь день валяться на травке и пытаться рыбу ловить.

Как только я принял решение и углубился в чтение, пытаясь продраться сквозь перескакивающий с одного на другое текст, из чего было ясно пока только то, что почти полугодичные опыты с электричеством привели к какому-то грандиозному открытию, но к какому именно я пока так и не понял, дверь кабинета открылась, и вошел выглядевший странно изумленный Митька.

– Государь Пётр Алексеевич… – он запнулся на полуслове, что было для него совсем не характерно, затем тряхнул головой и тихо закончил, с видимым трудом подбирая слова. – Там… это… Иван Долгорукий вернулся и просит аудиенции.

Content

Олеся Шеллина
Царская охота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20