Игорь Бахтерев

Обэриутские сочинения

Том 1

Стихотворения и поэмы

Составление и примечания Михаила Евзлина

Игорь Бахтерев. Ленинград. Конец 1920-х годов

О принципах публикации текстов

Это издание текстов Игоря Бахтерева (1908–1996) не имеет «академических» целей. Более того, эти «цели» представляются нам совершенно бессмысленными в отношении авангардных авторов, презиравших академизирование литературного текста. И ныне, когда они вышли из «подполья», их пытаются академизировать, как это делают с «классиками», следуя всегда одной и той же схеме, не требующей не только умственного усилия, но и простого понимания текста, который «исследуется» или публикуется.

Составитель поэтический антологии У голубой лагуны Константин Кузьминский, защищаясь от обвинений в неправильной публикации стихотворения Бахтерева, говорит, что это Бахтерев «переврал», а он здесь ни при чём. И в самом деле, он здесь ни при чём, но только по совсем другой причине, которая для этого собирателя осталась неведомой: у Бахтерева нет ни одного окончательно зафиксированного текста. Более того, бахтеревский текст есть абсолютная противоположность всякой застывшей данности. А посему, сколько бы не пытались вместить Бахтерева, как и других обэриутов, в прокрустово ложе «академического» издания, он никогда не сможет в него уместиться – оно всегда будет «протекать».

И это естественно: глубинная суть и бытие бахтеревского текста есть текучесть смыслов, значений, слов, вне которой он становится мёртвым и обезображенным. В этом отношении Бахтерев был истинно петербургским поэтом, у которого всё движется, как облака петербургского неба, стремительно или неторопливо, входя в самые причудливые сочетания, бесконечно переливаясь, как платоновская материя, из одной формы в другую.

Всё это делает неприемлемым отношение к бахтеревским текстам как вариантам, а посему тексты, даже с минимальными различиями, публикуются как самостоятельные произведения, имеющие своё собственное значение. Это позволяет дать представление о бахтеревском тексте как целостности, в которой никогда не прекращается пульсация слова-значения.

Сказанное вовсе не означает, что тексты публикуются без всякого порядка. Более того, они следуют весьма жёсткому, но ясному и простому строю – хронологическому (хотя в большинстве случаев он является весьма условным) и тематическому (стихотворения, драматические произведения, поэмы, прозаические повествования). В иных случаях отнесение к одному или другому жанру (стихотворение, поэма или стихотворная повесть) остаётся достаточно условным, как и хронологическое следование, но здесь мы следовали чисто психологическому принципу: предмет воспринимается как форма, но ускальзывает от восприятия, как аморфная масса.

В примечаниях к каждому разделу (в конце книги) указываются источники (хотя и не всегда «надёжные»), по которым публикуются тексты, но без «текстологического» пустословия, которым утешают себя «академические» публикаторы и комментаторы. Если читатель не страдает болезненным любопытством, он вовсе не обязан заглядывать в примечания: есть только тексты – сами по себе, без пояснений и объяснений.

Читатель также не должен забывать, что здесь мы имеем дело с текстами, в которых грамматические или лексические «неправильности» высоко семиотизированы. Это вовсе не означает, что в текстах царит полный произвол. Более того, всякая «неправильность», даже если она вдруг «всплывает» посреди нормативной офографии, полное или частичное отсутствие пунктуации всегда имеют внутреннюю мотивировку, никогда не бывают случайными, следуют логике, задаваемой текстом и контекстом.

В приложении мы помещаем семиотический анализ наиболее значительных текстов Бахтерева, не пытаясь, однако, втиснуть, по образцу филологов-литературоведов, этого вечного странника по блуждающим островкам смысла в каменный склепик классификаций.

В том, что касается биографии Бахтерева, здесь мы также отказываемся от обыкновения авторов предисловий, которые, не зная, что сказать, заполняют пустое пространство жизненными и прочими «фактами», в которых увязает всякая мысль, не имея для себя более никакого пространства. Бахтерев разлит в своих текстах, а посему «восстановить лицо» – это всё равно что просушить источник, из которого изливается текст, в котором обозначается «лицо», чтобы снова исчезнуть и снова явиться. Но это уже будет другое лицо и другой текст.

М. Евзлин

Стихотворения

Тишайшая из пиес

Эрике

Блуждает филин глазом посторонним

по берегу пустынного притока.

Летит журавль многосторонний,

вонзаясь грудью в свет высокий.

Законом, присланным Лукой,

поля стремятся на покой.

Погода дремлет. Воздух душен.

Я в сад вхожу, мне сад послушен.

Встаёт на цыпочки трава,

у каждой травки голова,

которая качается лениво.

Заход светил приветствует крапива,

перстом несмело отмечая,

спрашивает: «Который час?»

Мышонок звонко отвечает,

танцуя польку подбочась.

Над кровлей туча пролетела,

бросив тень в чуть слышный сад.

Горбатый пёс зрачком несмелым

нырнет разок, издаст: «Грык дру…»

с повторным: «Гру…»

И снова тихо. Рожь кругом.

Глялят гвоздики за окном,

росу приметив, говорят:

«Вода нужна

в наш тонкий зад»

1925

Ленинград – Волосово

Дача Каменка

Лирическое С^2

коти куты кити кух

кити-куть кити-куть

кити-куть

кт кт

ц ц

кити кун кити куп

кцу клинь

ксь-вземь

взем ли

кити-кути кити кут

КАМЕ КОН ЛОМИКУБ

ю пти-куты кити-куты

цел влят

люты лёп

кити-куть пити-кить

КУТ

и тут конец всем началам без качал

ак ох уф АХ АФ

ИПСЕЛОН

кити кут кити кут кити кут

кити-кить куты-куты

кути кути кути кути…

и т. д.

1925–1926

Натюр-морт

стол паркетный словно квад

ратный зелёные фиалки на

небосклоне

в лоне ящика комода

вам конечно не комодно

вы так модны

но одно

из обой полотно – дни не дно

соткано – день проходит

тает ночь

убегает утра лёд

стрелки делают налёд

птичьим лётом на часы

и на стрелки на часах

как солдат на часах

сидит дама на часах

роза рачьими клещами

ухватила край скатёрки

вы не ели этот запах

очень вкусен цвет тетёрки

кавалер

к даме на часах подсел

и подумал – эсерка

кавалер и галантен и смел

вензель папы даме дом

бой испорчен

пять часов

1926

(1) Натюрея

Пол паркетный словно квадратный. Зелёные фиалки на небосклоне.

в лоне ящика комода

вам возможно

неопрятно

неприятно

неудобно

без канатов и крюков

в склепе

в Гродно

опустите заодно

горлодёра

гренадела без щеки

при усах и при ушах

па ге ге

за другую почесать долотом

кнопу скопу

и ландо-колондоп

заглотить толокно

цику скоку

или оку

полизать золотую киноварь

гоп хоп

хоп гоп

на извозчике скакал

флейты маленький футляр

пики воткнуты

сотканы

час проходит круговой

тает ночь

убегает утра мёд

на паркете тает лёд

стульев рой

в небе сизом

пахарь сизый при часах

как солдат на часах

сидит дама на часах.

Тёща рачьими клещами

ухватила цвет скатёрки

в коридоре на запоре

поль де пух

гроб де вык

не петух птоломей

волосатый и дощатый

нет не дева

прелый дух

пель де пик

поль де нэр

оробел кавалер,

а упырь запретил

без носок в монастырь

гроб хоп – прикатил

в мире холод

в море ночь

меер веер – кольд и гольд

одинокий у подмостка

сев

рыб

тень

вихр

всеволод потогенез

тут мохнатый господин

обратил

обредил

к даме на часах подсел

и подумал э-с-е-р-к-а

кавалер

и галантен и смел

вензель папы

даме дом

бой испорчен —

пять часов.

1926

Гинхук

(2) Натюрея

пол паркетный словно квадратный

зелёные фиалки на небосклоне.

в лоне ящика комода

вам возможно

не удобно

не угодно

не комодно

но зато

модно это

складно то

без канатов и крюков

в склепе гродном

опустить заодно

горлодёра

гренадёра без щеки

при усах и при ушах

за другую

без прыща

почесать долотом

кнопу

скопу

за лондо колондоп

заглотить толокно

цику скоку

или оку полизать

золотую киноварь

гоп хоп

на извозчике скакал

флейты маленький футляр

пики воткнуты

заодно дни бездна

сотканы.

день проходит круговой

тает ночь

убегает утра мёд

на паркетах тает лёд

стулья рой

в небе сизом

пахарь синий при часах

он карета

шарабан без часов

объявился по часам на мостках

стрелки делают налёт

птичьим лётом на часы

и на цыфры на часах

как солдат на часах

сиди́т дама на часах.

Тёща рачьими клещами

ухватила цвет скатёрки

в коридоре на запоре

поль де пух

гроб да вык.

не потух Птоломей

волосатый и дощатый.

Нет ни дева

прелый дух – пель де пык

оробел кавалер

и упырь без носок

в монастырь

накатил прикатил

в мире холод

в море ночь

меер веер – кольд и гольд

одинокий у подмостков

сев реб тень вихр

Всеволод птогенез.

Тут лохматый господин

молодого обредил

к даме на часы подсел

и подумал:

э́-с-е-р-к-а

кавалер

и галантен

и смел…

Вензель папы

даме дом

бой испорчен —

пять часов.

<1991>

Раз качала два плетень

на качалке

млеет

мафка

в отчий дом

брян брём

за плетнём

королевы

молодой

без косы

просоли

без куста

нелюбим

кот кта

кить пта

лолопта

1927

Из молодецкой песни малой ошавы

1

был ленив

нелюдим

котый кот

лёсый пёс

нелюбим

2

ходим врозь

дышим выше

вашей крыши

вон-ван иванов

много рос

по росе

до росы

невзлюбила порося

вольных ос

королева

принесли карася

3

бливень ливень

парасоль

разболтала дева косы

пара соли на йоле

глазом кос

иванов

у кашавы

ручьги росе

далеко далеко-с

4

роем ходим

ходим роем

греем ось

реем вниз

косим воз

возим ввысь

5

что за выра – иванов

кто за быра – ползунов

бремя врозь

время – дрозд

нас не видят

только нас

разбросает апонас

по ручьям

по лучам

6

за ашавой

малый шалый

красо пёс

бродит смелый

бредит лось

на опушке

краем лесым

спелых лоз

7

за морями – ушаков

под бумагой – казаков

за дверями и замками

верч манежных граф

чеснаков

на качалке у плетня

кот кта

кить кта

мафка шалою слыла

за плетнями молотьба

и мольба

и гульба

8

пёс упавший

молодой

с головою дуровой

стережёт

только нас

где ужи

выше крыш голосит

посредками возрос

гав гав

воз —

роз

до утра стереги

там мизгирь

там

ни зги

у морозной зари

озари

о господи

только нас

олозорь

1927

ст. Волосов

Каменка

Ночь на каменке

Мерцает филин глазом посторонним

На берегу пустынного притока.

Летит журавль многосторонний,

Врезаясь грудью в свет высокий.

Ложатся травки равнодушно,

Поля стремятся на покой,

Природа дремлет, воздух душен.

Я вышел в сад, мне сад послушен:

Встаёт на цыпочки трава,

У каждой травки голова,

Которая качается лениво.

Я подхожу,

Гляжу и вижу:

Раскачивает головой крапива,

Руками тонкими поводит

И говорит: – Который час?

А ей мышёнок отвечает, —

Танцует польку подбочась.

По небу туча пролетает,

Бросая тень в неслышный сад.

Мышёнок хвостиком виляет,

Вильнёт разок, вдруг псы залают.

И снова тихо, рожь кругом.

Две девы смотрят за окном,

Увидя тучу, говорят:

– Наверно завтра будет град.

1927

(1) Элегия

Семейству Кацман

Я снова выйду в жёлтый сад

и долго плакать буду там,

а ветер волосы сорвёт,

а ветер волосы швырнёт

в глухой посад,

пустой посад

к зубчатым ворота́м.

Чернеет сад, гудит в окно,

звенит младенцами собор.

Вокруг сосновый стынет бор,

в бору том ветер и темно.

Терзаньем зла лесник объят,

лежит и смотрит в муравейник,

в его крови блуждает яд.

Зырян мужи

грызут кофейник

и сотейник.

а надо всем поют стрижи,

а подо всем зияет ад,

где черти пыльные белеют,

роятся, то во тьме глазеют,

болеют, бельмами страдают,

стареют,

горечь пьют, потом

спешат в задворок – отчий дом,

шакалом отдалённым лая.

Таких шакалов дева злая

погладит пальчиком потом.

Стиханет шёпот

над лугами

и топот козьими ступнями.

Уж старцу снится тишина,

а гному снится вышина.

Уже проходят стороной

калеки с поднятой клюкой.

Летает ангел над селеньем,

огни погасли – здесь и там.

Дитя замолкло. На моленье

шагает дьякон по мосткам.

В речонке смирная вода

легла – светла и молода.

Готовят ужин, дым струистый

порхает птицею нечистой.

В печальный миг

тот день поник.

Пастух трубит в свою дуду:

труда-уду

уда-труду.

То знак вечерний.

Признак верный.

Последний зов спешить к венцу

по небу грозному тельцу.

День завершается дорогой,

а на душе моей тревога,

которая мне, говорят, к лицу.

Я выйду той дорогой в сад

и долго плакать буду там,

шум ветра волосы сорвёт,

в окно швырнёт,

в глухой посад,

где тихий зов, где тёмный сад

да буйных пчёл бесцельный гам.

Шуми-шуми, богов стихия,

под зелень ночи стих и я.

Шуми-шуми, ночей стихия,

заканчиваю элегию.

Там – на своей телеге я.

Открыт собор, младенцев полный,

за окнами народов бродят волны.

Вокруг чуть видный бор лежит,

а надо всем поют стрижи.

1927

(2) Элегия

Я снова выйду в жёлтый сад.

Я снова буду плакать там,

А ветер волосы сорвёт,

Швырнёт к стоглавым воротам.

Под ними кучей ждёт народ.

Над ними высится собор,

Вокруг стоит дремучий бор,

В бору том ветер и темно.

Совсем внизу тайга лежит,

Повыше собран муравейник

И стол с подносиком на лбу.

На том столе кипит кофейник,

А надо всем поют чижи,

Летят то вниз, то в вышину,

Улыбку шлют, слезу глотают,

Страдают, в груди бьют,

потом

Идут по мостику гуртом,

Шакалом отдалённым лая.

Таких шакалов ведьма злая

Погладит пальчиком потом.

Летает ангел над селеньем,

Спустились тени тут и там,

Дитя замолкло.

На моленье шагает дьякон по мосткам.

В речёнке смирная вода

Легла светла и молода.

Готовят ужин, дым струистый

Порхает птицею не чистой.

Туман спускается на землю,

Осенний день пришел к концу,

Он завершается дорогой,

А на душе моей тревога,

Которая, мне говорят, к лицу.

Я выйду той дорогой в сад,

Я долго плакать буду там,

А ветер волосы сорвёт,

К воротам бросит их назад.

Шуми, шуми, богов стихия.

Заканчиваю писать стихи я.

Открыт собор, молельцев полный.

В окно видны холодные волны.

Совсем внизу тайга лежит,

А надо всем поют чижи.

1928

Ленинград

«Поэтом быть, я думаю, непросто,…»

Поэтом быть, я думаю, непросто,

а надо с скрежетом в зубах

рассвета ждать.

И ждать довольно поздно,

когда захлопнут нас в гробах.

И будет, будет

вечно и вечно

поэт, жемчужина веков,

с одною лирой законно-венчанный,

к призванью и смерти всегда готов.

Пусть будет так и впредь и далее,

поэтам дайте солнца синь,

подебоширить, поскандалить

взамен на строчки вынь.

Зримый разговор

Ты, Бог на девяти ногах,

утробу с числами раскрой

и посмотри предсмертный страх

с деревянной головой

ответ:

я не буду, не стану говорить,

потому что я сильнее

потому что я милее

и светлее

и слабее.

Потому что я фонарь

потому что я кунарь

потому что

потому что

потому что

потому что

Разговор перестаёт быть видимым

и постепенно заканчивается.

1930

Потусторонний разговор

Просьба:

Далёкий друг и бог

на девяти ногах,

утробу с числами раскрой

и покажи предсмертный страх

с деревянной головой.

Ответ:

Я не буду

не стану говорить.

Потому что я умнее.

Потому что я сильнее.

Потому что я глупее.

Потому что я звонарь

и алтарь

и кунарь

потому что я волдарь и фламандский бунтарь:

потому что

потому что

потому что

потому что…

1931

Страсти Бога Саваофа

– Ты, бог, на девяти ногах

утробу с числами открой

и покажи предсмертный страх

с деревянной головой.

Саваоф отвечает презрительно:

Нет-с, нет-с и нет-с.

– О честный бог с делениями на спине

беги лужками гладкими

а я в комодах ящиках

сам отыщу разгадку

и расскажу жуку точильщику

и Сеченову расскажу

от ушей твоей украдкой.

Саваоф ненадолго призадумывается

и говорит с прежней решительностью

– Всё равно не стану говорить

потому что я умнее

потому что я сильнее

потому что я слабее

потому что я милее

потому что я фенарь

потому что я лунарь

потому что

потому что

потому что…

Неизвестно откуда берётся ещё один бог.

– Вот и превосходно, судари мои, превосходно – говорит.

– А теперь я вас обоих увокну…

Снимает дробовик и целится

1940

Два разговора

Утренний разговор:

Я спросила:

– Сколько время?

Он ответил:

– Белый стул.

И вечерний разговор:

– Ты бог на девяти ногах

Утробу с числами раскрой

И покажи предсмертный час

Деревянной головой

Ответ:

– Я не стану говорить

Потому что я сильнее

Потому что я милее

Потому что я фонарь

Потому что я кунарь

Потому что потому что потому что по…

Постепенно разговор заканчивается.

Рассказ про то как я объелся телятиной

Со мной случился странный случай

Я съел телёночка зараз

Меня пятнадцать суток пучит

А по ночам сверкает глаз

Я мрачный в комнате лежу

Телячий взгляд в руке держу.

Не мало мне нанёс обид

Телёнка вкус, телёнка вид.

Тот случай в прошлое уходит

Но контур в памяти повис

Телёнок глаз с меня не сводит

Ногами к небу брюхом вниз

Звериный сок в меня вошёл

Давленье сердца повышая

Родоначалие нашёл к телес блаженству приглашая

Пойду скорей опорожниться

Меня приспичело жениться

Но тяжесть мяса приховала

Меня к постели навсегда

Мне не увидеть женских ножек

Мне не увидеть женских ручек

никогда

подумаешь про такое дело

и как-то даже во всём теле нехорошо начинается

О горе мне, о вечный стыд!

Зачем я ел, зачем я сыт?

<1930-е гг.>

Петровна

Когда начинаются круглые ночи

Тогда открываются круглые очи

Я быстрой походкой с кровати встаю

И быстрые мысли на сердце таю

В раскрытую дверь выхожу торопливо

Ту местность фонарь освещает игриво

В раздумьи я долго у двери брожу

Подолгу в раскрытое небо гляжу

Но круглая ночь поднимается выше

Лошадкой взлетает на ближнюю крышу

В небо смеются круглые очи

Круглые очи в круглую ночь

Я кажется кровно заинтересован

Я встретил Петровну

Я был к ней прикован

Петровна бежала в ту ночь без оглядки

На бёдрах Петровны юбка до пяток

Мне трудно поспеть за походкой Петровны

Колени трясутся, душа как волны

Круглые ночи наводят сомненье

На круглые души, на нервов сплетенья.

Несостоявшаяся женитьба

В молодые годы,

лет пятнадцать назад,

я любил природу,

рассматривать козлят.

Глаза у них неумные,

рога витые

и очень остроумные,

про них сложил стихи я.

Говорили приятели:

– Почему ты не поэт?

Я не знал, что ответить,

и сказал им: Нет,

любимые столбики, милые гадатели,

у меня есть мизинец

и палец указательный.

Один толстый,

другой потоньше…

Нечего добавить к этому

мне больше.

Поднялись мечтатели —

взыскатели

в комнату под крышу —

от ступеньки до ступеньки, еле дышат.

Один обернул ко мне полосатое лицо,

другой надевает тяжесть кольцо,

третий флажки вешает на проволоку шить.

Говорят спасатели, мечтатели:

Начинаем тебя женить

или на козочке,

или на скалочке,

или на полочках,

или на Алочке.

Я не мог и не хотел

разом измениться,

потому что полюбил

толстую девицу.

Помню светлый ручеёк,

на лодке платьице,

это толстая девица

по водичке катится.

Как же мог я жениться,

для других желателен,

когда есть у меня

палец указательный.

Наверху он толстый

внизу потоньше

нечего добавить

к этому мне больше…

Что-то очень быстро

годы пролетели,

что-то очень жалко прошлую неделю,

толстую девушку

и белых козлят,

которые о прошлом мне рассказывают,

которые о прошлом говорят.

Май 1932

Новгород (на Волхове)

(1) Один старик заместо лампы себя повесивший

Тихо в комнате моей

двери отворяются.

Тихо в комнату мою

старичёк является

У раскрытого окошка

ветерок колышется

управдомов голоса

за окошком слышатся

и крадётся старичёк

к этому окошечку

из кармана достаёт

небольшую ложечку

и на ложечке сидит

воробейка птичка

длинный хвост у него

и смешное личико.

Стал летать он надо мной

точными кругами

и летая гворил

птичьими словами:

– Ваши берди

не для вас

ваши тверди

не для нас

мы ритать

хотим как вым

крылетать вам

не дадим.

Вслед за птичкой старичёк

тоже разлетался

в подтерждение чего

ложекой махался

пролетая пятый круг

очень утомился

но взлетев под потолок

за крючок схватился

лампу он напоминал

и висел часами

воробей давно уснул

под его усами

тихо стало за окном

голоса не слышатся

в тихой комнате моей

старичёк колышется

<1930-е гг.>

(2) Один старик заместо лампы себя повесивший

Тихо в комнату мою двери отворяются

Тихо в комнату мою старички являются.

У раскрытого окошка ветерки колышутся

Управдомов голоса за окошком слышатся.

И крадутся старички к этому окошечку

Из кармана достают небольшие ложечки

А на ложечках сидят воробейки птички

Длинные хвосты у них и смешные личики.

Стал летать один из них ровными кругами

И летая говорил птичьими словами:

Наши берди не для вас

Ваши тверди не для нас

Мы ритать хотим как вым

Крылетать вам не дадим.

Вслед за птичкой старичок

Тоже разлетался

В подтверждение чего ложечкой махался

Завершая третий круг очень утомился

Пролетая потолок за крючок схватился.

Лампу он напоминал и висел часами

Воробей давно уснул под его усами

Тихо стало за окном голоса не слышатся

В тихой комнате моей старичок колышется-колышется.

1930

(3) Один старик заместо лампы себя повесивший

Тихо в комнате моей

Двери отворяются

С дивным посвистом грачей

Длинношапкой до ушей

Длиннощёк и длинношей

Старичок является

Надвигается

За туманами окошек

Ветерки колышутся

Голоса продольных кошек

За окошком слышатся

Продолжался старичок

Развивался рыбачок

У того окошечка

В сюртуке немножечко

Выгребая ложечкой

Из кармана корочки

Палочки да колышки

Колышки да солнышки

С длинной ложечки вспорхнула

Щучка-невеличка

Длинным пёрышком метнулась

Удлинённым личиком

Закружилась в потолок

Штопором винтами

Завершая щук урок

Длинными перстами

Длинных птиц устами

Наши бердени для вас

Ваши твердени для нас

Мы бретать хотим как вы

Крылетать вас убедим

Дым-звинь

Дым-пи

Глинь-тень

Глинь-сень

У-да

У-до

Тудеби

Убеди

Убеди

Удиви

Глинь-тень

Глинь-сень

Глинь-трю

Вщок-глинь

Фью-филь

Трост-ю

Щук-чу

Вслед за щучкой рыбачок

С полу приподнялся

В завершение чего

Ложечкой махался

Долетев до потолка

Брюхом притомился

Пальцы бросил к облакам

За крючок схватился

Лампу он изображал

Над окном с туманом

Щучка выспалась давно

В сумерках кармана

Глинь приходит во дворы

За окном глухой поры

Голоса не слышатся

В длинном доме без огней

В тихой комнате моей

Старичок

Колышется

(4) Один старик заместо лампы себя повесивший

Тихо в комнате моей

двери отворяются.

С долгим посвистом грачей,

с длинной тряпкой

на плече,

в длинной шапке

до ушей,

длиннощёк и длинношей,

старичок является —

надвигается.

За туманами окошек

ветерки колышутся,

голоса продольных кошек

за окошком слышатся.

Продолжался старичок,

развивался рыбачок

у того окошечка,

в сюртуке немножечко

выгребая ложечкой

из кармана корочки,

палочки да колышки,

колышки да солнышки.

С длинной ложечки вспорхнула

щучка-невеличка,

длинным пёрышком взметнулась

удлинённым личиком.

Закружилась в потолок

штопором, винтами

завершая щук урок

длинных рыб перстами,

длинными устами:

наши берди

не для вас,

ваши тверди

не для нас,

мы бритать хотим как вым,

крылетать вас убедим

бим звим

би пи

глинь тень

длинь сень

уда удот

удеби убедам

убеди удивим

глинь тень

длин сень

фью-ю-ю фить

клест дн

щук

чёк

чук

свук.

Вслед за щучкой рыбачок

с полу приподнялся,

в завершение чего

ложечкой махался.

Долетев до потолка,

взлётом притомился.

Пальцы бросил к облакам,

за крючок схватился.

Лампу он изображал,

лампой был,

кругами плыл

над окном с туманом.

Щучка выспалась давно

в сумерках кармана.

Длинь приходит во дворы,

за окном глухой поры

голоса не слышатся.

В длинном доме без огней,

в тихой комнате моей

старичок полышется —

колышется…

1935

(5) Один старик вместо лампы себя повесивший

Тихо в комнате моей

двери отворяются.

С дивным посвистом грачей,

с длинной тряпкой

на плече,

в длинной шапке

до ушей

длиннощёк и длинношей

старичок является,

надвигается.

За туманами окошек

ветерки колышатся.

Голоса продольных кошек

за окошком слышатся.

Продолжался старичок.

Развивался рыбачок

у того окошечка

в сюртуке немножечко

выгребая ложечкой

из кармана корочки,

палочки да колышки,

колышки да солнышки.

С длинной ложечки вспорхнула

штучка невеличка.

Длинным пёрышком метнулась,

удлинённым личиком.

Закружилась в потолок

штопором, винтами

завершая щук урок

длинных рыб перстами

длинными устами:

наши берди

не для вас

ваши тверди

не для нас

мы бречать хотим как вым

крылетать вас убедим

бим

звим

би пи

глинь тень

длинь сень

уда-удот

удеби убедем

убеди удивим

чок

длинь

фью-ю-ю-ю фить

клест

звук-чек

чук-свук

Вслед за щучкой рыбачок

с пола приподнялся

в завершение чего

ложечкой махался.

Долетев до потолка,

взлётом притомился,

пальцы бросил в облака,

за крючок схватился.

Лампу он изображал,

лампой был

кругами плыл

над окном

с туманом.

Щучка выспалась давно

в сумерках кармана.

Длинь приходит во дворы

за окном глухой поры

голоса не слышатся.

В длинном доме без огней,

в тихой комнате моей

старичок полышется —

колышется…

1935 и далее

Варвыра

(сатира)

Давайте пойдёмте

На берег Фонтанки

Взойдёмте на мост

Распивая октавы

Отчалит Варвара

От ближней стоянки

К мосту приплывёт нарушая речные уставы.

Давайте возьмём

По лампадке украдкой

Давайте зажжём

Огоньки на мосту.

И вымолвим кратко

О желании сладком

Встречая Варвару на сухопутном посту.

Варвара под мост проплыла горделиво

На нас не глядела

Плескалась игриво

И долго мы слышали шорох весла

Варвыра как рыбка в Неву уплыла.

Выходит мы зря на Фонтанку пришли

Выходит не к месту лампадки зажгли

В смешном положеньи

С огнями стоим

Смешными глазами на волны глядим.

Давайте уйдём поскорее с моста

Картина для нас и ясна и проста

Кто хочет налево

Кто хочет направо

Мы верно ужасно смешная орава.

Один из нас – толстый другой – слишком длинный

У третьего бантик подвязан аршинный

У четвёртого ноги вместо ушей

У пятого примус вместо очей

У шестого оглобля заместо плеч

А седьмой хромает и хочет лечь.

Варвара, Варвыра твоя амбиция

Отбила надолго охоту жениться нам.

Мы жизнь одинокую будем влачить

Сердечные боли

Сердечные моли

Сердечные манны

Сердечные банны

Бесцельно лечить

Микстурой маурой.

1929

Варвара

(или Сатира из её квартиры)

Она бродила час,

и два, и пять

во тьме сверкающей опять,

перстом стуча в железный таз.

Варвара прыгала, резвясь,

ступнями к остановке мчась.

Опять-опять

с кульком опят

спешил и я до скользкого порога,

небрежный мот,

я тот,

который, совершив немного,

вагоном завершил дорогу.

Конечно, совершил, даже довершил. Сначала трамвай вроде бы задержался, потом остановился. Тогда нам двоим и обозначился довольно странный, довольно мокрый град Петра Алексеича.

Потому мы и надели калоши,

подняли зонты,

хотя погода, в общем, хорошая,

в небе панты́,

манты́ да банты́,

за небом канты́…

На Литейном весеннем,

покрытом не хлябью,

не тленьем,

а серью да синью,

мне и Варваре,

незатейливой паре,

хотелось друг с другом

(возможным супругам)

под вагоном лежать

или в лужи друг друга кидать

до утренней ночи

(без желателей прочих).

С трамваем «пятёркой»

гориллу глодать,

с трамваем «семёркой»

в горелки играть,

то ль зонтами в утробу совать

многократно

туда и обратно,

туда и обратно.

Подумав так, но предвидя недоброе, я огляделся… А было всё это, если не ошибаюсь, поблизости от Соляного городка, значит, неподалеку от Фонтанки. Представьте, Варвары рядом не оказалось, ни на крышах соседних домов, ни на колокольне, – словом, нигде. Вместо неё вышагивали каких-то восемь.

Как один – умны, как один – капельдинеры, один даже – капельмейстер. Я хорошо представлял Варварино пристрастие ко всему, что капает, значит, к водному пространству, которым и была Фонтанка, про что я этим восьмерым и объявил, сказал прямо и бесповоротно:

«Мы сознаньем раздуты,

в калоши обуты.

Всё ближе и ниже

на теле веселья

минуты сомненья

и часы без сомненья.

Со мной куль морошки

да картошки немножко,

засунем в кулёк и консервную банку,

чтобы ужин Варваре

донести на Фонтанку».

Мы именно таким образом и поступили. Забыл добавить.

«На тарелках поплоше

Варваре хорошей поднести по калоше».

Вдруг на том берегу

послышались громы да ухи.

Кружился затерянный дух

да громкие ветры,

да звонкие Пе́тры…

Там фонарь молодой

до небес – голубой

на дороге аршинной

затух над водой

беспричинно.

А вокруг беднота – грязнота.

Нелёгкая выдалась дата.

Тогда я и выкрикнул, произнес: «Эй! Ей!

Ищите свата – боевого солдата.

А не отыщете,

запалим огоньку, и в черноту – высоту,

чтобы высказать гладко

о желаниях сладких,

встречая Варвару

на сухопутном посту,

на Аничкином мосту».

В эти минуты всё и приключилось:

Вёсла пальчком прижав,

глаголы в памяти держа,

вспоминая длинного ежа,

в лесу колючего ужа,

Варвара плескалась,

в лодке качалась…

Мы вместе видели в очки

её уместные скачки.

Воды приятное свеченье,

с водой – балета приближенье.

Варвара под мост проплыла торопливо,

на нас не смотрела,

вращаясь игриво.

Шуршание тела, шорох весла —

Варвара как рыбка в Неву проплыла —

как добла,

как выбла,

остывшая кобла,

потухшее обло!

Выходит, мы зря на Фонтанку пришли,

не к месту смешные лампадки зажгли,

в смешных положеньях с огнями стоим,

сиянием глаз на волны глядим.

Эх вы, поскорей уходите с моста,

картина для нас ясна и проста, —

кто хочет налево или направо,

мы вместе смешная ватага-орава:

один – слишком толстый,

другой – очень длинный,

у третьего – бантик подвязан аршинный,

у четвёртого – ноги вместо ушей,

у пятого – примус заместо очей,

у шестого – оглобля вместо плеча,

седьмой – под конём сидит сгоряча,

то ли корчится,

то ли мочится.

Ну, а восьмой – сказать не поверите: с головой вместо шпилек, с глазами из сероводорода, с картошкой и морошкой в кульке, вместо осязания. Видали, каков? Теперь о девятом, значит, про меня. Ничего хорошего тут не скажешь: дураком был, таким и нахожусь – весь в прыщах, ушах и усах… На этом, простите, портреты закончены.

Варвара-Варвара,

твоя амбиция

надолго отбила охоту жениться мне.

Я жизнь одинокую стану влачить,

сердечные боли

на взморьях мочить,

в пекарнях сушить,

в лекарнях лечить —

маурой, микстурой.

Тем временем:

В небе – зонты́:

за небом – канты́,

на Фонтанке – плоты.

над плотами – плуты,

Панты́ да манты́.

А людей – лебедей,

без конца голубей,

без конца омулей…

Всё

1934 и далее

Сатира в темноте квартиры

итак

Варвара из трамвая

она спала над полем час

и два

и пять

спускаясь за ночь есемь раз

на вереск согнутый сойдя опять

на берег вогнутый меня встречать

круженьем вёсел Вар-вара

прельстила мокрого вора

простила кровь

просила кров

приют и ров

с двойной вдовой

вдвойне больной

волной речной

ночной водой

тогда-то Варвила очень тонко и пропела напомнив стук самого кожного барабана

ступнями двигала резвясь

спиною к остановке мчась

стопой усердною махая

перстами повторяя взмах

разогнутых в огнях трамвая

в далёких мхах

с гусиным лаем

прожив один

той птицы гимн

влетев нагим

где бьёт ручей

под зов грачей

опять-опять

я шёл к природе

набрав опят

по прежней моде

казалось жизнь складывается для меня в первую очередь для меня красивее громаднее даже Исаакия значительнее даже долговязого Шеллинга если он действительно долговяз но такое только казалось…

греметь плечом

мерцать ручьём

пока закончатся ночей погоды

пока Варвера станет длиться

силиться

до речной невзгоды

сказанное выше оказалось для меня ну просто непереносимо окончательно и бесповоротно

мало-помалу все кто находился поблизости или вовсе там не был отлично разобрались во всех обстоятельствах многое разузнав про Варвыру и про меня конечно тарахтевшего в одном с ней трамвае я сидел обёрнутый газетой в том самом виде в каком —

под шум грачей

летел в ручей

когда же настало время из вагона выходить я да и полутораветренная Варвьера словом мы оба оказались вполне приодеты мало того лично я даже с опятами морошкой в кульке и даже в пенсне на зелёном шнурочке тогда-то перед нами и обозначился довольно странный вечерний город

полагаясь на погодное совершенство я и Варфира —

одели калоши

раскрыли зонты

а погода хорошая

в небе манты

за небом канты

панты да банты

на Литейном

весеннем

не хлябью

не тленьем

а серью да синью

(в тот раз я мечтал обручиться

по задворкам жениться

на невестах бездомных

влюблённых нескромно)

пусть мне и Барбаре

изогнутой паре

желалось друг друга в трамбаях катать

то в лужи друг друга кидать

до утренней ночи

в надомном свеченьи

задыхаясь весельем

нет сил нету мочи

под шёпот невнятный

другой но понятный

с трамблетом «пятёркой»

в горелки играть

с трамвлетом «семёркой»

горилку глодать

зонтами в утробу совать

без оглядки

до конца по порядку

уговор многократный

сказав «без оглядки» я же сам и обернулся потом – огляделся главное: назад и наверх а произошло всё это если не ошибусь неподалеку от Соляного городка стало быть поблизости от Фонтанки представьте Варгары рядом не оказалось ни на крыше ни внутри Соляного ни на пантелеймоновском куполе словом – нигде зато рядом шагали все есемь как один умны как один – капельдинеры один – даже капельмейстер между тем все их желания все мысли оказались направлены только к ней которой среди нас не было

зная пристрастие Варныры к воде самого противоположного вида вкуса значения я тут же проговорил правда не слишком внятно —

всё ближе

всё ниже

на теле веселье

обвалы сомненья

пусть круты

пусть мутны

и хуже минуты

шагаем той ночкой

в калоши обуты

засушим грибочки

покрупнее картошку

помельче морошку

в консервную банку

чтобы ужин Вархаре

подросшей

донести на Фонтанку

чтоб спуститься с моста

учтиво и просто

на ладонях приросших

поднести по калоше

хорошей

за берегом стелются ветры

слышатся громы

затерянный кружится дух

а фонарь молодой

у прежнего дома

на дороге недлинной

затух

над водой

беспричинно

беднота

грязнота

чернота

нелёгкая выдалась дата

говорю им: нет свата-солдата

возьмём по лампадке

украдкой

нет хвата-ухвата

зажжём огоньки в высоту

чтобы высказать сладко

о желании гладком

встречая Вартару на сухопутном мосту

на Аничкином посту

тут всё и началось всё и случилось:

вёсла пальчиком прижав

уколы в памяти держа

она плясала

и скакала

лодку бережно качала

все девять видели в очки

её уместные скачки

и вот

для всех приятные вращенья

по воле вод

балета приближенье…

(о нежность губ

о прелесть мук!)

Варпела-Варбела!

забыла про всех

про сех

и про тех —

про общее дело

на нас не взглянула

присядку пропела

никого не звала

в Неву уплыла

как добла

как выбла

остывшая кобла

потухшее обло

протухшее вобло!

выходит мы зря на Фонтанку пришли

не к месту смешные лампадки зажгли

в смешных положеньях с огнями стоим

пустыми глазами на волны глядим

поскорей уходите с ночного поста

картина для нас ясна

и проста

все мы разные вместе

будто пни на нашесте

а если отдельно

будто кручи

и зелень

Удельной

разные пары

разные крючья

один из нас – шар

другой – слишком длинный

у третьего бантик подвязан аршинный

у четвёртого —

ноги вместо ушей

у пятого —

примус вместо очей

у шестого —

оглобля вместо плеч

седьмой —

под конём сидит

хочет лечь

то ли корчится

то ли мочится

а восьмой сказать не поверите с головой без шпилек с глазами из сероводорода с блюдцами вместо познаний видали каков? и в самом конце – девятый со многими впадинами многими выпуклостями

таков я был и есьм

всегда и везде

Вардера-Варбера!

твоя амбиция

надолго отбила охоту жениться

нам

срам той танцовке

помогале-воровке

ты жизнь одинокую станешь влачить

сердечные коли

то соли

то боли

непокрытые голи

на взморьях мочить

в пекарнях сушить

в лекарнях лечить

мурой

микстурой

а в небе зонты

а за небом канты

манты да банты

на Фонтанке плоты

над плотами плуты

и воры

панты

да фанты

все в крови

без лица человека

без венца на века

без венка

без кольца

без конца

теперь смотрите в глубину в самую-самую глубокую даль

за Фонтанкой

мантанкой

Варвера

Вабера

Варвира

Барфьера

Гардьера

Унера

Небира

Варгира

Набира

Варвара-Bapвapa!

…………………………

…………………………

вот и всё

1934 и далее

до осени 1985

«Вращаясь в памяти приятно…»

Вращаясь в памяти приятно

Вы думаете о капрале

Его давно вы не видали

Пред вами лик встаёт прекрасный

То бред больной, то миг опасный

То подпоручик Иванов

Наш современный Казанов.

Но и другого помнит Настя

Он невысок, он полон власти

Над кредитором и купцом

И над Венерой пухлой частью

О дева, не умри от счастья!

Ты помнишь, Настя, отчий дом

И за обеденным столом

Полковника с кривым лицом.

То Тризнов, Настя, он смешон

Как всякий, кто в тебя влюблён

Его уж нету в Петербурге

Он проживает в Магдебурге.

Нет я не скрыл луны сиянье

Ребёнка мёртвого стенанья

И крики доктора впотьмах

Ещё во лбу надежда млеет

И головешкой скверной тлеет

В моих стареющих руках.

Ты, Настя, тёмная невзгода

Как петербургская погода.

Давай взойдём на перекрёсток

Где столб стоит большого роста.

Смотри, весна на оселке

Летает в красном кушаке.

По небу плавает природа

Забудь людей мужского рода.

Забудь капрала тучный стан

И мы поедем в Туркестан

Там вдалеке от суеты

Мы будем есть с тобой цветы

Глотать соломку на лету

Купаться в ледяном пруду…

Настасья слушать не хотела

За скулами капусту ела

О баржу долго ухом билась

И к вечеру на старой Пряжке

В лохматый веник превратилась.

1929

Вечернее

А.А.А.

Я стучусь в твоё окошко.

Полем подойди к опушке,

над костром взмахни ромашкой.

Нюхай клён, упавший там.

Слушай песню: пел Адам.

Да плясали перводевы,

первовдовы,

первоевы

у приземистого древа.

Вот и лес, над лесом стайка

быстротечных крякв немых.

По лужайке речка плещет,

разгоняя жён беспечных

то квадратных, то прямых.

Над тобой краями блещет

крякв лесов усталый полк.

Скоро балка, а за балкой

кряквам враг – безгубый волк.

Ты в потьмах стволы сгибаешь:

снять с ветвей прильнувших сов,

свить гнездо из праздных слов.

Я смеюсь. Ты повторяешь

о былой болот красе,

убегаешь по тропинке,

опускаешься к пестринкам

расположенным в росе.

Там с утра растут былинки,

многотравные тычинки

разных форм и красоты.

Мы уложим их в корзинку

и отправим в пустоту,

тишину звериных снов,

глубину упавших в ров:

перводев,

первоев

ночь блуждавших нараспев.

Вот и кончена прогулка

с перевёрнутым желаньем.

Опрокинуто свиданье

в полный чан к застолью в чайной.

Я приду на свет в окошке,

выйди-выйди на опушку!

Мы пойдём с тобою вместе

позабавиться немножко

шумным пением быков.

И припомни

и запомни

восемь раз.

В многоцветной тишине,

полноцветной темноте,

нам сыграет на валторне

разноцветный Оффенбах.

1934 и далее

Опрокинутое свиданье

А.А.А.

я стучу в твоё окошко:

поле обрати в опушку,

под кустом взмахни ромашкой,

нюхай клён, упавший там,

слушай крик, где спал Адам.

Но молчали перводевы,

первовдовы,

первоевы

у навесистого древа.

Вот он лес, над лесом стайка

длиннокрылых крякв немых.

По лужайке речка плещет,

разгоняя щук прямых.

За тобой крылами блещет

крякв ночей усталый полк.

Скоро балка, а за балкой

птичий враг: безгубый волк.

Ты впотьмах стволы сгибаешь,

напоследок пожелаешь

снять с ветвей прильнувших сов,

свить гнездо из твёрдых слов.

Я смеюсь, ты повторяешь

о дневной болот красе,

убегаешь по тропинке,

опускаешься к пестринкам,

прижимаешься к росе,

где в струях звучат тростинки,

то былинки,

то быстринки

разных форм и высоты.

Мы уложим их в корзинку

и отправим в пустоту,

тишину звериных снов,

глубину упавших в ров —

первоев,

перводев,

ночь мечтавших нараспев.

Вот и кончена прогулка

с перевёрнутым желаньем.

Опрокинуто свиданье,

полный чан к застолью в чайной.

Я стучу. Твой свет в окошке:

выйди-выйди,

ночь свежа,

позабавиться немножко

над лукошками

с морошкой

шумным пением быков.

Но запомни,

призапомни:

в судный день

повторять в отечестве безделица,

под конвоем девий лес

просторно молится.

За околицей

враг утроится,

потому что часто делится.

Потому что под конвоем девий храм

проворно стелется.

Там лежит,

там шуршит

другой Адам

на подогнутой спине,

над развесистой землёй

в многоцветной тишине,

разноцветной темноте.

Но припомни

и запомни восемь раз:

там играет на валторне

разноцветный Оффенбах.

1934 и далее

до декабря1986

Песня быка

А.А.А.

Я стучусь в твоё окошко.

Полем подойди к опушке.

Над кустом взмахни ромашкой,

нюхай клён, упавший там,

слушай песню – пел Адам

и плясали перводевы,

перводовы,

первосевы

под кружившим в небе

древом.

Вот и лес. Над лесом стайка

длиннокрылых крякв лесных,

ты идёшь лесов хозяйкой,

прежние буравя сны.

Плещет речка по лужайке,

разгоняя щук заплечных

разнообразно голубых.

Над тобой краями блещет

в тучах крякв усталый полк.

Скоро балка, а за балкой

кряквам враг – безгубый волк.

Ты в потьмах стволы сгибаешь,

сняв с ветвей прильнувших сов,

свив гнездо из ветхих слов.

Я смеюсь, ты повторяешь

о былой красе болот,

убегая по тропинке,

опускается к пестринкам

звонкий раскрывая рот.

Там растут во мгле личинки

разных форм и высоты.

Мы уложим их в корзинку

и отправим в пустоту,

тишину звериных снов

глубину упавших в ров:

перводев, первоев

ночь звездящих нараспев.

Вот и кончена прогулка

с перевёрнутым желаньем,

опрокинуто свиданье

в полный чан к застолью в чайной.

Я приду на свет в окошке:

выйди-выйди на опушку

позабавиться немношко

шумным пением быков.

И припомни

и запомни восемь раз:

в многозвучной тишине

многократной темноте

нам сыграет на волторне

разноцветный Оффенбах.

1934 <1991>

(1) Зимняя очь

Когда начинаются круглые ночи,

тогда открываются круглые очи.

Я походкой проворной с кровати встаю,

находку покорно в палате таю.

Свечами свечу

в черновицу стекла,

черновицу окна.

Время прочь отогнать бесстыдную очь

в ту холодную ночь

круглую ночь.

Продажную память я бросаю на стол

где нянька беглянка

вползает под стул,

бьётся подошвой,

ладонями в пол.

Резвится под стулом округлость нагой.

Что ж, встанем над памятью тонким перстом,

нескромным затылком,

надёжной ногой,

бесцветным крестом,

запрокинутым внутрь.

На угол безвестный пройдём торопливо,

ту местность фонарь заполняет учтиво.

Дворники мётлами падают в снег,

хороводы детей заметают их бег:

мужиков староватых,

стариков тороватых,

за ширинками разных

по-разному безобразных.

А круглая ночь поднимается выше,

лошадкой взлетает на ближнюю крышу.

В небо смеются лошадкины очи,

круглые очи – в круглую ночь.

Эй, каждый из тьмы,

приходите помочь!

Няненьке снова не в мочь.

Метёт по задворкам та очь лихорадки,

кружатся в сугробах округлые прядки.

Я вижу её полнокруглые груди

и выложу их на тарелке, на блюде.

Все двери, все входы

закрыты,

укрыты.

Раздвойте,

откройте!

Ворота раскрыты.

Опять я в палате

опять на кровати

пустынной и гладкой,

ночей наблюдаю бесцельные складки

бесшумные пятки

кругов окорядки.

Некруглое утро приходит в наш дом.

Детей хороводы шумят под окном.

Их провожают ночные салазки

дворников тени

нянькины ласки.

К далёкой заставе

бездомной старушкой

очи плывут с безмолвной пирушки.

Некруглое солнце на некруглых ногах

округлость ночей заметает в снега.

Что ж, память

в кровать

стучится опять

шумной волной – направленной вспять.

Некруглые очи шуршат за мостом,

звучат в закоулке прошлогодним листом

протёртой ладонью в промёрзшей земле.

Бездельные очи,

бесцельные очи.

Бездумная очь,

бескрайняя очь…

Да нет же —

безумный рассвет.

1934

(2) Зимняя очь

Д. Д. Бурлюку

Когда начинаются круглые ночи

тогда открываются круглые очи.

Я быстрой походкой с кровати встаю

проворные мысли бросаю наверх

в кошельке из штанов

витаю в темноте

в теневой высоте

неземной полноте.

На угол просторный приду торопливо

ту местность фонарь заполняет учтиво

дворники с мётлами падают в снег

детей хоровод заметает их след.

А круглая ночь подымается выше

лошадкой взлетает на ближнюю крышу

в небо смеются лошадкины очи

круглые очи в круглую ночь.

Темные квочи

снежные сточи

бездольные мочи

и сёстрам не в мочь.

Полушками битая

смытая

слитая

микстурами сытая

скногами скритая

гладкая очь

в пустынную ночь

бесчинная Очь.

Метёт по задворкам та Очь докорятки

в сугробах резвятся округлые пятки.

Я вижу её полнокруглые груди

и выложу их на тарелке на блюде.

Все двери

все входы

закрыты

укрыты

Раздвойте!

Откройте!

Ворота раскрыты

опять я в палате

опять на кровате

пустынной и гладкой

ночей наблюдаю просторные прятки

безмолвные пятки

кругов окорядки.

Некруглое утро приходит в наш дом

детей хороводы шуршат под окном

их окружают безмолвные ласки

дворников тени гоняют салазки.

К пустынной заставе

светлой полушкой

очи плывут с безмолвной пирушки.

Некруглое солнце на гладких ногах

округлость ночей заметает в снега.

1934–1969

(3) Зимняя очь

Малый медицинский мемориал на все времена очевидный каждому

Когда начинаются круглые ночи,

тогда открываются круглые очи.

походкой просторной

я над койкой встаю,

пакорно махотку

в лекарне таю,

болтаю находкой,

свечами свечу,

свищу и кричу,

без тепла и огня,

в небо земли

в черновицу окна.

Изъяны

Латая,

врачи пролетают,

из ямы

Алтая

крюками бряцают.

В зимнюю ночь

морозную ночь

мы прочь отгоняем

нескромную очь.

Укромную память бросаем

на стол,

где нянька

беглянка

вползает под стул,

бьётся подошвой,

ладонями в пол.

Резвится под стулом округлость нагой,

что ж, встанем над памятью круглым перстом,

укромным затылком,

бесцветной

ногой,

покорным крестом,

запрокинутым внутрь.

На угол безвестный

пройдём торопливо.

Ту местность

фонарь заполняет учтивый,

дворники мётлами падают в снег

хороводы детей заметают их бег,

мужиков староватых,

стариков тароватых,

за ширинками разных,

по-разному безобразных.

А круглая ночь поднимается выше,

лошадкой взлетает на ближнюю крышу,

в небо смеются лошадкины очи,

круглые очи в круглую ночь.

Просторные тучи,

проворные кручи…

Эй, каждый во мгле,

приходите помочь!

Нянька снова невмочь.

И снова мерцая

не тая

взметает

из варева соч —

зимняя очь.

Метёт по задворкам та очь лихорадки,

кружатся в сугробах округлые прядки.

Я выну её полнокруглые груди

и выложу их на тарелке на блюде.

Все двери, все входы

зарыты,

укрыты.

Раздвойте!

откройте!

Ворота раскрыты.

Опять я в палате,

опять на кровати

пустынной и гладкой

ночей наблюдаю квадратные складки,

бесшумные пятки

кругов окорядки.

Некруглое утро приходит в наш дом,

детей хороводы шуршат под окном,

их провожают сладкие сказки,

братские ласки,

а в барские сени

дворника тень

затемняет салазки.

К пустынной заставе

треногой кукушкой

очи плывут с безмолвной пирушки,

некруглое солнце на некруглых ступнях

округлость ночей заметает в снега.

Что ж память

в кровать

стучится опять

упрямой рекой, запрокинутой вспять.

Некруглые очи шумят за мостом,

звучат в закоулке

прошлогодним листом,

просторной ладонью в разогретой земле.

Простёртые очи,

бесстыдные очи,

нет, постыдная очь,

перегретая очь

и несметная сечь

тех полуденных бед.

Где в палате пустынной,

где в лекарне с Неглинной,

просторной, нет, длинной…

Бездумный,

да нет же, безумный

весенний рассвет.

1934 и далее до 83 г.

(4) Зимняя очь

(это стихотворение посвящено памяти Давида Бурлюка, но к Бурлюку никакого отношения не имеет. Просто когда я работал над этим вариантом стихотворения, я узнал, что Бурлюк умер. И вот, так сказать, написалось «памяти Давида Бурлюка», хотя, я говорю, никакого отношения к Давиду Давидовичу не имеет.)

Когда начинаются круглые ночи

Тогда открываются круглые очи

Я походкой укромной на койку встаю

Я находку проворно в пекарне таю

В лекарне таю

То в махотку сую

Покорную память бросаю на стол

Где нянька-беглянка вползает под стул

Бьётся в подошву ладонями в пол

Резвится под стулом округлость нагой

Что ж встану над памятью круглым перстом

Укромным затылком проворной ногой

Покорным крестом запрокинутым внутрь

На угол безвестным пройду торопливо

Ту местность фонарь заполняет приливом

Дворники мётлами падают в снег

Хороводы детей заметают их бег

Мужиков староватых

Стариков тароватых

За ширинками разных

По-разному безобразных

Округлая ночь поднимается выше

Лошадкой взлетает на ближнюю крышу

В небо смеются лошадкины очи

Круглые очи

В круглые ночи

Проворные тучи

Просторные сучья

Безгубые мочи

И нянькам не в мочь

Полушками битая

Смытая слитая

Неверная очь

Бесчинная очь

Пустынная ночь

Метёт по задворкам та очь лекарятки

Кружатся в сугробах округлые прятки

Я выну её полнокруглые груди

И выложу их на тарелках на блюде

Все двери все входы

Зарыты укрыты

Раздвойте откройте

Ворота раскрыты

Опять я в палате

Опять на кровати

Пустынной и гладкой

Ночей наблюдаю ненужные складки

Безмолвные пятки

Кругов окорядки

Некруглое утро приходит в наш дом

Детей хороводы шуршат под окном

Их окружают нескромные ласки

Дворников тени

Гоняют салазки

К пустынной заставе

Просторной печушкой

Очи плывут с безмолвной пирушки

Некруглое солнце на круглых ногах

Округлость ночей заметает в снега

Что ж память кругами ложится опять

Проворной рекой запрокинутой вспять

Некруглые очи шумят за мостом

Звучат в закоулке осенним листом

Укромным затылком

В разогретой земле

Просторные очи

Проворные очи

Нет

Зимние очи

Нет

Безгубые очи

Да в палате бездумной

Да в палате бездымной

Бесчинный

Рассвет

(1) Знакомый художник

П. И. Соколову

Висит на шесте и крутится

мазков бесцельное собранье,

безвольное содружество частей.

На плоскости утраченной квадрата,

в несмелой охре распластав ладони,

садовник пятился давно.

Он поднимал гвоздику

и снова достигал настурцию,

уменьем толстых пальцев его создал сундук,

просторный как ведро.

Надо мной гуляет женщина

прозрачней, чем из древней Турции,

обширнее небесной суеты.

Она сказала тихо:

меня создал петух.

Передо мной сидит бревенчатый Малевич

с вытянутыми руками,

весь обструганный.

Его холсты шуршавые,

его слова мужицкие,

напоминают запах.

Вы смотрите у меня,

Юдин, Эндер и Стерлигов.

Грызите подрамники вежливо,

от первого до 318-го.

Они вас незатейливых всему научат.

Грызите да приговаривайте:

от и дж,

от и дв,

от и дрь.

Ах уж эти времена,

с такими большими и честными – ди,

поменьше – дж,

ещё меньше – дв,

совсем крошечными и уморительными дрь и дзя.

Теперь со мной рядом

велосипедисты на кривых колёсах,

рыбак с чёрной рыбой за спиной…

И опять передо мной садовник,

он жуёт календарь науки,

плюётся некрасивыми буквами,

ругается некрасивым голосом

и говорит:

Дерсенваль кр кф.

Вот какой у меня знакомый художник!

1935

(2) Знакомый художник

Петру Соколову

Висит на шесте и крутится

мазков бесцельное собранье,

безвмолвное содружество частей

на плоскости утраченной квадрата,

в несмелой охре распластав ладони,

садовник пятился давно.

Он поднимал гвоздику

и снова достигал настурцию.

Уменьем толстых пальцев его создал сундук,

просторный как ведро.

Надо мной гуляет женщина

прозрачней, чем из древней Турции,

обширнее небесной суеты.

Она сказала тихо:

«Меня создал петух».

Передо мной сидит бревенчатый Малевич

с вытянутыми руками,

весь обструганный.

Его холсты шуршавые,

его слова мужицкие,

напоминают запах.

Вы смотри́те у меня,

Юдин, Эндер и Стерлигов,

грызите подрамники вежливо,

от первого до 318-ого.

Они вас, незатейливых,

всему научат.

Грызите да приговаривайте:

от и дж

от и дв

от и дрь.

Ах уж эти времена

с такими большими и честными – дй,

поменьше – дж,

ещё меньше – дв,

совсем крошечными и уморительными

др и дзя.

Теперь со мною рядом

велосипедисты на кривых колёсах,

рыбак с чёрной рыбой за спиной.

И опять предо мной садовник,

он жуёт календарь науки,

плюётся некрасивыми буквами,

ругается историческим голосом

и говорит:

«Дырсенваль кр кф».

Вот какой у меня

знакомый художник.

1936

«Тихая погода…»

Тихая погода

Светлая природа

Утро за окном

В городке лесном

Снег летает низко

Голосок ваш близкий

Наполняет время

Сам не знаю где

Жаль что вспомнить нечего

И сказать мне нечего

На прощанье вам

На прощаньем мне

1937

Страх

Тревога в комнате витает —

Кружится над столом.

Нестройным гулом наполняет

Твой душный дом,

Твой неспокойный слух.

Лишь одинокая, как струнка, мысль

Незнанье побеждает

И звенит,

И голову заносит ввысь,

Где потолка неясного зенит.

И голова вращается под самой крышей,

Напоминая шар.

И снова опускается на сгорбленные плечи.

1937

Тревога. Страх

Написано в 37-м году.

Тревога в комнате летает

Кружится над столом

Нестройным гулом наполняет

Твой душный дом

Твой неспокойный слух

Лишь одинокая как струнка мысль

Незнанье побеждает и звенит

И голову заносит ввысь

Где потолка неясного зенит

А голова вращается под самой крышей

Напоминая куб

И снова опускается

На выгнутые плечи

Вечерние размышления в Гру́зинском парке

Вчера на парковой аллее

Среди листочков трепетанья

Я слышал голос расставанья

Моих несбывшихся затей

Я вспомнил вас

Я вспомнил ваше имя

А мир ходил вокруг

Как налитое вымя

Он больше и красивей нас

Я понял это вдруг

Я понял вдруг что много лет

Истории ловлю скелет

Здесь на скамейке Аракчеев

Сидел как тумба недвижим

Он будто гру́зинских ночей лев

Природы сдерживал нажим

Здесь голос царственной Аксиньи

Его преследовал до Невского

А ночь такая синяя

А глаза такие детские

Рыдай недменный Аракчеев

Я вижу Минькиной конец

Убийца точит щей поев

Стальной тесак

Своим мечтам венец

И вот лежит сражённая она

Журчит на Волхове протяжная волна

Неясный голос Аракчеева звучит:

– Проклятое желание молчи!

В прибрежном шелесте аллей

Он слышит слов её звучанье

И платья лёгкое шуршанье

– Бежать скорей…

И нету сил…

Среди ветвей твой ветреный мелькает локон

Убийцу я убил

В соборе панихида по тебе

Ты видишь свет из окон

Богов там вежливые лики

Внимают пенью и мольбе

Лапмадок там летают блики

В продолговатой вышине

В многообразной тишине

Мы на колени станем двое

Молись

и бейся головой

Перед смиренным аналоем

Но где же, где же ты?

Я чувствую твоё дыханье

Аксинья, отзовись!

В ответ ему молчанье

О безрассудные мечты!

Граф девке, преданный без лести

С полковником жандармским в ряд

Сидел, как тумба, недвижим

на том же месте

Всегда суровый взгляд

Был холоден и пуст

Граф вскрикнул и упал без чувств

Любовь и смерть в один сплелись венок

Вот юным сверстникам

значительный урок.

И мне знакомо это чувство

Оно поэзией зовётся

напоминая смерти час

Вот почему я вспомнил вас

И ваших глаз лукавое искусство.

Село «Гру́зино»

июль 1938

Ташкент

ноябрь 1941

Построение чувств

Вчера на парковой аллее

среди природы трепетанья

я слышал голос увяданья

моих несбывшихся затей.

Я вспомнил вас,

я вспомнил ваше имя,

а мир ходил вокруг,

как налитое вымя,

он больше и красивей нас,

я понял это вдруг.

Я понял вдруг, что много лет

истории ловлю скелет.

Здесь на скамейке Аракчеев

Сидел как тумба недвижим.

Он будто гру́зинских ночей лев

дерев задерживал нажим.

Здесь голос царственной России

его преследовал до Невского.

А ночь такая синяя,

а глаза такие детские.

Рыдай, продленный Аракчеев,

я вижу Минькиной конец.

Убийца точит, щей поев,

стальной тесак,

своим мечтам венец.

И вот лежит сражённая она,

шумит на Волхове кровавых дум волна.

Неясный голос Аракчеева звучит:

«Проклятое желание, молчи!»

В зелёном шелесте аллей

он слышит ног её шуршанье

и платья лёгкого звучанье…

Тень от утренней свечи

птичьим пением кричит.

Аракчеев

Бежать скорей,

и нету сил.

Среди ветвей

твой ветреный мелькает локон.

Убийцу я убил,

в соборе панихида по тебе,

ты видишь свет из окон?

Богов там вежливые лики

внимают пенью и мольбе,

лампадок там летают блики

в продолговатой вышине,

многообразной тишине.

Молись и бейся головой

перед смиренным аналоем.

Но где же, где же ты?

Я чувствую твоё дыханье…

Лесная дева, отзовись!

В ответ ему молчанье, —

о, безрассудные мечты!

Граф, девке преданный без лести,

с полковником жандармским в ряд

сидел как тумба недвижим

на том же месте.

Всегда горячий взгляд

был холоден и пуст.

Граф крякнул,

каркнул

и упал без чувств.

Любовь и тлен

в один сплелись венок.

Вот юным сверстникам

значительный намёк.

1938

Село «Гру́зино»

Финский пастух

Коров лукавых предводитель

сердец потерянных пленитель

крестьянок вежливый губитель

порхать над озером любитель

а в общем страшный

Пел де пойк

1933

Деревенские картины

Быки гонялись за коровами,

коровы убегали вдовами.

В лесу грибы растут украдкой,

когда гремят по небу кадки.

Овец надменный предводитель,

сердец утраченных пленитель,

крестьянок вежливый губитель,

порхать над озером любитель,

а в общем страшный:

иёл да пойк.

Мужики гармонь стянули.

Дуньке горло затянули.

А на яблоневой ветке

пауки тянули сетки.

Человек уходит вбок,

в нём открылся уголок,

в уголке чудесный вид:

жеребёнок тихо спит.

Январь 1938

Путешествие. Сказание

памяти Даниила

Луной любуясь быстроходной

и быстроходною водой

гулял старинный попик

в подряснике довольно модном

над полноводною рекой

старинный хмуря лобик

приятной правде вопреки

весло рубили речники

тот попик плыл и горевал

в пустую грудь вонзая шквал

да нет внутри его ответа

на грозный всплеск седьмого лета

неясный путь с причала

начиная

он ветхую картину наблюдал

там праздный чёлн

по воле волн

с Данаей смрадной проплывал

охотник злой у верши спит

там невод опускают равнодушно

ухой крутой

рыбарь не сыт

щук потревожив равнодушных

в мешок набрал

перстам послушных

Бог помощь, – попик произносит

а хитрый глаз на невод косит

к его ступне струя бежит

в ней отблеск утренний дрожит

уключина

лежит светла

а в ней дневная теплота

заключена

вода покорная несёт

его сквозные очертанья

туда где бесы пьют кох-чай

под смирное рогов качанье

округлость плоти величая

где ведьмы под кустом лежат

страхом девственным дрожа

волчицей пуганой крича

в глазу влюблённого торча

где привиденья бодрым строем

ведут в кустах разведку боем

туда туда

несёт вода

в старинное уединенье

его кривое отраженье

встреча с ведьмами углядевшими непредвиденного пришельца

ведьма старуха:

откуда тут с крестом поганых

на девок смотрит взором пьяных

пусть уберётся в церкви лоно

пока не бросили на курсы

людей постылых бурсу

там в препендии знаний волны

наподобие шаров и вил,

чем болото наше полно…

я те – те,

я те – те

по спине

да по ноге

по груде

да по морде!

ведьма молодуха:

на на на

да жа жа жа

всем сполна

ему сполна

безголосая Аглая

звонким порохом полна я

пша пша пша

да вта вта вта

жаль бежала без ножа

резанула бы иначе

пни зачатые на даче

ведьм преклонного пажа

чуть пониже живота

всем сполна,

ему сполна

ра ра ра

да на на на

жаль старик не Аполлончик

прихватила бы за кончик

га га га

да пси пси пси

су су су

да вху вху вху

ведьмы драгоценные помогите!

где мой веник до пупа

где просторная ступа?

отправляюсь на базар хватать

стариков-молодцов

да мужиков-божаков!

метёт веником разную пакость всё ближе подбираясь к сапогам попика

старинный попик:

(улепётывая по ветру откуда появился)

меня на части разрывает

я весь мечтал раздеться

у плеча её погреться

пусть я не молод переносицей

на мой феал

с плотью пенистой бокал

дианы косятся

тьпфу на всех

на ваши знанья

я быть хочу

с призваньем

и признаньем

здесь от неба

холод – холд,

от желаний

голод – голд

я до ногтей изнемогаю

курчавой птичкой в небо лая

по её сухому ложу

мне ведьма по душе

которая моложе

когда она рыгает ртом

до собственных ушей

ах нет глазницами мигает

привет бросая

пылая животом

потом

зрачком ныряет под кусточек

где ночью дом реки песочек

пусть некрасив я

взор ножом на крючья

а лоб на кошелёк

в котором воробей один

на всё готов

учиться до седин

подмышками

где ваша бурса?!

решено

хочу испить кок-чай до дна

хочу диплом иметь

рассудкам хвойным вопреки

с трудом поворачивает немолодое до известной степени беспутное лицо и с трудом против движения ветра летит-летит, плывёт-плывёт а куда причалит?

что же теперь будет?

што?

пр пр пр

да хря хря хря

Опасное путешествие

Волной любуясь быстроходной

и быстроходною луной,

гулял старинный попик

в подряснике довольно модном

над полноводною рекой,

старинный хмуря лобик.

Давленью правды вопреки

весло рубили речники.

Здесь попик был и горевал,

в живой ручей вмещая шквал.

Да нет во лбу ответа,

где медный чан, где прелесть лета.

Далёкий путь с причала

начиная,

он прежнюю картину наблюдал:

там вольный чёлн

по воле волн

с Дианой ветхой проплывал.

Тут злой мужик у верши спит.

Ухой крутой рыбарь не сыт.

Он щук тревожит простодушных,

в карман сует

перстам послушных.

«Бог помочь», – попик произносит,

а хитрый глаз на невод точит.

К его ступне струя бежит,

отблеск осени дрожит,

уключина лежит светла,

в которой теплота заключена.

Вода просторная несёт

его речное очертанье,

туда, где бесы пьют кох-чай

под мерное рогов качанье,

округлость плоти – величанье.

Где ведьмы под кустом лежат,

страхом девственниц дрожа,

волчицей пуганой крича.

в глазу влюблённого торча,

а привиденья бодрым строем

ведут в кустах разведку боем —

туда – туда

несёт вода

в далёкое уединенье

без цели праздной – отраженье.

Встреча с ведьмами, углядевшими непредвиденного пришельца.

Ведьма-старуха

Откуда тут с крестом поганый

на девок смотрит взором пьяных?

Пусть уберётся в храмов лоно,

пока не бросили на курсы

людей постылых бурсу.

Там знаний преисподней волны,

наподобие шаров и вил,

чем болота наши полны…

Я те-те,

я те-те!

По спине да по ноге.

по груде́,

да по морде́!

Ведьма-молодуха

На-на-на

да та-та-та!

Всем сполна,

ему сполна!

Безголосая Аглая,

едким порохом полна я.

Пша-пша-пша

да вта-вта-вта.

Жаль, бежала без ножа,

резанула бы иначе

фну, зачатую на даче,

ведьм преклонного пажа

чуть повыше живота.

Всем сполна,

тебе сполна.

Ра-ра-ра

да пну-пну-пну…

Жаль, старик не аполлончик,

прихватила бы за кончик.

Гла-гла-гла

да вта-вта-вта.

Су-су-су

и сну и псу.

Ведьмы драгоценные, помогите!

Где мой половник и ступа?

Отправляюсь на базар,

выжать жар

и выпить вар.

Хватать стариков-молодцов

да мужиков-божаков.

Метёт веником разную пакость, подбираясь всё ближе и ближе к попику. Вот-вот дотронется до всевозможных частей его поношенного тела.

Старинный попик

(улепетывая туда, откуда взялся)

Меня на части разрывает.

Я весь мечтал раздеться,

у плеча её погреться.

Здесь от неба

холод-холод,

от желаний голод-голод!

Я до ногтей изнемогаю,

голодным псом в пространство лая

по её сухому ложу…

Мне ведьма по душе,

которая моложе.

когда она сверкает ртом

до собственных ушей.

Ах нет, глазницами мигает

и в тень бросается,

пылая босяком.

Потом

грудьми ныряет под кусточек,

где ночью дом – реки песочек.

Пусть некрасив я,

взор похож на крючья,

а лоб на кошелёк,

в котором воробей один.

На всё готов:

учиться

до седин

под мышками.

Где ваша бурса —

решено!

Хочу испить кох-чай до дна

рассудкам хвойным вопреки…

С трудом, против ветра поворачивает немолодое, до известной степени беспутное лицо, летит-летит, плывёт-плывёт, а куда причалит… Как вы полагаете?

Пр-пр-пр

да хр-хр-хр.

Дева – сладкое ненастье,

разорви тебя на части!

Сфа да сфа,

кны и кна

ы да ся!

Всем сполна:

ему сполна

ей сполна

и мне сполна —

аминь.

1939

Д.Х. – посвящаю

«Гулял старинный попик…»

Гулял старинный попик

У быстрого притока

Старинный хмуря лобик

Рукой он взмахивал высоко

В руке кадилы свет и звон

В осенний воздух погружён

Внимая трепету волны

Вечернюю картину наблюдал

Там проплывали ветхие челны

Там старичёк у верши спал

Там невод опускают ровно душный

А вон рыбак стремится на покат

Он вынимает рыб послушных

Своей усталою рукой

– Бог помощь! попик говорит

Прилежный жук над ним кружит

Слова несложные жужжит

Кругами долгими снижаясь

Стрекозы острые звенят

Закат зеркальный разрезая

Тот звук неясный был им внят

К нему спешит румяная волна

А а в ней безмолвный свет дрожит

А в ней дневная теплота заключена

Туманом заволакивая межи

Струя проворная несёт

Былого молодца смешное очертанье

Туда где фр-созвучья заклинальны

Где хрустали застывших вод

Где духи под кустом лежат

И в страхе трепетном дрожат

А привиденья бодрым строем

Ведут в лесу разведку боем

И плавно раскрывая рот

Поют романс наоборот

Туда, туда несёт вода

В старинное уединенье

Его смешное отраженье

1942

Вечерняя картина

Любуясь солнцем быстроходным

И быстроходною водой

Гулял старинный попик

В подряснике довольно модном

Над полноводною рекой

Старинный хмуря лобик.

Внимая трепету волны

Вечернюю картину наблюдал

Там проплывали ветхие челны

Там старичёк у верши спал

Там невод опускают равнодушный

А вон рыбак стремится на покой

Он вынимает рыб послушных

Своей усталою рукой.

– Эль морис мунди

порис тумби

В смятеньи попик произносит

У жаворонка объясненья просит

У подорожников кругом растущих

У пчёл прозрачный мёд несущих

В ответ природа встрепенулась

И помутилась вышина

Тень ангела в овраг скользнула

И зазвенела тишина.

1943

«бродят в поле апонасы…»

марине цв

бродят в поле апонасы

пушкин в роли тарантаса

плавают по небу ложки

кушкин возле грябой ночки

дуют в окна дочки чистые

пробегают фри кречистые

желтистые

кри лучистые

зри гречистые

плетистые

выстыи

пущин в форме капердока

1939

Про зверей больных, о детях с тремя головами

Когда уходит Имерверь

закрой плотнее дверь

вбей гвоздь

в затылок

лучшего зверей врага

вгони в острог загривок

худшего зверей врача

чтоб в клеть ворвалась

лучшая врачей нога

чтоб снова

вертелся лучший зверь ворча

Когда уходит Имерверь

к ступням зверей больных

пришей

под свист овцы больной

больничный лист ночной

упавшим ниц

перед совсем ручным зверей врачём

откройте дверь больниц

меньшим

потом большим

совсем большим

тем кто размером непохож

волосатой кожей

Открой зверям

дверной оплот

чтоб Имерверю кинуть сладкий

пищевод

двойной

и ветхую личинку

приманку для врага зверей

чтоб не вступился гладкий

гадкий но больной

он пропускает в дом гостей

с гвоздём в начинке

из костей

а не больных коней

с листком больничным

над хребтом

с глистом обычным

под хвостом

Проклятый зверь

опасный зверь

тот Имерверь

открой же дверь

пока гуляет Имерверь

пока детей с тремя головами

многоногие родители

не успели

произвести

1939

Встреча с циклопом

(шутка)

Я приготовил медный телескоп

и долго в небо рос.

Решительный циклоп

приподнимая веко

мне протянул вопрос

на праздный

безобразный век.

«Ты мудр, а я силён

откуда взялся сон?»

Ответ был прост и ясен:

«из басен».

Циклоп повержен был

находчивостью меткой

и долгой песнею завыл

бросая мне сухую ветку.

1940

Петербург

«И вы, жестокие потомки,…»

И вы, жестокие потомки,

Сердечных бурь не зная наслажденья

Услышав девы голос звонкий

Заметите в душе смятенье

А ночью сладкое виденье

Вспорхнёт у вашего окна

Теченье нарушая сна

1940

Москва

Стансы

в альбом М. Багратион

Открой мне дверь. Переступив порог

Поверь – я прекращу упорство занавески

Но грубый преподав урок

Покрытый льдом ручей

Ты бледным разобьёшь плечом

В ночей морозном блеске

О распахни балкон

Сомненьям вопреки!

Под затаённою луною

Которая клубится над землёю

Удвоенная трепетом руки

Я улечу на крыш неясный склон

И если ты протянешь руки до меня

В заботах мелочных с тоскою

Три слова скажешь для меня и для себя:

– Сегодня я тоскую

Желанье распластав я прилечу обратно

В продолговатой комнате твоей

В коричневатом сумраке твоём

Кухарку грязную твою

Мне целовать приятно.

1941

Ленинград

(1) Утверждение

Ты желаешь его,

он желает её.

Она желает меня,

все желают сноп.

Снопа желает звон,

который не звон, а свет.

Который желает раствориться

и растворяется, пока не потускнеет.

Значит, надолго,

возможно, навсегда,

значит, совсем.

Тогда он входит в нас,

она входит в тебя.

В меня входит сноп,

который не сноп, а свет,

не свет, а звон —

разбитый на куски.

Такова судьба удовлетворительной Психеи.

Такова расплата.

Главное, за недостижимое намерение,

главное, за напутствие.

Такова – такова – такова

расплата

и утверждение

всего

насегда

Аминь

1941

Москва

(2) Утверждение

Ты желаешь его,

он желает её.

Она желает меня,

её желают сноп.

Снопа желает звон,

который не звон, а свет,

который желает раствориться

и растворяется, пока не потускнеет,

значит, надолго,

возможно, навсегда,

значит, совсем.

Тогда он входит в неё,

она входит в тебя.

В меня входит сноп,

который не сноп, а свет,

не свет, а сыпь,

не сыпь, а звон

разбитой на куски тарелки.

Такова судьба удовлетворённой Психеи.

Такова расплата…

Главным образом, за недостижимое намерение,

самое далёкое.

Говорим про напутствие.

Такова-такова-такова

расплата.

И утверждение

всего

насегда.

Аминь.

1941

Москва

Стихотворение про войну

Пожары мирных деревень

Заводов точных разрушенье

Сегодняшний мой омрачают день

Сердца людей взывая к мщенью

А ночью в памяти моей

Ландшафт вращается бесшумный

Просторы вежливых полей

Под бледным светом ночи лунной

Деревьев быстрых хоровод

Бойцов напоминая взвод

А также гор холодных возвышенья

Поэту дряхлому смешное вдохновенье

Ландшафт знакомый нам давно

Здесь мы подруг своих ласкали

А нынче светлые как полотно

Герои в жаркой схватке пали

Грохочет пушка-миномёт

Взлетает пепел дань пожарищ

Пчела бросает в улье мёд

И ты бросай свой дом товарищ

Сюда идут полки солдат

Они винтовками стучат

Слава надменные кричат

И шпаги в небе простирают

По столбовой пыли шагая

А перед ними танки свищут

Евреев безоружных ищут

Людей ужасное скопленье

Врагов встречает храбрым пеньем

Мы в бой вступили на рассвете

Над рощей смерть взлетела

На север гнал осенний ветер

Её безжизненное тело

Я грудью опустился вниз

Я по-пластунски землю грыз

Мне жизнь была недорога

И руки протянув далёко

Я ногу вырвал у врага

Не ждал такого он урока

Восходит солнце – полдень сладкий

Цветы сверкают тут и там

Среди цветов людей остатки

И танки взорванные пополам

12–15 ноября 1941

Ташкент

(1) Зрелище войны

Столба фугасного видней

минувший час

является послушно:

простор нетоптанных полей

в последний раз

при свете душном.

Сирени буйный хоровод

садов хмельных прощальный взвод

девчат в хмелю переполох

лесов больших прощальный вздох.

Иль гор природные сеченья

поэту смирному в окно

погоды мирной полотно

природы грузное скопленье.

В ландшафте грозном

натощак

вы под скирды подруг бросали

наутро с дымом на плечах

скирдами в ряд

герои пали.

Они комдиву говорят

на диво мне

клубясь в дымах

заряд невзорванный хранят

пока дымит заря в домах.

Не взыщет пушка-миномёт

взметая пепел – жар пожарищ.

Пчела бросает в ульях мёд

а ты омёт

бросай товарищ.

Сюда идут полки солдат

они затворами стучат

слова надменные кричат

и шпаги в небо простирают

по столбовой пыли шагая.

В туманах пыльных танки свищут

евреев безоружных ищут.

Соседи добрые томленьем

врага встречали дробным пеньем.

Мы в бой вступили на рассвете

над рощей смерть взлетела

на север гнал осенний ветер

её безжизненное тело.

Я грудью опустился вниз

я по-пластунски землю грыз.

Мне жизнь была недорога

прямые локти вытянув далёко

мой ангел бедный-бледный

печень выдрал из врага

а тот не ждал

победного

урока.

Пылает луч

под вечер сладкий

колёс смешных мелькает

хлам.

За тенью туч

боёв остатки

да останки

где танки

бродят недокрученные

пополам.

Где я стою

один в строю

с борщём в руках

сукном обжат

луной объят

от лба впотьмах

до светлых пят.

Я памятник неверных

исчислений

из преждевременной золы

ещё наверное

из жести

ваты

ветра

и вогнутых зеркал

куда смотреться неопрятно

ведь неопрятен вид стрельбы

ведь неприятны запахи смертей.

1947

Москва

(2) Зрелище войны

Столба фугасного видней

Минувший час является послушно

Простор нетоптанных полей

Последний раз при свете душном

Сирени буйный хоровод

Садов хмельных прощальный взвод

Девчат в хмелю переполох

Лесов больших прощальный вздох

Иль гор природное сеченье

Поэту смирному в окно

Погоды мирной полотно

Природы грузное скопленье

В ландшафте грозном натощак

Мы под скирды подруг бросали

Наутро с дымом на плечах

Скирдами в ряд герои пали

Они комдиву говорят

На диво мне клубясь в дымах

Заряд невзорванный хранят

Пока дымит заря в домах

Но взыщет пушка миномёт

Взметает пепел жар пожарищ

Пчела бросает в ульях мёд

А ты омёт бросай товарищ

Сюда идут полки солдат

Они затворами стучат

Слова надменные кричат

И шпаги в небо простирают

По столбовой пыли шагая

В туманах пыльных танки свищут

Евреев безоружных ищут

Соседи дробные томленьем

Рога встречали злобным пеньем

Мы в бой вступили на рассвете

Над рощей смерть взлетела

На север гнал осенний ветер

Её безжизненное тело

Я грудью опустился вниз

Я по-пластунски землю грыз

Мне жизнь была не дорога

Прямые локти вытянув далёко

Мой ангел бедный бледный печень выдрал из врага

А тот не ждал победного урока

Пылает луч под вечер сладкий

Калек смешных мелькает хлам

За тенью туч боёв остатки

Останки

Где танки бродят недокрученные пополам

Где я стою

Один в строю

С борщом в руках

Сукном обжат

Луной объят

От лба впотьмах до светлых пят

Я

Памятник неверных исчислений

Из преждевременной золы

Ещё наверное из жести

Ваты

Ветра

И вогнутых зеркал

Куда смотреться неопрятно

Ведь неопрятен скверный вид стрельбы

(3) Зрелище войны

Столба фугасного видней

минувший час

является послушно.

Простор нетоптанных полей

в последний раз

при свете душном.

Сирени буйный хоровод.

Цветов бесцельное моленье.

Седых садов прощальный вздох

и первых вдов соединенье.

В ландшафтах грозных

натощак

вы под скирдой подруг бросали.

Наутро с дымом на плечах

скирдами в ряд

герои пали.

Не взыщет пушка-миномёт

взметая пепел – жар пожарищ.

Пчела бросает в улье мёд.

а ты омёт бросай, товарищ.

Сюда идут полки солдат

они затворами стучат,

слова надменные кричат

и шпаги в небо простирают

по столбовой пыли шагая.

В туманах дальних танки свищут

евреев безоружных ищут.

Соседи верные скопленьям

врага встречали ратным пеньем.

Мы в бой вступили на рассвете.

Над рощей смерть взлетела.

На север гнал осенний ветер

её безжизненное тело.

Я грудью опустился вниз

я по-пластунски землю грыз.

Мне жизнь была постыдно дорога

прямые локти вытянув далёко

мой верный сеттер —

вольный ветер,

печень выдрал у врага,

а тот не ждал бесчестья и урока.

Пылает луч

под вечер сладкий

боёв былых мелькает хлам.

За тенью туч

войны остатки

и останки,

где танки

бродят недокрученные

пополам.

Где я стою,

один стою

в ночном строю

с борщом в руках

сукном обжат,

луной объят,

от лба впотьмах

до светлых пят.

Я памятник неверных

исчислений

из преждевременной золы.

Наверное ещё

из жести,

ваты,

ветра

и вогнутых зеркал,

куда смотреться непрятно:

ведь неопрятен вид стрельбы,

ведь неприятны запахи смертей.

1947 и далее

Москва

«Солдат Петрюк в отставке…»

Солдат Петрюк в отставке

Когда стучал вечерний час

По зимней двигался канавке

Немножко подбочась

Ему наскучила картина

Дождя летавшего вокруг

На лужах мокрый звук ботинок

И встречных девок мокрый звук

Он обходил с опаской давней

Подвалы громкие трактиров

Где громких песен кутерьма

Тайком вползает между ставней

К соседям в мирные квартиры

Где детский голос возглашает

– Здесь многократная тюрьма

На мокрых плитах исчезает

1943

Из туркестанского альбома

Мелькнул по небу ночи след

И день занялся горделивый

В степи восходит пыльный свет

Неверные глаза сомкнув лениво

Верблюд – мыслитель здешних мест

Сухие травы гордо ест

Другой глядит в пустую даль

Потом трубит – чикмена сталь

О твердь земли звенит ответно

У нас таких мелодий нет

Они степями рождены

Хорами птичьими полны

Томленьем стрел

Тоской казаха

Шуршаньем долгим ветряка

Под сводом туного алаха

Созвучием иссохших рук

На грубых струнах мерный стук

И звуком песни бесприютной

В носу рождённой у певца

июль – август 1943

ст. Бурное

Южный Казахстан

«кунак узбек…»

кунак узбек

картёжник русский

ботву глодали – гимн капусте

савёлко первым захмелел

он не был хил

но брагу пил

а силос – ел

опять наполнили пиалы

тут их приятели застали

сельцо в тумане обошли

нигде закуску не нашли

– землицу с пеплом не хотите ли?

пистолей верные ценители!

могилы были и ответом стали

тем сорок третьим бабьим летом

1943

Мирный день

Мне говорил старик зеленоватый

В лесу зелёном

Над крутым ручьём:

«Пройдут года

Моя померкнет хата

И удивлённо

Не зная в мире чьём

Разрушенные города

Свидетелем останутся кирпичным

Постыдных дней

Когда в сознанье личном

Был подневолен у своих дверей

В просторный мир

Как полноводье рек

Просторный человек

Когда германец за чужой бутылкой

Устроил пир хватая девок пылко

И недопив свой пыльный чай

Убил старуху невзначай

А раздобыв чепец младенца

сказал мужик – «он впору немцу»

Когда сноха на древней печке

Мигание подсчитывала свечки

и трижды повторила в день

Антихриста я вижу тень

Когда природа умирая

Разрывом громов оглушила рай

А бледной ночью над Невой

Сирена поднимала вой

В неясном свете растворяя

Свою земную красоту».

Мне говорил старик зеленоватый:

«Перед кусточком люди виноваты

Пройдут года и на дороге долгой

Покажется умноженный Пилат

На берегу взметённой Волги

И будет страшен отблеск лат».

27 августа 1943

Утро

Изгиб лица её приятный

Души несложная печаль

Притихший шелест губ невнятных

А за окном, где фонаря поблекшего качанье

Туманных переулков даль

И надвигается минута расставанья

Из гулкой стужи за окном.

1 февраля 1944

Москва

Черепаха

Черепаха черепаха

черемаха чепонаха

ходит по следу мамаха

водит миленьких детей

ласкает крохотных зверей

черепаха зверь-зверь

монопыха черь-черь

поныкаха

полыпаха

черетыха-черимаха

мама маленькая

обижаемая

только им

только тем рыпырём

почитаемая

над всеми

за всеми

через всех

1944

Ташкент

Рыба пык,

или Колб колопень и щека

Кука маха

дука фыня

феня кука

филимоня.

Мока

воп

и веня куня

передата

передука

лока фук

через воп

выдал прод

мой флот

фазан

через кнопу

через дыбу

через вапу

степень рыпа.

Ходит крек

рыба спит

ряб сип

вдоль по рышку

мелепат-колотень

колопень.

Выка плит

маколочеку

приводи чесать на копу

у тебя в ладонях

вырб

куня мана

мока

ступ,

и щека наоборот.

Май 1945

Москва

«Раздумий тайное сомненье…»

Писано на следующий день после собрания в мемориальной квартире Маяковского, когда отмечалось шестидесятилетие со дня рождения Вел. Хлебникова.

Раздумий тайное сомненье

кручёных мыслей давний срок

движенья звуков исчисленье

отряды строк

трудов бесплатных

где слово – ты

преобажает слово – мы

возок соседей неопрятных

в горах несметного соседства

его Зангези

зги – замбези

никем непонятое умирание

его безудержного детства

подобие несбывшегося рая

глаза корытом утирая

в дому раздор

земли вершок

позор земле

оранжевый как василёк

в лугах где высь

уходит вниз

войной разорванный листок

его зан зя

и зги

де гур

де бра

опять загези

его Зангези.

1946

Москва

«Мне захотелось разорвать пространство…»

Купите зари немножко

Она последняя в лукошке

Её несла издалека

Моя ленивая рука

Н. Кропачев

Мне захотелось разорвать пространство

Зари клинок мечтал увидеть я

Она была непостоянством

Она была – дитя

В пыли, лохмотьях и заплатах

С оттенком старости, мерцающей вдали

Какие малости, что нету света надо мной.

Звучание зари мечтал услышать я

Она была непостоянством

Портнихой без шитья,

Кроившей небосвод.

Какие малости, что с высоты пространства

Полотнище зари

Окутало меня.

1948

Ленинград

«Какая грозная картина…»

Какая грозная картина

Какой стремительный обман

Когда бежит передо мною

Ватага буйных обезьян

Они глазами голубыми

Грохочут небу напоказ

И бродят фельдшеры за ними

Лечить сынов и дочерей

Лечить курчавых сыновей

1950

Ленинград

«чем крик…»

чем крик

земли

лица

неверный сдвиг

у праздной

отмели

отгул

в потьмах согретого

«ли лю люли

воспетого

и Неве

грязного

бестужевкой

былой

над грозною

невой

теперь веками

1980-е гг.

Посвящение долотом

худшему из во́лков,

лучшей из ондатр

Румяный друг

с перстом воздетым,

нет, увитым,

но раздетым.

Вдруг

разутый стаей тайной

и Аглаей праздной

и стынь и зной

битый смытный…

нет – убитый,

ты слышал пепла стон

костров прощальный звук.

Ты

только ты

нашёл

пратон

приятнее чем шёлк

чем сиг

чем сук

опрятнее воды.

Был праздник

снежный

апачей

с присядкой

нежных

палачей.

Хребта повадкой

умножая плеть

жрецы морей

смиряли зыбь

свист вольных рыб

смещали

брызг

полёт

иль визг

почтительных зверей

где Лота

сеть

и сметь

где дланей блеск

да плясок звон.

А лязг земли

плели

грачи,

а плеск

вздымали апачи.

Крюкам

поклон

рукам

уск

взмо.

Гиб

рдык уро

урё урю!

Под пляск

не пласк

уре – ура

уры

ури!

Пляск пьянь

яск вист

ясн взбыбл

клест.

То звян

то ждон…

Был праздник

свист

и лязг

и всплеск.

Кто ж он

проказник

мнимых чисел?

Я тридцать раз

присел

у сёл.

Семнадцать раз

он воду чистил.

Я двадцать раз

входил

в подвал.

Двенадцать раз

его бедро мерцало

то бряцало.

Он измерял

морей вершины

а на девятой пал

на кол

поверженный аршином.

У нас

не то.

У вас

не так.

Волнуйся в такт

пустынной качке,

где воды бьются

гладки,

где совы

вьются

телом гадким

у колоколен дружных

Шуи.

И снова

снова

бушует

праздник

вьюжный —

словно

бросает всадник

всадник

веник

розовый

на берег

рваный

равный

волный

конями,

нет,

камнями

полный.

О, сколько грубых лет

зверей

калек

мучительных дверей

в обратное пространство

людей земное постоянство

О, сколько мук

и сколько мух

и только вых

и только вырб

и столько выр.

Воспоминания

Ты слышал музыку чудесней

чем хрип

и храп

хмельных предместий?

пой, малец, пей,

иль снова пой,

где за дверями, за столом

кукушек бой,

беседы гром;

«налей стакан

слепой невесте!»

летит дискант

по снежной Пресне;

стакан налит

и перелит,

тот что в утробе не горит

с запахом простецким

старикам мертвецким;

ты слышал отзвуки чудесней

чем стон колоколов на Пресне?

звучат прохожие кругами,

их поиски дренчат ногами

монашки праздной под зонтом;

скрипит гармошкою про то

купец

и рубит дом

на слом.

Большим скупцом был бородач,

пропив казне немало дач;

простёрся демон здешних вёрст

городовой, убого чёрств;

трепещет нянька пухлым задом,

пройдя за дом

с ребёнком рядом,

в недлинный немощеный двор,

где дворника бранится взор;

а за углом калека бедный

твердит про вздор

войны победной;

из двери в дверь

стучится плут

«не верь плуту

беспечный зверь!»

В руке плута ужасен кнут,

ларнет сверкающий – в другой,

но звонок рой

ничьих монет;

гляди: грозит

во тьме разит

мечтой воздвигнутый кастет;

спешат картёжники рядами

над распростёртыми домами;

пиковых дам валет свалил

к ним прикасаясь палкой

гадкой.

Ту песнь принёс швейцар Вавил

смысл излагая кратко;

нам дев не жалко

их балет

кароль топтал,

ещё валет

да бабий туз.

А банк прибрал

один кадет,

карманом пуст,

душою вял;

уж много лет

кароль украткой

свершал налёт

на девок тех

в час упоительных утех;

а в подворотню голос гладкий

о булках сладких

весть несёт;

там повариха на ветру

толкует повару Петру

опять про голых

телом кволых

тёщ прескверных

вдов неверных;

но тощий повар безответен

не любит он

про тёщу сплетен;

бывало спит

и видит сон:

пернатый кит,

где крыши склон,

кому-то

с Пресни

перси

жмёт,

слюны вкушая пресный

мёд;

таков его во сне доспех,

совершавшихся наспех

утомительных утех;

звук «зра и рэ»

цыганской песни

послушай на заре

морозной Пресни.

1949 и далее до сентября 84

Москва

Вечностоящее

Оно шагало по необъятному простору

пространству

ничего не имея

позади

впереди

в глубинах его ни с чем не соизмеримого тела

шагало и шагало

уже тогда потеряв самое необходимое

для всего что глотает

что поворачивается

поначалу это были уши

возможно длинные

возможно покороче

затем всевозможное другое

носоглотка и нос

глазницы и глаза

имеются данные даже о гремонофобии

и всё же оно ступало

иначе не могло

продолжая помахивать руками

то другими равнодействующими сочленами

вскоре

(спустя лет 130)

рук тоже не стало

они превратились в щёки

и тут же

(лет через 150)

окаменели

зато оставались ноги

три упора

но и они стали постепенно затвердевать

сменилось тысячелетие

и тогда окаменело многое другое

яйцо головы

горло

шея

плечи

главные три ступни

три пятки

теперь окаменело всё

тогда-то не осталось и последнего

самого последнего

наипоследнейшего

называемого движением

вперёд

назад

движением вбок

значит не двигалось ничего

кроме ядликов

произносивших на окаменевшем затылке

единственное

доступное тем крошкам созвучие

3РЮ

пока эти гномики

пернатые карлики

навозные блохи

уквальзикиани

не разложились

там

в далёком необъятном просторе

пространстве

оставив после себя тишину

а та окаменелость на которой они ещё недавно

суетились

(по мировому исчислению назад лет 800)

она

продолжала стоять

продолжает стоять

будет стоять всегда

всегда

вечно

аминь

1982

Потеха на выгнутом лужке

стоял осёл на выгнутых лучах

ушами собирая молчаливых птах

под ногой осла ковер

надёжных трав

для прилежных лам

и снова трав

их набросал воин-сапёр

в прах указав

на свой толстоногий пах

сапёр готов кричать с ослом пополам

хотя запел осёл:

кру

бан

кру

кры инь кы

а потом медленно сопел;

ку ин бру пу инг пу

тогда воин-сапёр проговорил песенку

про осла ламу и выгнутый лужок:

их ко ко

их ко ко

ки ки ки

на том потеха закончилась. Возможно

повсеместно.

1983

«Три слова скажешь для меня…»

Три слова скажешь для меня

и для себя:

«сегодня я тоскую».

Желанье развенчав,

я прилечу обратно.

В продолговатой комнате твоей,

в коричневатом сумраке твоём,

подругу дряхлую твою,

умноженную запахом твоим,

в просторной сакле без огней

мне обгонять приятно.

В зрачках мерцающих её

живая жизнь перевернулась,

в ней отразился чернозем

и плавное вращение воды

под берегом сыпучим, но крутым,

и колыхание предутреннего света

над ржавой крышей в небе молодом,

и теплота непрозвучавших слов

и даль неясная пережитой минуты.

Изгиб лица её приятный.

Души несложная печаль.

Притихший шелест губ невнятных.

А за окном, где фонаря поблекшего качанье

туманных переулков даль.

И надвигается минута расставанья

из гулкой стужи за окном

Под утро выпал снег.

В своей морозной простоте

он лёг на глиняные крыши.

И снова Азии безветренный простор

неверной теплотою дышит

в листве колючей на кустах,

в струях остывших арыка

и в холодеющих ладонях.

Разные годы

Ташкент

«Когда ты спросишь почему…»

Когда ты спросишь почему

У женщин нет развитья в мыслях

И почему

У них блуждает взгляд

По окружающим предметам

И почему их губ

Тяжёлая услада

Распространяется вокруг

С развязною походкой утки

С горящими глазами

С движеньями в изгибах

Тогда не спросишь сгоряча

Где верность нежная

Ко мне летит

Твоё внимание даря

Мне на время

«узнай меня…»

узнай меня

во тьме огня

я неба крот

годами пел

на сковородке лет

пришёл наоборот

без уха безо лба

с нежнейшей пяткой

горести поэт

узнай меня

Поэмы

Старинные санкт-петербургские чудаки

(отрывки из повести)

…Полковник Тризнов, Василий Петрович, проживавший

в Петербурге и лишь впоследствии переехавший

в Магдебург, был знаменит чудачествами,

повторявшимися беспрестанно

(«Биржевые ведомости», 1897, май)

Отрывок первый

Столичная жизнь

Швейцары звонко появились

Взметать мундиры по дворам.

Над площадями прачки взвились

Мужья вставали здесь и там

Под строгий вздох пернатых дам

Повадки их острее стали

С балконов каменных высот

Учителя учить не стали

Детей воздушных восемьсот

Гурьбой летевших без башмак

За внуком внук

За шагом шаг.

В дыру глазевших на панели

Где в незапамятные ночи

Модистки в хороводах пели

Балы любивши очень

Чтоб свет ломался в зеркалах

И шлейфы падали впотьмах

По небу грозному тельцу.

День завершается дорогой

А на душе моей тревога

Которая мне говорят к лицу

Я выйду той дорогой в сад

Я долго плакать буду там

А ветер волосы сорвёт

Швырнёт в окно глухой фасад

На тонкий зов степных лосят

И скверных сов бесцельный гам

Шуми, шуми богов стихия

Заканчиваю писать стихи я

Открыт собор младенцев полный

В окно видны осенние волны

Вокруг неясный бор лежит

А надо всем поют стрижи.

Отрывок второй

Портрет полковника

По Невскому плыла отчизна

Светла как незабудка.

Цветком обвёл полковник Тризнов

Смешную белошвейку

Похожую на будку.

Из будки вышел ларь

Имея на плече букварь

Он спрятался от взора Тризнова

Тогда полковник начал сызнова

Часы труда и дни забот

С толпой зевак шагая вброд

Потом взлетев над спящим городом

Покойно шёл за царским воротом

Нежданно оказался он

Солдатом отменившим трон —

Полковник с глазом на щеке.

Отрывок третий

Портрет царя

Царь был сложён

Спокоен в росте

На лбу его трещали кости

Во рту качались кивера

В ногах торчали веера

А на затылке меж кустов

Хватали бабы пастухов

Каким он был

Таким он жил

Пред ним графини преклонялись

Графины на коврах валялись

Сам кейзер гнулся до земли

Чтоб царь его благословил

Полковник желанье изъявил

Отрывок четвёртый

Портрет невесты

Выходя на проспект

Подражая кутёнку

Тризнов садился ничком

На двухэтажную конку.

Однажды взглянув

На пустое место

Он полковую обнаружил невесту.

Невеста сидела на низких корточках

И чай пила из приоткрытых горсточек

Поняв что перед ним девица

Он прошептал: вы твердь, вы львица!

На этот жест Настасья засмеялась

В лохань полезную забралась

Ответив так: Нет я не львица, я синица

Условный объявляю брак.

Отрывок пятый

Неудачная свадьба

Кругом в снегах струилось поле

Сияя к небу звуком ря.

Полковник грянул: я на воле

Пушинки склянки слушай все!

Упали ныне земства нравы

Я на снегу как в колесе

В огнях морозной лавы.

И приоткрыв глазницы дверки

Полковник медленно поехал в горку

Снег рушится мелькают створки

Взлетает сад, деревья пятятся

Меж них угодник царский катится.

Быстрей сверкает снежный бег

Плечами машет человек

Уже кричат квартиры жители

Детей губители свиней хранители

Как вдруг Настасья прискакала

Да так, что шлейфы на дыбы

Да так, что сердце больше стало

Любовь не нарушать дабы.

От хохота соседи падают из окон

Над ними вьётся девы локон

Но в страхе Тризнов хватал бедро

И падал в прорубь как ведро

Ах горе, ах несчастный вид

Женатый полковник ничком лежит

Отрывок шестой

заключительный

Настасья бедная. Где вы теперь?

Как прежде вьёте паутинку

Мерцая огненной лучинкой

В пространство умножая дверь

Иль вздумали опять влюбиться

и ну бежать, и ну стремиться

К больному доктору лечиться.

За Вами вслед бежит поклонник

В его руке цветёт букет

Полковник прыг на подоконник

И говорит с мольбою: нет

Я вам не верю, я брюнет.

Здесь доказательства излишни:

Вы кажется любили вишни?

В саду как утренний зверёк

Спешили тельце мыть в прудок

Резвясь на ветреном просторе

Щеглом порхая в птичьем хоре

Умчалась юность безвозвратно

1930

Построение чувств

Глава первая

Любовь очень странное появление,

доступное даже башмакам,

иной раз любовное моление

то поднимается

то падает —

даже над болотами Ашимака.

В подобные минуты любовь понимают звёзды.

А что если наши чувства понимают насекомые?

У которых хвостики пёстры,

носики остры,

хошеньки ялы

у татарых янски просты.

И уж совсем удивительно,

когда любовь чувствуют

всевозможные мотыльки,

сверкающие либо тусклые

до полного изнеможения.

Такая неестественность

для верующего человека непереносима.

Как же быть?

Как совместить окружающие различия

или тождества

или соштества?

Глава вторая

Распадаются минуты,

падают умирающие стволы,

мёртвые птицы.

И снова наступает вечернее равновесие

трудноуловимого режима времени.

Тогда сердечная близость достигает

красивенькой железной кровати

или каменного покрытия,

или земляного покрова,

или вонючего сена…

Эти чувства для меня

и для тебя,

моя полёвочка.

Для меня и для тебя,

синяя палочка.

Для меня и для вас,

одуванчик.

Любовь была известна всегда,

проникая везде,

чтобы из ниоткуда

возникали крохотные предметы.

Так было отмечено на ладонях Луиджи Фергаузана.

Аминь тем блаженным сладостным временам.

Однажды мы сидели на подоконнике,

однажды мы смотрели вниз.

По лужайке важным продвижением скользила луна.

Тогда, Боже правый,

там, на траве,

там, на нежной травке,

на сверкающей мураве

медленно подпрыгивали влюблённые,

медленно кувыркались,

медленно хрюкали.

А тем временем на кухне полотенце полюбило луну,

а подсвечник полюбил полотенце,

а стена полюбила таракана,

а услужливый таракан полюбил медленное время.

Глава третья

Наутро всё и произошло,

всё прояснилось.

За окном появились двое:

молодой цветок и молодой бычок.

В их незначительном положении

каждое, что их окружало, —

двоилось,

исчезало,

глумилось.

Начиналось горе,

горе после слияния чувств.

Горе для горемык.

Бычок съел цветок без разбора.

Глава четвертая

Ты, бык, бык, бык, бык

безрогий

нехороший.

Даже не хочу направлять на тебя глаза,

даже уклачу грузые сашелки.

Аже наклачу

зябые зявы.

Ах, миленький,

ах, снисходительный,

какой приятный у тебя вид с хвоста!

Тонкого и длинного,

будто мысль философа,

наподобие шнурка

от любящего башмака

моего…

Глава пятая

Нет и нет

по-другому всё,

совсем другое и по-другому.

Сияние мотылька,

крушение сперм,

кружение сатылёчков.

Соединение

бесчисленных мотыльков

и сатыльков

здесь, в грубоватой лазури,

здесь, в любящем нас

всеобщем пространстве.

Аминь

1935

Пукет (в четыре предмета),

или

Археология сердечных потрясений

Вчера на парковой аллее

среди природы трепетанья

звучала муза увяданья

моих несбывшихся затей.

Я вспомнил вас,

я вспомнил ваше имя,

а мир ходил вокруг

как налитое вымя.

он больше и красивей нас.

я понял это вдруг,

я понял вдруг, что много лет

истории ловлю скелет.

1

Здесь на скамейке Аракчеев

сидел как тумба недвижим.

он будто гру́зинских ночей лев

селений скарб удерживал нажим.

Здесь возглас медленный России

его преследовал до Невского:

«Гонцом пустился к низу я

в полпути до мертвецкой,

а ночь такая сизая,

а глаза такие детские».

Шагай продлённый Аракчеев.

Я вижу Минькиной конец,

убийца точит, щей поев,

лихой тесак, своим мечтам венец.

На дне лежит сражённая она

спешит над Волховом обратная волна

понятный голос Аракчеева бренчит:

«Приятное желание молчи!»

В прибрежном шелесте аллей

он слышит ног её звучанье

и платья скромное журчанье

вдоль перепаханных полей.

А за полями треск свечи,

что перепёлкой вспуганной кричит.

Аракчеев:

Бежать скорей

и нету сил.

Среди ветвей

в обычный раз

мелькает локон.

Убийцу я убил

дав грозный снам приказ.

Ты видишь свет из окон?

Богов там вежливые лики

теням внимают при луне,

лампадок там порхают блики

в продолговатой тишине.

Ложись и бейся головой

смиренный поднимая вой

и грубый плеск под аналоем:

но где же, где же ты?

твой вздох твоё дыханье?

Речная дева отзовись!

В ответ ему молчанье,

о, безрассудные мечты!

Граф девке преданный без лести

с полковником жандармским в ряд

сидел как тумба недвижим на том же месте.

Всегда горячий взгляд был холоден и пуст

граф крякнул

каркнул

и упал без чувств.

Любовь и тлен в один сплелись венок,

вот юным сверстникам значительный намёк.

1938 и далее

село Грузино

2

Сегодня кажется теплее,

дни просветлевшие спешат.

Волос листва становится белее,

бушует старости ушат.

С бесстыдством пальцы обгоняют грудь,

а как известно, груди поднимают ртуть.

Вы мне напомнили Екатерину,

императрицу и её перину.

Сегодня, кажется, погода

вам улыбается с утра,

сегодня зимняя природа археологам в угоду

напоминает действия Петра.

Так было двести лет назад,

я помню, я ходил назад.

Сегодня, кажется, послушные ручьи

неслышно по бульвару пролетели.

В отверстие минувшего стучат грачи,

врачи стучат по веткам елей.

Наверно, оттепель близка.

Весны зачатие вас обступило еле,

а вы уже спешите

глодать тоску над зимнею канавкой,

где рвётся через край

апрельских душ

волна.

Невы волной

полна

мечта твоя,

твоя душа —

лукавый журавель.

1934

3

Его удавка

сплетена из жил,

где Кухарь сорок лет прожил,

на сорок первом – удивился,

женился,

и той удавкой удавился.

А был звонарь,

кнарь и кухарь

квартиры коммунальной царь.

К зиме в колоколах звуча,

ещё звенчал на прежней лире

в том неопрятном прежде мире.

Когда ж соседок пять

«салакой» обозвал опять,

он, бренный браль

для всех стал кзарь,

для всех – кубарь,

во всём – жеграль

кнурь кухарь – соседский царь.

За пятку брал,

а редькой драл,

сковородой развесистой над теменем бряцал.

Другой сосед, зрачком мерцая

«гляди, – сказал, – в домовой стае

того соседского зверя

по черепу гвазднул не зря!»

Царь плавно продолжал лежать

на сундуке,

сны беспрестанные решив решать

с удавкой главной

славной на персте

иль на кресте,

плечом притоптывая

да пришёптывая:

«мой бедный прах

приметил над комодом отблеск плах,

а за комодом говор скверных свах

в надгробной широте, возможно шире

в свечной затоптанной квартире,

где я родился,

женился,

с женой обширной разобщился,

удивился

и удавился.

Я замираю: кнарь,

во всём кузбарь

любовь приветствуя…»

И замер царь-зерцаль,

звонарь и пономарь

по фамилии, вам уже известной:

Редькин,

проживавший по Свечному, дом 3, кварт. 8

это совсем рядом с проспектом 25-го октября.

О, Кнурь Кухарские, Дерябкины, ещё Прачкины. О, дева Марыся, дочь Алиса, пожилого происхождения, где вы, где Перов, где Никитченко? где все?

аминь

1930 и далее

4

В заключение, молодой особе, изучавшей исторические науки.

Снова

снова

снова

снова

тлен и мечта

сплелись в клубок один

смиренным глазом целься в оба

без древних гимназических забот.

Тебе одной дарю до гроба

из глубины крутой учебник тот:

равноуместный

разноответный

разноцветный —

грень и палень

пилено пень автыр бруаз

давез крат борг

давыз крут верб

ихнь дрёз

круш гран грет рат,

круши гранит, он вечно моден

с проворным рвением,

который взаперти не годен

для утренних затей

в пределах три и пять

потом наоборот

заглатывая укромный мадригал

страстей.

Опять полезный предлагая рот,

наполненный про галлов

тёмным слогом в тот скромный час тревог

свисти на буйный бал зверей —

собранье зоологических теорий,

таков практический урок

общественной истории.

И снова – снова

тебе одной, в горжетке новой:

спроси, зачем же было создавать

великую археологию сердечности?

значит так: для вечности.

Во-вторых: для нравственного воспитания

подрастающего поколения.

Кто же оно есть?

Кто оно?

Отвечаю:

авред вэ взок

полотенце

капифоль

митра

И снова:

авред вз взок (только теперь на пароме)

вплоть до полного вознесения,

на полпути знания.

Главное, без торжественных мечтаний

и причитаний.

Как видите, семинар просто необходим. Поймите же,

прежде всего детям.

Так было, а среди ветеринаров будет:

вам конфеты, собачёнкам – плети.

И опять из учебника:

пилень пень автыр бруаз

давез крат борг

взры взок – вхе ф щ г ч ц ц ц х к…

(последующее артикуляционно непроизносимо)

…………………………………………………………

…………………………………………………………

ф щ ги у цз

змень авмень

кл глаы авбек

избек

бекши

Арарат на печке

на речке

на свечках и т. д.

А теперь, дети, давайте в заключение споём:

а у

а э

а о

о о о о

1965 и далее до 1985

Лу

Ода Петру Ефремычу, представителю самых опасных предводителей, начинается с уведомления:

каждому, кому предоставится возможность огласить оду, предстоит дренькать струной, шлёпать по клавишам, колотить ложкой по кастрюле, ладонью по чему попало, сопровождая этими или другими звуками многочисленные знаки препинания, которые ясно обозначены.

Предложение выполнять неукоснительно.

Первая часть —

вычетаний, сочленений, сочетаний

Лу – спичка.

Лу – высота пуха.

круг бедности,

куб разности.

Клуб вычетаний.

Юность – в любви к праздности.

частица участия,

единица желаний

и пустота.

возможно полнейшая.

* * *

Но остаётся утренняя исповедь.

А ещё причастие.

Причастность к сочленению,

к сочетанию.

Затем спор Всевышнего

при всеобщем одиночестве.

* * *

Зачем же он в пустоте,

когда осталось вычетание.

Сочетание.

Сочленение.

Когда стынет и стонет – Лу.

Хранительница прозрачных птиц.

Небесных рыб.

Воздушных лясепетов.

Помнится, постоянный хранитель – Лу,

только она.

* * *

Впереди выклубок созвездий,

клубок надземных соборов.

Но у бедняг

страшно развились пяги:

пчесл.

Рыбл.

И скяды.

И всё на чреслах.

Тонких претонких.

Длинных предлинных.

* * *

В том безводном омуте.

кто-то обратился к содействию.

Длинных колёс.

Тонкого бинокля.

Без которых невозможно.

* * *

А дальше —

прелесть безволосой кобылицы.

Соревнование безногих горбунов.

На волосатых волосефетах,

под грубое пение лютни.

* * *

В завершение – укромность,

угрюмость.

Преданность многострунной,

вечно иностранной рыбе.

Прозванной – Лу.

По-нашему: злупанькой.

Затем, верность бедности,

преданность посеребрённой тыкве.

Горестным корсарам,

густому пространству.

И всё для жителей Номи.

* * *

Но главное – возвращение вперёд.

где чёрствая тыква.

Везде.

Для всех.

Для каждого.

* * *

Знайте!

Лу – жестикуляция безруких.

Говор немых.

Сговор безучастных.

Дзень исповеди.

Бзесь причастия.

Мечты и днище

туркменской Евы.

Предсмертной девы.

* * *

Значит Лу высота пуха.

Она же – гром созвездий.

Потом единица желаний.

Потом исчисление

и вычетание.

Горестных морсаров.

Грозных тыкв и букв.

Потом грязных точек,

гундосых греческих курцаров.

* * *

Сочетание.

Сочленение.

Соревнование горбатых.

* * *

Тогда всё и объяснилось:

Лу – оно, всегда – оно.

Лу – спичка.

и оно неповторимо.

Оно исключительно спичка.

Только спичка.

Личико критика,

скачка на тачках

и на точках.

Праздных,

сквозных,

разных.

Прачка в неопознанных стоках.

Так кто же то самое – Лу,

кто оно[?]

* * *

строчка фелаха,

тачка в бочке,

печь с течью

в пещере ничтожных вод.

Гладких единиц.

Ничтожных услуг.

И всё это – Лу.

Оно ужасно,

однодневно,

односложно.

* * *

Знайте!

Лу – вечерняя исповедь,

причастие.

И участие.

Устные причитания

усатых кабалеро.

Жестикуляция

безпупых,

безногих,

безрогих.

* * *

А впереди стрельбище безоружных.

Безлуких.

Скачка безлошадной прачки

на двухголовом верблюде.

Стачка в трёхкомнатном овраге.

* * *

И снова скачки:

безбровых.

безхвостых.

безротых.

На шкафах.

На комодах.

На трёх чреслах.

на двух паломниках,

даже повойниках.

* * *

Наконец – прелюдия,

с беззвучной одышкой.

Потом гуцул.

Всех превосходящий.

Непременно падающий.

Затем воспитание гуцула

прелесть гуцула

темя

тело

пепел гуцула.

* * *

И скачки безлошадных

на безногих ведьмедях,

на безколёсых велосипедах.

Многоголовых прачках.

На многококих

многооких рыбаках.

Рыбах из прекрасного Номи.

* * *

Потом корсары,

потом единица желания.

Велосипед.

велосипед,

воссед.

И высота пуха.[1]

Кубок мудрости в гнезде понятий.

И всё это вместо слухов:

дворовых,

паровых,

портовых,

ковровых – атмосферических,

всяких.

* * *

А из-за угла —

трепет и мечта эвенка.

время – эвенка.

И снова, непременно, эвенк.

* * *

Глупость,

грубость,

прелесть…

И ещё кубкообразного ежа.

* * *

Мудрость греческих каблуков.

Грязных корсаров.

грозного простора,

трепет над проспектом

радость над пропастью.

Лепет одряхлевшей эвенковой супруги.

* * *

Она мечта ВР плюс – Лу,

которое кашляет.

Без мечты ВЗ плюс Лу,

которое чихает.

С приложением Ы.

При минусе – Лу,

которое фыкает.

* * *

Потом разлука с Номи.

Прогулка —

от ночного Урала

до мечты об Урале.

Где индустриализация.

Паспортизация.

Канализация.

* * *

Причастие грузных пабубков.

Пастухов

пидтухов

цесарок.

Из пробирок

из курлюров

мимолётных усекирок.

* * *

И прочее:

в кустах,

в лесах.

Среди саженцев.

В негромких, но быстрых перелесках.

С белой шапочкой.

Синими волками.

Зелёной бабушкой.

С лиловатыми конями самого Гаврилова.

Вторая часть —

равенств, тождества двумыслия

Он – Лу.

Единый,

единожды повторяемый.

Одним голосом,

двумя,

тремя,

четырьмя,

пятью…

и так далее.

* * *

Не в ледяном предбаннике,

в отдалённом пространстве.

Где ютится карзина.

с грустным петухом,

который не Лу,

а – Ру.

Это в отдалённом пространстве.

Где ютится карзина

с грустным петухом.

Отдалённый шар

прямо над ним.

* * *

Потому что Ру – пидтух,

обыкновенный воздухоплаватель,

который плывёт.

Частично потухая.

* * *

В ту дождливую ночь

причастие отправлял – он.

Ни пидтух,

ни Гаврилов.

Только – он.

Тогда, разбиваясь в крах,

Лу и становится – им,

обязательно им.

Именно тогда те двое и вошли.

В подвал входят жандармы.

* * *

А гаврилов, который Ру,

сел на жеребёнка

огромного, уморительного

и вылетел прочь.

* * *

Только превращённый к тому времени.

Пётр Ефремыч поступил иначе.

Поступил по-другому.

Он сидел без рук.

без живота,

в пустом углу.

И без внутренностей.

Сидел, сидит и кваркает:

Лу, Лу, Лу…

Ещё и ещё – Лу[!]

* * *

Ну, дед, ты и даёшь, ну и бубнишь. В одной квартире с подобным не окажись. Весь свет проклянёшь.

Как так? влипаете, сударь. Я же не тот, а значит совсем другого значения. Я парфенон, слышь: парфенон – обыкновенный.

Да, ну? Тогда, дед, прости. Вали – продолжай. Покуда я тебя не заподозрил…

* * *

Вот он и сидит, и глядит,

и кваркает:

Лу, Лу, Лу…

Брук бру бру.

Ак га гу.

Бясь, бясь.

И опять:

Лу Лу Лу.

* * *

Да потому, что он сам – Лу.

И его жена Петрясовна,

бывшая берёза.

И его детки:

финь, фень и кобла,

бывшие кастрюли,

обыкновенные лунтики

или лунники.

У Петра Ефремыча круглый зад,

мелкая проседь.

И всё же он – Лу.

Все они – Лу.

Даже Гаврилов,

который – Ру.

Все таковские.

Когда скакали

и скачут.

И будут скакать,

потухая патухами.

* * *

Всегда и везде.

На безбровых.

Беспалых.

верблюдах

ведьмедях

волосатых велокикедах.

* * *

А теперь Пётр Ефремыч

лежит после жирного стола.

постной скатёрки.

Лежит-бренчит и кваркает:

Лу Лу Лу.

* * *

Вот прежний Лу медленно в пол и врос,

продолжая кваркать.

Разрывая длинное горло:

Скорее уходите вон.

Подальше вперёд

в прошлое[!]

Жандармы, конечно, исчезают.

Уходят и те, в зелёных фуфайках.

Не таков Гаврилов,

который, как прежде, взмывает.

Возможно на исповедь.

* * *

Ура-ура! Петру Ефремычу,

который всегда и везде – Лу.

всегда уезжает,

и всегда и везде на волосатом.

то двухколёсном.

то одноколёсном.

А за ним всегда бегут кости собачёнок,

махонькие скелетики.

Потом они распадаются,

то ли от брошенной склянки,

то ли от нагана.

* * *

Ура ему!

Который всегда великий.

Всегда апостол Вермеер.

Всегда поднимается

на волосатой, крылатой

матечиклетке.

За крышу, за трубу.

Даже выше.

Ещё выше – в далёкую пустоту.

Возможно полнейшую.

Это чтобы спасти фень и финь.

Но главное ковру.

Там где грешный,

на красивом воздушном шаре.

от грубости порозовевший – педтух.

* * *

Ура знаменитому петру!

Он очень опасен – ефремыч.

Очень – очень!

Везде и для всех.

Особенно:

кто скачет на двухголовом верблюде.

на лиловатой кобылице без ног.

кто увидит утро с причастием.

день с причастием.

вечер с причастием.

Единицу желаний

и ночь.

* * *

Клуб праздности.

Кубок радости.

Бег бедности.

Век вольности.

Никому ненужных карцаров.

Из казармы Волынского полка.

Откуда монах Гаврилов.

* * *

Кас зарм и гры.

Цвет и бец.

Бень финь ковра.

Бень.

Финь.

Ковра.

Бру ру ак га гу.

Бясь бясь.

* * *

И ещё раз – виват!

два раза ура!

Ему, который гуцул.

Который эвенк.

Который Кцы из Номи.

* * *

Который Всевышний

Великий – знаменитый.[2]

Который – Лу.

* * *

Тут горло и пространство

разрываются.

Снова улетает Гаврилов.

укатывает на грустном патухе Ковра.

И дважды неповторяемая ода —

* * *

она завершается для меня. для вас.

для всех.

Не на время – навсегда.

1954–1984

Пулковское шоссе

Ночные приключения

Сказка-прогулка

Пролог

Бродит ночь вокруг домов

Закрывают бабки ставни

И толпу минувших снов

Гонит в поле ветер давний

Старцы пляшут в звонких латах

В перьях шляпы на затылках

Франт врывается усатый

Видом гордый сердцем пылкий

В их созвучный хоровод

Бантиком слаживши рот

Он спесив

и он красив

Женских снов граза и сладость

Но нарушив сна покой

Исчезает в мир иной

Седеньким мушъям на радость

Тут начнём мы наш рассказ

Взглядом слушайте смиренно

Не сводя примерных глаз

Развалившись черезмерно

В неботыча каблуком

Ухом очущая гром

1

Сумрак бродит у крыльца

Штора падает в окошке

Не видать во тьме лица

Только скрипнула немножка

Маленькая на ступеньках ножка

Ворожея старуха той же ночью сказала:

– Прогуляться я не прочь

Не улежать мне на моей овчине

Я чую запах мертвечины

Она напудрена была

И нарумянена была

Глаза её краснее свёклы

Через пенсне виднелись стёкла

Прислушивалась ухом тонким

Акации раздвинув куст

Вдруг эхом раздаётся звонким

Лёгкий шорох лёхкий хруст

То дочь бухгалтера спустилась в сад

Вернётся ли назад

С улыбкою знакомой

Круглоокая домой

Скользнула по двору её головка

Ворота скрипнули и вот она

Томлением девическим полна

Бежит пустынными полями

Куда же ты спешишь плутовка

Мелькая круглыми глазами?

Ты из домашних вырвалась оков

Зачем в потьмах цветы сбераешь

Из вялых травок и цветков

Стремительный венок сплетаешь

Выходит дева на дорогу

Ночная птица к ней летит

Кружит над ней

В мучительной тревоге хричит

Зовёт к отцовскому порогу

Но поздно, с полверсты южней

Она в свирепый лес заходит

В лесу медведь дремучий произносит

– Кто у моей берлоги бродит

Головы не сносит

Шёлк юбок дерзко поднимая

По топкой местности она спешит

Она бежит

Она вперёд стремится

Кругом деревья наступая

Одервенелые показывают лица

За шагом в шаг уходят в землю ноги

А за плечами голос настигает

Из глубины берлоги:

– Хватайте жизнь за каждый волос

пока она в крови бурлит

2

Настасья Власьевна

Вы ветреный ребёнок

Прекрасен вид

Но слишком тонок

Девичий ум

Хотя вы и отважны так беспримерно

Кто отпустил вас в эту

пор – ру

Беюс что скаро

И в тур

И в гар

И брор – ру

Ночная птица подтверждает:

– Ильиц фью

Ильиц бью

Ильн цивци, цывци трору

И тут же в небе исчезает

С улыбкой странной на лице

Теперь подумала бы Настя

Про ясное слогов звучанье

И о бухгалтере отце

Картуз который рвёт на части

И на кушетку падает в отчаянье

Созвучий строгих и красивых

Она понять была не в силах

«Лесные знанья» – такое понимание зовётся

Немногим этот дар даётся

Звериных слов она не знала

И дальше путь свой продолжала

3

Уж леса ей не слышен шелест

Уж впереди воды сияет гладь

Венок в холодную струю готов упасть

Речного пейзажа прелесть

И вот Настасья берегом идёт

В шелка и бархат разодетая

Над головой венок несёт

Здесь ключ судьбы найдёт она

Раскроет будущего были

Мечты, мечты – они как пыль

Небрежный голос вдруг звучит

– Эй, пташка, ты ли?

Бедная Настасья!

Усатый франт за ней спешит

– Увидеть вас я

В такую ночь не ждала

Она бледнея в пустоту сказала

И ну бежать по берегу пустому

В ногах предчувствуя истому

Уж грудь её приятно тает

А сердце нежность ощущает

Скорей, скорей

От сладкого позора

А он за ней

Ей верно показалось

Наверно ветры пролетают

В бесчувственных просторах

Настасья спешно удалялась

С работой сердца не считаясь

– О, мой отец

В домишке беленьком

Я в пустоте качаюсь

И вот конец

Вот я на берег упаду

О, мой бухгалтер седенький

Я обещаю жить с тобой в ладу

И на работу не отпускать тебя без чая

Ты будешь наблюдать заботу

Я за это отвечаю!

4

А старенький отец

Чем может ей помочь?

С кушетки встав

Он опустевший дом обходит

В окно зовёт бесчувственную дочь

От этого устав

Но утешенья не имея в этом

На улицу невзрачную выходит

Потом соседа повстречав

Рассказ чувствительный ведёт

Про дочь бесчувственную

Этим летом

Его прибившую притом

И дальше в темноту бредёт

Ташкент

1942–1943

Фантанный дом

Исторический этюд

Дружественным, мною ценимым из Ейского дома жителям

Чевак проходит по двору

и самовар несёт во мгле,

где на ветру

к земле

простой

сойдут хромые на постой.

Косые, с тенью

набекрень,

в простую клеть,

простой кабак

питьём поить

обширных свах.

* * *

Чтоб спеть

чины

реветь в чаны

и вихрь чинить

пир учинить,

но причинить плевок

при размещении зевак

в потьмах улана

нарушая план

вдыхая вар

глотая пар

тот пан Чевак

Чевак тот пан

влачил уместный самовар

то за спиной

то на груди

с мечтой несвязной

дорогой мазанной

ерыжкой пятясь впереди.

А на ступнях его комоды

тех времён петровской моды.

* * *

Черней черно.

Собой здоров,

ступает Аргунов

за ним

и с ним,

слагая сладких

мятых

нимф.

Потом в углу садится пятым

с бородкой, смятой на конце,

он при творце

дворцом распетый.

Аргун слагает гадких нимф

из трёх помятых

непонятных рифм.

Когда ж

ему прикажет паж

взайти на паперть, как в забой,

закрученной

крюкой

рукой

он с колоколем бьёт отбой,

для мужиков – казаков,

да поваров – козюков,

которые лучше цирюльников

причёсывают дымовые трубы.

И для цирюльников,

которые лучше поваров

пекут пироги из кирпичей.

* * *

О, дайте ей дерёв поленницу

да щей

рябых,

чтоб на двоих,

сказавшей:

«ышых!

возводим звонницу,

собирая на погосте

петушиные кости».

Это она разом ыкнула

на шелко́вого кота,

разом убиенного,

разом обо́званного вечным квасом —

бессмертным кореоте́фом.

Теперь видали, какова повариха Шереметова?

которой досталось воспеть его

голым голосом

мелким басом

кота бе́лого

вокруг ча́лого

на крыше

не бывшего

возможно небывалого.

Тогда всё и началось:

зажгли свечу

сабора выше…

Чу,

вот и сама она,

совсем бездушна

и одна,

бредёт над Ёриком бледна,

скользит неслышная

воздушная,

там где корма – волне послушная

за выгнутым кольцом-окном

несёт без коромысла вёдра

кухарка с глиняным лицом.

* * *

Потом Ахметова была

узкобёдра,

но мила.

Узкогруда,

но слыла.

Узкогубая цвела,

длиннопоретая мила.

Длинноступа

долгокота

длиныщёка

притила…

Кого-кого?

Зелёного

да хилого

да синего

щена!

* * *

Облитая лаской

из петербургской сказки

в той

придворовой

застольной маске

на фантанном на дворе

во фантанном во дворце

в ленинградских медленных потёмках.

* * *

Этюдом обозначены исторические личности:

Чевак – Чевакинский, Аргун – Аргунов – строители

Шереметов – из графьей стаи

Царь Пётр – упоминаем

Ахметова – Ахматова то ли.

Аминь

июнь – июль 1981

Пулковское шоссе

Примечания

Стихотворения

Тишайшая из пиес – публ. по: Поэты группы «Обэриу» / Под общ. ред. М. Мейлаха. М.: Советский писатель, 1994 (далее – Обэриу). В примеч. (с. 613) сообщается: «Бел. автографы всех произведений Бахтерева (опубл. в данном издании. – М. Е.) предоставлены автором специально для настоящего издания».

Лирическое С^2 – публ. по рук. списку С. Сигея (далее – РС).

Нартюр-морт – публ. по маш. копии С. Сигея (далее – МС).

(1) Натюрея – публ. по: Обэриу. Впервые опубл. в: Искусство Ленинграда. № 2. Л. 1990 (далее – ИЛ).

(2) Натюрея – публ. по цветноклееной авт. рукописи с автобиографическими заметками Отец мой был инженер-механик…, находящейся в архиве книгоиздательства «Гилея». Текст заметок, включающий Натюрею и Песню быка, был опубл. с неточностями и купюрами под загл. О себе в газ: Северная Гилея. М.; Новодвинск. 1991. № 8 (10). С. 3–5.

Раз качала два плетень – публ. по РС.

Из молодецкой песни малой ошавы – публ. по МС.

Ночь на Каменке – публ. по МС.

(1) Элегия – публ. по: Обэриу.

(2) Элегия – публ. по РС.

«Поэтом быть я думаю непросто…» – публ. по РС.

Зримый разговор – публ. по: Новое литературное обозрение. № 26. 1997 (далее – НЛО). Полный текст ст-ния приводится в примеч. 5, с. 275. В примеч. 4, с. 273 сообщается: «Здесь (в этом номере. – М. Е.) опубликованы по авторским рукописям 12 стихотворений». Все тексты, опубл. в этом номере, были собраны и подготовлены С. Сигеем на основании рукописей Бахтерева.

Потусторонний разговор – публ. по: Обэриу.

Страсти Бога Саваофа – публ. по РС.

Два разговора – магн. запись; публ. по: The Blue Lagoon Antology of Moderrn Russian Poetry by K. Kuzminsky & G. Kovalev. T. 4-A Oriental Research Partners. Newtonville, Mass. [1980–1986] (далее – BL). Константин Кузьминский рассказывает: «И также читал он у меня дома. Был включён мой шемякинский “Сони”, с кассет которого я и перепечатываю его запись. Было это записано 13 апреля 1975 г. – ведь поставил-таки дату на кассете, а на многих – нет… Кассета советская, рижского завода, потому что парижские (от Шемякина) у меня уже кончились. Причём на использованной. 1-м там значился R. Conniff (я не слушал, не знаю, кто это), а 2-м – Jazz guitar BACH (к чему я немедленно добавил – TEREV, и дату). Рэй Конниф мне был как-то ни к чему, а вот записать последнего обэриута… Вот с этой-то кассеты, за неимением текстов (и неимением времени у Г-на аспиранта Левина) я и воспроизвожу тексты одного из нас. Старика Бахтерева. Пунктуацией и выверкой текстов – пусть займутся академики (когда у них руки дойдут)». Заметим так и не дошли. Издатели этого тома академиками, к счастью, не являются.

Рассказ про то как я объелся телятиной – публ. по РС.

Петровна – публ. по МС.

Несостоявшаяся женитьба – публ. по МС.

(1) Один старик заместо лампы себя повесивший – публ. по РС.

(2) Один старик заместо лампы себя повесивший – публ. по: НЛО.

(3) Один старик заместо лампы себя повесивший – магн. запись; публ. по: BL.

(4) Один старик заместо лампы себя повесивший – публ. по: Обэриу.

(5) Один старик заместо лампы себя повесивший – публ. по: Родник. № 12. Рига. 1987 (далее – Родник).

Варвыра (сатира) – публ. по: НЛО.

Варвара (или сатира из её квартиры) – публ. по: Обэриу.

Сатира в темноте квартиры итак Варвара из трамвая – публ. по: НЛО.

«Вращаясь в памяти приятно…» – публ. по: НЛО.

Вечернее – публ. по: Родник.

Опрокинутое свиданье – публ. по: НЛО.

Песня быка – публ. по цветноклееной авт. рукописи с автобиографическими заметками Отец мой был инженер-механик… (архи в книгоиздательства «Гилея»), опубл. в газ: Северная Гиле я. М.; Новодвинск. 1991. № 8 (10). С. 3–5. В заметках указано, что ст-ние посвящено А. А. Ахматовой.

(1) Зимняя очь – публ. по: ИЛ.

(2) Зимняя очь – публ. по РС.

(3) Зимняя очь – публ. по: НЛО.

(4) Зимняя очь – магнитофонная запись; публ. по: BL.

(1) Знакомый художник – публ. по: Ilya Levin. The Fifth Meaning of the Motor-Car: Mallevich and the Oberiuty // Soviet Union / Union Sovietique. 5. Pt. 2. Salt Lake City, UT. College of Humanities; University of Utah. 1978. Оканчивает Левин свою статью следующими словами: “It seems appropriate to conclude this intro ductory discussion with two poems written in 1936, the year of Malevith’s death. One of them belongs to Kharms; the other was written by Bakhterev and is published here for the first time” (p. 295). Ст-ние было перепечатано в BL, в качестве источника указывается: Архив И. Левина. В СССР ст-ние было впервые опубл. в: День поэзии. 1988. М.: Советский писатель, 1988.

(2) Знакомый художник – публ. по: Обэриу.

«Тихая погода…» – публ. по МС.

Страх – публ. по МС.

Тревога. Страх – магн. запись; публ. по: BL.

Вечерние размышления в гру́зинском парке – публ. по РС.

Построение чувств – публ. по: Обэриу. Впервые опубл. в ИЛ.

Деревенские картины – публ. по: Обэриу.

Финский пастух – публ. по: Транспонанс: Журнал теории и практики (далее – Транспонанс). № 12. 1982. Журнал издавался в 5 экз. с 1979 по 1987 г. За это время вышло 36 номеров. С 1980 г. в нём стали регулярно печататься стихи и поэмы Бахтерева (полный список см. в: НЛО, с. 274–277). Без преувеличения можно сказать, что обэриутский Бахтерев вошёл в русскую литературу через этот самиздатский журнал.

Здесь мы хотели бы поблагодарить сотрудницу Forschungsstelle Osteuropa Universität Bremen г-жу Марию Классен, предоставившую нам тексты Бахтерева, опубл. в Транспонансе. В архиве этого центра хранится полный комплект журнала за исключением последнего номера.

Путешествие. Сказание – публ. по: Транспонанс. № 21. 1984.

В этой версии, без сомнения, более ранней, чем опубл. в Обэриу, почти полностью отсутствуют знаки препинания, что делает это «сказание» сплошным и непрерывным движением, как течение воды, на иллюзорном фоне которой разворачивается не менее иллюзорное странствие попика: вода покорная несёт / его сквозные очертанья. В версии, опубл. в Обэриу, знаки препинания проставлены с педантической пунктуальностью, что крайне затрудняет нарративное движение, а посему их в значительной мере следует отнести на долю редакторов. И действительно, один из них рассказывает: «Бахтерев был уже в очень плохом виде, но всё же согласился на некоторые предложенные мной поправки». Версия, опубл. в Транспонансе, представляет Бахтерева в собственном виде, не искажённым «поправками» доморощенного «текстолога». И всё же мы воспроизводим также «исправленную» версию Обэриу, на фоне которой ещё резче выступает Бахтерев без «препинаний», каким он был в действительности.

Опасное путешествие – публ. по: Обэриу.

«Гулял старинный попик…» – публ. по РС.

Вечерняя картина – публ. по РС.

«бродят в поле апонасы…» – публ. по МС.

Про зверей больных, о детях с тремя головами – публ. по МС.

Встреча с циклопом (шутка) – публ. по МС.

«И вы жестокие потомки…» – публ. по МС.

Стансы – публ. по МС.

(1) Утверждение – публ. по МС.

(2) Утверждение – публ. по: Обэриу.

Стихотворение про войну – публ. по РС.

(1) Зрелище войны – публ. по: НЛО.

(2) Зрелище войны – магн. запись; публ. по: BL.

(3) Зрелище войны – публ. по: Родник.

«Солдат Петрюк в отставке…» – публ. по РС.

Из туркестанского альбома – публ. по РС.

«кунак узбек…» – публ. по: Транспонанс. № 27. 1985.

Мирный день – публ. по РС.

Утро – публ. по МС.

Черепаха – публ. по: НЛО. Ст-ние приводится в примеч. 5, с. 276 в списке ст-ний Бахтерева, опубл. в: Транспонанс. № 24. 1984.

Рыба пык, или Колб колопень и щека – публ. по: Обэриу. В НЛО, примеч. 5, с. 274, приводится вторая половина этого ст-ния, датированная 1941 г.:

степень рыпа

ходит крек

ряб сип

вдоль по рышку

нелипат

колотень

колопень.

цыка плит

маколочёка

припади чесать накопу

у тебя в ладонях

вырп

куна мана

мока

стук

«Раздумий тайное сомненье…» – публ. по МС.

«Мне захотелось разорвать пространство…» – публ. по МС.

«Какая грозная картина…» – публ. по МС.

«чем крик…» – публ. по МС.

Посвящение долотом – публ. по МС.

Воспоминания – публ. по: НЛО.

Вечностоящее – публ. по: НЛО.

Потеха на выгнутом лужке – публ. по: НЛО. Ст-ние приводится в примеч. 5, с. 277.

«Три слова скажешь для меня…» – публ. по МС.

«Когда ты спросишь почему…» – публ. по РС.

«узнай меня…» – публ. по РС.

Поэмы

Старинные санкт-петербургские чудаки (отрывки из повести) – публ. по: НЛО.

Построение чувств – публ. по: НЛО.

Пукет (в четыре предмета), или Археология сердечных потрясений – публ. по: НЛО. В газете «Литератор». № 24. Л., 1992(далее – Литератор), были опубл. в качестве отдельных произведений Пукет в четыре стебля, или Археология сердечности и Археологическая любовь, которые составляют соответственно первую и вторую части поэмы. Затем они были перепечатаны в Обэриу (первое под названием Построение чувств). В качестве двух отдельных произведений они стоят в плане книги для «Гилеи» (см. Приложение 2). Мы предпочли версию, опубл. в НЛО, как наиболее близкую к «прототексту» Бахтерева, хотя установить, каким был этот «прототекст», не представляется никакой возможности.

Лу – публ. по: Urbi: Опыты в стихах и прозе. Вып. 14. СПб, 1997.

Все знаки препинания в стихотворной части, по примеру и указанию автора, в нашем издании специально выделены (кроме тире).

Ночные приключения. Сказка-прогулка – публ. по РС.

Фантанный дом – публ. по рукописи Бахтерева из архива С. Сигея. Поэма посвящена Сергею Сигею и Ры Никоновой. Впервые опубл. в: Транспонанс. № 11. 1982.

1. С. Сигей. Портрет Игоря Бахтерева. 1978

2. Стихотворение «Путешествие». Первая страница. Журнал «Транспонанс». № 21. 1984

3. Воспоминания «Отец мой был инженер-механик…». Цветноклееная рукопись. 1991. Вторая страница

4. И. Бахтерев. Отдых

Примечания

1

Усиление голоса до крика.

2

Понижение голоса до шёпота.

Content

Игорь Бахтерев
Обэриутские сочинения
Том 1
Стихотворения и поэмы

О принципах публикации текстов

Стихотворения

Тишайшая из пиес

Лирическое С2

Натюр-морт

(1) Натюрея

(2) Натюрея

Раз качала два плетень

Из молодецкой песни малой ошавы

Ночь на каменке

(1) Элегия

(2) Элегия

«Поэтом быть, я думаю, непросто,…»

Зримый разговор

Потусторонний разговор

Страсти Бога Саваофа

Два разговора

Рассказ про то как я объелся телятиной

Петровна

Несостоявшаяся женитьба

(1) Один старик заместо лампы себя повесивший

(2) Один старик заместо лампы себя повесивший

(3) Один старик заместо лампы себя повесивший

(4) Один старик заместо лампы себя повесивший

(5) Один старик вместо лампы себя повесивший

Варвыра (сатира)

Варвара (или Сатира из её квартиры)

Сатира в темноте квартиры итак Варвара из трамвая

«Вращаясь в памяти приятно…»

Вечернее

Опрокинутое свиданье

Песня быка

(1) Зимняя очь

(2) Зимняя очь

(3) Зимняя очь

(4) Зимняя очь

(1) Знакомый художник

(2) Знакомый художник

«Тихая погода…»

Страх

Тревога. Страх

Вечерние размышления в Гру́зинском парке

Построение чувств

Финский пастух

Деревенские картины

Путешествие. Сказание

Опасное путешествие

«Гулял старинный попик…»

Вечерняя картина

«бродят в поле апонасы…»

Про зверей больных, о детях с тремя головами

Встреча с циклопом (шутка)

«И вы, жестокие потомки,…»

Стансы

(1) Утверждение

(2) Утверждение

Стихотворение про войну

(1) Зрелище войны

(2) Зрелище войны

(3) Зрелище войны

«Солдат Петрюк в отставке…»

Из туркестанского альбома

«кунак узбек…»

Мирный день

Утро

Черепаха

Рыба пык, или Колб колопень и щека

«Раздумий тайное сомненье…»

«Мне захотелось разорвать пространство…»

«Какая грозная картина…»

«чем крик…»

Посвящение долотом

Воспоминания

Вечностоящее

Потеха на выгнутом лужке

«Три слова скажешь для меня…»

«Когда ты спросишь почему…»

«узнай меня…»

Поэмы

Старинные санкт-петербургские чудаки (отрывки из повести)

Построение чувств

Пукет (в четыре предмета), или Археология сердечных потрясений

Лу

Ночные приключения Сказка-прогулка

Фантанный дом Исторический этюд

Примечания

Примечания