Резник Юлия Владимировна

Девочка из снов

Юлия Резник

Девочка из снов

Аннотация

Ису Кутаева жизнь никогда не баловала. Детдом, армия, горячие точки… Светлым пятном в этом аду была лишь она… Девочка из снов. Решив во что бы то ни стало ее отыскать, Иса возвращается в места, где прошло его детство. Но оказывается в эпицентре чужих тайн, опасности и… любви. Любви, право на которую ему, похоже, придётся выгрызть зубами.

Глава 1

Иса

— Шакал! Недоношенный ублюдок!

Удары сыплются один за другим. Боль взрывается в теле алыми всполохами. Я с такой силой стискиваю зубы, что еще немного, и те раскрошатся. Похер. Я не доставлю им удовольствия криком. В конце концов, ничего нового не происходит. Меня часто бьют. Я привык к боли и постоянному унижению.

Первый удар приходится в голову. А следом второй — под дых. Инстинктивно сгибаюсь. Костя Бульдозер пинком под зад отправляет меня на липкий воняющий хлоркой пол. Фома бьет по почкам. Эти шакалы всегда нападают стаей. Я группируюсь, сжимаюсь в позу эмбриона, чтобы защитить внутренние органы, а руками с никогда не заживающими костяшками обхватываю голову. Плохо, что не устоял. Так гораздо больше шансов быть забитым насмерть. Если кто-то из мелких, проснувшихся, чтобы сходить в туалет, не поднимет шум. Вся надежда на них. А пока, кажется, мне конец. Страх ползет по избитому телу и оплетается вокруг горла. Я пытаюсь себя убедить потерпеть. Скоро все непременно закончится… Ненадолго, конечно. До следующего раза. Но все же.

На несколько секунд я теряю сознание. Прихожу в себя, потому что кто-то бьет меня по щекам. Влажным и липким от заливающей их крови. Кажется, я рассек голову о батарею.

— Что-то ты быстро сегодня отъехал! — ржет Бульдозер и снова бьет в живот. Успеваю поставить блок. Руку прошивает боль. И кажется, я слышу, как хрустят мои кости. С губ срывается тихий стон.

— Ты гля! — ощеривается тот. — Как баба на хую стонет. Ты часом не пидор, а? Ну, чего молчишь, урод? Язык проглотил?

Удар. И еще удар. И снова… Их четверо. Или пятеро. И даже будь я покрепче, хрен бы от них отбился. Драки в детских домах — явление нередкое. Но так регулярно выхватываю я один. Почему? Потому, что самый мелкий и слабый. Хотя мне скоро исполнится семнадцать.

— Проверь! — кто-то из скинов заливается шакальим смехом.

— А что? Можно и проверить. Ну-ка снимайте с него портки!

Чьи-то руки ложатся на поясницу, оттягивают вниз резинку изношенных трусов. И только тогда до меня доходит…

— Руки убрал! — сиплю я. К горлу подкатывает истерика. Перед глазами мелькают серые точки. Я бы, наверное, потерял сознание, если бы не опасался того, что за этим последует.

— Ну, че, урод, ты педик?

— А ты, че, Фома, хочешь ему присунуть?

– А что? Дырка — она и в Африке дырка, — смеется тот.

Я не знаю, откуда берутся силы. Наверное, меня подхлестывает страх. Липкий тянущий ужас. Кулак взмывает вверх и со всей дури врезается в круглую как блин морду Бульдозера. Это тоже ошибка. За столько лет я должен был уяснить, что в таких ситуациях лучше не рыпаться. Но как? Мысль о том, что они задумали, доводит меня до безумия. И пусть они меня лучше убьют, чем…

— Су-у-ка. — Бульдозер трясет головой. А дальше… Дальше только боль. Я своего добился.

Вскидываюсь на разложенном кресле. Дышу. Пот льется по спине градом, выступает на висках. Сердце колотится, как ненормальное. Заходится в груди. Удивительно. С той поры прошло восемнадцать лет. Позади осталась служба, за время которой я каких только ни видел ужасов, но вот ведь какая штука — в кошмарах ко мне все равно приходит та самая ночь в детдоме.

Трясу головой. Вместе с липким потом стираю с лица обрывки сна. Дерьмо… Может, стоит обратиться к психологу. Тем более, что мне больше не нужно обманывать медкомиссию на предмет моих крепких нервов. Я не боюсь остаться без работы. Но… я опасаюсь, что вместе с этим кошмаром мне перестанет сниться… она. Та, которая каждый раз меня от него спасает.

Мне нечем дышать. Жму на стеклоподъемник. В душный салон полноприводного Джипа врывается по-зимнему морозный воздух. А ведь на дворе середина весны. Тяну вниз язычок спальника. Надо отлить. Да осмотреться. Я ведь для этого приехал сюда аж на два дня раньше нужного срока.

Извиваясь, как червяк, стягиваю спальный мешок и выхожу из машины, которую спрятал в глухом подлеске. Холодный ветерок обдает покрытую испариной кожу, и я ежусь, несмотря на закалку. Делаю свои дела. Застегиваю наглухо куртку и выхожу на большую поляну, с которой открывается невероятный вид на скалистые пики одних из самых высоких в округе гор. Точнее, их бы было видно, если бы не густой, как кисель, туман.

На многие километры вокруг — никого. Только первозданная природа заповедного края. Полагаю, где-то тут моя родина. Другой вопрос — на кой я сюда приехал спустя столько лет?

Возвращаюсь в машину. Завожу мотор. И пока тот прогревается, вспоминаю, как все начиналось…

— Какого хрена, Иса? Зачем тебе в эту глушь? — хмурится Первый.

— Теней один черт расформировали, — пожимаю плечами. Под началом Первого я отслужил десять лет. В одной из самых засекреченных и элитных групп спецназа. А потом… Потом нас и впрямь расформировали. И, конечно, это становится неожиданностью для каждого члена группы. Но парни как-то справляются. Им есть на что переключиться. И только у меня, кажется, земля уходит из-под ног.

Тени не просто мои братья по оружию. Они — моя семья. Единственная семья, которую я когда-либо знал. И вот теперь, похоже, лишился.

— Ну и что? Я найду тебе место в конторе, — хмурится Богданов.

— Я — снайпер, командир. Это все, что я умею.

— Значит, войдешь в другую группу… Тоже мне нашел проблему.

— Нет. Я все для себя решил. Если не можешь помочь мне с работой на месте — просто подпиши рапорт, — отбрасываю в сторону политес.

— Ну, и упрямый же ты осел.

— Осторожно, я еще и злопамятный, — обнажаю зубы в улыбке. Теперь гадай, командир, шучу я или…

— Посмотрю, куда тебя можно пристроить, — бурчит Демьян. В ответ я киваю и ухожу, не смея больше задерживать важного человека, которым он теперь стал.

Возвращаюсь домой. В крохотную однушку в недавно выгнанном муравейнике на окраине города. Укладываюсь на матрац, брошенный прямо на пол. По потолку контурной картой растекаются давно изученные мною трещины. В незанавешенное окно бьет голая озябшая ветка. Мужики крутят у виска, когда им доводится здесь бывать. В их картинке мира не укладывается, как можно жить так аскетично. Особенно, когда твои доходы вполне позволяют не экономить. Теням не объяснить, что мне и того, что есть, вполне достаточно. Кривого-косого ремонта от застройщика, матраса вместо кровати и турника, который я сам прикрутил в дверном проеме единственной комнаты. После многочасовых лежек в засаде даже такой сомнительный комфорт мне кажется настоящим подарком.

Проходит три дня, прежде чем от Первого появляются какие-то новости.

— Чего? — туплю я, разглядывая бумажки. — Ты серьезно предлагаешь мне возглавить отдел охраны гребаного заповедника?

— А что тебя в этом смущает?

— Чем я там буду заниматься? Это же даже не ведомственная история. Им хоть оружие-то выдают?

— Кто о чем, а вшивый о бане, — закатывает глаза Демьян.

— Ну, а как иначе?

— Будет тебе оружие. Ты ж не думаешь, что они на браконьеров с голыми руками ходят? И хоть эта история действительно не имеет отношения к силовым органам, зато благодаря ей ты можешь быть в гуще событий, не привлекая к себе внимания. — Первый смотрит на меня с намеком. Я сощуриваюсь от неприятной догадки, что непыльная работенка в заповеднике будет лишь прикрытием для какой-то другой, более серьезной работы. Впрочем, я догадывался, что никто меня просто так не отпустит. Бывших разведчиков не бывает. Это известно всем. Понять бы еще, каким боком заповедник к разведке. Пока сложно представить, чем я могу быть полезен родной конторе, находясь там.

— Живет в тех краях один интересный мужик. Акай Темекай. Дал же бог имечко. — Киваю. Потому как Темекай — личность довольно известная. Даже здесь, в столице. Такому, как я, далекому от бизнеса человеку. — Так вот, этот Темекай вконец оборзел. Подмял под себя ментов, природоохранную прокуратуру. Можно сказать, построил в государстве отдельное государство, установив в нем свои порядки. Наверху выразили на этот счет беспокойство.

— Ну, а от меня что требуется?

— Нужно понять, с чем мы доподлинно имеем дело. Изучить ситуацию изнутри.

— Я могу отказаться от задания?

— А ты хочешь?

Демьян вздергивает бровь. Я, не сдержавшись, фыркаю. Он слишком хорошо меня знает. Без реального дела я заскучаю очень и очень скоро. Поэтому…

— Что от меня требуется? — повторяю я свой вопрос.

— Осмотреться в округе. Послушать, что местные говорят. Ну, и к Темекаю, конечно, присмотреться. Он своих не чурается. А с руководством заповедника вообще поддерживает тесный контакт. Может, нароешь чего. Вот все, что у нас на него имеется, — в руки мне перекочёвывает флешка. — А тут — твои корочки.

Несколько следующих дней меня в подробностях инструктируют. А потом я отправляюсь в дорогу, на которую уходит еще трое суток. Конечно, проще было бы добраться на самолете. Но я предпочитаю передвигаться по земле. Джип хоть с виду и неказистый, зато с секретом. Проходимость у него как раз для этой непроходимой, в общем-то, местности.

Удивительно, меня не было здесь столько лет, а сердце все равно заходится, стоит только приблизиться к этим горам. И кажется, будто ты лично знаком с каждой величественной вершиной… С каждой птицей, былинкой и кочкой. Память предков — сильная штука, что ни говори.

Разменяв четвертый десятой я за каким-то чертом решил отыскать мать… Ту, что подбросила меня под дверь роддома. На кой оно мне? Не знаю. Может, просто хочется взглянуть ей в глаза.

Плавно жму на газ и медленно-медленно выезжаю из леса. Нормальных дорог здесь нет, нет даже грунтовки. Поэтому я едва плетусь.

Постепенно туман развеивается. Я притормаживаю и снова выхожу из машины. На этот раз с биноклем. Я встречал сотни, тысячи рассветов в разных точках планеты, мне есть с чем сравнивать, но то, что я вижу сейчас, красиво так, что перехватывает дыхание. Я поднимаюсь чуть выше. Отсюда прекрасно виден зажатый в низине между озером и горами поселок, в котором мне предстоит жить. Залитый розовым утренним светом, он выглядит точно открытка. Здесь теплей, чем в высокогорье, но не так, как у подножия. Один черт скидываю капюшон. Веду биноклем. Наблюдаю за птицей, чистящей перья, смещаюсь и натыкаюсь взглядом на тонкую женскую фигуру. Навожу резкость. Она идет вдоль бурной горной реки и что-то собирает в корзину. Похоже, какие-то растения. Так-так. Уж не краснокнижные ли? Усмехаюсь, представив, что вот с таким мне теперь, похоже, придется бороться. Опускаю бинокль, чтобы рассмотреть, что же это, получше. И в этот момент женщина, будто почувствовав мой взгляд, резко вскидывается… И меня будто отшвыривает в сторону. Серьезно. Я даже шаг назад делаю, чтобы устоять. Мозг не случайно воспринимает случившееся, как угрозу. Я весь ощетиниваюсь, готовый… то ли броситься в бой, то ли завилять несуществующим хвостом. Удивительное ощущение. Какого черта?

Чуть успокоившись, снова подношу бинокль к глазам. Она не может знать, что я здесь. Тогда какого черта прямо на меня смотрит? И почему этот взгляд, вливаясь в меня через линзы, растекается по телу странным незнакомым мне жаром?

Возвращаюсь в машину и трогаюсь. Сам не знаю, какого черта творю. Хочу ее увидеть. Скорее. Не через бинокль. А так… Хочу понять, что за дерьмо со мной происходит. И такая ли она красивая на самом деле.

Она наблюдает за моим приближением, приложив ладонь ко лбу. Бросаю свой Джип в нескольких десятках метров. Спрыгиваю на роскошный разноцветный ковер. В лугах весна развернулась во всем своем великолепии. Но даже весна не такая красивая, как застывшая у реки женщина.

— Замри, — шелестит то ли она, то ли ветер. Я останавливаюсь, нахмурив брови. Но не найдя ни единой причины оставаться от нее в стороне, возобновляю движение. И тут до меня доносится рычание.

Я не знаю, за кем мне следить теперь. За косолапым, выпрямившимся во весь рост, или за женщиной, которая что-то ласково нашептывая, плавно двинулась ему наперерез. Успокаивая… меня? Или его? Что же эта дурочка делает?

Я отмираю. Резко толкаю ее себе за спину. И в тот же миг пропускаю ощутимый удар в плечо.

Глава 2

Сана

Дурак! Ой, дура-а-ак. Решил, что мне жизнь спасает? Сжимаю кулаки и ору… Во всю глотку, как банши. Теперь это единственный способ отогнать медведя. Еще совсем юного и глупого. Его взрослые сородичи обычно стараются держаться в стороне от людей, а этого, похоже, к нам привело любопытство.

— Все-все. Он ушел. Не кричи.

Его голос я слышу совсем рядом. Дергаюсь. И тону на дне черных потусторонних глаз. Телом проходит волна озноба. Чувствую себя так, словно меня окунули в студеную реку, а после выволокли на мороз. Кожа покрывается мурашками. Я жадно хватаю ртом воздух. В меня проникает аромат его туалетной воды, свежести и стирального порошка. Смешиваясь с металлическим запахом крови, этот коктейль бьет мне прямо в голову. Я отступаю. Он делает шаг навстречу. Теперь его лицо так близко, что я отчетливо вижу, как, затягивая меня в свой космос, расширяются его зрачки. И крылья тонкого носа трепещут.

— Здесь нельзя разгуливать вот так, — сиплю я, чтобы сказать хоть что-то.

— Да уж. Я в курсе. А ты почему разгуливаешь?

Потому что мне нечего терять?

Оглядываюсь на корзину, которую отбросила в сторону. Наклоняюсь, чтобы вернуть обратно рассыпавшиеся соцветия. На сырую, напитанную талым снегом землю капают бурые вязкие, как ртуть, капли.

— Тебе нужно обработать рану.

Не знаю, почему мы сразу переходим на ты. Может быть, потому что оба ощущаем это странное, необъяснимое притяжение.

— У меня в машине аптечка, — тихо замечает он и осторожно неповрежденной рукой зажимает рану. Кровь тут же просачивается через одежду, пачкая его пальцы.

— Возможно, придется наложить пару стежков.

— И ради этого ехать в город?

Бесстрастный взгляд проходится вдоль по моему телу. Я сглатываю.

— Нет. Тут недалеко… Я покажу дорогу.

У самого Джипа протягиваю руку.

— Что? — удивляется мужчина.

— Ключи. Вряд ли в таком состоянии тебе стоит садиться за руль.

Несколько секунд он как будто колеблется. Но потом просовывает ладонь в карман джинсов и достает связку с простым металлическим брелоком. Ткань обтягивает его тело плотней. Я резко отворачиваюсь. Распахиваю перед ним пассажирскую дверь.

— Как тебя зовут? — звучит за спиной.

— Сана. А тебя?

— Иса.

— Это что-то мусульманское? Я думала, ты буддист. Ну, или язычник, как и все местные, — замечаю я, примеряясь к сиденью. Хозяин машины не слишком высок, поэтому мне не приходится настраивать то под себя.

— Я — агностик. А вот женщина, которая дала мне имя — мусульманка.

Иса прикрывает глаза. И касается лбом прохладной стойки. Завожу мотор и кошусь на него тайком.

— Что значит «женщина, которая дала тебе имя»? Это была не мать?

— Нет. Я — подкидыш.

Неожиданно он поднимает ресницы, и наши взгляды снова встречаются. Тело прошибает ток. Какой-то очень откровенный у нас выходит разговор. Наверное, это и есть синдром попутчика. Может, и мне стоит поделиться чем-нибудь эдаким? Вдруг станет легче, а?

Наезжаю на кочку, машина подпрыгивает. Иса шипит от боли.

— Извини. — Я облизываю пересохшие губы.

Он смотрит на меня, не отрываясь. И мне вдруг становится так нестерпимо душно, что я открываю окно. Черте что.

— Ты очень красивая, знаешь?

Подкат стар, как мир. На него вообще не стоит обращать внимания. А я какого-то черта обращаю. Сильнее стискиваю в ладонях баранку. И сбавляю скорость до минимальной. В моей душе так много горечи, что я боюсь выжечь себе нутро, расплескав её на этом бездорожье.

Он не виноват. Он просто не знает, как много бед мне приносит моя красота. О, я бы многое отдала, чтобы поскорее от нее избавиться. Состариться, растолстеть, покрыться морщинами… Все, что угодно.

— Я что-то не то сказал?

— Да нет. Это священная гора, — тычу пальцем в окно, резко меняя тему. — Существует поверье, что здесь живут духи. Кстати, может быть, в образе мишки к нам явился один из них. Художественный образ медведя в местном фольклоре — персонаж неоднозначный. Он соотносится как с верхним, так и с нижним мирами. Что само по себе необычно.

— И что его появление может означать? — в черном взгляде Исы нет и тени улыбки.

— Понятия не имею, — я натужно смеюсь. — Ничего не знаю о духах.

— А мне показалось, ты разговариваешь с ними на одном языке.

Стискиваю пальцы так, что они белеют.

— Нет. Я не сумасшедшая.

А в голове эхом:

— Марья Сергеевна! У Каргиловой крыша уехала! Марья Сергеевна!

— Ну, что такое опять?

— Лешка Вавилов нечаянно попал из рогатки в птицу. А у этой — того… Вот, сами посмотрите… — тараторит Машка Самойлова.

— Она ему когтями все лицо расцарапала. А теперь сидит с этой птицей в обнимку. Вся в кровищи, Марья Сергеевна! — вторит ей Лерка.

— Еще бы! Лешка ей полбашки снес. Все же меткий, а? Может, у него и правда отец — охотник?

— Да пьяница он, — возражает кто-то.

— А эта точно не в себе. Ее в психушку надо! Вы как хотите, а я не буду рядом с ней спать!

— Твою мать, что ты творишь?! — возвращая меня в реальность, кричит Иса и довольно резко выкручивает вправо руль. Бью по тормозам. Дрожащими руками заправляю за уши упавшие на лицо пряди. Черт! Мы чуть было не сорвались с обрыва. Дорога здесь опасная и не прощает невнимательности. Чем я вообще думала, позволяя воспоминаниям взять над собой верх?

— Извини! Я… — дышу, как марафонец на финише. — Как-то непривычно за рулем чужой машины.

— Ты нас чуть не угробила.

— Извини, — повторяю громче, словно этого и впрямь отменяет то, что чуть было не произошло. — Этого не повторится. К тому же здесь уже недалеко.

Дальше едем молча. Я смотрю прямо перед собой. Он сверлит взглядом мой профиль. И это ни черта не добавляет мне выдержки. Объезжаю выступающую скалу и начинаю подниматься по ведущему на неё серпантину.

— Это что? — Иса недоуменно изгибает бровь, окидывая взглядом открывающуюся картину.

— Мой дом. Да ты выходи, не бойся.

— Я думал, мы едем в амбулаторию, — он хмурится.

— Здесь нет амбулатории. Зато есть врач, — касаюсь пальцем собственной груди. Достаю из кармана ключи и, повернувшись к Исе спиной, открываю один замок, второй, третий… Кожей чувствую, что он внимательно следит за каждым моим движением.

— Ты опасаешься воров?

— Что-то вроде того.

Толкаю дверь. Захожу первой в просторный коридор и отворачиваюсь к щитку, чтобы выключить сигнализацию. Не знаю, на кой черт я ее установила. В этом нет никакого смысла. Случись что, наряд приедет в лучшем случае часа через три-четыре. А от того, кого я на самом деле боюсь, меня не спасут ни наряд, ни замки. Вообще ничто не спасет, если честно. Я очень хорошо это усвоила.

— Проходи. Раздевайся. Я пока принесу все необходимое.

Отворачиваюсь к мойке. Включаю кран и тщательно мою руки. Те до сих пор дрожат. Злюсь сама на себя за никому не нужную впечатлительность.

— Я думал, здесь нельзя строиться.

— Почему? — оборачиваюсь. Иса стоит на фоне огромного окна, которое занимает почти всю стену.

— Разве мы не в заповеднике?

Конечно. Вон он, как на ладони. Не весь, конечно, но его довольно живописная часть.

— Да. Однако, здесь есть и городские земли. Местным-то где-то нужно жить.

— А ты, надо полагать, местная?

— Можно сказать и так.

Оставляю его одного. Иду в ванную, где храню лекарства и чемоданчик с инструментарием. Я всегда хотела быть хирургом, но в этой жизни от моих желаний ровным счетом ничего не зависит.

Сгребаю все необходимое и возвращаюсь в комнату. Иса успел раздеться. Я замираю, разглядывая его совершенное тело. Скольжу взглядом по смуглой абсолютно безволосой груди, дугам ребер, идеально вылепленному прессу… В леденцовом свете, льющемся из окна, все происходящее видится нереальным. На какой-то миг меня охватывает дикий страх. Вдруг он мне просто чудится? И я все-таки сошла с ума?

— Значит, ты врач?

— Угу. Сядь, пожалуйста.

Достаю спиртовые салфетки. Осторожно касаюсь раны. Ощупываю край. Проверяю целостность кости. Его дыхание учащается, пульс зашкаливает. От боли. Или совсем по другой причине, о которой мне совершенно не хочется думать. Но не думать почему-то не получается.

— Про меня мы все выяснили. А вот ты как здесь очутился? Турист? — интересуюсь я, выкладывая в лоток из нержавеющей стали пинцет и смоченные в спирте тампоны из ваты. Мои пальцы странным образом вибрируют. Пинцет звякает. И этот звук здорово проходится по нервам.

— Нет. Вообще-то я приехал, чтобы возглавить службу охраны здешнего заповедника.

Я замираю, так и не сделав первый стежок. Его дыхание щекочет мне шею. Я ежусь и, чтобы скрыть, как на меня это действует, откидываю голову и смеюсь.

— Я сказал что-то смешное?

— Да тебя же самого охранять надо! Ты хоть что-нибудь знаешь о жизни в здешних диких краях?

Он молчит. И смотрит на меня тем самым утаскивающим в свою глубину взглядом. Может быть, я его недооценила. Вдруг та ситуация с медведем была чем-то из ряда вон? Мой смех обрывается будто сам собой. И почему-то становится ужасно неловко. Я осторожно соединяю пальцами кожу вокруг расползающейся рваной раны и все же осторожно втыкаю иголку. Иса даже не вздрагивает.

Ладно… Может быть, он знает о жизни больше, чем я могла бы предположить.

— И что, все местные живут так? — Здоровой рукой он очерчивает широкий круг. Я на мгновение отвлекаюсь от того, что делаю. Окидываю взглядом комнату в попытке взглянуть на неё его глазами. Ну, да. Посмотреть есть на что. Дом у меня не слишком большой, но учитывая, каких усилий стоило возвести его здесь…

— Нет. Не все.

— Выходит, ты местная мажорка?

Я вздрагиваю. Размеренно дышу, чтобы успокоиться. Он — новый человек в этих краях. И только поэтому еще не знает, кто я. Делаю сразу несколько стежков, заканчивая работу. Ничего… Скоро его просветят. Зимы здесь темные долгие. За неимением лучшего развлечения, люди развлекаются сплетнями. Для многих здесь я — излюбленная тема. Мифов обо мне ходит столько, что можно запросто насобирать на приличного объема книгу.

— Все. Я закончила. Сейчас перевяжу, и будешь как огурчик. — Раскрываю аптечку, где когда-то хранились антибиотики. Аптеки здесь нет, а Исе уж точно следует пройти курс для перестраховки.

— Эй, я не хотел тебя обидеть.

Достаю коробочку с лекарством. Проверяю срок годности. Потому, что только один бог знает, сколько она тут лежит.

— Ты не обидел.

— Сана…

Он впервые зовет меня по имени.

— Ты уже устроился на постой?

— Нет. Вообще-то я приехал чуть раньше срока.

— Так ты даже не видел свой домик?

— Нет. И с руководством не встречался.

— Ну, и куда же ты прикажешь тебя везти? — быстро перевязываю ему плечо марлей.

— Я заночую в машине.

— Вот еще! Тебе следует отлежаться. Сейчас… Я попробую дозвониться Кутепову.

Нерешительно верчу в руках телефон. Кутепов — это тот самый начальник заповедника. Шестерка Акая. Которому тот наверняка доложит, что я звонила. Ну, и черт с ним. Хуже будет, если не позвоню. Акай все равно узнает, что у меня были гости. Нахожу в записной книжке нужный номер и жму на дозвон.

Гул вертолетных лопастей проникает даже через толстые стены дома и заглушает длинные гудки. Я сглатываю. Иса шагает к окну.

— Это что?

— Кто, — поправляю я. Старательно заталкивая панику поглубже, вновь обвожу взглядом комнату. Я не сделала ничего плохого. Салфетки в крови и разбросанный шовный, если что, это подтвердят. Так какого же черта у меня с такой силой колотится сердце?

Бегу к зеркалу. Поправляю волосы. Зачем-то разглаживаю складки на свитере.

— Сана, это кто?

Это — мой кошмар. Неотступный кошмар моей жизни.

Я просовываю ноги в тапки и, ничего не сказав, выхожу своему кошмару навстречу. Я давно уже поняла, что для психики безопасней встречаться с ним лицом к лицу. Спускаюсь с крыльца. Лопасти вздымают просто ураганный ветер. Прячу лицо на плече и упускаю тот момент, когда Акай спрыгивает на землю. В поле зрения появляются носки его ботинок, и сердце ухает куда-то в пятки. За столько лет я, наверное, должна привыкнуть к тому, как он выглядит. Но ни черта. Каждый раз — это шок. Настолько он огромный. И сильный. Как медведь. Я былинка по сравнению с ним.

— Привет.

— Привет.

— Надеюсь, я не помешал. У тебя гости…

Он кивает в сторону припаркованной машины и снова ловит мой взгляд.

— Да где там, — делаю вид, что я ужасно устала от чужого идиотизма. — Очередной любитель природы.

В черных монгольских глазах Акая мелькает смех. И я успеваю перевести дух, прежде чем он сминает меня своими огромными лапами.

— Потерялся? — рычит мне в ухо.

— Если бы. Его чуть медведь не задрал у Черной речки. Представляешь? Пришлось штопать. Ну, что мы тут стоим? Холодно… Пойдем в дом.

Глава 3

Иса

Когда? В какой, мать его момент все выходит из-под контроля? Как это вообще возможно? Куда девается моя хваленая, выпестованная годами каторжной работы над собой выдержка? Терпение и здравый смысл? Откуда взялась эта сумасшедшая тяга? Почему меня скручивает в бараний рог одна только мысль о…

В глубине дома хлопает дверь. Я весь подбираюсь. Готовый, кажется, к чему угодно. Но не к тому, что происходит на самом деле.

Первой в комнату входит Сана. Следом за ней… Ну, да. Я мог бы и догадаться. Наверное, в этих краях не так много людей, имеющих возможность передвигаться на вертолете.

Акай Темекай собственной персоной. Я узнаю его сразу. По немногочисленным фото в сети. И еще более редким видео. На которых, теперь я это понимаю, он мало похож на себя. Фото не передают ни его настоящих размеров, ни исходящей от него ауры власти, свойственной любому по-настоящему богатому человеку.

Темекай улыбается, на секунду оскалив хищные белые зубы с острыми, выступающими из общего ряда клыками. И касается поясницы Саны коротким, но таким, сука, говорящим жестом. Относительное спокойствие, которое мне с трудом удается вернуть, смывает к ебеням потоком раскаленной лавы. Кишки обжигает ревность. С губ срывается странный вибрирующий рык.

— Что такое? Больно? — она подходит ко мне. В огромных чуть вздернутых к вискам глазах — беспокойство. И что-то еще. Страх как будто. Сана касается пальцами моего взмокшего лба. В одну секунду успокаивая проснувшегося во мне зверя. А сделав это и тут же одернув руку, оборачивается к наблюдающему за происходящим Темекаю. — Боюсь, как бы воспаление не началось, — поясняет она… не мне. А ему зачем-то.

— Эта девочка за всех, кого латает, боится. Хотя на них потом все как на собаках заживает, — усмехается Темекай. В четыре удивительно легких для такого массивного тела шага преодолевает разделяющее нас пространство и протягивает ладонь. — Акай Темекай.

Гашу в себе желание вгрызться в его руку зубами. Смаргиваю алую пелену с глаз.

— Иса Кутаев.

— Уж не тот ли Кутаев, что к нам в заповедник начальником охраны сосватан?

Его ладонь горячая и сухая. Хватка обычная. Твердая, но без попытки что-то мне доказать. Наверное, такому, как Темекай, ничего не нужно доказывать в принципе. Особенно людям вроде меня. В его представлении.

Ну, что ж. Тем интереснее будет сюрприз. Похоже, у меня появился дополнительный личный мотив его уничтожить.

— Он самый.

— Сана говорит, медведи тебя уже поприветствовали? — в темных монгольских глазах мелькает смех. Темекай тюрок лишь наполовину, но эта кровь в нем берет верх. Во мне же преобладает в большей степени европейская. Намек на восток немного прослеживается разве что в разрезе глаз. Может быть, я монголоид на четверть. Или даже меньше того. Но во мне это есть. И я это чувствую. Почему-то сейчас как никогда остро.

— Было дело. Сглупил.

— Что так?

— Не поверите. Хотел нарушительницу изловить.

— Без оружия? Уж не нашу ли хозяйку, командир?

— Ну, да. Её. А оружия-то мне еще не выдали.

— Ты смотри, какой ретивый! Нам такие люди здесь во как нужны! — Акай смеется и проходится ребром ладони по горлу. — Правда, девочка?

Который раз он зовет ее девочкой. И я не знаю, почему меня это так цепляет. В конце концов, Акаю… Сколько? Если мне не изменяет память, шестьдесят два. А Сане… вряд ли есть тридцать. Для него она девочка и есть. Наверное. Красивая девочка. Которую он по своему усмотрению пользует. А за это содержит и всячески балует. Вон, какие хоромы отстроил. Тут одних коммуникаций на миллионы. Да и сам проект явно индивидуальный. Созданный, чтобы максимально вписать дом в окружающее пространство. Современный образчик безупречного вкуса и разумного подхода к потреблению.

Короче, Темекай на Сане явно не экономит. Его интерес понятен. Я не видел женщины красивей. У старого хрена отличный вкус.

Её же интерес… наверное, понятен тоже. В этом мире все продается. Всё! Я как никто другой это знаю. Но что-то в происходящем не дает мне покоя. Может быть, какие-то странные чувства, которые я безошибочно считываю на дне ее глаз, но пока не могу идентифицировать.

Нужно разобраться. Засунуть подальше непонятно откуда взявшиеся эмоции и… Разобраться. Да. Благо времени у меня сколько хочешь. Да и встреча с Темекаем произошла намного быстрей, чем я мог на это рассчитывать. Теперь, по-хорошему, мне следовало бы попытаться наладить с ним более тесный контакт.

— Правда. Еще бы этот ретивый научился отличать браконьеров от порядочных граждан — цены бы ему не было. — Она улыбается сначала Темекаю, потом мне. Но я готов поспорить, что её улыбка — притворство.

— Порядочным гражданам не нужно шляться по Черной речке. Тем более одним. — Темекай хмурится, сгребает своей лапищей ее маленькую ладошку и разворачивает к себе лицом. Они как будто забывают обо мне. Напрочь. У них происходит беззвучный диалог, о смысле которого я могу лишь догадываться. Руки под столом сжимаются в кулаки.

— Я собирала бадан на чай. Жалко, если пропадет. У меня совсем не осталось запасов.

— Поручи сбор подчиненным. Я что, им зря плачу?

— Не зря. Но ты же знаешь, я люблю это делать сама.

Темекай неожиданно поворачивается ко мне.

— Покойный отец девочки был шаманом. Местные верят, будто ей сами духи нашептывают, какую травку следует брать, а какую лучше оставить.

— Да-да. А я этот слушок самым активным образом подогреваю. Их россказни отлично продвигают бизнес.

— Бизнес? — кошу я под дурачка.

— У меня здесь неподалеку санаторий. Девочка там — главврач, — охотно поясняет Темекай, глядя на Сану с неприкрытой гордостью. Так родитель мог бы говорить о своем чаде. Вот только огромная лапища, которой он будто невзначай гладит её по заднице, напрочь выбивается из этой парадигмы. — А еще она делает какие-то чудодейственные кремы.

— Натуральную косметику. — Сана сводит брови.

— Нам, мужикам, один черт, как это называется, — отмахивается тот и поворачивается ко мне: — Я как рассудил, хочется девочке этим заниматься — пускай.

Он даже мил в своей дремучести. Так почему же мне хочется пустить ему кровь? Нет-нет. С меня на сегодня достаточно. И так ведь предел. Как только держусь?

— Рад был познакомиться. Мне, наверное, пора.

— Но я ведь так и не дозвонилась до Кутепова! Куда же вы пойдете? Акай, — Сана касается медвежьего плеча Темекая, — может быть, ты посодействуешь? Иса говорит, что еще не был в конторе.

— Не был в конторе, а в рейде успел побывать? — зрит в корень Темекай, и в его взгляде не остается никакого веселья. Врать сейчас нельзя. Я пожимаю плечами и тут же морщусь. Боль прошивает руку и стекает по пальцам вниз.

— Хотел осмотреться без лишних глаз. Понять, куда лезу.

Темный взгляд давит. Высматривает что-то, одному ему ведомое. Да уж. Непростой человек. Очень непростой.

— Что ж… Это похвально. Ну, и как? Есть какие-то выводы по результатам осмотра?

— Акай! Человека медведь чуть не задрал… Неужели это не подождет? Ему правда не мешало бы отлежаться.

Мне не нравится, что она говорит обо мне в третьем лице. И не нравится то, что она меня… как будто бы защищает.

— И правда. Чего это я? Пойдем. Доставлю в поселок в лучшем виде.

— Но я на машине.

— Заберешь, когда станет лучше.

У Темекая и мысли нет, что я могу возразить. Ну, что ж… Я и не возражаю. Вертолетная прогулка с местным царьком. Да я о таком и мечтать не мог! Это же такой шанс подобраться поближе.

— Таблетки не забудьте. И да… Руку не мочить. Если поднимется температура — звоните. Если связи не будет — вызывайте по рации. Завтра приезжайте на перевязку. Или я сама к вам заскочу, после работы.

— Да ты не переживай, девочка. В деревне любая баба с радостью такого красавца перевяжет! — Акай покровительственно бьет меня горячей ладонью между лопаток, и только теперь я понимаю, что все это время сидел с голой грудью.

Тянусь к свитеру, тайком глядя на Сану. Та, никак не комментируя слов Акая, принимается убирать со стола. Сметает пропитанные моей кровью тампоны в мусор.

— Я провожу.

— Куртку накинь, — велит Темекай. — Девочка у меня хорошая, но беспечная. За ней глаз да глаз нужен.

— Здесь мой номер. Звоните, если станет хуже.

Не глядя на картонный прямоугольник, сую визитку в карман.

— Спасибо.

Что тут еще добавить? Особенно когда этот смотрит? И, кажется, только и ждет, когда я совершу какую-нибудь ошибку.

Молча выходим во двор.

— Ух ты! Какой красавец, — я снова включаю простачка. — Неужто ваш? — дергаю головой в сторону Робинсона.

— Мой-мой, — сыто улыбается Темекай.

— Неужели сами управляете?

— А то кто? Давай, запрыгивай…

Он протягивает мне наушники и начинает стандартные переговоры с диспетчером. Его толстые, как сосиски, пальцы ловко управляются с миниатюрными датчиками и кнопками. А у меня перед глазами, как он этими самыми пальцами ее… Нет. Трясу головой, отгоняя прочь эти мысли. Дышу носом. Выдыхаю ртом. Темекай занят и, к счастью, не видит, что со мной происходит. Винты приходят в движение.

— Ты ж не первый раз?

— Нет, — сиплю я и, чтобы потешить его самолюбие, добавляю: — Но на таком красавце летать не доводилось.

Еще бы. Спецназовцы передвигаются совсем на других машинах.

— Ну, тогда устрою тебе экскурсию.

— Ну, что вы… — вяло возмущаюсь я.

— Тебе реально так плохо?

— Да нет. Просто вряд ли мне по карману такие экскурсии.

Темекай заливисто смеется. Его хищные клыки поблескивают на свету, заливающем кабину через огромные панорамные окна вертушки.

— Считай это подарком от хозяина края.

Вот оно. Он реально возомнил себя хозяином здешних земель. Без шуток. Темекай тянет на себя ручку управления. Машина отрывается от земли. Лопасти образуют легкий ураган, который сминает сочную зеленую траву и невысокий кустарник. Сана стоит на крыльце, обняв себя за плечи руками.

Я ведь читал о ней. В данных на флешке её личности посвящен аж целый раздел. Есть там и фотографии. Но такие дерьмовые, что я, увидев ее живьем, не узнал. А Сан… Ну, мало ли, сколько их в этих краях водится.

Темекай сказал, что она делает какие-то кремы. Небрежно так. Снисходительно. Если бы я не знал, что это довольно большая фабрика с собственной мощной исследовательской лабораторией, то решил бы, что речь идет о каком-то домашнем кустарном производстве. Вроде тех, что обычно организовывают свои бабам мужики при деньгах, чтобы хоть чем-то занять их.

Но это… Это настоящее дело. Я могу только догадываться, сколько сил на него положено. Тем более что Сана не просто взяла деньги на развитие бизнеса у богатого любовника. Она взяла их у него в долг. Под небольшой, но все-таки процент. И этот долг она практически закрыла за четыре года.

— Эй! Что застыл… Гляди, какая красота!

Я и гляжу. Это действительно невероятно красиво. Мы будто парим над скалистыми вершинами, безбрежными изумрудными лесами, бурными реками и высокими водопадами. Но гораздо любопытнее мне почему-то наблюдать за Темекаем. Он по-настоящему влюблен в свой край. Это чувствуется. Благодаря непонятно откуда взявшемуся острому приступу эмпатии, я будто вижу эти земли его глазами. И чувствую этот мир так, как чувствует его он. Это удивительно странное сбивающее с толку ощущение. От которого перехватывает дыхание.

В какой-то момент Актай опускает ручку управления, и мы начинаем довольно быстро снижаться. Мое сердце опускается в пустой желудок, кажется, еще немного, и мы к чертям разобьемся о скалы, а когда я уже готов заорать в голос от страха, Темекай делает крутой вираж, и мы снова устремляемся у небу.

— Ты сумасшедший, — шепчу я, забыв о субординации. Сдергиваю наушники. Ошалело трясу головой. А он, вместо того, чтобы сделать мне замечание, откидывает голову и смеется.

Ч-черт. Если бы нам не нравилась одна и та же женщина, мне бы мог понравиться… он.

Сумасшедший тип. На всю голову двинутый. Глядя на такого, начинаешь верить, что возраст действительно в голове.

— Ну, что, сынок? Если хотим застать твое начальство, пора возвращаться.

Киваю. Его «сынок» теплым комом сворачивается в желудке. Меня так никто прежде не называл.

Глава 4

Сана

Это обычно случается осенью и весной. Если относиться к себе внимательней и не пропустить характерные симптомы, то ситуацию чаще всего можно довольно быстро купировать.

Сначала исчезают цвета. Не все сразу. По одному. Как огоньки на новогодней гирлянде, когда перегорает лампочка одного цвета, а следом за ней — по цепочке гаснут все остальные. Первым выключается красный, потом зеленый… Мир вокруг становится блеклым, будто выцветшим. А если не принять мер, в какой-то момент превращается в черно-белый. Такой, знаете, как кадры исторической кинохроники.

А потом приходит апатия.

— Нет, что ни говори, а здесь очень красиво. Когда Жорик купил путевку в эту дыру — я, как могла, отнекивалась. Представляешь, сюда, вместо Швейцарии! Я уж было решила, он спятил. Но тут совсем неплохо, Мариш. Вполне на уровне. Костоправ здесь хороший. А у Жорика — спина, ну, ты в курсе… Это еще из спорта. В общем, пока он на этих своих процедурах, я гуляю. Знаешь, какие тут альпийские луга? Да таких даже в Альпах нет. Клянусь. Бескрайние изумрудные просторы. И все цветет — цветет. Жаль, набрать букет не разрешают. А то я бы попрактиковалась. Что, я зря курсы флористики окончила? Как, ты что, не знаешь? Я училась у самого…

Разодетая в пух и прах девица отдаляется. Голос постепенно стихает и растворяется в череде других звуков. В шорохе ветра, заливистых трелях тетеревов и шуме горной реки, рев которой разлетается на несколько километров.

Изумрудные просторы, значит?

Устремляю взгляд вдаль. Так странно. Краски яркие, хотя еще вчера утром, собирая бадан, я с трудом отличала его почерневшие за зиму листья от только-только проклюнувшейся сочной травы.

Неужто надвигающаяся депрессия отступила? С чего вдруг? Никогда прежде со мной такого не случалось.

Кручу в руках телефон. Может, позвонить своему психиатру?

Смешно… У кого-то есть личный фитнес-тренер. У кого-то — косметолог. Или, там, мастер маникюра. А у меня — у меня свой психиатр, да. Непростой мужик, с кучей регалий. Акай очень трепетно заботится о моем здоровье. В том числе и душевном. Для меня все только самое лучшее. Растягиваю губы в невеселой улыбке.

— Сана, можно? Я стучал, но ты, похоже, не услышала.

— Конечно. Проходи… — взмахом руки я приглашаю в кабинет своего помощника. Радуюсь, что появился повод отсрочить принятие решения. Пусть даже потом я буду жалеть.

Юрий Самойлович отчитывается о заполняемости, назначенных программах реабилитации и наших успехах. Я оживаю, погрузившись в привычную рутину. Работа дает мне то ощущение важности собственной жизни, которого мне так недостает. Здесь меня ценят за мои знания в медицине и судят обо мне по делам. Здесь советуются со мной, ловят каждое мое слово… Здесь никому нет дела до моего прошлого. Здесь я и сама начинаю верить, что оно надо мной не властно. Здесь я чувствую себя более защищенной, чем где бы то ни было. Ощущение обманчивое. Но порой такое необходимое…

— Юр, а почему вы жене Георгия Степановича никаких процедур не назначили?

— Так она ни на что не жаловалась…

— Ну, а спа-программу мы зачем ввели в прайс? Как раз ведь на такой случай.

— Извини. Похоже, я недосмотрел.

— Ты не виноват, что мы никак не раскрутим это направление, — отмахиваюсь. — Я хотела дать распоряжение администраторам, чтобы предлагали дополнительные услуги сопровождающим прямо при заселении, да замоталась и напрочь забыла.

— Может, какую рекламу запустить?

— Обязательно. Напечатаем завлекательные рекламные листовки и разложим в номерах. Я поговорю с маркетологами. — Кошусь на часы, после двух у Юры очень плотный график, поэтому я тороплюсь поскорее свернуть нашу планерку. У меня тоже по горло дел. Переговоры с дистрибьютерами и эсэмэмщиками. А еще один очень важный звонок — в германскую клинику, где до недавнего времени лечился наш пациент.

Мой календарь расписан поминутно. Чтобы пройти курс реабилитации лично у меня, люди выстраиваются в очередь вперед на долгие годы. Я красива, успешна и богата. Для других я — эталон состоявшейся женщины. Мне бы жить да радоваться. Но вот ведь черт… Я не в силах забыть, как оказалась здесь. И чего мне это стоило. Глядя на себя в зеркало, я вижу убогую девочку, как призрак бродящую по этим горам вслед за полубезумным дедом.

Растираю виски. Мне не следовало теребить прошлое, но что уж теперь? Иду в небольшую, примыкающую к кабинету уборную. Набираю полные пригоршни студеной ледниковой воды. Перед глазами серыми смазанными сполохами…

— Сана! Ты слышала, что я сказала?

Нет. У меня дико болит живот. Болит так, что в глазах темнеет. Как начал еще с вечера, так и не отпускает.

— Твой дедушка погиб. В ущелье был камнепад, ты в курсе? К сожалению, его задавило. Сана… Да что же это такое? — представительница соцслужбы, приехавшая из поселка, обводит взглядом собравшихся местных. — Она как вообще, говорить умеет?

— Умеет. Девочка, конечно, с чудинкой, но не немая.

— Может, у нее шок?

Тетка сжимает пальцы на моем запястье. У нее длинные хищные, как у ястреба, когти с облупившимся на концах ярко-алым лаком. На большом пальце — нагноившаяся заусеница.

— Поскольку у тебя нет других родственников, мы вынуждены оформить тебя в детский дом. Всего на год, пока тебе не стукнет восемнадцать. Ты знаешь, что такое детский дом? Там о тебе позаботится государство.

Живот скручивает новой порцией боли. Я что-то бессвязно мычу.

— Вы уверены, что она умеет говорить? Её кто-нибудь слышал? Не знаю, можно ли ее к нормальным детям пускать… — нервничает женщина, одной рукой все так же сжимая мое запястье, а другой — тонкую папочку-скоросшиватель.

— Я слышал. Она иногда заходит в мой магазин купить чего по мелочи. Спички там… Или всякое разное.

— Ладно. В любом случае, я не могу ее здесь оставить… Пойдем! — женщина дергает меня сильней. Так, что кость в плечевом суставе щелкает. Я послушно иду за ней, но уже через пару шагов мир перед глазами меркнет.

Как выясняется уже после, у меня обычный не самый сложный перитонит, который чуть было не стоил мне жизни. Ни в какой детский дом тогда мы, конечно, не едем. Меня отправляют сначала в больницу, а потом — прямиком на операционный стол. С того света меня вытаскивает пьяный, прошедший не одну горячую точку хирург. Таких спецов в провинции днем с огнем не сыщешь. Но мне везет. Из столичной клиники Федора Измайловича, героя нескольких войн, выгоняют с волчьим билетом. За пьянство.

Мое сердце на операционном столе останавливается дважды. И хотя я прекрасно осознаю, что происходит, страха нет вообще. В момент, когда моя душа отделяется от тела, я чувствую благодать, знакомую лишь тем, кому довелось побывать за чертой при жизни. И да, я в курсе, что моя психика… нестабильна. Но я точно знаю, что происходящее со мной в те растянувшиеся на миллиарды лет секунды, вовсе не игра больного воображения.

И что тот мальчик мне не привиделся.

Я набираю еще воды. Плещу в лицо и выхожу прочь из уборной.

За окном удивительно ясно. Солнечный свет заливает стену слева от широкого окна и по мере того, как день движется к своему завершению, стекает на отполированный пол. Рисует причудливые узоры на ковре, а ближе к вечеру ускользает сквозь приоткрытую оконную створку.

Касаюсь поверх одежды практически стертого временем шрама.

— Сана Шакаевна, к вам тут пришли.

— Кто?

— Какой-то мужчина. Говорит, что новый начальник охраны заповедника. Может, записать его на прием?

— Нет-нет. Все нормально. Пусть заходит… — бросаю взгляд на часы. Время позднее. И если честно, я уже не ждала, что Иса заглянет. Да и ни к чему это. Тогда какого черта меня так взволновало? Нам ничего не светит. И я прекрасно это понимаю. Понимаю до тошноты, до скручивающих желудок рвотных спазмов.

— Привет. Можно?

— Привет. Чем могу помочь?

Я стараюсь на него не смотреть. Потому что он очень странно на меня действует.

— Хм… Ты предлагала сделать мне перевязку.

— Да. Точно.

— К тому же, мне нужно забрать машину. Я без нее как без рук.

— Действительно. Что ж, ты очень вовремя, я как раз собиралась домой.

Расстегиваю медицинский халат. Но поймав его взгляд, замираю и как преступница отдергиваю руки. Мое тело обмякает, будто из него рывком выдернули позвоночник. Я опираюсь на край стола ладонями. Он подходит ближе. Кажется, что мир вокруг нас пустеет и сжимается до крохотной пульсирующей точки. Мы стоим в хрупкой скорлупе комнаты, боясь пошевелиться.

— Ты понимаешь, что с нами происходит? — интересуется Иса, растерянно зарываясь пальцами в волосы.

Вообще-то нет. Я понятия не имею. Зато я наверняка знаю, что ни к чему хорошему это не приведет.

Трясу головой в попытке избавиться от наваждения. С грохотом закрываю шкаф. И резко меняю тему, напоминая и ему, и себе о главном.

— Говорят, Акай провел для тебя экскурсию.

— Да. Было дело.

— Такой чести удостаиваются немногие. Похоже, ты ему понравился, — сметаю в сумочку ключи и, подперев бедром стол, начинаю просматривать документы, над которыми хотела поработать дома. Засовываю их в папку. Решительно шагаю к двери.

— Это плохо или хорошо?

Медлю, зажав в ладони дверную ручку. Плохо это или хорошо? Из глубины горла рвется горький смех.

— Для кого как, — отвечаю я довольно размыто.

Мы спускаемся на первый этаж. Проходим мимо ресепшена.

— А для тебя?

— Что?

— Спрашиваю, а для тебя?

— Тебе не кажется, что мои отношения с Акаем вообще не твоего ума дело?

— Думаешь, я ему разонравлюсь, когда он узнает, что я к тебе пристаю? — он холодно улыбается. А я… я снова замираю. Так и не сев в машину. Откидываю голову и смеюсь. Громко. От чистого сердца. Посмеиваясь, устраиваюсь на сиденье. Прилежно пристегиваю ремень. Под его пристальным немигающим взглядом, в котором мне чудится что-то до боли знакомое.

— Я сказал что-то смешное?

— Очень!

— Не хочешь пояснить?

Почему бы и нет? Уж лучше сразу расставить точки по местам. Потом меньше проблем будет.

— Он тебя уничтожит, Иса. За один только взгляд в мою сторону.

— И тебя устраивает такая жизнь?

О, нет. Меня просто никто об этом не спрашивает. Выбор мне предоставили лишь однажды. И я его сделала. Все, что происходит в моей жизни теперь — последствия того не вполне осознанного решения. Ведь что я, испуганная до ужаса, сломленная так, что и не починить, могла в тот момент понимать? Ничего. Я не понимала, что меня ждет на самом деле. Я была глупой забитой девочкой, утратившей всякий контроль над своей жизнью.

— Конечно. — демонстративно обвожу взглядом свои владения. — Более чем.

Иса замолкает. И дальше мы едем молча. Он думает о чем-то своем, может, о том, что все бабы — корыстные бляди, и сверлит меня тяжелым пробирающим до костей взглядом. Вероятно, он меня ненавидит. Я много раз с таким сталкивалась. В конце концов, Иса не первый мужик, который на меня запал. Все, что за этим последует, я проходила миллион раз. Любому самцу гораздо легче переживать отказ, когда он уверен, что дело не в нем, а в сучьей бабьей натуре.

Пусть… Мне до этого дела нет. Обычно нет. Да. Только рядом с ним почему-то не по себе как-то.

Паркуюсь в стороне от дома. Провожу ритуал с открыванием замков и отключением сигнализации. Прохожу в дом и застываю соляным столбом, когда он осторожно обнимает меня за плечи.

— Ч-что ты делаешь?

— Провожу один научный эксперимент.

Он прижимается губами к сладкому местечку в основании шеи. Меня охватывает странное чувство беспомощности. Я хочу это все прекратить. И одновременно с этим я очень хочу продолжить. Зайти за черту хоть чуть-чуть. Из чувства протеста или, может, по какой-то другой причине… Я поворачиваюсь в полупрофиль. Наши губы замирают в каких-то миллиметрах. И соприкасаются. В отличие от Акая, Иса ненамного выше меня. Мы идеально с ним совпадаем. В мучительном мареве острого, скручивающего нутро желания мелькает удивительная мысль, что он словно вылеплен для меня по спецзаказу в небесной мастерской.

Иса отрывается от моих губ и, задевая мочку зубами, шепчет:

— Врунья!

— Что?

— Говорю, врешь ты все. Если бы тебя все устраивало, ты бы не реагировала на меня так.

Он прав. Он черт возьми, прав!

— Уходи. Бери машину и проваливай!

Глава 5

Иса

Я прихожу в себя резко. В комнате, где бы я ни был, темно. Темно так, что хоть глаз выколи. И мне вдруг начинает казаться, что именно это со мной и случилось. А что? От Бульдозера и его шайки можно ожидать чего угодно. Мои глаза не дают им покоя вот уже сколько лет. Так что такой исход, наверное, даже логичен. Тяну к лицу обмякшие руки. Но их движение пресекают ремни, которыми я пристегнут к койке. Паника окатывает с ног до головы. Это действительно страшно — знать, что ты полностью ограничен в движении. Я начинаю биться в страшной агонии. Я сиплю…

И в этот момент ко мне впервые приходит она.

— Т-ш-ш-ш. Тебе лучше не делать резких движений!

— Ты кто? Где я?

Свой голос я узнаю с трудом. Во рту пересохло. Язык еле ворочается, и кажется, будто каждое слово царапает глотку до крови. Я ощущаю ее металлический вкус во рту, отчего меня не на шутку мутит. Захлебнуться собственной блевотиной в таком положении проще простого. Осознание этого факта подхлестывает мою панику до новых запредельных высот.

— Ты в больнице. А я — твоя соседка.

В тишине, нарушаемой лишь монотонным гулом, природа которого мне непонятна, да моим шумным дыханием, скрипят пружины. Я различаю шорох ткани, звук чужих нетвердых шагов. Поворачиваю голову на звук и понимаю, что темнота все же не абсолютна. Ее совсем немного разбавляет свет молодого месяца, проникающий в узкое окно. Значит, я все-таки не ослеп. Значит, все же кто-то проснулся и поднял шум до того, как случилось непоправимое. Странно, но я не вполне уверен, что рад этому факту. Даже в таком паршивом состоянии я вполне отчетливо осознаю, что теперь начнется. Врачи непременно доложат о произошедшем ментам. А те, уж конечно, не упустят возможности вытрясти душу из Бульдозера и его шайки. Да и руководству детдома достанется — тут без вариантов. А значит, моя и без того дерьмовая жизнь там превратится в кромешный ад. Вполне вероятно, я еще не раз пожалею о том, что не сдох сегодня.

Моего разгоряченного лба касаются прохладные пальцы. Я жмурюсь от удовольствия. Ловлю себя на мысли, что никто и никогда до этого не касался меня так ласково. Чужие прикосновения в лучшем случае обезличены — например, ежегодные осмотры врача, а в худшем — они не несут ничего, кроме боли. Но тут… Тут ведь совсем другое дело. Я смаргиваю неожиданно выступившие на глазах слезы и как кот тычусь башкой ей в руку.

А она тихо смеется.

Сдвигает ладонь и осторожно ведет пальцами по колючему ежику, покрывающему мою черепушку. Уебищная прическа. Но в детдоме это никого не волнует.

Хорошо… Как же хорошо — последняя мысль, которая мелькает в моей голове, прежде чем я отключаюсь. В тот момент у меня не возникает вопроса, какие повреждения я получил. Глаза, жопа целы — и ладно.

О том, чего меня лишили, я узнаю чуть позже.

Дерьмо! Встаю с кровати и подхожу к окну. Похоже, бессонница мне на сегодня обеспечена. Ну, а чего я хотел, позволяя воспоминаниям вырваться из-под контроля? Тру плечо, которое перевязал сам. То, конечно, болит, но это дело привычное.

Из окна моей скромной избушки открывается довольно-таки интересный вид. Прямо на дом Саны. Впрочем, когда электричество отключено, его контуры практически полностью сливаются с окружающими пейзажами. Вот только сейчас свет горит. Ей-то чего не спится?

Отхожу от окна. Нашариваю в темноте ноутбук и гуглю название санатория. У него свой вполне приличный сайт, отвечающий всем современным стандартам. С кучей фото. В том числе и рекламных. На некоторых из них — она. Сана… Вот — в белом медицинском халате у какого-то хитроумного прибора. Вот, в дорогущем костюме, за столом в том кабинете, где мне удалось побывать. На встрече с губернатором, на каких-то международных медицинских конгрессах…

Захлопываю крышку и снова вскакиваю с постели.

— Думаешь, я ему разонравлюсь, когда он узнает, что я к тебе пристаю? — всплывает в памяти вопрос, который я ей с какого-то перепуга задал. А следом, эхом, её звонкий смех.

Черт… А ведь в ее глазах я наверняка выгляжу клоуном. Это мне известно, кто я есть на самом деле и чего стою. А ей… Откуда? Для Саны я самый обычный трудяга. С зарплатой — хорошо, если в полторы штуки баксов. Смешно? Еще как. Что я могу предложить такой женщине, кроме секса? Правильный ответ — ни-че-го. Вот она и потешается надо мной, убогим. Кстати, довольно сдержанно. Щадя мои чувства. В конце концов, она не высмеяла меня в открытую, как, наверное, было бы даже правильно, учитывая то, как дерзко я себя вел.

Трясу головой. Черте что. Каким хреном я вообще думал? Зачем подставлялся? Расскажи она Темекаю о том, что произошло, и…

— Он тебя уничтожит, Иса. За один только взгляд в мою сторону.

Вот именно. В чем в чем, а в этом сомневаться вообще не приходится. И что тогда? Завалю порученную операцию, даже её не начав? Я ведь своими глазами видел, как он на нее смотрит. Так спятившие коллекционеры глядят на самые редкие, самые вожделенные и недоступные предметы искусства.

С другой стороны, я почему-то уверен, что ничего она ему не расскажет. Я готов поклясться, что с первой минуты нашей с ней встречи нас с ней обуревают схожие чувства. Уж что-что, а невербальные сигналы я считываю, как хорошо настроенная на её частоту радиостанция. Уверен, если бы я продолжил, если бы я стащил с нее модные летние брючки и пробрался под трусики пальцами, там бы было горячо и мокро.

Твою мать! Касаюсь лбом довольно грязного, но, к счастью, прохладного стекла. Вот о чем мне по-хорошему вообще не стоит думать. Но как тут остановиться?

Она хочет меня. Сто процентов, хочет. Неужто старый хрен не справляется?

Нет. Нет! Об этом лучше не думать. Не представлять ее, тонкую, в его медвежьих лапах. Но перед глазами один черт заевшей кинопленкой — как он на нее взбирается. Тяжелый и нетерпеливый, охочий до ее молодого тела. Как гнет его под себя и заламывает.

Я грязно матерюсь в тишине. И возвращаюсь в кровать.

Благо в последующие дни у меня такой плотный график, что становится как-то не до душевных метаний. Больничный я не беру, опасаясь со старта нарваться на насмешки коллег. Те, по понятным причинам, мой приезд воспринимают в штыки. Наверняка на мою должность метил кто-то из местных. Оно и понятно, редко когда к такой работе привлекают людей со стороны. Обычно предпочитают своих. Из тех, кто хорошо знаком с местностью и прочей спецификой.

Я прекрасно осознаю, что мне придется здорово попотеть, чтобы завоевать какое-никакое расположение. Поэтому с самого первого дня включаюсь в работу с мужиками на равных. Может, поэтому плечо заживает не так быстро, как это происходит обычно. По-хорошему, мне следует обеспечить себе покой. Но где там? Мы то один кордон объезжаем, то другой… Развозим запасы, прокладываем тропы, обеспечиваем безопасность туристических групп, которые потянулись в край с начала сезона. Ну, и браконьеров, само собой, ищем. Правда, за неделю, что прошла, серьезных происшествий не было. Так, оформили пару протоколов на незадачливых рыбаков.

Работаю пока без выходных. Хотя никто этого от меня не ждет. По большей части отмалчиваюсь. Говорю сугубо по делу. А вот к подчиненным прислушиваюсь. Впрочем, мужики у меня не из болтливых. А может, осторожничают, не зная, чего от меня ждать. Я бы на их месте вел себя точно так же.

— Ну, что, Степан, какой у нас план на сегодня?

— Доширак согласился сосватать своего козла нашим в Малиновку. Надо доставить, пока не передумал. С него станется.

Моргаю. Все, что произносит Николай — для меня звучит как абракадабра, хотя за неделю я вроде уже привык к их своеобразной речи. В любом случае, уточнять сказанное я не спешу, справедливо рассудив, что ситуация прояснится по ходу.

И она проясняется. Открыв рот, смотрю на коричневого в пятнах козла, стоящего посреди принадлежащей заповеднику лодки.

— Это что еще за на хрен? — щурюсь я, уже было решив, что надо мной издеваются.

— Это мой Гоша. Отдаю горемычного вам на расплод.

Перевожу взгляд на древнего сморщенного, как запеченное яблоко, мужичка. То ли дочерна загоревшего, то ли до такой степени грязного.

— Мне?

— Ну, а кому? Ты ж начальник, я так понимаю? С тебя и спрос. Вы уж его доставьте с комфортом. Не ближний-то путь. А потом еще и козочки из него все соки выпьють… Ой, может, и зря его так задешево… Всего-то за пузырь.

Нет. Похоже, самому мне с происходящим не разобраться.

— Степаныч, — оборачиваюсь к дежурящему со мной в паре патрульному, — ты мне можешь русским языком объяснить, какого черта происходит?

— А что тут непонятного? Наши бабы из поселка договорились с Дошираком, что тот им Яшку отдаст. Покрыть тамошних козочек. Зимой — то туда не добраться. Вот и живут они натуральным хозяйством. Животину разводят, пчел… А Яшка — козел отличный.

— Мать — стопроцентная чешская пятилитовка! — вставляет свои пять копеек Доширак, как будто мне о чем-то говорит эта информация. — Да и отец с отличной молочной линией!

— Так нам его нужно в поселок доставить? — как дурак уточняю я. Нет, конечно, я понимаю, что на дальних хуторах живут сотрудники заповедника. И, наверное, это действительно входит в наши обязанности. Попробуй, разберись, как и что тут у них заведено.

— Ага. По речке быстрей всего. В прошлый раз мы быка по воздуху на вертолете доставляли. Так у того от стресса, видать, ничего не вышло.

Смешно. Но делать нечего. Осторожно забираюсь в лодку. Гоша угрожающе косится на меня из-подо лба. И я начинаю переживать насчет его намерений. Ловлю себя на том, что широко улыбаюсь. Ну, какая же идиотская ситуация. И это — моя жизнь теперь. Тени, если узнают, будут ржать надо мной до конца жизни. Ну, ведь какая байка! «Как я Гошу на случку возил»…

Степаныч заводит мотор. Козел начинает метаться. Я придерживаю его за цепь, чтобы тот к чертям не перевернул нашу лодку. Денек погожий. И если эта тварь, наконец, успокоится, можно здорово кайфануть от незапланированной прогулки по озеру.

— Слушай, Степаныч, все понятно. Но почему Доширак?

— А ему если налить, он через три минуты уже готов будет, — смеется мужик в усы. И я смеюсь тоже. Ну, ведь и правда — смешно. Едем долго. По берегам — такая красота, что дух захватывает. Я то по сторонам смотрю, то жмурюсь, подставляя лицо ласковому весеннему солнцу и хрустальным звонким брызгам воды. Не знаю, как козел, а я почти что счастлив. Хотя это козлу, а не мне, в поселке неплохо обломится.

— Гляди! — Степаныч тычет грязным, в машинном масле, пальцем в небо. Красную точку вертушки на фоне белых ледников в верховье я замечаю сразу.

— Что он здесь забыл?

Степаныч пожимает плечами. И в этот самый момент наш диалог бесцеремонным образом прерывает Гоша.

— Твою мать, — шиплю я, убирая ногу подальше от горячей струи, с запозданием понимая, на кой ляд дно лодки застелили клеенкой. Вот такой, мать его, обоссанный, я и появляюсь в поселке. Еще из лодки я замечаю Робинсон Темекая, брошенный на пустыре в стороне.

— Может, заболел кто? У Алевтины давление. Акай иной раз привозит к ней докторицу…

«Ишь ты, какой заботливый. Ну, просто благодетель, мать его!» — это первая мысль. А вторая — «неужели она тоже здесь?». Сердце предательски бахает в желудок. Прямо к двум наспех съеденным, запитым кофейной бурдой бутербродам.

Вытаскиваем лодку на берег. Гошка жмется к борту, будто и не козел. Приходится брать его на руки и вытаскивать вот так, как красну барышню. Спускаю козла на землю и натыкаюсь на её смеющийся взгляд. Еще секунду спустя замечаю и Акая. Тот стоит у Саны за спиной, покровительственно касаясь ее плеча своей лапой.

— Вот уж кого не думал сегодня увидеть! — его зычный голос эхом разносится по горам.

— А я уж тем более, — пожимаю протянутую руку. — Надеюсь, этот полет согласован с администрацией заповедника?

Глаза Саны потрясенно расширяются. А вот Акай, напротив, сощуривается.

— А если нет? Ты меня, что, оштрафуешь?

— Ну, ты, это, начальник, не дури, — толкает меня в бок Степаныч. И мне, наверное, нужно к нему прислушаться, но…

— Закон для всех один, Акай.

Глава 6

Сана

Ой, дура-а-ак! Ой, дура-а-ак! Мамочки…

Не знаю, чего мне больше хочется. Встряхнуть Ису, чтобы его холеные удивительно белые зубы клацнули, или закрыть его своей спиной от гнева Акая. Меня он тронуть не посмеет, а вот из этого убогого ведь душу вытрясет, как пить дать.

— Закон для всех один, Акай.

Что он хочет доказать? Кому? Господи…

Хватка на моем плече крепнет. От страха на лбу проступает липкий холодный пот. Я с трудом гашу в себе желание упасть перед Акаем на колени и умолять не трогать этого дурачка. Пусть живет, ведь правда? Сердце заполошно стучит в груди, и этот звук отдает в уши протяжным гулом. В котором тонет раскатистый смех Акая…

Я оборачиваюсь. А тот — ну просто заходится. Я, пожалуй, еще никогда не видела его таким веселым. Медвежья грудь ходит ходуном, по загоревшим, выдубленным солнцем и ветром щекам текут обильные слезы. Жилы на толстой, как дерево, шее выступили и вибрируют… И это так заразительно, что не будь я до такой степени напряжена, непременно бы к нему присоединилась.

На глазах всех собравшихся медведь извергает из чрева, казалось бы, уже проглоченную добычу. Дыши, мол, парень, живи. Черт с тобой. Дурило.

— Ну, чертяка! — восхищенно сверкает глазами Акай. — Ты только посмотри на него! Давай, — машет рукой. — Доставай свои писульки.

— Да вы что, Акай Аматыч! Шутит он. Человек новый, что да как у нас заведено, не знает, — суетится Степаныч, а его глаза, глаза взрослого битого жизнью мужчины, бегают, как у провинившегося ребенка. Конечно, я могу понять его волнение. Но не могу его принять. Я его почти ненавижу. Их всех ненавижу. За то, что никто… никто из них не нашел в себе силы хоть раз выступить против Акая.

До Исы.

Может, он и дурак. Но смелый. Слабоумие и отвага — это про него, да. Вряд ли он действительно не понимает, что за фрукт Акай. И тем не менее… Вон, что вытворяет.

Я медленно выдыхаю. Воздух с шипением просачивается сквозь стиснутые зубы. И, наверное, хорошо, что этот звук тонет в одобрительном кряхтенье Акая. Мало ли, как он расценил бы мой вздох?

— Нет-нет! Твой новый шеф, Степаныч, дело говорит. Ну, что ты смотришь? Составляй протокол! Нарушил — значит, нарушил. Я ж не отказываюсь, правда, девочка?

— Конечно, — усмехаюсь я, непонятно где отыскав в себе силы на это.

— Паспорт при тебе? Нужно данные переписать, — парирует Иса довольно холодно.

Он что, серьезно? Закусив щеку, наблюдаю, как Темекай тянется к внутреннему карману, выуживает документ и, сияя, как начищенный медный чайник, протягивает тот Исе.

— Обижаешь, начальник! Как же без документа?

Протокол на Акая Иса составляет прямо за древним наспех сколоченным столом, под высокой, спускающейся корнями прямо к воде лиственницей. Меня охватывает озноб. Запоздалая реакция на стресс — не иначе. Отхожу к хлипкому крыльцу. Незаметно натягиваю рукава свитера на ладони. Так не видно, как сильно дрожат мои пальцы.

— Смелой парень! — раздается скрипучий старческий голос за спиной.

— Ага! Смелой… Тьфу! — сплевывает наземь Степаныч и, качая лохматой седой головой, отходит к лодке.

Я оборачиваюсь.

— Алевтина Кирилловна, я же вам русским языком сказала — с кровати не вставать!

— Так я ж и не вставала, пока было плохо.

— А теперь что? Хорошо? — хмурюсь. Ну, ведь никакого сладу нет со здешним людом. Я иногда вообще не понимаю, зачем к ним приезжаю. Предписания врача они игнорируют полностью. Назначенные таблетки не пьют. Диспансеризацию по возрасту не проходят. Сколько я бьюсь? Сколько убеждаю? Все без толку.

— А то как, девочка? Ручки-то у тебя, ручки… волшебные! Лучше всяких лекарств.

Прячу лицо в ладонях. Надавливаю на глазницы. Наверное, мне никогда их не разубедить. Здешние старожилы вбили себе в голову, что мне передалась сила деда, и хоть что хочешь делай! А ведь я так же далека от всяких оккультных практик, как местные аборигены — от достижений современной медицины. Не представляю, что еще мне нужно сделать, чтобы они это поняли.

К тому, чему меня учил дед, я прибегла лишь один раз в жизни. Когда у мальчика с соседней койки начался сепсис. И даже столичный протрезвевший к тому моменту хирург сказал, что у него почти не осталось шансов.

Не то чтобы я планировала вмешаться и тогда. Скорее, у меня просто не было выбора. Потому что безумие не выбирает, когда ему с тобой случиться. Правда с тех пор я, кажется, взяла над ним верх…

Перевожу взгляд на Ису. Ручка с синим колпачком в его загорелых дочерна пальцах ходит по бумаге туда-сюда и словно гипнотизирует. Картинка у меня перед глазами тонет в молочном тумане. И будто на машине времени я возвращаюсь в прошлое.

— Чертовы ленивые мудаки!

— Что такое, Федор Измайлович?

— А ничего! Ничего… Перевал, видите ли, замело. Санавиации не добраться. А то, что мы пацана за это время потеряем, никого не волнует!

Доктор и медсестра удаляются. А я тайком, стараясь не шуметь, выбираюсь из койки и шлепаю босыми ногами к лежанке мальчишки. На его смуглом теле белеет сразу несколько повязок. Одна твердая, на руке — это гипс. Вторая марлевая — прикрывает пах. Как во сне, я протягиваю руку и замираю в нескольких миллиметрах. От тела мальчика волнами исходит жар. Я зажмуриваюсь, вбирая его в себя. Воздух вокруг потрескивает, как хворост в костре, и шуршит… шуршит… А потом к этим звукам присоединяется чей-то голос. Далеко не сразу я понимаю, что эти странные гортанные звуки срываются с моих губ. Оседаю на койку в его ногах. Тело начинает раскачиваться. Туда-сюда. Как маятник.

Просветленные называют это состояние шаманским экстазом.

Люди в белых халатах — начальной стадией шизофрении.

Но в тот момент мне не до терминологии. Кажется, я вообще себе не принадлежу. Просто, повинуясь каким-то непонятным древним инстинктам, делаю то, что долгие годы до этого, делали мои предки. И слабею… Слабею… Голос становится тише и все чаще обрывается вовсе. Мальчик вертит головой по сторонам. Белки его глаз под полупрозрачными голубыми веками хаотично бегают. Я больше не могу продолжать, но чувствую, что не имею права бросить. Подтягиваюсь к нему и, едва шевеля губами, нашептываю на ухо. Я должна продолжать. Пока он не выздоровеет или… пока не умрет.

Картинка снова меняется. Я в каком-то ужасном отвратительно пахнущем месте. Напротив меня снова врач. Но не тот, что меня оперировал.

— Сана, правильно? Ты, главное, не волнуйся. Мы же тебя не обидеть хотим, ну, право. Просто расскажи, что ты делала?

Мы беседуем с ним уже битый час. Я ужасно замерзла и устала. Чтобы это все поскорей прекратить, решаю рассказать все, как есть:

— Я разговаривала с духами…

— А что они тебе говорили?

— Не знаю. Всякое… Извините, очень хочется спать. Можно мне отдохнуть?

— Конечно-конечно… Олег Палыч, проводи нашу новую пациентку.

— Куда будем оформлять?

Толстяк за столом задумчиво стучит по столу пальцами.

— Пока в отделение реабилитации. Она же после операции.

Отделение реабилитации — самое свободное, если в психоневрологическом диспансере в принципе можно говорить о каких-то свободах. Так что мне даже везет. Только я об этом не знаю. Я вообще поначалу не понимаю, куда меня привезли. И за что.

Мальчик-то жив. И я не сделала ничего плохого.

Взрыв хохота за столом выдергивает меня из трясины воспоминаний. Теперь Акай смеется на пару с Исой. Час от часу не легче. Им смешно, а у меня до сих пор от страха затылок сводит. Наверное, я никогда не пойму этих мужиков.

— Все же я рекомендую вам принимать таблетки. И побольше отдыхать, — отвлекаюсь я на Кирилловну.

— Отдохнешь тут! Гошку-то нам всего на неделю привезли. А у меня окромя него еще полным-полно работы, — бормочет Алевтина, смешно поигрывая зубным протезом. — Сейчас! Я тебе зеленушки нарву. Уже проклюнулась. Что-то я сразу не сообразила…

— Не нужно! Вам сейчас лучше не наклоняться… — бормочу я вслед ускакавшей в огород старухе. Да только толку от моих просьб? Слух у Кирилловны такой же избирательный, как и подход к лечению.

— Вот, Сана! Возьми. На салат… Свежее.

— Спасибо, — вздыхаю я.

Не взять — обидится. Наверное, в деревнях еще не скоро отвыкнут от привычки таскать доктору взятки.

— На здоровье. И это… Ты, девочка, от своего дара зря открещиваешься. Все знают — это не к добру.

Теперь мой черед притворяться глухой. Возвращаюсь к Акаю с зажатым в руке пучком зелени. Тот выглядит страшно довольным. Растягивает губы в широкой улыбке. Трясет у меня перед носом бумажкой не первой свежести.

— Вот! Даже в рамку поставлю. Мой первый протокол!

Он действительно в восторге от дерзкой выходки Исы. Может, ему надоело, что все в округе только и делают, что заглядывают ему в рот? Не знаю… Где-то вдалеке протяжно и плаксиво кричит беркут. Я задираю голову, чтобы его разглядеть, спотыкаюсь о выступающий корень сосны и чуть было не падаю. В последний момент мой падение останавливает Иса. Задница касается его паха, где все достаточно бодро так выступает. Длится это какие-то секунды. Совершенно недостаточно. Меня обдает обжигающей волной. Я еще сильней подаюсь к нему, хотя в этом нет абсолютно никакой необходимости. На ногах я стою уже достаточно прочно. Но Акай-то об этом не знает! И я просто не могу отказать себе в маленькой шалости. Лицо обдает ветром. Одуряюще пахнет весной. В этом запахе только-только распустившихся листьев, смолистом аромате набухших шишек и сладком благоуханье маральника мне веет свободой…

Вон, что я вытворяю. Прямо на глазах у Акая. От собственной дерзости кружится голова.

— Осторожно. Убьешься ведь.

Иса смотрит на меня сквозь упавшие на лоб черные пряди. У него достаточно модная стрижка — с удивлением отмечаю я. Совершенно не типичная для местных. А еще лепные скулы, четко очерченные красивой формы губы и колючие глаза. Он понимает, что и зачем я делаю. И не одобряет этого. Возможно, мне стоило бы застыдиться, но вместо этого я думаю о том, что такие люди, как Иса, наверняка очень красиво стареют. И что их красоту совершенно не портит даже дерьмового качества камуфляж.

— А на меня? Протокол тоже составили? — я отвожу взгляд. Акай подходит ближе. Кладет мне на плечо руку. В таком до боли знакомом, опостылевшем до смерти жесте.

— Зачем же на тебя протокол, девочка? Это я нарушитель. Правда, начальник?

— Угу.

Иса собирает в обшарпанную папку свои бумажки и на нас больше не смотрит.

— Вот и ладненько. Разобрались. Значит, мы можем быть свободны? — продолжает дурачиться Акай.

— Конечно. А в следующий раз все же, мой вам совет, получите разрешение на полет над заповедником.

— Да уж. Рецидивистом становиться не хочется.

Акай смеется, сосредоточив на мне все свое внимание, и упускает момент, когда на скульптурных скулах Исы проступают желваки. Понимаю, что нам нужно уходить, пока ситуация еще больше не усложнилась.

— Пойдем, Акай. У меня сегодня полно работы.

Накрываю своей рукой его огромную лапищу. Знаю, как ему нравится, когда я сама по доброй воле его касаюсь. Его веки в тот же миг тяжелеют. На дне монгольских глаз загораются язычки пламени. Мне удалось переключить его внимание, да. Цена вопроса? Как всегда, я. Мое тело… Ну, что ж. Мне ли привыкать?

Идем к вертолету. Стандартную проверку систем Акай проводил перед вылетом, поэтому в этот раз обходимся без всяких проверок вовсе. Нашему взлету предшествуют лишь короткие переговоры с диспетчером.

— Что скажешь о мальчике? — спрашивает Акай, когда мы набираем достаточную высоту. Я напрягаюсь. Неужели что-то заметил? Пульс частит, сбивается с ритма.

— Смелый. Или глупый, — движением, отработанным годами притворства, равнодушно веду плечами.

— Но хорош ведь, чертяка! Хорош… — восхищенно причмокивает губами Акай. — Яйца у него стальные. А что главное у мужика? Правильно… Они самые.

Одной рукой удерживая ручку управления, другой он нащупывает мою ладонь и укладывает себе между ног. Я знаю, чего он хочет. Мне не нужно дважды повторять. Я тяну вниз язычок молнии и, отгородившись от происходящего за шторками век, с силой прохожусь по его толстому увитому змеями вен члену.

— Хорошо, девочка… Моя девочка. Хорошо.

Глава 7

Иса

— Федор Измайлович! Федор Измайлович! Скорее сюда! Наш детдомовский спятил!

Дородная санитарка сжимает меня в душных потных объятьях. Она очень сильная, и мне, слабому, как котенок, бороться с ней, наверное, себе дороже. Но я не могу успокоиться. Не могу… Стираю кулаком сопли и сиплю:

— Отпусти меня, толстая корова! Пошла ты!

Не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я плачу. Но не могу избавиться ни от чужого навязанного мне общества, ни от льющихся из глаз слез.

— Что здесь происходит?! — в обшарпанный сортир заглядывает высокий кряжистый мужик. Кажется, я его несколько раз видел, когда приходил в себя. Ожидал увидеть её, ту, что мне тихо напевала и по волосам гладила, а видел его. Да…

— Мальчонка себя разглядел! И решил, что, ну… Того самого. Ай, ирод! Куды ж ты меня пинаешь?

— А ну замри! — рявкает Федор Измайлович. — Я над тобой знаешь, сколько трудился? Хочешь, чтобы швы разошлись? Да я тебя своими руками придушу, если ты мне работу похеришь. Тоже мне… Нашел трагедию!

Не знаю, почему, но его злые слова заставляют меня затихнуть. Чувствую, как в моей душе разрастается трещина, через которую утекают скудные остатки воли и сил. Санитарка осторожно разжимает руки. Я отступаю к выкрашенной уродливой зеленой краской стене и тяжело на неё заваливаюсь. В голове кружится. Я закрываю глаза в надежде, что станет полегче, но меня лишь сильней ведет.

— Пойдем. Поговорим по-мужски.

По-мужски? Он издевается? С губ срывается странный вибрирующий рык.

— Какой я теперь мужчина?

Федор Измайлович тяжело вздыхает.

— Катерин, ты это… Оставь нас, ага?

Просьбу начальства Катерина исполняет с радостью. Видать, здорово я ее допек. Она бочком протискивается в узкие двери, когда мои ноги подкашиваются. Федор Измайлович тихо матерится и, уже особо со мной не церемонясь, оттаскивает в палату.

— Ну, и что ты себе надумал? — интересуется он, когда я вытягиваюсь на койке. Взгляд сам собой останавливается на соседней. Пустой. Заправленной синим в цветах покрывалом.

— А что — есть варианты? Может, вы еще скажете, что я теперь не импотент?

— Мужики! Нас только одно волнует, правда? — почему-то этот козел смеется, будто я и впрямь сказал что-то смешное. — Да ты не бойся, малой. С твоим оборудованием все в порядке. Ну, лишился ты одного яичка, так ведь второе осталось. Пришлось, конечно, над ним поколдовать. Здорово тебя отмутузили. Били-то чем? — спрашивает, вмиг посерьезнев.

— Ногами, — сиплю я, не видя особого смысла скрывать правду от доктора.

— А воспитатели куда смотрели?

Что на это сказать? Не знаю. Веду плечом, а у самого-то об одном только мысли:

— Вы мне правду говорите? Или утешаете?

— Да что ж я тебе — мамка, сопли вытирать? Говорю, будешь огурцом. Дай только швам затянуться. Твой случай тяжелый, но бывало у меня и похуже.

— Это где ж? — шмыгаю носом.

— На войне. Там, если на мине подорваться… В общем, и без причиндалов вовсе можно было остаться. Один раз по лоскутам собирал. И ничего, видел потом этого балбеса. Женился даже.

Сглатываю. Из уголков закрытых глаз текут слезы. Но я уже их не вытираю. Так только больше внимания привлеку.

— А девочка где? — интересуюсь, чтобы переключиться.

— Какая девочка?

— Тут, — дергаю башкой, — рядом со мной лежала.

— Выписали ее уже, — отвечает Федор Измайлович после непродолжительной заминки. — Ну, что, я, наверное, пойду. Раз ты уж и девочками интересуешься, значит, все точно в порядке.

Отстраненно киваю. Выписали, значит… Как выписали? Я ведь даже не успел ее рассмотреть! И спасибо сказать не успел тоже.

Просыпаюсь рывком. В ушах звучит ее гортанный торопливый голос, вливающийся мне прямо в ухо… Кажется, я даже тепло ее дыхания ощущаю и оттого иду мурашками. Ночь шуршит и потрескивает. Ловлю ускользающий сон за хвост. Пожалуйста, не уходи! Побудь со мной еще немного… Силюсь уснуть. Ведь так бывает. Редко, но все же случается, если вдруг повезет, то можно досмотреть прерванный сон до конца. Но в этот раз фортуна не на моей стороне. Я вскакиваю с постели. Разгоряченную кожу обдает холодом. Член стоит так, что почти касается пупка головкой. Доктор не соврал… Я — мужик. И много-много раз это себе доказывал.

Подхожу к окну. Пальцы привычным движением нащупывают камень, подвешенный на тонком кожаном ремешке. Он все, что мне осталось от девочки из снов. Это яшма. Довольно редкого серо-зеленоватого оттенка с изумительным, оставленным самой природой узором. Я столько раз его разглядывал, что даже с закрытыми глазами могу вполне отчетливо воспроизвести в голове рисунок — две ветки сухостоя на фоне величественных гор.

Конечно, я пытался узнать, как звали эту девочку и откуда она, но мне никто не сказал. Ни тогда, ни тем более после нашей повторной встречи…

Трясу головой. Возвращаюсь в кровать. Да так, глядя в потолок, и встречаю утро первого за все время, что я здесь провел, выходного.

Бреду в тесную кухоньку. Щелкаю кнопкой электрочайника. Больше всего мне не хватает здесь хорошего кофе. Сублимированная бурда, которую я насыпаю в чашку, вряд ли может конкурировать с хорошо прожаренными только-только смолотыми зернами. Ставлю на электропечь сковороду и вбиваю три яйца в не успевший растопиться жир. Сегодня мне предстоит долгая дорога. Так что подкрепиться не мешает.

В городе меня ждет разочарование. Хотя поначалу кажется, что я готов к тому, что не узнаю ничего нового о своем происхождении. Шансы на это мизерны, даже учитывая все имеющиеся в моем распоряжении допуски и серьезный административный ресурс. Вот если бы мать оставила меня в роддоме — другое дело. А так… Сколько бы я ни рылся в архивах — все без толку. Меня подбросили. А кто, так и осталось тайной. Это дело — нераскрытый висяк. Хотя следак, которому оно было поручено, вел его по совести, не халтурил. Все же менты раньше работали, не то, что сейчас. В деле — протоколы допросов всех обратившихся за помощью рожениц. И ни одной зацепки.

Устало растираю глаза. За время, что нахожусь здесь, я так и не нашел ответа, за каким таким чертом сюда вернулся. Найти мать? А какой смысл? Самое правильное — предположить, что она меня не хотела. Но я до сих пор, как любой детдомовец, наивно верю, что у неё не было выбора. И что она оставила меня не со зла. Но что будет, если мои надежды не оправдаются? А ведь, скорее всего, так и будет. Если каким-то чудом я все же смогу её найти…

А отец? Он тоже меня не хотел? Или…

— Галочка, принимай наш архив! Сколько дней просидела над ним! Ты бы знала.

Сгребаю с обшарпанного когда-то полированного стола увесистую папку и тороплюсь к стойке, чтобы успеть её вернуть, пока сотрудница архива не начала приемку новых документов. Там их целый мешок, и если я все понимаю верно, разбираться с ними она закончит разве что ко второму пришествию.

— Просите, я был первый.

Тетка мажет по мне равнодушным взглядом и послушно сдвигает в сторону первую связку… с историями болезни?

— Распишитесь в журнале! — командует сотрудница архива. На автомате делаю, что велят, а у самого в голове уже совсем в другом направлении винтики вертятся.

— Значит, у вас и больничная документация хранится?

— А то где? Все сюда свозят.

Сердце сбивается с ритма. Кровь устремляется к голове. Так быстро, что слабеют ноги.

— И какой срок годности у этих бумаг? — будто между делом интересуюсь я.

— Срок годности, нет, Айсулу, ты слышала?

— Срок годности, молодой человек, это в магазине. А у нас срок хранения документов. Семьдесят пять годков вот на такое. Ну, ты скажи, Галь, кому оно надо — эти бумажки семьдесят пять лет хранить?!

— Ой, и не говори. Сижу тут, здоровье гроблю. У меня-то никаких аллергий не было. А тут поработала — и все. Ползарплаты на таблетки. А зарплата у нас какая? Одни гроши…

Дальнейшую тираду я уже не слушаю. Семьдесят пять лет! Подумать только. Значит, можно найти свою историю болезни. И её… девочки из снов, историю.

Вдруг становится душно. И дело вовсе не в архивной вековой пыли. Я-то уже на улице. Расстегиваю молнию на куртке, хотя за время, что проторчал в архиве, здорово похолодало.

Нет, ну найду я её… А дальше что?

Вдруг разочаруюсь? Не лучше ли оставить все как есть? Недосказанным…

Пока я мечусь, звонит телефон.

– Да, Аким, что-то случилось?

— Слышал, ты в город подался, начальник.

— Правильно слышал. Мне тут кое-какие вопросы надо порешать. А что?

— Слушай, я одну женщину обещал отвезти в поселок. А у меня тут… в общем, дела непредвиденные нарисовались. И непонятно, на сколько я задержусь. Ты меня случайно не выручишь?

— Без проблем, — я уже привык, что местные друг за дружку крепко держатся. Городским такого не понять. — Я как раз освободился. Скажи только, где ее забрать.

— У больницы. У Петровны со здоровьем беда. Вот она и катается туда-сюда чуть ли не каждую неделю.

То, что женщина серьезно больна — понятно сразу. Ее нездоровая худоба проступает даже через несколько слоев одежды. На когда-то симпатичном лице нет ни кровинки.

— Я — Иса. Аким попросил меня вас подвезти.

— Спасибо, — шелестит она и как-то так недоверчиво, что ли, на меня косится. Мелькает мысль, что ей не слишком комфортно садиться в машину к незнакомому хмурому мужику.

— Я — новый сотрудник заповедника. Начальник охраны, — уточняю на всякий случай, забирая из рук женщины довольно тяжелую сумку. Черты её лица расслабляются, а губы даже растягиваются в слабой улыбке.

— А я Елена Петровна. Учительница младших классов. Была… — добавляет, подумав, и снова отворачивается к окну. — Можно просто Лена. Не такая уж между нами большая разница в возрасте. Мне сорок семь… Всего сорок семь… Да. А так, наверное, и не скажешь.

Не глядя на меня, она качает головой. Я не уверен даже, что ее слова обращены ко мне. Она как будто сама с собой разговаривает. Недоумевая, почему ей так мало отведено.

Дальше едем молча. Я в принципе не самый разговорчивый человек на планете, а тут ведь понятно, что ей не до разговоров. Она на каждой выбоине, на каждой ямке вздрагивает. Морщится… И это в городе. Что будет на перевале — вообще страшно предположить. Там в некоторых местах от асфальта остались лишь воспоминания.

— Может, вам откинуть сиденье?

— Спасибо…

Оттого, что я еду максимально бережно, путь, который утром занял у меня два часа, растягивается на все три. Уже у дома Елены Петровны я не выдерживаю.

— Лен, может, тебе лучше было остаться в больнице?

— Может, и лучше. Но я не могу. У меня детки. Глаша и Сережка… А вот и они.

Вот эти?! Им сколько? Года три-четыре? Это ж во сколько Лена их родила?

— В сорок два, — шепчет она. — Уж и не надеялась, что получится. А тут сразу двое. Первый юбилей недавно отпраздновали. Пять лет.

Я что, спросил это вслух? Ну, дебил…

— Извини. Мне не стоило…

— Мама! Мама…

Два темноволосых смерча набрасываются на Лену. Та абсолютно без сил, я же знаю, видел! Но ради детей она берет себя в руки. Приосанивается даже. Что-то им говорит, любовно гладит по головам… Я каждый раз залипаю на вот таких для кого-то обыденных сценах. Как будто не из моей жизни.

— Эй! Начальник… — слышу за спиной. Ну, хорош! Ну, хорош! Ко мне машина подъехала, а я даже не услышал.

— Акай?

— А ты, кто, думал? — скалится тот, а сам будто сквозь меня смотрит на Лену, торопливо подгоняющую детей к дому. Хмурится…

— Да как-то непривычно тебя на машине видеть.

— Так ведь разрешения на вертолет я так и не получил! — отбрехивается тот, а сам все пялится-пялится… Ну, и чего он там не видел? — Совсем плоха Ленка стала.

— А вы всех местных знаете?

— Всех-всех, — машет рукой Акай. — Я вообще чего остановился… Не знаю, в курсе ли ты, но завтра у нас праздник. Всемирный день заповедника или как там его? Все время забываю, как оно, бишь, зовется. В общем, я устраиваю гулянку. Сначала официальные мероприятия в администрации, потом, более тесным кругом — банька-шашлык-девочки… — Акай выходит из тачки, подмигивает с намеком и, потеряв ко мне всякий интерес, шагает к дому Лены.

Глава 8

Сана

Осознание того, куда я попала, приходит ко мне постепенно. А поначалу… Поначалу я не понимаю, кто эти странные люди, которые меня окружают. Они не плохие, нет. Скорее, очень несчастные.

— А что, у тебя мамка-папка есть? — интересуется неопределенного возраста женщина с редкими сальными волосами, приглаженными к черепу.

— Нет. Я жила с дедушкой, но и он умер.

— Значит, передачек не будет, — косится на меня зло.

Я не знаю, что на это сказать. Соскальзываю взглядом к зарешеченному окну. Раньше я все свободное время проводила на природе, в горах, а теперь не могу выйти из клетки. И это убивает меня. Медленно, но верно. Или лекарства, которыми меня пичкают по несколько раз на день…

— Как я здесь очутилась? — шепчу, качая головой из стороны в сторону. Открыть бы форточку, может, станет хоть немного легче, но тот, кто делал здесь ремонт, закрасил раму всплошную и, похоже, не один раз. Окна наглухо замурованы. Мы замурованы… Нас как будто и нет. По ту сторону натертых до блеска стекол.

— Как и все! — хохочет соседка и вновь утыкается в допотопный телевизор — роскошь нашей палаты. Я тоже затихаю. Кажется, если я стану послушной и незаметной — меня отпустят. Я же не буяню, как те, что в левом крыле, куда персонал заходит по два человека сразу… И где пациентов связывают. Но проходит месяц, другой, а ничего не меняется. И становится только хуже. Чтобы не сойти с ума в самом деле, я убегаю далеко-далеко из этих стен. Я не слышу, как на неходячих орут медсестры, моя душа, будто отделившись от тела, летает над горами и водопадами. За время, проведенное здесь, я четко усваиваю — с медсестрами ссориться нельзя. Ты целиком и полностью в их власти. А у тебя… у тебя власти нет. Ты абсолютно бесправен.

В те редкие моменты, когда в голове проясняется, мне кажется, что я действительно схожу с ума. Впрочем, случается это не так часто. Сознание затуманено приемом таблеток.

— Каргилова! Пойдем… Сегодня твоя очередь убираться. Твои — палаты по правую руку.

Персонала в психоневрологическом диспансере не хватает. Поэтому руководство привлекает к работе наиболее тихих пациентов. Из отделения реабилитации. Я послушно плетусь за санитаркой. Отделение, в которое мы направляемся, можно найти по запаху. Немытых человеческих тел и испражнений. Здесь содержатся самые агрессивные и буйные.

Мне под ноги шлепается замусоленная половая тряпка. А вот воду в ведро я набираю сама. Воняет так, что невозможно дышать. Прячу нос в воротнике казённой кофты. И первым делом, войдя в палату, распахиваю окно. Удивительно, но здесь оно открывается! Стою, не в силах надышаться. И только потом поворачиваюсь к скрюченному мальчишке на койке.

— Ты?! — оглядываюсь на дверь, чтобы убедиться, что за нами никто не подглядывает в небольшое окошко на ней. Подхожу ближе. Парень смотрит на меня колючими глазами загнанного животного. Злыми, дикими, полными ненависти… Привычным жестом укладываю руку ему на голову, осторожно, ни капельки не боясь, веду пальцами. И улыбаюсь.

— Привет! Ну, вот мы и снова встретились. В не самых лучших обстоятельствах, да? — в коридоре слышится металлический звон, кто-то тарахтит ведрами. В любой момент нас могут прервать, и я не успею сказать главного. — Послушай, — тороплюсь я, обхватив его щеки ладонями, — ты должен запомнить, что я скажу! Если хочешь отсюда выбраться — не вздумай буянить. Слышишь? Для буйных выхода нет. В лучшем случае они превратят тебя в овощ своими таблетками. В худшем… В общем, ты меня понял? Пожалуйста, скажи, что понял… — умоляю я.

Он ничего не говорит. Молчит… А потом зажмуривается, тычась лицом мне в руку.

— Вот и хорошо… Вот и славно. Я сейчас уберусь. Станет получше.

Где-то звенит будильник. Я резко сажусь на кровати. Не так-то просто сходу понять, где заканчивается мой сон и начинается реальность. Несколько долгих секунд я просто сижу, жадно хватая ртом воздух. После встаю и шлепаю в кухню. Во рту сухо. На щеках — слезы. В последнее время тот мальчик снится мне все реже. Я уже почти забыла, как он выглядит. А в этот раз мальчик предстает передо мной и вовсе в образе Исы. Черте что! Черте что…

Наливаю воды в стакан и выхожу прочь из дома. Мне нужно убедиться, что я свободна! Что я могу идти на все четыре стороны. И что меня не остановят замки и двери. Подставляю лицо прохладному ветру, налетевшему с гор. Ежусь в его прохладных объятьях. Под ногами с хрустом ломаются сучья. Я дохожу до обрывистого края. Вглядываюсь в раскинувшуюся под ногами бездну. На самом деле выступ не слишком высок. Но внизу острые камни, и если прыгнуть с разбега…

— Сана!

Я даже не вздрагиваю. Правда, медлю пару секунд, прежде чем обернуться.

— Что-то ты сегодня рано, Акай, — улыбаюсь я, шагая прямо в его объятья.

— Не спалось. Тебе, как я посмотрю, тоже.

Он скользит черным внимательным взглядом вверх-вниз по моему лицу. Выискивая какие-то признаки надвигающейся депрессии? Наверняка. Он очень и очень заботлив. Каждый раз действует на опережение. Еще бы… Кому хочется, чтобы его любимая игрушка сломалась?

— Я немного волнуюсь перед встречей с Богданом.

Акай поджимает губы.

— Ты можешь туда не ехать. Он один черт ничего не поймет.

— Сегодня четверг, — пожимаю плечами. — Я всегда его навещаю по вторникам и четвергам. Или мне теперь нельзя этого делать?

Акай сощуривается. Его монгольские глаза превращаются в две узкие-узкие щелочки.

— Ты же знаешь, что вольна делать все, что угодно!

— Ну, тогда о чем наш разговор? — я улыбаюсь ласковой кошечкой. — Давай лучше что-нибудь приготовим на завтрак. Чего бы ты хотел?

— А ты не знаешь? — он тоже добавляет легкости в наш разговор. Касается пальцами подбородка, настойчивым движением запрокидывая мою голову. А когда наши глаза встречаются, соскальзывает на шею и дальше… вниз. Ловит сосок, зажимает его между пальцев и легонько оттягивает.

И ведь я уже привыкла. Ко всему. Я смирилась. Но почему-то в этот раз… Не могу. Кажется, если он на меня взберется — я просто сдохну. Господи, ну почему он не переключится? Почему не найдет себе новую жертву? Юную и невинную. Из тех, что ему по вкусу больше всех остальных.

И что потом? Сломает жизнь еще и ей? — не вовремя просыпается голос совести. Это, сука, даже смешно. Почему я думаю о других? А обо мне? Обо мне кто подумает?

— Знаю. Но перед этим тоже не мешает подкрепиться.

Переплетаю свои пальцы с его и тяну за собой к дому. В моих хоромах Акай чувствует себя полноправным хозяином. Он с уверенностью открывает шкафчики, достает продукты и необходимую для их приготовления посуду. Акай придерживается мнения, что готовить должен мужчина. А я гожусь лишь на подсобные работы. Вроде очистки овощей.

— Будешь кофе?

— Лучше завари чайку.

Я достаю коробку с заготовленным баданом. Обдаю заварник кипятком. Засыпаю несколько ложек заварки. А когда Акай отворачивается к плите, быстро добавляю еще кое-какие травки…

Мы завтракаем. Он пьет чай… Я — свой единственный за день кофе. К счастью, то ли мое снадобье оказывается сильнее, чем я могу надеяться, либо Акай и сам не слишком настроен, но в этот раз у нас обходится без секса.

Поправляю волосы перед зеркалом и тянусь к ключам.

— Я тебя отвезу.

— Только отвезешь? Или, может, в кои веки проведаешь сына?

Я не знаю, какой черт дергает меня за язык. Богдан — личное поражение Акая. Разочарование всей его жизни. Встреч с ним тот избегает, как огня. Будто боится, что его болезни заразные. Хотя ни ДЦП, ни глубокая степень аутизма моего мальчика к такому роду заболеваниям не относятся.

На самом деле это ужасно… Ужасно, что наш ребенок — моя единственная возможность напомнить его отцу, что он не всесилен.

Я не знаю, какой черт дергает меня за язык. Богдан — личное поражение Акая. Разочарование всей его жизни. Встреч с ним тот избегает, как огня. Будто боится, что его болезни заразные. Хотя ни ДЦП, ни глубокая степень аутизма моего мальчика к такому роду заболеваниям не относятся.

На самом деле это ужасно… Ужасно, что наш ребенок — моя единственная возможность напомнить его отцу, что он не всесилен.

Акай дергает меня за руку. Легонько так. Чтобы не причинить боли. Он никогда не применяет ко мне силу. И очень этим гордится. Сгребает рассыпавшиеся по спине волосы, собирает их в хвост и так же не больно оттягивает те книзу.

— Конечно. Раз ты так этого хочешь.

В ПНД1 всех женщин обычно стригут под машинку. Меня подстричь не успевают. Потом довольно долго меня будет преследовать мысль о том, какой была бы моя жизнь, не поломайся та чертова машинка? Вдруг он бы не обратил внимания на меня, такую же, как и все, лысую? Но следом за этим я думаю, как бы жила, если бы он прошел мимо… На тот момент мне было всего восемнадцать. Как бы сложилась моя жизнь? Вряд ли хуже.

С Акаем мы знакомимся в ПНД, да… Я — образцовая пациентка, которую не грех показать высоким гостям. Он — крупнейший в крае меценат, приехавший к нам, чтобы у журналистов появился еще один повод для репортажа.

Я до сих пор в деталях помню тот день. Его огромную медвежью фигуру в темном костюме. Брезгливый взгляд, который, достигнув меня, скользит по инерции дальше, но все ж… возвращается. И наш первый с ним диалог.

— Эй! Каргилова… С тобой хочет поговорить Акай Аматович…

— О чем нам с ним разговаривать? — я удивленно хлопаю ресницами.

— Понятия не имею. Но если ты ему хоть слово лишнее скажешь, будешь у меня на аминазине до конца жизни сидеть. Поняла?

Что такое аминазин, я уже действительно поняла… Сидеть на нем до конца жизни не хочется. Но когда Акай Аматович будто невзначай начинает меня расспрашивать, я рассказываю ему все, как есть. Без прикрас. Мне плевать, что будет дальше. Я жмурюсь от счастья. Потому что мне, наконец, удалось пройти чуть дальше павильона, аж до самых берез с нежными только-только распустившимися листочками. Они так сладко пахнут… И он тоже пахнет. Я зачем-то беру его лапу, тогда совсем его не боясь, и зарываюсь в нее лицом.

— Что ты делаешь? — спрашивает он довольно ровно.

— Нюхаю, — я тушуюсь, с запозданием сообразив, что веду себя сейчас, наверное, и впрямь, как безумная. Опускаю ресницы, заливаюсь краской стыда. Хочу выпустить его руку, но он не позволяет. Напротив. Задерживает ту в моей ладони.

— И чем же я, по-твоему, пахну?

— Свободой, — едва слышно отвечаю я, и буквально в ту же секунду наш разговор прерывает заведующий.

— Что ты ему сказала, Каргилова?

— Ничего лишнего.

Я покладиста, как никогда. Но вечером мне все же колют аминазин. Видимо, для профилактики. Впрочем, в этот раз я ведь тоже их обманула. Поэтому не обижаюсь.

— Что тебя так развеселило? — интересуется Акай. Я трясу головой, сбрасывая с себя обрывки давних воспоминаний.

— Да так. Вспомнила нашу первую встречу.

— С улыбкой? Это что-то новое.

— Да брось. Сколько лет прошло… Не все ж мне тебя…

— Ненавидеть? — подсказывает Акай. На его лице ни тени улыбки. Ну, вот как наш разговор зашел так далеко?

Остаток дороги молчим. Приземляемся на единственной в городе вертолетной площадке и до клиники едем на машине.

Нашему с Акаем сыну уже пятнадцать лет. Почему уже? Да потому, что ему никто не давал и двух. За все свои богатства и власть Акаю приходится платить высокую цену. Наверное, больше всего в этой жизни он хочет увидеть свое продолжение в ребенке, но… Один сын, рожденный в законном браке Акая, погибает еще в юношестве. Со вторым Акай прерывает общение по собственной воле, когда узнает, что тот тяготеет к женской одежде. Еще несколько беременностей госпожи Темекай заканчиваются выкидышами на разных сроках. В общем, когда беременею я, Акай едва с ума не сходит от счастья. Но и в этот раз его ждет удар. Иногда мне кажется, что болезнь Богдана он переживает даже тяжелее меня, его матери. Или же то, что я больше не смогу родить вовсе.

— Ну, привет, мой хороший…

Богдан хмурится. Он не умеет проявлять чувства. Совсем. Он не любит гостей, громкие звуки и когда его кто-то трогает. Даже я. А уж когда он замечает Акая… Ладно, может, ему действительно не стоило приходить. Богдану отец совершенно не нужен. А Акаю такой ребенок нужен и того меньше. Впрочем, больной сын — отличный способ мной манипулировать. И заставлять меня снова и снова бороться за жизнь, когда на это уже вообще никаких сил не остается.

Акай выходит из палаты первым. Да и я задерживаюсь не надолго. Сегодня у Богдана плохой день… Один из череды многих.

— Тебя отвезти в офис?

— Да. Было бы неплохо.

— Ты не забыла, что вечером у нас праздник? Я мужиков в баньку позвал.

— Ну, а я там тебе зачем?

— Затем, что до вечера я соскучусь. Так что не задерживайся. Я заеду за тобой часов в шесть.

ПНД1 — психоневрологический диспансер.

Глава 9

Иса

Конечно, нормальные люди обычно стремятся поскорей выписаться из больницы. Но я свою выписку по понятным причинам оттягиваю до последнего. И в этом мне всячески помогает хороший мужик. Федор Измайлович Волков… Не знаю, за каким чертом ему понадобилось со мной нянчиться, но факт остается фактом. После той моей истерики в туалете он стал заходить ко мне по нескольку раз в день. То поесть что-нибудь притащит, то просто заскочит узнать, как мои дела. Иногда, когда у него хорошее настояние, он что-то рассказывает мне, притихшему, травит байки о войне, но чаще молча сидит на колченогом стуле и слепо глядит в окно. Выглядит он, надо сказать, хреново. Впрочем, не мне об этом судить.

— Насчет твоей выписки…

— Да? — каменею, сжимая кулаки под простыней.

— Я должен это сделать, Иса. Ты уж пойми, пожалуйста.

Киваю. Обижать единственного человека, который ко мне отнесся по-человечески, конечно, не хочется. А что-то сказать — нет сил. Горло саднит, будто кто-то обмотал его ржавой колючей проволокой.

— Все нормально, — с трудом выдавливаю я. — Сейчас освобожу койку.

— Да погоди ты! Сядь… Не пыли. Я тут поговорил кое с кем.

— С кем?

— С заведующей детдомом. Она обещала, что я смогу к тебе заскакивать иногда. Ну, и что история с избиением не повторится…

Киваю и отворачиваюсь к окну, чтобы добрый доктор не видел моих злых слез. Знакомая ситуация. В детдом приходят многие, и многие обещают вернуться… Некоторые даже верят, что так и сделают. Но проходит время, жизнь берет свое, жалость притупляется, и уже никто не вспоминает о своих обещаниях. На самом деле мы никому не нужны.

— Ты слышишь меня, Иса?

— Слышу. Ну, вы это… Заглядывайте, конечно.

— Загляну, — обещает Федор Измайлович. — Вот теперь можешь сбираться. За тобой подъедут к двум. И кстати, Иса, я ведь не вру. Там… теперь будет получше, да.

Наивный. Такой битый жизнью и такой наивный. Киваю, чтобы не расстраивать своего спасителя, и отворачиваюсь к стулу, на котором стопочкой лежит привезенная мне одежда.

Обещанное «получше» длится три недели. Но в каждом брошенном на меня взгляде я читаю, что это — не более чем отсрочка.

— Че, косоглазый, говорят, ты теперь девочка? — зубоскалят мне в спину. Понятия не имею, откуда они узнали о моей операции. Но слухи в этих стенах расходятся со скоростью лесного пожара. И очень скоро моя жизнь превращается в ад.

Правду говорят, ожидание смерти — хуже ее самой. Напряжение такое, что я не могу спать, не могу есть. Я ничего не могу… Я весь — будто оголённый нерв. Может быть поэтому, когда меня в очередной раз подкарауливают, у меня окончательно сдают нервы. Я набрасываюсь на своих обидчиков, используя вместо заточки ручку алюминиевой ложки. И зубы.

Так я и попадаю в психоневрологический диспансер, где наверняка бы навсегда и остался. Если бы не девочка из снов. Вначале. А потом и подключившийся к делу Федор Измайлович. Вот, кто сделал все возможное и невозможное, чтобы меня оттуда вытащить. Не бросил. Не обманул.

— И грамота вручается Исе Ильмановичу Кутаеву. — возвращает меня в реальность голос директора заповедника.

— А мне-то за что? Я же только приехал… — бормочу на ходу, пробираясь к обшарпанному президиуму.

— В качестве аванса! — скалит зубы Кутепов, пожимая мне руку.

— Спасибо за доверие, — растерянно гляжу на картонку в руках. Я — обладатель богатой коллекции наград такого высокого уровня, что на фоне их эта грамота, конечно, выглядит как насмешка. Но другие мужики, кажется, довольны.

— Ну, что? Можно считать, что с официальными мероприятиями покончено? — ударяет по ляжкам Кутепов.

— Ага…

— Тогда все по коням!

Праздник организован прямо на берегу озера, неподалеку от конторы. Я с удивлением разглядываю собравшуюся толпу. Кажется, на гуляние подтянулся весь поселок. А ведь Акай обещал довольно камерное мероприятие. Или я его неправильно понял…

Столы расставлены прямо вдоль берега. А над ними, между четырьмя высокими кедрами, натянуты гирлянды разноцветных флажков. На костре в огромном казане готовится плов. В ведрах дожидается своего часа мясо. Никто не халтурит. Каждый занят чем-то полезным. Кто-то накрывает на стол, кто-то режет овощи, кто-то нанизывает мясо на шампуры, а кто-то следит за тем, чтобы огонь в костре не погас. Из старого радиоприемника льется музыка. Народ весел и оживлен. Ждут Темекая… За время, проведенное здесь, я уже понял, что у местных тот пользуется огромным уважением. Без него в этих краях, кажется, вообще ничего не обходится. Если у кого-то случается беда — все идут к Акаю. На него тут едва ли не молятся. Кто построил дорогу до перевала? Акай. Кто закупил в заповедник новую технику? Акай. Кто поднимает свой вертолет, если кому-то из старожилов делается плохо? Акай. Кто участвует во всех спасательных операциях в горах? Ну, вы поняли…

Конечно, я понимаю, что в конторе ждут, что я нарою на него какой-нибудь стоящий компромат, но пока с этим туго. Темекай умудрился найти общий язык со всеми. И каждый здесь за него горой. Я пока не выяснил, как с этим обстоит в регионе, но почему-то не сомневаюсь, что так же. Я и сам невольно проникаюсь к нему уважением… Он — редкий экземпляр, таких сейчас не встретишь.

Акай подтягивается ближе к семи. И не один, а с Саной… Почему-то это я понимаю даже прежде, чем она выходит из машины. Мой внутренний радар настроен на неё удивительно чутко. Кажется, я улавливаю исходящие от этой женщины волны, даже когда нахожусь за несколько сот километров от неё. Это странно, но теперь она словно всегда со мной. И никуда мне от нее не убежать, не деться. Довольно парадоксальное чувство, ведь все наше общение, напротив, сводится к тому, что это я бегаю за ней. Как мальчишка… Меня тянет к Сане запахом, тревожным взглядом, плавными движениями, темными локонами, спадающими с плеч…

Она — чужая. Но она моя.

И как это объяснить, я не знаю. Хотя бы себе объяснить…

Отступаю на шаг, в темноту. Под ногами мягко пружинит мох. Сана спрыгивает на землю. На фоне других женщин она выглядит как чертов Мазерати у ворот сельского клуба. Хотя ничего вроде бы для этого и не делает. Она даже оделась скромно. Как все. В простые синие джинсы и стеганую фуфайку. Но с таким же успехом, она могла напялить на себя и мешок.

Прежде чем присоединиться к народу, Акай приобнимет ее за тонюсенькую талию и соскальзывает ладонью вниз по крутому бедру. Практически незаметный для других жест на меня действует как красная тряпка на быка. Бесит то, как он обращается с ее телом! Так, будто оно принадлежит ему даже в большей степени, чем ей самой. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы вернуть себе хоть немного самообладания.

Открываю глаза и наталкиваюсь на ее взгляд.

Она не может меня видеть. Я готов на это поспорить. Но что-то неведомое снова и снова притягивает нас друг к другу.

— Эй, начальник, что ты стоишь, скучаешь? Давай еще по одной?

Идем к столу. Туда же направляется и Акай с Саной. Здороваемся. Темекая встречают как самого дорогого гостя. И если обычно такое поведение выглядит неестественно и заискивающе, то сейчас сомневаться в искренности публики не приходится. Для него тут же освобождают местечко в центре стола. Оформляю тарелку с закуской и рюмку. Сане полагается аналогичный набор. Она благодарно улыбается женщинам и извиняется, что не смогла выбраться пораньше, помочь. Те отмахиваются — невелико дело. Сана здесь пользуется не меньшим уважением, чем Темекай. То, что она его любовница при живой жене, кажется, никого не волнует. Личную жизнь Акая в этих краях обсуждать не принято.

За столом завязывается обычный в таких случаях треп. Обсуждают все — от политики до недавно ожеребившейся чистокровки Петровича. По какой-то насмешке судьбы, мое место — по левую руку от Саны. Сидеть рядом с ней, дышать ей и не касаться — то еще испытание. Но я не могу уйти. Неизвестно, когда еще мне удастся послушать речи Акая и узнать, как тот настроен по отношению к действующей власти. Вот такой пьяный треп — как раз то, чего мне так не хватало, чтобы сформировать какое-то свое мнение об этом.

— А ты чего, Семеныч, не пьешь?

— Так его, Акай Аматович, Людка за яйца взяла. Он теперь трезвенник!

— Страшная женщина, — пьяно подхихикивает Кутепов. Если до баньки он еще держится молодцом, то после — совсем мужика развозит.

— Не та женщина страшна, что мужика за яйца держит, Сережа. А та, что за душу его, — Акай делает хватательное движение рукой и с силой сжимает в кулак пальцы. А сам на Сану косится… Косится! — Пойдем, — велит ей. — Я тоже хочу попариться.

— Может, лучше не надо? После выпитого. Вредно…

— Вот девочка у меня, а? Все о здоровье моем печется. С чего, спрашивается? Да я и эти горы переживу, — смеется Акай. — Пойдем-пойдем. Так веничком тебя отхожу, что еще спасибо скажешь.

Я стискиваю пальцами край древней посеревшей от времени скамейки. В палец тут же впивается заноза. Плевать. К черту! Народ уже давно разбрелся по домам. Я тоже могу уйти. Встаю, как только Сана с Акаем отходит. И иду, куда глаза глядят. Спотыкаясь о корни, не помня себя от ревности. Кровь в ушах шумит. Сердце заходится. Какая же это пытка — знать, что она с ним… Вот прямо сейчас. Что он её… Ага, парит. Как же.

В темноте натыкаюсь на сплошную стену. Шел домой, а пришел к той самой бане. В отдалении звучат изрядно подвыпившие голоса. Я трясу головой, делаю шаг назад, но, притягиваемый, будто магнитом, тут же возвращаюсь обратно. Обхожу избушку и… В небольшом узком окошке предбанника они. Окно приоткрыто, и если хорошенько прислушаться, можно услышать…

— Ну, зачем? Почему здесь? Акай… Прекрати. Любой может увидеть!

— Ну, и пусть видят. Все знают, что ты моя…

Он кусает ее ухо и, стянув вниз полотенце, мнет высокую упругую грудь.

— Это и так все знают. Акай, ну, пожалуйста, давай дома… Я тебя прошу.

— Конечно-конечно. Ты только немножечко меня приласкаешь… И все. Ну, давай же. Возьми его. Помоги…

Каждое его слово в моей голове — взрывом. Я не могу на это смотреть. Я не могу уйти. Я боюсь, что ворвусь туда и…

Акай отступает на шаг. Разворачивает Сану к себе лицом. И укладывает ее ладонь на свой не эрегированный член. Может, возраст берет свое. Или так действует алкоголь. Но ничего не происходит, сколько бы она его ни ласкала. Все без толку. Сколько так проходит времени? Понятия не имею. Я застываю в безвременье, парализованный то ли смертельной болью, то ли такой же яростью. Я не понимаю, где заканчивается одно и начинается другое. Реальность вгрызается в меня голодной псиной. Каждый жест Саны, каждое движение — высекаются на подкорке.

На его месте должен быть я.

— Все! Хватит… — Акай обхватывает глотку Саны лапищей. — Думаешь, я не понял, что ты меня опоила? За дурака меня держишь? Или думаешь, это тебя спасет? Так я тебя как угодно трахну… Куда угодно. Знаешь, сколько есть вариантов? Знаешь… — трясет ее с силой и сжимает, сжимает пальцы…

Я отмираю в один момент. Несусь к входу. Толкаю дверь и укладываю Акая в одно касание. Он даже понять ничего толком не успевает. Неуклюже заваливается на Сану и стекает по ней на пол.

И вот тогда я фактически впервые вижу ее глаза. Стеклянные глаза куклы. Мне становится просто до жути страшно. Впервые настолько страшно. Страшно за неё…

— Ну, и какого черта ты творишь? Он же тебя за это убьет, знаешь? — она жутковато улыбается. Голая. С натертыми его стараньями сосками.

Я судорожно соображаю, как быть. Пожалеть? Она не простит. А если нет, то что тогда? Отыгрывать равнодушие? Но как, если у меня внутри… будто струны лопаются. И все звенит… звенит! Расходится по телу вибрацией.

И как никогда прежде хочется убивать.

— Акай ничего не узнает. Скажешь, что его развезло в бане, и все дела. Помнить он ничего не будет, — уверенно, насколько это возможно, говорю я и протягиваю ей полотенце, чтобы прикрылась. — Давай, одевайся. Позовешь мужиков. Они его дотащат до койки в конторе. Сана! Ты меня слышишь?

— Да… Да, конечно.

— Продержишься, девочка? Сможешь? — вырывается прежде, чем я успеваю осознать, что ляпнул. Сана каменеет.

— Никогда… Никогда, слышишь, не смей звать меня так. — Ее голос тих, но звучащая в нем ненависть просто сбивает с ног. Я телесно ее осязаю. Эту лютую ненависть…

— Не буду. Обещаю. Когда ты станешь моей, я придумаю что-то получше. А сейчас одевайся, пожалуйста. Пока нас не застукали.

Глава 10

Сана

Не знаю, сработает ли план Исы, но другого у меня нет. Собрав в кулак волю, я возвращаюсь к столам и прошу мужиков помочь мне дотащить до койки якобы упившегося Акая. Те веселятся — не часто им доводится видеть его в таком состоянии. Пыхтят, чертыхаются, спотыкаясь в темноте, но все же дотаскивают дорогого гостя до конторы.

— Ну, и здоров же, медведь! Это ж надо…

— Степаныч, неси одеяло с подушкой. Чистого белья нет! — будто оправдывается молодой парень из числа еще незнакомых мне сотрудников заповедника. Пару минут спустя мне вручают сбившуюся в ком подушку и старый, побитый молью шерстяной плед. Как сквозь сон, я заботливо помогаю Акаю устроиться поудобнее.

Мне что-то говорят. Я что-то отвечаю. И, кажется, даже смеюсь, отыгрывая свою роль. Откуда на это берутся силы — не знаю. Впрочем, очень скоро и они заканчиваются. Как добираюсь домой — не помню.

Шаркая ногами по полу, бреду в кухню. В темноте натыкаюсь на стул. Сползаю по нему на пол. Утыкаюсь горячим лбом в мягкое сиденье и, больше не сдерживаясь, громко всхлипываю. Всхлип тут же перерастает в плач, плач — в вой. Я задыхаюсь и хриплю в страшной агонии. К черту! Меня все равно никто не услышит.

Не знаю, какие связи приходится задействовать Акаю, чтобы ко мне допустили независимых специалистов, но те наезжают в наш ПНД целой делегацией. А еще через несколько дней меня навещает и он сам.

Акай ждет меня в маленькой обшарпанной комнатке для свиданий, которая на фоне его фигуры в темном костюме кажется совсем убогой. Вот уже неделя, как мне отменили все назначенные препараты. Туман в голове медленно, но верно рассеивается. И мне, наверное, следует этому радоваться, но… Я, пожалуй, впервые в полной мере осознаю, что же со мной случилось. А потому не испытываю ничего, кроме дикого ужаса, преследующего меня по пятам, куда бы я ни направилась.

Я до жути боюсь, что останусь здесь навсегда.

— Сана? Привет. Ты меня узнала?

— Конечно, — я облизываю пересохшие губы и отвожу взгляд. Врачи и медсестры почему-то не любят, когда мы на них смотрим прямо.

— Эй… Ты чего? Испугалась?

Акай касается пальцами подбородка, запрокидывая мою голову. Наши глаза встречаются. Он — настоящий медведь. Огромный. Заматеревший. От его крупной фигуры волнами исходит тепло. И сила. Бесконечная сила. К которой я, слабая, невольно тянусь каждой своей истерзанной клеточкой.

— Не знаю… — качаю головой. — А вы правда ко мне приехали?

— Да. — Он смещает ладонь ко мне на затылок и нежно проводит по щеке большим пальцем. Я зажмуриваюсь. Это первое ласковое касание за долгое-долгое время. Может, даже за всю мою жизнь… Первое.

— А зачем? — недоумеваю я.

— Зачем? Да вот… Хотел кое-что с тобой обсудить.

— Что именно? — свожу брови.

Я, конечно, наивна, но, тем не менее, один черт не понимаю, что нам с ним обсуждать? Какие общие темы могут быть у меня с этим взрослым и наверняка влиятельным мужчиной?

— Скажи, ты хочешь отсюда выбраться?

Киваю. Снова лижу губы, непривычно взволнованная его как будто тлеющим взглядом. Сглатываю.

— Больше всего на свете. — Встаю на цыпочки, он удивленно вскидывает брови, но вовремя поняв, чего я хочу, наклоняется, и шепчу ему прямо в ухо: — Здесь мне не выжить. Понимаете?

— Понимаю. И поэтому хочу тебе помочь.

Запрещаю себе радоваться фальстартом. Но как тут запретишь? Когда все внутри, будто в предвкушении чуда, трепещет?

— Правда? — мои глаза делаются большими-большими.

— Конечно, разве я могу допустить, чтобы такая изумительная красота увяла здесь? — его палец надавливает на мои губы, зрачки расширяются и будто закручивают меня в свою бездонную прорву. Смущенная, абсолютно дезориентированная происходящим, я принимаю его пальцы в рот, да так и застываю, не зная, что с этим всем делать дальше. Очень скоро потом Акай меня научит. А тогда… — Ты же понимаешь, чего я от тебя хочу, м-м-м?

Я нахожусь в абсолютном раздрае. Сказать да — соврать. Сказать нет — разочаровать его. А я ведь так этого боюсь! Каким-то шестым чувством я понимаю, что этот странный мужчина — мой единственный шанс на освобождение. И вцепляюсь в него из последних, еще не покинувших меня сил.

— Нет. Но я сделаю все-все, — шепчу торопливо, почему-то уверенная в том, что сейчас нас непременно прервут, и все, что сейчас происходит, окажется сном. — Все-все! Вы мне верите? Я могу все, что угодно… Мыть полы, готовить, стирать…

— Тш-ш-ш… Прекрати. Для этого у меня есть слуги. Да и не дело это, таким редким красавицам мыть полы. Они для другого созданы. Ты для другого создана… — его горячая ладонь стекает по спине. Его немного трясет, как одержимого, знаете? И эта дрожь, будто лесной пожар, передается и мне.

— Для ч-чего же? — стуча зубами, интересуюсь я.

— Для любви. Я буду любить тебя. Хочешь? А ты будешь любить меня… — его жадный рот накрывает мои губы, руки сминают плоть. Он не целует меня. Он жрет, он меня поглощает.

Кто-то несильно, но довольно настойчиво стучит в окно. Я медленно, как старуха, соскребаю себя с пола. Несколько раз моргаю, стряхивая с себя шелуху давнишних воспоминаний. Встаю и на нетвердых ногах иду к двери. По мере моего продвижения по дому, срабатывают датчики движения. Разбавляя окутавшую меня тьму, включается напольная подсветка.

— Кто там?

— Это я, Сана. Открывай.

— Иди домой, Иса.

— Открывай, говорю. Я все равно войду. Пусть даже мне придется выломать эту чертову дверь.

Удивительно. Но мне кажется, что даже сквозь толстые стены я чувствую исходящие от него волны ярости. Мне бы испугаться. Или, напротив, собравшись с силами, взять и послать его. Но вместо этого я послушно открываю замки. Один за другим. Дверь отворяется с протяжным скрипом. Я вздрагиваю. В тишине этот звук кажется таким громким, что его небось и в поселке слышали. Но даже если и так… Плевать!

Наши глаза встречаются. Время замирает, словно его кто-то нарочно растягивает, как густой дикий мед. Мне становится не по себе. Я не знаю, что он успел увидеть, но мне в любом случае ужасно стыдно. Мне невыносимо… Да.

— Ну, и зачем ты пришел?

Не уверена, что он и сам знает.

— Потому что я хочу быть с тобой.

— Уверен? После него? Ты что, извращенец?

Я говорю, наверное, ужасные издевательские вещи. Но это — моя защитная реакция. А кроме того — его последний шанс. Сбежать…

— Ну, как я помню, до главного у вас не дошло, — резко ставит меня на место Иса. Я вздрагиваю. Зарождающая истерика бьет меня чередой коротких разрядов тока.

— Только потому, что я действительно опоила Акая. Но он придет ко мне завтра. И я приму его. Это ты понимаешь?

— Почему? — сипит Иса. — Чем он тебя держит?

Всем. Я продала ему душу, мальчик. Я продала ему свою душу… Акай многое мне дал. Но если вдруг я решу порвать с ним, он отнимет у меня и того больше. Сначала свободу, сына, а потом, может, и жизнь. Этот мужчина никогда меня не отпустит. Он свихнулся на мне. Окончательно и бесповоротно. И если поначалу я верила, что когда-то это закончится, то теперь, спустя почти шестнадцать лет, от моей надежды ничего не осталось. И, кажется, я уже даже привыкла, что он возвращается ко мне снова и снова. Человек вообще ко всему привыкает, да…

А тут ты… Ну, вот откуда ты такой взялся, Иса? Почему меня к тебе с такой силой тянет? После всего, что произошло? Почему мое поруганное либидо не сдохло, а наша встреча ощущается неслучайной? Почему мне кажется, что рядом с тобой я понимаю что-то новое о своей жизни? Почему рядом с тобой забывается все плохое, а весь случившийся со мной ужас кажется не таким уж и важным, если после всего со мною случишься ты?

— Ничего. Уходи, пожалуйста.

— Если ты скажешь, что не хочешь меня.

— Я не хочу.

— Врешь.

Я не могу… Не хочу с ним спорить.

— Захлопни за собой дверь, — сиплю я и, повернувшись к нему спиной, делаю шаг по направлению к комнате. Но он не дает мне уйти. В стремительном броске перехватывает мою руку и с силой дергает на себя. Наши тела сталкиваются, высекая сноп искр, которые, осыпаясь, разгораются вокруг нас пожаром. Мы стоим будто в огненном коконе. — Что ты делаешь? Немедленно меня отпусти.

— Нет, — Иса утыкается мне в шею и качает головой.

— Ну, и чем ты тогда лучше него будешь? — зло усмехаюсь я.

— Всем. Веришь?

Он осторожно меня отпускает, отходит на шаг и ловко стаскивает через голову флисовую толстовку. Я натуральным образом облизываюсь на шесть идеально вылепленных кубиков на его прессе и безволосую грудь. Зажмуриваюсь в безуспешной попытке выстроить между нами стену. О чем он думает? Я не предположу даже… Понимает ли он, что я гоню его не потому, что не хочу быть с ним. А потому что боюсь за него. Боюсь до дрожи в коленях, что превращу его жизнь в ад.

— Пойдем, и я покажу тебе.

Иса протягивает мне раскрытую ладонь.

— Он убьет тебя. А потом меня. Ты это понимаешь?

— Руки коротки.

— Ты не знаешь, о чем говоришь…

— Знаю! Просто верь мне. Все будет хорошо. Сана.

— А если нет?

— Никаких если.

Я, как под гипнозом, шагаю в его объятья. Иса не намного выше меня. Мои глаза как раз на уровне неглубокой ямки в основании его шеи, где покоится небольшой плоский камушек, который я сразу же узнаю. Ноги слабеют. Дыхание рвется. Я смотрю на него во все глаза, но и им не могу поверить. Собственным глазам. Да…

— Иса? — шепчу я, облизав губы.

— Что?

Ничего… Трясу головой. Что тут скажешь? Я приникаю к нему всем телом. Прячу лицо в основании шеи и замираю в попытке вновь обрести равновесие на уходящей из-под ног земле. Там, за занавесками, последняя весенняя ночь ласкает горы холодным лунным светом. А здесь, между нами, совсем темно. Мы стоим, не шевелясь, уже долго-долго, и лампочки медленно гаснут. Веду дрожащими на кончиках пальцами вверх по его ребрам к сердцу. Теперь становится намного понятней, почему меня к нему так невозможно тянет. И я должна… Я обязана его отпустить, да. Но когда он прижимается губами к моему соленому от слез виску, я забываю о том, что правильно. На первый план выходит потребность. Быть с ним. И кажется, я умру, если он отстранится. Я с силой вжимаюсь пальцами в его предплечья. Целую пульсирующую жилку на шее, слизываю с кожи выступивший бисеринками пот. Иса рычит, запрокидывает голову так, что жилы максимально натягиваются, а кадык рефлекторно вздрагивает при каждом сиплом вдохе. Ходит туда-сюда.

Как же хорошо. Какой же он красивый… Мой…

Иса перехватывает инициативу в два счета. Расстегивает парку, которую я не удосужилась снять. Лифчик я после бани надевать не стала. Его взгляду открывается вид на мои истерзанные Акаем соски. И меня будто холодной водой окатывает.

— Нет, подожди, нет…

— Т-ш-ш… Больно, да? Я сейчас пожалею.

Мне больно не физически! Мне больно от того, что он видел. И от того, что ему приходится делать. Он же наверняка меня возненавидит за это. Господи… А пока Иса наклоняет темноволосую голову и осторожно вбирает в рот вершинку. Он посасывает её, зализывает. Легонько дует… Я извиваюсь. Я прошу еще. Всхлипываю, хриплю, пропускаю сквозь пальцы его шелковистые волосы. Желание сбивает с ног, и это так страшно — в моем возрасте осознать, каким оно может быть с мужчиной, которого я сама для себя выбрала. Мы не срываемся в похоть, даже когда доходим, наконец, до кровати и на нее падаем. Это что-то совершенно другое. Даже когда я вполне приземленным движением развожу ноги, а он раскрывает меня большими пальцами и лижет… Это другое, да. Такое глубокое, что меня будто изнутри плавит. Я хочу его. Хочу им обладать. Спрятать ото всех. И никому не показывать.

Его движения становятся более откровенными. Иногда он ненадолго отстраняется, с жадностью наблюдая за моими реакциями и тут же возвращаясь к прерванному занятию. Его юркий язык делает что-то невообразимое с моим телом, бабочкой порхая по клитору.

— Пожалуйста, Иса…

Он резким хищным движением взмывает вверх. Накрывает меня своим телом и жарко шепчет:

— Повтори!

— Пожалуйста, Иса…

Первый толчок приходится прямо на ту самую точку. Я кричу, закидываю ноги выше, максимально для него открываясь. Очень быстро наши движения теряют всякую последовательность. Свет перед глазами меркнет. Нет ничего. Нет будущего. Нет прошлого. Только этот миг, только нестерпимое желание стать с ним одним целым. Касаться его губ, волос, кожи. Сжимать мышцами, заставляя грязно ругаться на ушко… Ощущая под ним незнакомое раньше блаженство.

Глава 11

Иса

— Ты должен уйти. Я серьезно…

Голос Саны дрожит и срывается после только-только пережитого оргазма. Она никак не может остановиться и подкидывает бедра снова и снова, жадно выжимая из меня последние капли. И все равно меня гонит…

Плевать. Я не уйду. Но вовсе не потому, что прямо сейчас готов выступить против Акая. Нет. Какие бы эмоции я ни испытывал, очень важно им не поддаваться. Темекай не тот соперник, которого можно беспечно сбросить со счетов. Хотя бы потому, что я не знаю, чем он её держит.

Возня Саны подо мной не проходит даром. Опавший в момент оргазма член вновь крепнет и наливается силой. Её глаза изумленно расширяются, когда до нее доходит, к чему идет. Юркий розовый язычок проходится по губам, разукрашенным моими поцелуями в алый. Кажется, Сана смущается под моим взглядом. Опускает ресницы и мучительно краснеет. А я… я удивляюсь тому, что ей удалось сохранить в себе эту трогательную чистоту. Хотя, ей-богу, не знаю, как у нее это получилось.

Наверное, ситуация, в которой мы оказались, по-настоящему чудовищна. Вполне возможно, уже очень скоро я просто сдохну от ревности, но прямо сейчас я ничего не хочу ею портить. Мне, напротив, хочется внести в происходящее немного легкости. Ведь обуревающие меня чувства с такой силой давят на грудь, что если это давление не ослабить, они просто меня раздавят.

А ведь я не думал, что способен на чувства…

Опираюсь на локоть, смещаюсь вбок и… выхожу из неё. Сана осоловело моргает.

— Ч-что ты делаешь?

— Ухожу. Разве ты не этого хотела?

Её губы потрясенно приоткрываются. Я скатываюсь к краю кровати и хочу было встать, когда она на меня нападает. Поддаваясь ей, валюсь на спину. Она тут же забирается на меня сверху.

— Нет! — щурит черные глаза Сана.

— Нет? — смеюсь я.

— Нет! Я же… Ты же…

— Что?

— Не можешь уйти, не закончив начатое.

Её круглые коленки сжимают мои бока. Она открыта самым бесстыжим образом. Скольжу жадным взглядом по ее изумительным сиськам, плоскому животику с продольной бороздкой, ведущей от центра груди к лобку. И ниже, туда, где все блестит от наших соков. Сана ерзает на моем стояке. Её взгляд расфокусирован, волосы всклочены, и выглядит это настолько же дико, насколько и притягательно.

— Ну, так закончи это сама.

— Ч-что?

— Давай, — зажимаю ствол в кулаке. — Ты справишься. Это все равно что езда в седле. Ты же любишь конные прогулки?

Сана глубоко дышит. И медлит… Медлит. А у меня, самого, мать его, терпеливого мужика на планете, обученного ждать столько, сколько потребуется, чтобы сделать один единственный выстрел на поражение, никакого терпения не остается. Я обхватываю ее попку ладонями и резко на себя насаживаю. Сана хнычет. И начинает движение. Поначалу у нее выходит довольно рвано, но ведь не в этом суть. Я готов кончить от одной только мысли о том, кто со мной. Да-да, от одной только мысли. И я ведь даже не знаю, счастье это или наказание. За все мои грехи. Карма, чтоб ей пусто было… Смотрю в ее глаза и понимаю, что мне все равно! Желание плещется где-то на уровне космоса, возбуждение достигает критических отметок, давление такое, что достаточно легкого дуновения ветра, чтобы рвануло. И взрыв неминуемо происходит. Она жалобно хнычет и, не прекращая дикой скачки, ритмично меня сжимает. А миллиард световых лет спустя падает мне на грудь полностью обессилевшая.

Касаюсь пульса Саны на шее. Улыбаюсь сыто, убедившись, что с ней все хорошо. И некоторое время лежу под ней, не шевелясь. Наслаждаясь нежным ароматом женщины и её тяжестью. Помимо прочего в комнате пахнет сексом. Еще бы. Мы не предохранялись. Каким чертом я думал — не знаю. Может, не думал вовсе, а лишь хотел пометить её, как и всякий зверь. Впрочем, я вполне отчетливо понимаю, что эти метки ни черта мне не дадут. Ревность отравляет душу ядом. Я пытаюсь себя убедить, что это не навсегда. Но от одной мысли, что мне ее придется делить с другим… Я теряю всякое подобие цивилизованности. Зверь во мне рычит и скалит зубы. Мое. Я пока не понимаю, как буду его обуздывать.

Осторожно, стараясь не разбудить, перекладываю Сану на постель. В следующий раз нам нужно быть осторожнее. А потому, как бы это ни было унизительно, пока Сана спит, я готовлю пути отступления. Разбираюсь с системой сигнализации, проверяю окна, из которых в случае чего смогу выскользнуть, и нахожу самый короткий путь до своего дома. К Сане я возвращаюсь под утро. Продрогший до костей. Она вздрагивает, когда я касаюсь её ледяными ладонями. Открывает глаза, моргает и, очевидно, все вспомнив, резко садится.

— Сколько времени? Ты почему еще здесь?! Это опасно! Уходи, Иса…

— Уйду. Но сначала мы поговорим. Мне нужно понимать, что тебя возле него держит.

— Поговорим в другой раз. Сейчас это небезопасно. Акай может в любой момент вернуться!

— Сейчас, Сана. Иди в душ. А я пока здесь приберусь. Сменю постель и проветрю.

— Но если он вернется…

— Я незаметно уйду.

Она медлит еще некоторое время. Затем встает и, не пытаясь прикрыться, гордо распрямляет плечи.

— Как ты его вырубил? Это какой-то секретный прием?

— Что-то вроде того.

Взгляд Саны становится более пристальным. Как будто она уже понимает, что я не так прост, но боится углубляться в эту тему чуть больше.

— Ты каратист? Или что-то вроде того? — она насупливается. А я смеюсь. Самый хмурый и нелюдимый парень из группы Теней, рядом с ней я каким-то непостижимым образом меняюсь. Думаю, мужики здорово бы удивились, увидев меня сейчас.

— Нет, я не каратист. Просто изучал кое-какие техники боя. По работе.

— Это что ж у тебя за работа такая?

— Это важно?

– Я не знаю. Наверное, да.

— Давай так… Я тебе скажу, что служил в спецподразделениях. И пока мы этим ограничимся.

— Я не понимаю, Иса… Если ты не хочешь обсуждать эту тему, зачем вообще ее поднимал?

— Хочу, чтобы ты знала, что я смогу тебя защитить.

— Меня никто не защитит, Иса… Даже если все супергерои встанут на мою сторону.

— Вот это мы и обсудим, после того как ты сходишь в душ.

Сана кусает губы и открывает было рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент решает промолчать. И послушно шлепает к ванной.

— Свежее постельное в комоде.

Когда за ней закрывается дверь, я торопливо сдергиваю простыню, пододеяльник и наволочки. Любой детдомовец — спец в вопросах застилания кровати. Сана моется очень быстро. Но я все равно быстрей. Когда она выходит свежая и ароматная, как майская роза, я успеваю даже заправить покрывало. На постели — ни одной складки. Она удивлена.

— Мы можем выпить кофе, уже достаточно светло.

— Я не уверена, что нам стоит…

— Стоит, — подхожу к ней вплотную. — Верь мне. Я знаю, что делаю.

— Х-хорошо. Пойдем… Какой кофе ты предпочитаешь?

— Капучино. С карамелью и сахаром.

Сана оборачивается, моргает. Да, знаю, не слишком-то мужественный напиток. Но любой, кто вырос, считай, полуголодным, душу продаст за сладкое.

— Карамели у меня нет, но где-то была сгущенка.

Я сажусь за барную стойку. Она хлопочет у кофемашины. Достает из холодильника молоко. Нюхает его. Качает головой в ответ на какие-то свои мысли. Ее волосы чуть влажные после душа. И мне так хочется зарыться в них пальцами… Но я понимаю, что сейчас совершенно не время для этого.

— Так что? — ловлю ее руку.

— Ты о чем?

— Что тебя возле него держит? Только не говори, что деньги. Я все равно в это не поверю.

— Что ж… Значит, ты обо мне гораздо лучшего мнения, чем все в округе. — Сана растягивает губы в неискренней улыбке. Делая вид, что ей дела нет до чужого мнения.

— Насколько я успел узнать, среди местных ты пользуешься большим уважением.

Я не думаю, что Сана кокетничает. Скорее, она действительно не считает себя достойной. Это так, мать его, знакомо.

Она протягивает мне чашку на блюдце. Глядит в окно, нервно постукивая ногой по полу. А потом выдает самое неожиданное признание из всех, что я готов был услышать.

— Возле Акая меня держит сын.

— Сын? — я буквально давлюсь этим словом. Ведь сына-то как раз я и не смогу ей дать. Как и дочь, собственно.

— Да. Он очень болен и… В общем, чтобы иметь возможность видеться с Богданом, я… Никогда не уйду от Акая.

Веду ладонью по волосам. Это так неожиданно, так чертовски неожиданно, что я просто не знаю, как реагировать.

— Постой, он угрожает тебе тем, что отнимет ребенка?

— Да… — Сана обхватывает себя ладонями за предплечья. Будто ей холодно. — И поверь, это самое малое из того, что он может сделать. Я не могу рисковать. — Сана сжимает пальцы сильней. — Все, что произошло между нами — безумие чистой воды. Мы не можем…

— Можем, — отставляю чашку и решительно подхожу к ней вплотную. — Можем. И будем. А с Акаем… Я придумаю, как разобраться. Дай только время.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты ж просто возненавидишь меня. Рано или поздно. Никто не сможет делить свою женщину… — не даю ей договорить. Затыкаю рот жадным поцелуем. Да, я знаю, это будет тяжело. Нет больших жадин, чем те, у которых никогда и ничего не было, а потом появилось, но выхода у нас нет. А значит, придется потерпеть, пока он не появится. В этом смысле я гораздо больше переживаю за душевное равновесие Саны. Я — парень битый. Сцеплю зубы и вытащу нас обоих. Но хватит ли ей самой на это сил? Если уже теперь в ней чувствуется надлом.

В образовавшейся между нами тишине трель телефона звучит ненормально громко. Сана вздрагивает. Хватает трубку…

— Да!

Она хмурит брови, вслушиваясь в голос на том конце связи, потом бросает короткое «Еду» и действительно мчится к выходу.

— Подожди! Что случилось? Кто звонил-то? — иду за ней по пятам.

— Кутепов! Долго объяснять… Мне спешить надо, не то Акай кого-нибудь убьет… — ее рука ложится на дверную ручку.

— Да кого убьет-то? Что вообще происходит?

— Монику! Точнее… Янара. Это его старший сын. Или любого, кто наберется смелости за него заступиться.

— А зачем Акаю его убивать?

— Затем, что он трансвестит. Позор на его голову. Господи, что же делать?!

— Я уйду через окно. Если напрямую — доберусь даже раньше, чем ты и вмешаюсь, если потребуется. А ты поезжай спокойно.

Так и получается. Когда я прибегаю к конторе, Саны еще нет.

— Ты можешь меня сначала выслушать, а потом орать?! — вопит высокая мужеподобная баба. — Или тебе нравится, что на нас все пялятся?! — наманикюренная мужская рука обводит редких зевак.

— Мне?! Мне нравится? Да ты… Да ты только посмотри, на кого ты похож! На кого ж им еще смотреть? Клоун… Пидор опущенный!

– Я не пидор! Сколько раз тебе повторять? А если бы и так! Пидоры тоже люди… Получше насильников вроде тебя!

— Ах ты ж щенок… — цедит Акай сквозь зубы… — Против меня… Гаденыш. Жизни меня вздумал учить? Да я тебя…

— Что?! Изобьешь до полусмерти? Ничего нового, да, папа?!

Сцена абсолютно сюрреалистична. Передо мной взрослый матерый мужик в платье, парике и при макияже. Так какого же черта кажется, что он перед нами совершенно голый стоит?

Акай озирается. Будто в раздумьях чем бы потяжелее огреть отпрыска. Но, так ничего и не обнаружив, шагает к тому, сжав пудовые кулаки. В этот момент я и выхожу из своего укрытия, преграждая ему дорогу. И одновременно с этим из старенькой Нивы выскакивает мальчишка…

— Ну, все, пап! Поедем домой. Незачем нам здесь оставаться.

Акай отступает назад, будто врезавшись в невидимую стену. Его взгляд мечется от переодетого в женщину сына к… вполне себе обычному мальчику. Темненькому. Достаточно взрослому.

— Как это незачем? А знакомство с дедом? Забыл, что у нас по плану?

Мальчонка вздергивает кверху нос и, абсолютно бесстрашно глядя на Акая, заявляет:

— Я не хочу с ним знакомиться. Он злой. Не такой, как я себе его представлял. Пойдем, пап, я серьезно…

Моника кивает кудрявой головой. Обхватывает мальчонку за плечи. Её пальцы слегка дрожат. Я даже представить не могу, что она сейчас чувствует. На несколько секунд над поляной воцаряется тишина. Проходит секунда, другая… Моника демонстративно ждет какой-то реакции отца. Проходит секунда. Другая… Ее гордо распрямленные плечи обваливаются. Она отворачивается и подталкивает сынишку к машине. И в этот самый момент Акай говорит:

— Вернись! Ты не объяснил, зачем появился.

Конечно, это ни черта не «добро пожаловать», но для Акая и это огромный шаг.

Глава 12

Сана

Если бы я так сильно ни ненавидела Акая, мне бы стало его жаль… Невозможно ведь равнодушно смотреть на то, как он на мальчонку пялится! Сколько в этом взгляде плохо скрытой надежды. И жадности, и какой-то одержимости, что ли?

Выключаю конфорку. Делю лопаточкой омлет на несколько частей, выкладываю на тарелки и неспешно расставляю те перед сидящими за столом мужчинами.

Похоже, Акай и впрямь не помнит, чем закончился вчерашний вечер. А может, ему просто не до этого ввиду возвращения Янара.

— Красавица, а водочки? Водочки нет?

— Да господи боже, сейчас семь утра! — снова взвивается Акай, пугая сидящего от него по левую руку внука. Тот в страхе сжимается, но кроме меня никто не обращает на это внимания. Я успокаивающе касаюсь пальцами плеча мальчишки и пододвигаю к нему поближе корзинку с хлебом.

— Спасибо, — бормочет Петя и, окончательно смутившись, трогательно краснеет. Глажу его по волосам. А тот будто ощетинивается, не привыкший к таким касаниям. Темно-русые волосы мальчонки встают торчком, делая его похожим на маленького воинственного ежика. Он такой трогательный и смешной, что у меня внутри что-то мучительно екает.

— Ну, и что? Мне нужно смазать глотку. На трезвую я с тобой говорить не смогу, — рубит правду-матку Моника.

— Есть и водочка, — отхожу к кухонным шкафчикам, достаю початую бутылку, стопки и ставлю на стол. — Твоему деду тоже не мешало бы опохмелиться. Он сразу же подобреет.

Понимаю, что иду по тонкому льду, и что Акаю это не понравится, но это единственный шанс дать понять собравшимся, что он — тоже человек. Вопрос — на кой мне это надо? Моника задушенно смеется. Мальчишка хмурит брови и утыкается в свою тарелку, а Акай… Ну, да… Это понятно. Он еще явно не привык к гордому званию «дед», а потому выглядит несколько пришибленным. На самом деле очень пришибленным. Это даже забавно.

Над столом повисает тишина. Слышен лишь звон приборов. Я надеялась, что совместный прием пищи сбавит градус накала, но напряжение только растет. Особенно когда Моника, не слишком-то церемонясь, наливает себе рюмку и махом опрокидывает содержимое. Акай с силой стискивает столовый нож в пальцах. Я могу только представить, какая внутри него происходит борьба. Он терпит Монику исключительно из-за внука, о котором до этих пор ничего не знал. И кажется, что ради этого нахохлившегося мальчика он готов стерпеть вообще что угодно.

Перевожу взгляд на Петьку. Тот почти не притронулся к пище. Только желток расковырял и старательно размазал вилкой по тарелке.

— Положить тебе колбаску? Они домашние, из настоящего мяса. В городе ты таких не ел.

— Не хочу. Я не голодный.

— Тогда, может, ты хочешь посмотреть мультики? Или кино…

Акаю с сыном явно нужно поговорить. И что-то мне подсказывает, что Петьке лучше держаться от этих разговоров подальше. Он равнодушно пожимает плечами и косится на отца.

— Иди, Петь. Я скоро к тебе присоединюсь, — в голосе Моники все меньше женских ноток и все больше усталости. А его бледность проступает даже через плотный слой макияжа. Я отмечаю ее худобу, запавшие щеки, нездоровую дрожь в пальцах. Интересно, а Акай видит хоть что-то дальше своего носа?

Помогаю устроиться Петьке в гостиной и торопливо возвращаюсь в кухню. Наверное, отцу и сыну лучше поговорить без свидетелей, но я боюсь, что это плохо закончится. Пока эти двое играют в молчанку, я убираю со стола грязную посуду и завариваю чай.

В мойке стоят две чашки — моя и Исы. Нам нужно быть аккуратнее, если мы надумаем продолжать.

— Спасибо, красавица, — благодарит меня наша неожиданная гостья, когда я ставлю перед ней чашку.

— Не паясничай! — зло щурится Акай.

— А то что? — лезет на рожон Моника. Наверное, она ведет себя так по инерции, не думая. Потому как, буквально пару секунд спустя, сдувается. — Ладно. Проехали. Я здесь не для того, чтобы с тобой спорить. Или поминать старое.

Отмечаю, что, несмотря на женский образ, в котором находится, Янар говорит о себе, как о мужчине. И это тоже очень показательный момент.

— А зачем тогда? Неужто проснулась совесть, и ты, наконец, решил познакомить меня с внуком?

— Совесть здесь ни при чем, — Янар тянется к сумочке. Достает сигареты и под недовольным взглядом отца выбивает одну щелчком из пачки и подкуривает, не спросив разрешения. — Будь на то моя воля, ты бы вообще никогда о нем не узнал. — С силой затягивается.

— Тогда какого черта ты явился? — цедит Акай сквозь стиснутые зубы. — Забыл, как кричал, что скорее сдохнешь, чем сюда вернешься?

— Ага. Было дело, — глаза Янара выедает дым. Он щурится и снова с силой затягивается. — Я тогда думал, что смерть за мной никогда не придет, — улыбается. — А ты орал, что я сдохну в канаве… И знаешь что, бать? Ты был прав.

Акай настороженно замирает.

— О чем это ты?

— Так ведь о том самом. О смерти. У меня в запасе полгода — год. Достаточно времени, чтобы уладить дела. И позаботиться о Петьке, — в две яростные затяжки Янар докуривает сигарету. Тушит прямо в тарелке. — Я потом все вымою, красавица. Ты не серчай.

— Ничего, — шепчу я, откашлявшись.

— Богатств я никаких не скопил, как ты понимаешь. Сыну мне оставить нечего, но… Он ведь нормальный, бать. Как раз такой, каким я не стал. Петька хорошо учится, говорит на английском и ходит на айкидо. Им ты сможешь гордиться.

Выпалив все это на одном дыхании, Янар замолкает. Акай тоже молчит. И только кулаки на столе сжимает. Касаюсь его медвежьей спины ладонью.

— Я для себя ничего не прошу. Только для Пети. Обещай, что не бросишь его, и ты никогда меня больше не увидишь.

— Так, стоп. — Акай отмирает. — Давай подробнее. Ты что, болен? Так это — пустяки. Правда, девочка? — обращается он ко мне. — Найдем нормальных врачей и…

— Врач у меня хороший. А вот болезнь — плохая. Так что о спасении речь не идет. Я долго боролся, но сейчас это бессмысленно. Давай лучше вернемся к Пете…

— Я не брошу внука. За кого ты меня принимаешь? — хмурится Акай.

— Вот и хорошо… Хорошо. — Янар встает из-за стола, но его ноги подгибаются, и он вновь падает на стул. — Дерьмо…

— Я думаю, тебе лучше прилечь.

— Нет-нет, я сейчас посижу, и станет получше.

— Ну да. Как же. Акай, что расселся? Помоги! Он сам не дойдет до кровати.

Недоверчиво косясь на сына, Акай выходит из-за стола. Подныривает под его руку и легко, будто тот ничего не весит, взваливает его на себя. Я решаю устроить Янара в комнате для гостей. По крайней мере, до тех пор, пока ему не станет лучше. Тот протестующе что-то бормочет.

— Может быть, тебе нужно выпить лекарства?

— Они остались в сумочке.

— Я сейчас принесу.

Глядя на аптечку, я понимаю, почему сумочка такая большая. Перебираю препараты, не зная, что конкретно ему предложить. Потому как я, кажется, догадываюсь, чем же Янар болеет…

— Может, его в город доставить? — нервничает Акай. И это что-то новое. Я, пожалуй, никогда еще не видела его таким. В последние дни я вообще открываю в нем много нового.

— Не думаю, что там ему чем-то помогут.

— Почему? Ты знаешь, чем он болен?

— Тебе лучше поговорить об этом с Янаром…

— Сана! Говори, как есть, девочка. Говори, как есть… — Акай обхватывает мой затылок ладонью.

— Я не могу судить об этом лишь по названию лекарств! И вообще, ты не мог бы вести себя тише? Вряд ли рычание поможет тебе наладить контакт с внуком.

Акай ведет ладонью по голове.

— Ты, наверное, права. Пойду лучше посмотрю, как он.

Никогда еще я не видела его настолько сомневающимся. В себе ли? Или в том, что делает?

— Отличный план.

Мы расходимся по разным комнатам, но Акай практически тут же возвращается.

— Пети нигде нет.

— Как нет?

— Вот так! Я обошел все комнаты, а его нигде нет.

— Может, он вышел на улицу? — нервничает Янар, с трудом приподнимаясь на локтях.

— Лежи! Уверена, он просто решил осмотреться. Пей свои таблетки, а Петьку мы поищем с Акаем.

Вижу, как упрямство в Янаре борется со слабостью. Слабость берет свое. Он откидывается на подушки, устало прикрыв глаза. Наблюдавший за этой же картиной Акай сжимает челюсти и молча выходит из комнаты, будто ему невыносимо видеть слабость сына. Не удивлюсь, если до него только сейчас в полной мере дошло, что дела Янара в самом деле плохи.

— Обходи дом справа, а я гляну в низине, — командует он, когда мы выходим.

— Петя! Петя-я-я… — громко зову мальчишку, но тот не отзывается. И только эхо разносится по горам. — Петя… Петя…

— Ну, что?

— Ничего. Понятия не имею, куда он подался.

— Мальчик не мог уйти далеко.

— Думаешь, он сознательно затаился? — Акай смотрит на меня из-подо лба.

— Все может быть. Возможно, он не привык к таким скандалам и испугался. Или, не дай бог, услышал то, чего не следует.

Когда мы не находим Петьку ни через двадцать минут, ни через час, Акай поднимает по тревоге поселок. Поисковый отряд собирается быстро. Здесь спасательные операции подобного рода — не новость. Каждое действие отработано до механизма. На Янара страшно смотреть…

— Ну, зачем… Зачем я его сюда притащил? Он же никогда не был в горах. Он ни черта о них не знает.

— Акай найдет его. Не сомневайся. От него еще никто не уходил… — горько улыбаюсь я, не слишком успешно скрывая свое волнение.

— Ты об этом знаешь, как никто другой, правда? — сипит Янар. На дне его мутных воспаленных глаз плещутся понимание и жалость. Я не хочу ни того, ни другого. Поэтому резко отворачиваюсь и наталкиваюсь на… Ису. Меня будто кипятком ошпаривает. На какую-то долю секунды растворяются в небытии суетящиеся вокруг люди, вековые деревья и горы… Остаемся лишь мы. Под синим бескрайним небом. Сердце спотыкается, делает кульбит и ухает вниз. Иса — начальник охраны заповедника, и, конечно, его появление здесь вполне закономерно. Но почему-то я совершенно не готова к тому, чтобы увидеть его вот так. При свете дня… После того, что между нами было под плотным покровом ночи.

— Все в порядке? — сипит он.

— Да. Извини, что налетела.

Он кивает. И отходит к мужикам, которые, склонившись над картой, о чем-то тихонечко спорят.

– Я хочу отправиться на поиски с ними… — сипит Янар.

— Не смеши. Ты едва стоишь на ногах. К тому же народу хватает. Петька не мог уйти далеко. А значит, его найдут. Непременно найдут. Иначе и быть не может… Мальчика ищут и с воздуха, и с земли. На нем яркая красная курточка — такую легко заметить.

Я повторяю это снова и снова, как мантру. Повторяю вслух. И про себя.

Но проходит час, другой, третий… А результата нет.

Акай садит вертолет в поселке, дозаправляется и снова взмывает в небо. Значит, прошло порядка трех часов. А кажется, будто целая вечность. Оставаться на месте нет никаких сил, да только я не могу бросить Янара и отправиться на поиски вместе со всеми. Похоже, с каждой минутой неизвестности ему делается все хуже.

— Если его не найдут до наступления ночи…

— Продолжат поиски утром.

— Петька ничего не знает о выживании. Я никогда не рассказывал ему о жизни здесь. Слишком болезненны были воспоминания. А теперь понимаю, что, может, и зря.

— Никто не хочет возвращаться туда, где ему было плохо. Это нормально.

— Да… Наверное. — Янар прикрывает глаза тыльной стороной ладони и с силой закусывает истрескавшиеся губы, но с них все равно срывает всхлип. Это самое раздирающее душу зрелище из всех, что я когда-либо видела. Парик Моники давно уже спал, я веду пальцами по абсолютно лысой голове Янара. Стираю с его щек поплывшую тушь. И несу какую-то чушь о том, как ровно он сумел вывести стрелки. И что сама я так не умею… Он проваливается в беспамятство, когда солнце заходит за гору. С наступлением ночи поисковые работы прекращаются, и Акай возвращается домой злой, как медведь-шатун. Отсутствие результата он воспринимает как свое личное поражение. А может, великий и бесстрашный Акай Темекай… боится. Пусть даже в это почти невозможно поверить.

Последняя надежда — девятичасовой сеанс связи. По очереди Акай связывается с каждой поисковой группой, но никаких новостей у тех нет.

— Кордон Беличий — Центр… — до боли знакомый голос стряхивает с меня оцепенение.

— Привет, командир. Какие новости?

— Мальчик со мной. Он немного напуган, но в принципе в порядке. Заночуем здесь, а рассветом выдвинемся домой.

Глава 13

Иса

Я выхожу на след мальчишки лишь через шесть часов от начала поисков. Никто не может предположить, что он без страховки и специального оборудования сможет спуститься вниз к озеру по практически отвесной, пусть и не слишком высокой скале, а потому все это время мы ищем пацана совершенно не там, где следовало бы. И только зря увеличиваем радиус поиска.

Мобильная связь здесь практически полностью отсутствует. Но ближе к вечеру я ловлю короткий сигнал Петькиного телефона. К счастью, в моем распоряжении находится виртуальная базовая станция. Спасибо шпионскому прошлому — здешние спасатели о таком оборудовании даже мечтать не могут. Более того — подобные штуковины находятся под строжайшим запретом. Что довольно парадоксально, особенно учитывая тот факт, что во всем цивилизованном мире они вовсю применяются в спасательных операциях.

Петьку я нахожу лежащим под большим валуном, оплетенным корнями кедра. Сердце екает. Это вообще чудо, что я заметил его скрюченную фигуру в сгущающихся сумерках, наползающих с гор. Если бы не яркая курточка — мог бы запросто пройти мимо.

— Эй! Потеряшка…

Мальчонка резко открывает глаза.

— Ты кто? Чего тебе надо?

— Я — Иса. Начальник охраны заповедника. Мы тебя всем поселком ищем. Ты, знаешь ли, очень здорово нас напугал. Наверное, и сам испугался?

Пацан отчаянно трясет головой. Храбрится, блин. Хотя глаза, вон, на мокром месте.

— Я туда не вернусь!

— Да уж конечно. В темноте в горах делать нечего, — покладисто соглашаюсь я. — Заночуем в твоем лагере.

— К-каком лагере? — осоловело моргает Петька.

— Как? Ты разве не разбил лагерь? Кхм… Остаться здесь вот так не получится, — не глядя на пацана, я спрыгиваю с лошади. Мотя здорово умаялась за этот день, и пора бы мне о ней позаботиться, пока совсем не стемнело.

— Это еще почему? — хохлится Петька.

— Да потому, что по ночам случаются заморозки. К утру ты просто окоченеешь. А ко всему зверье…

— К-какое зверье?

— Которое с рассветом приходит на водопой. Кого здесь только нет! Медведи, волки. И даже рыси.

Времени у нас все меньше. Я ослабляю подпругу, привязываю Мотю к дереву, выбрав участок с сочной травой, и внимательно осматриваюсь в поисках подходящего сухого бревна.

— Ты устроился в хорошем месте. Если рядом разжечь костер, ветер будет гнать жар в нашу сторону, а валун — его задерживать. Поможешь собрать хворост?

Петька медлит, но все же медленно поднимается с земли и, повторяя за мной, тоже начинает осматриваться. С собой у меня имеется все необходимое — топорик, спички, какая-никакая еда. Я обтесываю три бревна и, как заведено у местных, складываю пирамидкой так, чтобы они плотно прилегали друг к другу. Таким образом бревна не сгорят в два счета, а будут медленно тлеть до утра. Почти в полной темноте спускаюсь к озеру. Набираю в металлическую кружку воды и ставлю ту на огонь. Петька внимательно наблюдает за каждым моим движением. Делая вид, что этого не замечаю, открываю банку с консервированным супом. Опускаю на выступающий камень, чтобы подогрелась — горячая еда ему явно сейчас не помешает. Достаю ложку и сухари.

— Бери… — подсовываю мальчишке.

— А ты?

— Я не голоден. Ешь.

Некоторое время в Петьке гордость борется с чувством голода. Второе берет свое, и он начинает с аппетитом наминать суп, смачивая сухари в томатного цвета жиже.

Я не самый чувствительный мужик на планете… Я видел столько дерьма, происходящего в том числе и с детьми — голод, войны, лагеря беженцев, но почему-то именно эта довольно мирная картинка трогает что-то в душе. Вполне возможно, сходные чувства испытывал и Федор Измайлович, когда оформлял надо мной опеку, вытащив из ПНД.

— Пойми, Иса, семьи в привычном понимании этого слова у нас не будет.

Я киваю, хотя вряд ли в тот момент действительно осознаю, к чему ведет Волков. Да это и не важно. Я просто счастлив от того, что не вернусь ни в ПНД, ни в детский дом, который после него, в общем-то, кажется не таким уж и дерьмовым местом. Все познается в сравнении, да.

— Жить мы тоже вместе не сможем.

А вот это интересно. Как же тогда? Последний вопрос я произношу вслух. Федор Измайлович прячет руки в карманах и отворачивается к окну.

— Я оформлю тебя в кадетское училище.

— Еще один интернат, только с красивым названием? — хмыкаю я зло, ощущая, как все мои надежды со звоном бьются и разлетаются в стороны, вспарывая острыми краями кишки.

— Нет! Это совсем другое. Там ты найдешь друзей. А если понравится, то и занятие по душе.

— Я бы предпочел пойти в нормальную школу и жить с вами.

— Я знаю. Но не могу взять на себя такую ответственность.

— Почему? — до последнего стою на своем.

— Потому что я алкоголик, Иса. Конченый алкоголик с неизлечимым посттравматическим синдромом. И вспышками немотивированной ярости. Не хочу тебя прибить ненароком. Ты уж меня пойми.

Не думаю, что тогда я понял его в действительности. Зато в полной мере оценил, что же он для меня сделал, несколько лет спустя. Будучи уже совершеннолетним. И перспективным, стараниями того же Волкова. Чтобы доказать ему, что он во мне не ошибся, я становлюсь сначала первым в своем училище, потом — а потом и в стране. Так что когда приходит черед идти в армию, меня изначально забирают в одно из лучших подразделений. А потом я так быстро расту, что уже в двадцать четыре года становлюсь самым молодым бойцом, попавшим в легендарную группу Теней. К тому моменту Федор Измайлович уже четыре года как лежит в земле. Может, он и конченый алкоголик с ПТСР, но он — самый лучший, самый добрый мужик на планете. Мне до сих пор иногда кажется, что я чувствую его присутствие. Он всегда со мной. Куда ни посмотри.

— Ой, я, кажется, все съел, — вытаскивает меня из воронки воспоминаний виноватый Петькин голос.

— Вот и хорошо, — хмурюсь я, — хоть наелся?

— Угу.

— Значит, давай укладываться. Завтра рано вставать.

— Я не вернусь к деду!

— Почему?

— Потому что он полный придурок.

Парень ошибается. В чем в чем, а в этом Акая заподозрить сложно. Он не дурак. И вообще совсем не так плох, как может показаться на первый взгляд. Я хочу его ненавидеть за то, как он поступает с Саной, но… Вот ведь черт! Не могу. В какой-то мере я даже понимаю его одержимость ею. Я и сам, кажется, схожу рядом с ней с ума.

— Ладно. Даже если и так. Дед придурок. Но отец… Ты хоть представляешь, как ему сейчас?

— Никак! Он хотел меня бросить, я слышал! Оставить меня деду и свалить.

Хмурюсь. В рассказе Петьки что-то не вяжется. Я ведь видел, как Моника-Янар смотрел на сына. Мне даже на секунду стало завидно, что в моей жизни никогда такого не будет. Ведь я никогда не смогу стать отцом. Да и если бы смог — не стал бы. Когда ты — снайпер, за тобой числится столько загубленных жизней, что совершенно невозможно не думать о том, кому выставят счет за грехи. Тебе или твоим детям. Лучше не рисковать. Лучше сделать все, чтобы этот самый счет мог прийти лишь одному известному адресату.

— Петь, может, ты что-то не так понял? Отец любит тебя.

— Тогда почему он не позволяет мне быть с ним до конца? Зачем привез меня сюда? Он ведь еще не умер!

Понимая все меньше, я расстегиваю клапан спальника.

— А сам он что говорит?

— Что не хочет, чтобы я попал в детдом, когда это случится, — Петька шмыгает носом. В тусклом свете тлеющих поленьев в его глазах блестят злые слезы. Кажется, еще немного, и он в голос заревет. И что я тогда буду делать?

— Ну, детдом — не самое лучшее место на планете. Это точно.

— Откуда тебе знать?

— А я там жил. До шестнадцати лет почти.

— Серьезно? — голос пацана сочится недоверием. — У тебя что, тоже умерли родители?

— Не знаю, — шебуршу палкой в костре. — Я никогда их не видел. Мать подбросила меня под дверь роддома.

— А ты не пытался ее найти?

— А ты не пытался ее найти?

— Зачем?

— Вдруг это и не она вовсе? Вдруг тебя выкрали! Или еще что-то. — У мальчонки слипаются глаза, но он все равно пытается поддерживать беседу. Неугомонный. Одни его конспирологические теории чего стоят. А может, и не такие уж конспирологические. В конце концов, я и сам на что-то надеюсь. Иначе, зачем продолжаю свой поиск?

— Я ищу. Собственно за этим я в эти края и вернулся. — Выплескиваю остатки чая в траву и, подводя черту под нашим разговором, командую: — Ну, все. Хватит болтать. Отбой.

Спать на земле — мне не привыкать. А Петька так устал за этот день, что вырубается и без всякой привычки, только голова опускается на землю. И все… В отрубях парень.

Мое сердце снова окатывает волной. Это так странно — осознавать, что кто-то от тебя в полной мере зависит. Зависит не так, как те же бойцы, которых ты прикрываешь — все же у тех полным-полно сил и навыков выжить в любых обстоятельствах. А такой вот маленький абсолютно беззащитный человек…

Я связываюсь с центральной базой, отчитываюсь, что парень найден, и укладываюсь рядом. Утром просыпаюсь от того, что на меня кто-то смотрит. Открываю глаза, и… волосы шевелятся на голове. Как-то я, пугая Петьку, не подумал, что зверье-то и впрямь может к нам подтянуться. Волк красивый. Серебристый мех, рыжие глаза… И острые смертельно опасные зубы. Пасть у серого чуть приоткрыта. Он часто дышит, обдавая меня теплом и животным духом.

Всем известно, что волки не нападают на людей. Особенно поодиночке. По идее волки вообще не ходят по одному, а значит, где-то неподалеку их целая стая. Тянусь рукой к ружью. Дерьмо, а не оружие, если честно. Но вряд ли бы я смог избежать вопросов, если бы стал «светить» свое. Мне не страшно. Скорей, мне даже в кайф это почти забытое чувство опасности. Пальцы касаются приклада. И в этот самый момент Петька шевелится и открывает глаза.

— Тш… — едва слышно командую я. — Главное, не бойся. Я сейчас отгоню его.

Медленно-медленно, не делая резких движений, сажусь. Некоторые настаивают на том, что хищникам не следует смотреть в глаза. Чушь! Зверь должен почувствовать, что ты его не боишься. Волк ведет носом, я неторопливо приближаюсь. И тихо, но угрожающе рычу. Зверь неуверенно пятится. А спустя какое-то время и вовсе скрывается в чаще.

Петька сидит совершенно обалдевший. Синяя вена у него на шее невротично пульсирует. А сердце стучит так громко, что я слышу его удары.

— Ну, как? У тебя еще не пропало желание здесь остаться? Или, может, вернемся в поселок? — на полном серьезе спрашиваю я у мальчонки. Возвращаться тому явно не хочется, но оставаться здесь, признав утопичность собственного плана, не хочется и того больше.

— Я сначала схожу отлить, — находится Петька.

— Ну, сходи. Если не боишься остаться без хозяйства.

Глаза пацаненка потрясенно расширяются. Некоторое время он действительно обдумывает вероятность быть покусанным хищниками. Так, что мне приходится все же пояснить:

— Да не бойся ты. Я шучу. Только далеко не отходи.

Петьку мое зубоскальство откровенно бесит. И когда мы, свернув лагерь, выдвигаемся в путь, он некоторое время наказывает меня демонстративным молчанием. Но потом любопытная натура ребенка берет свое. И он начинает буквально сыпать вопросами. А что, а как, а почему?

К окончанию путешествия мое неприученное к долгим разговорам горло напрочь сипнет. А парню, вон, хоть бы хны. Он, кажется, вообще в полном восторге от происходящего. Мы еще домой не вернулись, а Петька уже строит планы, как опять пойдет в лес. И может, даже совершит восхождение на самую высокую в этих краях вершину, белеющую в отдалении между скал. О том, что заставило его сбежать, он как будто и не вспоминает. Только когда мы поднимаемся к дому Саны, спохватывается.

— О-йо, сейчас мне достанется, — грустнеет, наблюдая за выскочившим на крыльцо отцом. Который сегодня не стал обряжаться в женщину. Следом за Янаром выходит и Акай. И пока первый что-то ожесточенно выговаривает сыну, прижав его голову к своему запавшему животу, второй шагает прямиком ко мне и, сжав в медвежьих объятьях, с силой бьет рукой по спине.

— Ну, чертяка! — вот и все, что он говорит. А мне и не надо большего. Я без лишних слов понимаю, что неожиданно для себя обзавелся покровителем, чье расположение в обычных условиях практически нереально заслужить. И это, черт его дери, странным образом льстит. Я понятия не имею, как можно кого-то так ненавидеть, так к нему ревновать и одновременно с этим… так проникаться этим человеком. Это какой-то чертов сюрреализм.

Глава 14

Сана

Видеть их рядом, таких довольных, дико и странно. Ладно, Акай. Он понятия не имеет, кого обнимает на самом деле, но Иса… Сжимаю дрожащие пальцы в кулаки и, спрятав руки в карманах, спускаюсь вниз по ступеням.

— Ну, что мы стоим? Пойдемте в дом. Вы ж, наверное, совсем оголодали, а, путешественники? — Акай косится на внука, который старательно делает вид, что не замечает его существования. Уж не знаю, что Петька успел услышать, и что заставило его сбежать, но очевидно — Акаю теперь придется постараться, чтобы вернуть расположение мальчишки.

— Нет, я лучше пойду. Может, еще успею заскочить на работу, — качает головой Иса.

— И слышать ничего не хочу! Считай, сынок, у тебя выходной.

Янар вздрагивает. Акай это замечает. Между отцом и сыном будто происходит безмолвный диалог, о смысле которого я, кажется, догадываюсь.

«А меня ты так никогда не звал».

«А ты не заслуживал!»

— И никакие мы не голодающие, — бурчит Петька. — Меня Иса супом кормил. А если бы супа не было, он бы подстрелил утку. Или зайца. Иса все умеет.

— Кажется, у моего сына появился новый герой, — усмехается Янар и, наконец, выпустив Петьку из своих крепких объятий, нерешительно, будто до конца не веря в то, что тот не побрезгует и её пожмет, протягивает Исе руку. — Спасибо вам.

— Да я что? Петька и сам не промах. Очень смелый парень. Наверное, в отца.

— А то! Знаешь, какие яйца надо иметь, чтобы в нашей глуши мужику надеть женское платье? — подмигивает Янар. Я уже поняла, что его показная развязность — не что иное, как защитная реакция. Правда, сейчас больше похоже на то, что он проверяет Ису на вшивость. Ну, или испытывает терпение отца. Которое, надо заметить, не безгранично. Вон, как тот напрягся…

В попытке избежать очередного скандала успокаивающе касаюсь руки Акая. Он трясет головой, словно очнувшийся от спячки медведь. Хмурит брови, но все же, никак не комментируя выходки сына, молча шагает к дому. За ним устремляется и Янар с Петькой. Мы с Исой завершаем процессию.

— Я скучал по тебе, — тихо шепчет этот ненормальный мне в волосы и едва ощутимо проводит ладонью по заднице. Меня окатывает горячей волной. Это одновременно и желание, и стыд, и… ярость. Потому что… Ну, нельзя так! Нельзя!

— Прекрати! — шиплю.

— Нет. Пока ты не скажешь, что тоже по мне скучала.

Черта с два. Я ускоряюсь и догоняю Янара с Петькой в доме. В кухне как раз дзынькает таймер на духовом шкафу. По понятным причинам этой ночью мне не спалось, и, чтобы скоротать время, я замесила тесто. На завтрак у нас пирожки.

— А что внутри? — мордашка Петьки вытягивается от любопытства.

— Ревень.

— Это еще что такое?

— Это такое растение с мясистыми сочными стеблями. Очень вкусно. Вот, попробуй, — разламываю пирожок и подношу к Петькиным губам, но когда тот открывает рот — шкодливо отдергиваю руку. Петька, надо заметить, тоже не теряется и показывает мне язык. Я смеюсь, ерошу ему пальцами волосы. И боковым зрением ловлю на себе тяжелый, пробирающий до костей взгляд Акая. Он выглядит как медведь, обожравшийся медом. Таким сытым, таким довольным, каким бывает разве что после секса.

Я знаю, о чем он сейчас думает. Что представляет… Мы с Петькой — его сбывшаяся мечта. А ведь я так надеялась, что хоть тут ему не обломится! Боже, как я надеялась… Что он переключится с меня на ту, кто сможет ему родить. А теперь в этом отпала необходимость. Вот оно — его продолжение. Вот… И другого не надо.

Господи, мне никогда от него не избавиться… Никогда.

Пол под ногами начинает медленно, но верно раскачиваться. Боль голодной псиной вгрызается в глотку. Правда бьет под дых. И добивает контрольным в голову.

— Я принесу джем.

Захлопываю за собой дверь кладовки. Вдох-выдох. В горле что-то противно булькает. Мне нужно пару минут, чтобы с этим справиться. Каких-то пару минут. Дергаю на себя створку небольшого окошка, высовываюсь почти наполовину наружу. Хватаю воздух ртом, с остервенением тру глаза. А перед ними, один черт — навсегда высеченные на сетчатке картинки…

— Ну, вот, девочка. Что скажешь? Нравится?

Акай отступает вглубь квартиры и разводит по сторонам руки. Я оглядываюсь. Квартира, в которую он меня привел, довольно большая. С евроремонтом, выполненным по последней моде.

— Я теперь буду жить здесь?

— Здесь. Тебе что, не нравится?

— Нет-нет! — я отчаянно трясу головой, опасаясь его расстроить. Он ведь так старался мне угодить. И квартира действительно красивая. Я просто, наверное, не ожидала, что она будет такой… В своих мыслях я вообще не заглядывала дальше выписки. — Очень нравится.

— Здесь кое-что еще… Посмотри. — Толстый палец Акая тычет мне за спину. Я оборачиваюсь. Под окном — сваленные в кучу пакеты. До этих пор мне не приходилось одеваться в магазинах, так что поначалу я даже не понимаю, что в них находится. Озираясь на Акая через плечо, усаживаюсь на колени. И открываю первый пакет.

— Это платье… — удивленно хлопаю ресницами.

— Платье-платье. Нравится?

— Да. — Трясу головой.

— Примерь.

Я не вижу ничего плохого в этой просьбе. В конце концов, он старался для меня. Выбирал эти красивые вещи… Боясь помять, осторожно поднимаю платье и, смущенно улыбаясь, шагаю к двери в другую, смежную комнату. Но Акай преграждает мне путь. И качает из стороны в сторону лохматой головой.

— Здесь, — цедит одно единственное слово, которое ни черта мне не объясняет. Лишь только сильнее сбивает с толку. — Ну же!

Я устремляю взгляд в пол. Касаюсь странно вибрирующими пальцами пуговичек на блузке.

— Смотри на меня.

Послушно поднимаю ресницы и, будто под гипнозом, делаю все, что он мне велит.

В этой наглухо зашторенной комнате я будто в клетке с медведем-шатуном. Все в его власти. Он раздувает ноздри, учуяв мое смущение. И кажется, оно ему слаще меда. Я шумно сглатываю, развожу полочки блузки и…

— Сана! У тебя все в порядке?

Вздрагиваю всем телом, стряхиваю слезы со щек и быстро закрываю окно.

— Да. Что мне будет? Уже иду.

Хватаю банку джема и возвращаюсь в кухню под пристальным взглядом Исы.

— Неужто он и правда рычал как волк? — доносится до меня раскатистый голос Акая.

— Рычал. И зубы скалил. Вот так — р-р-р… Нет, не получается. Иса, покажи деду, как надо!

— Боюсь, ничего не выйдет, — сухо улыбается тот.

— Ну, и ладно! Главное, что волк убежал, поджав хвост. А не то бы пришлось с ним драться!

— Господи Иисусе, Петька! Ты хотя бы представляешь, какой опасности подвергался? А если бы тебя не нашли? — Янар вскакивает со стула и начинает мерять шагами комнату. Туда-сюда.

— Ты хотел меня бросить!

— Я? Не было такого!

— А вот и было. Ты сам сказал деду, что уедешь, если он обо мне позаботится!

Янар открывает рот, но, так и не сообразив, что ответить на это обвинение, все же ничего не произносит. Зато свои пять копеек вставляет Акай.

— Так! — ударяет ладонями по столу. — Никто никого не бросает. — Янар медленно поднимает взгляд на отца. А тот морщится, как от зубной боли. — Сейчас отдохнете, и поедем домой.

— К матери? Ни за что.

— А я к ней и не предлагаю, — мрачнеет Акай.

— Вот и хорошо. Я бы все равно не поехал.

— Поселитесь в моей берлоге. Здесь недалеко. А вот до школы далековато. Ближе к осени решим, как нам быть. Если понадобится, я тебя и на вертолете доставлять буду. Ты когда-нибудь летал на вертолете, а, Петька?

Господи боже. Да он же просто в восторге! Вон, уже все распланировал даже. И все бы ничего, но почему-то мне кажется, что в его планах на жизнь с Петькой мне отведена не последняя роль. Тремор с пальцев перебрасывается на тело. Меня конкретно штормит.

— Нет. Не летал.

— Ну, значит, все у нас впереди. Ты, Петя, главное, херней страдать прекращай, — наводит строгости Акай. — Убегать… Не дело это. У здешнего люда и без тебя полно дел. Вон, спроси у Исы. Да и куда тебе бежать, а, Петька? Или думаешь, тебе в детдоме будет лучше, чем у нас с Саной?

У нас с Саной… Вот именно. Я не ошиблась. Он действительно… Действительно собрался играть в семью.

Мой хрип тонет в Петькином:

— Не думаю. Иса мне рассказал, как там плохо.

— Иса? — Акай удивленно вздергивает бровь.

— Я — детдомовский.

— Иса — подкидыш. Представляешь, пап? — хлопает глазенками Петька. — Он долго жил в столице, а теперь вернулся, чтобы попытаться отыскать мать.

— Вот как? А что ж ты мне ничего не сказал? — настораживается Акай. — Я бы помог. Людей бы подключил, позвонил куда следует.

— Боюсь, Петя чуть переоценил значимость этого вопроса в моей жизни. Да и не девочка я, чтобы мне помогать. Сам справлюсь.

Под прицелом изучающего взгляда Акая Иса равнодушно ведет плечами. Несколько секунд Акай задумчиво молчит, повышая градус моей тревоги до запредельного, а потом откидывает голову и смеется.

— Все время забываю, какой ты чертяка! — сжимает руку в кулак, ритмично потрясает в воздухе, а следом, поддавшись чувствам, еще и приобнимет Ису за плечи.

— Ох ты ж черт! Что-то я засиделась. А на работе полным-полно дел, — вру я, спешно выбираясь из-за стола. Нет никаких сил смотреть на это. Поддерживать диалог… Мне нужно переварить то, что я узнала. — Все, что найдете в холодильнике на обед — ваше.

Хватаю сумочку и едва ли не бегом несусь к двери.

— Девочка! — Каменею. — Ты ничего не забыла?

Закрываю глаза. Ну, конечно… Конечно, забыла. Возвращаюсь, глядя строго перед собой. В спину ударяются волны исходящей от Исы ярости и, разбиваясь о мой негнущийся хребет, окатывают тело ледяными брызгами озноба. Встаю на цыпочки и легко целую Акая в губы. Когда мы не одни, обычно этого достаточно. Но только не сегодня. Он обхватывает мой затылок своей мягкой лапой и углубляет поцелуй… Кровь шумит в ушах. Петька делает вид, будто его вырвало, издавая вполне правдоподобные звуки. Акай отстраняется. Оборачивается к внуку и отвешивает ему дурашливый щелчок по носу.

Как добираюсь до работы, не помню. Мысли в голове скачут, как блохи. Я понимаю, что в таком состоянии ничего не решу, но не могу успокоиться. И мне кажется, что зловонное болото, в котором я барахтаюсь столько лет, очень скоро засосет меня окончательно. Я будто уже там с головой. Мне не живется, не дышится.

Ну, зачем? Зачем я встретилась с Исой? Я же не могу теперь… Раньше могла. А теперь не могу!

Тренькает входящее сообщение.

«На нашем месте. Через десять минут».

Откуда у него мой номер?

«Записал, пока ты спала».

Стираю оба сообщения трясущимися пальцами. Как воришка, оглядываюсь по сторонам. Черта с два. Я никуда не пойду! Не могу. Не имею права… Рисковать им. Отбрасываю телефон. Вскакиваю с места… Но, сделав несколько кругов по кабинету, сгребаю со стола сумочку и почти бегу к машине.

Здесь и впрямь недалеко. Если потороплюсь — успею. Какое же это наваждение! Морок… Воздух раскаляется и потрескивает. Я включаю радио, чтобы заглушить звуки в голове. Я не безумная. Не безумная…

Так какого же черта творю?

Мне хватает ума спрятать машину в подлеске. Здесь — медвежьи тропы, и местные сюда не суются. Мы, наверное, в безопасности, да… Но я все равно вздрагиваю от каждого шороха. И затравленно оглядываюсь.

Он подходит ко мне со спины. Обнимает за талию и бесцеремонно проникает под кофточку сразу двумя ладонями.

— Иса… — томно выдыхаю я, подаваясь к нему всем телом. От его размеренного дыхания за спиной меня пробирает дрожью предвкушения. Но я все равно не могу не заметить… Не дать нам двоим шанс: — Так нельзя… Мы не можем…

— Ты сюда приехала, чтобы это сказать? — его холодные пальцы легонько касаются моих сосков. И замирают.

— Я не знаю, зачем приехала! — кричу и без сил обмякаю в его руках. Почему-то не сомневаясь, что он удержит. — Я не знаю! Не знаю… Не знаю…

Глава 15

Иса

Несмотря на то, что солнце не абы как припекает, в лесу все еще прохладно. Огонь желания плавит что-то внутри, и это что-то проступает на коже влажной пленкой, которую, обдувая, холодит налетевший с гор ветер. Я ежусь от убийственного контраста — жара и холода. Любви и ревности. Желание забрать себе и в то же время отдать себя полностью. Ничего не жалко. Никого…

— Так нельзя… Мы не можем… — говорит Сана. А я уверен, что сдохну, если мне вдруг придется ее отпустить.

Твердыми пальцами расстегиваю молнию на ее брючках. Тяну книзу. Сана дергается. Будто птица о прутья клетки бьется. Но я понимаю, что она не от меня бежит, а от своей несвободы, которая нам обоим в ее представлении может выйти боком. И потому не отпускаю.

— Я сумею нас защитить, — повторяю, как мантру.

Сана всхлипывает. Собравшись с силами, рвется прочь, но, не удержавшись на ногах, спотыкается и падает на мягкую подложку мха. В последний момент я успеваю чуть сгладить её падение. Она заваливается на одно колено, выставив перед собой руки. Утыкается в плечо лбом и замирает, тяжело дыша, как зверь, пойманный в ловушку. Впрочем, у меня и у самого какие-то проблемы с дыханием. Я оседаю на землю следом за ней. Крепче сжимаю руки на её упругом животе и, как слепой котенок в поисках мамкиной сиськи, тычусь носом в нежное местечко у Саны за ухом, давая нам обоим время успокоиться. И как-то пережить момент, в который вдруг почему-то все так обострилось, что кажется, любое действие теперь несовместимо с жизнью. Вдох-выдох. Обжигая ее нежную кожу вырывающимся из носа паром…

— Тише-тише… Ничего не будет, если ты не хочешь. Я уйду. Слышишь?

Сана на миг каменеет. Я проникаю пальцами под резинку тонкого джемпера и осторожно веду вверх-вниз. Не позволяя себе большего.

— Хочешь, мы просто поговорим?

Она долго молчит.

— Нет. Продолжай, — наконец сдается.

— Так? — я чуть меняю направление движения и стекаю пальцами вниз. Очерчиваю кромку трусиков, задерживаюсь на твердом узелке в ожидании её ответа.

— Да-а-а, — томно шепчет Сана.

— Ч-черт, — задыхаюсь я. Отстранюсь, чтобы скинуть с себя куртку. Бросаю ту на землю у ее ног. — Нам не нужно, чтобы ты запачкала брюки.

Сана понятливо кивает и становится коленями на мягкую потертую кожу. Я снова пристраиваюсь у нее за спиной. Накрываю ее тело своим, в который раз удивляясь тому, как здорово мы совпадаем. Касаюсь губами выступающего позвонка на шее. С трудом обуздывая желание вгрызться в него, как зверь, и оставить на теле метки. Наглядные свидетельства ее мне принадлежности. В противовес собственной лютой жажде, я нежен. Когда целую ее с языком и ласкаю холодными пальцами. Медленно на вдохе в нее погружаюсь, на выдохе выхожу.

В моей жизни было много секса, но это… Это что-то совершенно отдельное. Это нужда. Безусловный рефлекс. Как дыхание.

Не быть с ней попросту невозможно.

В который раз меня накрывает чувствами, которые невозможно объяснить. Это даже не любовь. Это… я не знаю. Как возвращение к истокам, знаете? Может быть, мы те влюбленные души, что ищут друг друга, перевоплощаясь снова и снова. И не всегда находят.

И я, тот, кто ни на шаг не приблизился к тайне своего рождения, вдруг понимаю, что это все вообще не имеет значения. Что исток всего — вот он. В ней. В нас. А те события, что привели нас друг к другу, равно как и обстоятельства моего рождения, все эти кровные узы — ничего по большому счету не значат. Потому как духовная связь, которую я ощущаю каждой клеткой своего тела, гораздо важней и прочней генетической. А то, кем я рожден, совершенно не важно. Вопрос вообще в другом.

Для чего?

Чтобы быть с ней.

Ответ очевиден.

Мы достигаем пика одновременно. Оргазм всполохами электрического тока жалит тело, достигает мозга и на секунду лишает зрения. Мне нужно пару секунд, чтобы прийти в себя и избавить Сану от веса собственного тела. Нет, вру… Кажется, мне и вечности будет мало. Задыхаясь, я соскальзываю на бок. Приводим в порядок одежду. Так невозможно хорошо, что хочется подольше задержать в себе это ощущение, а не портить все разговорами. Может быть, поэтому мы молчим. Лежа на боку. Вглядываясь в глаза друг друга. Хотя вообще-то, назначая ей встречу здесь, я планировал поговорить. Узнать, что так сильно ее растревожило этим утром. Первой подает голос Сана.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Значит, ты все же местный? — слабо улыбается она.

— По крайней мере, меня подбросили в один из роддомов края.

— Я должна была догадаться. В тебе есть что-то азиатское. Но ты не говорил, что приехал, чтобы найти мать.

— Просто у нас не доходит до разговоров обо мне.

Я говорю не в упрек, но Сана как будто смущается. Отводит взгляд и тянет ко мне свою руку. Наши пальцы переплетаются.

— Так давай это исправим, — предлагает она и неуверенно закусывает губу. Наверное, ей тоже не очень хочется обсуждать то, что случилось утром. И хоть это неминуемо, я даю нам обоим отсрочку.

— Что ты хочешь узнать?

— Ну, не знаю… Как продвигаются твои поиски? Ты нашел какие-то зацепки?

— Нет. И не думаю, что найду.

От земли идет холод. Валяться на ней вот так — не лучшая идея. Я приподнимаюсь на локте, чтобы встать, да только Сана не позволяет.

— Давай полежим…

— Так холодно ведь. Заболеешь.

— А ты обними меня и согрей.

Окидываю Сану критическим взглядом. И один черт подчиняюсь. Кажется, вообще не в силах сказать ей хоть слово против.

— И чем же вызваны твои сомнения? — возвращает нас к прерванной беседе Сана и прячет нос у меня на груди. Скрывать мне нечего, иначе бы я не стал говорить об этом с Петькой. А потому я рассказываю Сане все, как есть, медленно перебирая ее шелковистые волосы пальцами.

— Все это, конечно, хорошо, но и ты, и следователь, который вел это дело более чем тридцать лет назад, не учли одного важного момента.

— Это какого же? — улыбаюсь я, наверное, даже немного снисходительно. В конце концов, я обучен учитывать все. Вообще все. Она просто еще не в курсе.

— Того, где находитесь.

Сана отвечает сухо, мгновенно считав мои мысли. Вот же черт! Я никак не привыкну к тому, что кто-то может делать это так просто. Это настолько немыслимо, что я на ровном месте совершаю одну ошибку за другой. Извиняясь, касаюсь ее щеки пальцами.

— А как это соотносится?

— Да здесь же пара больших городов на сотни километров! Думаешь, сейчас, а тем более раньше, местные женщины ездили рожать в больницу?

Зависаю, обдумывая ее слова.

— Судя по всему, такие мысли глупы?

— Конечно. Многие, тем более тогда, рожали дома. Да и сейчас не у всех есть возможность попасть в больницу, когда припечет. Я вот не смогла.

Каменею. Рефлекторно впиваюсь пальцами в ее спину.

— Что значит — не смогла? А этот мудак где был? — мой голос больше похож на шипение. Сана невесело смеется. Освобождается от моих рук и садится, подтянув к груди ноги.

— Со мной. Где ж ему еще быть?

— Он не позволил тебе обратиться за врачебной помощью? — мой голос хрустит, как тонкий, еще ломающийся под ногами лед.

— Нет, конечно. Он бы все на свете отдал, чтобы доставить меня в город. Ребенка Акай хотел намного больше меня самой. Но роды были преждевременными. И пришлись на снежную бурю. Перевал замело. А добраться в больницу по воздуху по такой погоде тоже не было никакой возможности. Пришлось справляться своими силами.

Сана облизывает сухие губы, глядя прямо перед собой. И все будто бы по прежнему — поют птицы, и солнечный свет пробивается даже через плотные кроны кедров, а мне один черт кажется, что мир померк и никогда уже не будет прежним. Девочка моя…

— Как ты справилась?

У меня так болит за неё, что вопрос выходит каким-то корявым. Совсем не то я хотел спросить! Совсем не то услышать…

— Как? Наверное, плохо. Роды были тяжелыми. Богдан шел ножками. Плюс обвитие. Случилась гипоксия… Собственно, от этого все его беды.

Это все занятно, но я ведь не о Богдане спрашиваю!

— А ты? Как ты это все пережила?

Я даже встряхиваю ее легонько. Меня злит, что она как будто каждый раз забывает о себе. Мне от этого физически больно. Сана хлопает глазами, медленно возвращаясь в действительность. Смотрит на меня непонимающе. Словно я спросил какую-то глупость.

— Пережила, — шепчет она, отказываясь вдаваться в подробности. — Кстати, детей у меня не будет, так что если ты вдруг мечтаешь состариться вместе и нянчить внуков…

Затыкаю ей рот яростным поцелуем. У меня все внутри холодеет и покрывается льдом, когда я представляю морозную зимнюю ночь, их с Акаем, заключенных в объятья снежной бури. Я слышу крики, больше напоминающие вой. Чувствую запах горящих в печи поленьев, каких-то трав и крови. Я ощущаю его бессилие, от которого мутится рассудок. И как по капельке, по мере того, как крики становятся тише, из ее тела уходит жизнь… Все это, конечно, ужасно. Но отступивший страх того, что я не смогу дать Сане ребенка, становится тем малым, что способно хоть как-то меня примирить со случившимся.

Подтягиваю ее к себе на колени. Жадно сминаю полушария ягодиц. Для меня отсутствие детей — не проблема. Люди редко когда на самом деле хотят возиться с детьми. Рожать их заставляет вполне эгоистичное желание. Почувствовать свое продолжение в ком-то. Мне это чуждо. Потому что мое продолжение, как и мое начало — в ней.

Мы продолжимся, чтобы быть друг у друга. В другой жизни. В другом воплощении.

Я снова ее хочу. Но прежде мне нужно выяснить что-то важное. Отстраняюсь.

— Ты поэтому так отреагировала на Петьку сегодня утром? Переживаешь по поводу того, что у тебя не будет больше детей?

Сана еще не до конца пришла в себя после моего поцелуя. Ее с поволокой взгляд не сразу становится осмысленным.

— Нет. Скорее, я этому даже рада. Не то бы у меня, наверное, был уже целый выводок. Акай постарался бы. У него пунктик на этот счет.

Так… Ладно. Это пока лучше пропустить мимо ушей. Я хотел прояснить другое.

— Тогда почему ты была так встревожена?

— По той же причине. Акай всегда хотел меня и сына. Я и так ему принадлежу. А Янар, привезя Петьку, исполнил второе его желание. Утром я поняла, что Акай никогда теперь меня не отпустит. Никогда… Не думаю, что выдержу это теперь, когда…

— Когда что?

— Когда узнала, что все может быть по-другому, — шепчет Сана, и две крупные слезы скатываются ей на щеки. — Ну, зачем ты мне встретился? Ну, зачем?

— Тш-ш-ш. Я же обещал, что все будет хорошо! Я говорил, что смогу тебя защитить, помнишь? Просто уходи от него.

— Уходи? А Богдан? Ты забыл, что у меня есть сын?

План рождается в голове в одно мгновение.

— Я обещаю, что вытащу его. Реабилитационный центр — это не какой-то режимный объект. За этим не станет.

— Ты не понимаешь, Иса. Богдану нужен специальный уход, это деньги… Большие деньги! Даже если я все брошу и поеду с тобой…

Снова её перебиваю:

— Я смогу вас обеспечить!

В конце концов, за свою жизнь я успел скопить приличную сумму. Тратить деньги мне было попросту некуда. Да и, если придется, профессионалы моего уровня подготовки всегда найдут, куда применить свои навыки. Могу и в киллеры податься, если уж совсем припечет.

— Не в этом дело! — противореча собственным же словам, кричит Сана. — Я просто не могу сорвать его с места. У Богдана тяжелая форма аутизма. Он не выдержит перемен. Я не могу им рисковать. Понимаешь? — Сана слизывает слезы с губ. И я действительно понимаю. Понимаю, что должен отступить. Чего бы мне это ни стоило.

Мой план не так уж и плох. Но пока я не нашел специализированной клиники, куда мы могли бы поместить Богдана, и не утряс все вопросы касаемо безопасности, стоять на своем бессмысленно. Как бы трудно мне ни приходилось делить ее…

Конечно, я мог бы решить все проблемы одним метким выстрелом, но… Черт, наверху знают, что я здесь! И я первым же попаду под подозрение.

— Понимаю. Мы что-нибудь придумаем. Ты только держись, ладно? — касаюсь ее лба своим.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Как будто у меня есть какой-то выбор! — она плачет и смеется одновременно.

Глава 16

Сана

После той нашей встречи Иса уезжает на дальние кордоны с инспекцией. Дело это долгое, хлопотное и опасное. Хорошо, что до его отъезда мы урвали время, чтобы побыть вдвоем, ведь с тех пор вот уже третью неделю мы даже толком не говорили. Телефонная связь в горах отсутствует практически полностью. А пользоваться рацией небезопасно. Все, что мне остается — ждать, когда он вернется. Я будто откатилась в прошлое на много лет назад, когда расстояние невозможно было преодолеть при помощи телефона.

— Чего грустишь, красавица?

Вздрагиваю. Оборачиваюсь к Янару. Акай хотел поселить его в своей берлоге, но через несколько дней всем становится понятно, что тот нуждается в постоянном медицинском уходе. Возвращаться в больницу Янар наотрез отказывается, и тогда я предлагаю ему перебраться в санаторий. Под круглосуточное наблюдение врачей. В специализированном лечении он уже и впрямь не нуждается, а поставить ему обезболивающее или поддерживающую капельницу может кто угодно. Равно как и перестелить простыни или помочь с гигиеническими процедурами.

— Дождь навевает тоску. А ты, я смотрю, не подвержен влиянию погоды. Хороший день? — улыбаюсь и подхожу ближе.

— Один из немногих, что мне остались. — Янар сводит брови. — Я хотел тебя поблагодарить за то, что ты взяла на себя заботы о моем сыне.

Это отдельная боль. Петька… Когда Янар перекочевывает в санаторий, встает вопрос о том, что нам делать с мальчиком. И Акай препоручает его мне. Нет, я, конечно, знала, что этим все и закончится, но оказалась совершенно не готовой к тому, что это случится так быстро.

Моя клетка на глазах уменьшается в размере. Акай все больше времени проводит в моем доме, вытесняя своей медвежьей фигурой те остатки свободы, что я старательно оберегала все это время. Нарушая невидимые границы, не оставляя мне ни сантиметра пространства своими непрозрачными намеками на то, что мы — семья. Убивая меня этой необратимостью.

Назвать себя отцом Петьки ему мешает только то, что его настоящий отец еще жив. Назвать себя его отцом, да… А меня, стало быть, матерью.

— Благодарить меня особенно не за что. Это не мой выбор, Янар, — зачем-то решаю прояснить ситуацию.

— Да, я понимаю. Не твой. Но, тем не менее, это не мешает тебе хорошо к нему относиться.

— Ребенок не виноват в том, что его дед…

— Монстр?

Отвожу взгляд. Я не могу это подтвердить. Страшно. Кажется, Акай услышит, если я озвучу эти крамольные мысли. К тому же у меня нет уверенности, что Янар тот, с кем можно быть откровенной. Я ничего о нем толком не знаю.

— Не понимаю, как ты мог доверить Акаю ребенка, после того, как сам от него пострадал.

Янар качает лысой головой. Задумчиво проходится иссохшейся ладонью по шее.

— Знаешь, а ведь я и мечтать не мог о лучшем отце. По крайней мере, до тех пор, пока он меня не застукал в мамином платье, — растягивает губы в улыбке. — Ну, что смотришь? Думаешь, вру? Черта с два. Он катал меня в оленьей упряжке, учил обращаться с оружием и рассказывал на ночь сказки. Собственного сочинения, между прочим. Вот так… А когда я болел, именно он отпаивал меня лекарствами. И сидел ночь напролет у моей кровати. Мать не сидела. А он сидел.

— Но потом ведь… — опять осекаюсь.

— В том, что было потом, больше моей вины. А что касается Петьки… Он абсолютно нормальный. Понимаешь? Отец с ним поладит. Я знаю.

— Ты тоже нормальный, Янар.

— Да. Но не в глазах отца.

— Это неважно!

— Важно. Я ведь обожал его, Сана. Я его боготворил. На самом деле я бы жизнь отдал, чтобы быть таким, как он хочет. Но это невозможно. Себя не изменить. Я столько раз пытался… Все без толку. А сейчас уж что?

Я не знаю, что на это сказать. У меня нет причин не верить Янару. Акай в который раз открывается для меня с новой стороны. Многогранная он личность. Акай.

Мы замолкаем, и вот так, молча, оборачиваемся на звук открывшейся двери. Помяни черта — он и появится. Интересно, успел ли Акай услышать что-нибудь из нашего разговора? Гашу зарождающуюся в теле дрожь. И буквально заставляю себя шагнуть первой ему навстречу.

— Привет. Не ожидала тебя увидеть.

— Я по делу. Привет, — это уже Янару. — Хреново выглядишь.

— Да уж. На конкурс красоты вряд ли возьмут.

На скулах Акая проступают желваки. Я думаю о том, что, скорее всего, ошиблась. И что Акай злится вовсе не на своего непутевого сына, а на собственное бессилие. И неспособность ему помочь. По крайней мере, сейчас, так точно. Может быть, не такой уж он и железный… Может быть, болезнь Янара заставила его пересмотреть что-то в своих взглядах? Не знаю.

— Так о каком деле ты говоришь?

— Ленке Морозовой совсем худо.

— Учительнице?

— Угу. Возьми свой чемоданчик. Я тебя отвезу.

— Она никогда раньше ко мне не обращалась… — замечаю растерянно. И это действительно так. Елена Петровна, сколько я ее помню, шарахалась от меня, как от чумной. Сначала я этого не замечала, потом удивлялась, потом просто решила, что дело в ее высоких нравственных качествах, не позволяющих ей контактировать с падшими женщинами вроде меня. А еще некоторое время спустя просто перестала обращать на неё внимание вовсе.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз. Давай, девочка. Нам лучше поторопиться.

Пожимаю плечами и отворачиваюсь к шкафчику, в котором на такой случай хранится чемоданчик со всем необходимым. Я привыкла, что для местных я — Айболит, к которому всегда можно обратиться. Не то чтобы я об этом мечтала. Я врачом-то и решила стать лишь после того, как узнала, насколько больным родился мой сын. И к удивлению, Акай мне позволил.

Торопливо шагаем к брошенной на подъездной дорожке машине. Пристегиваю ремень, отворачиваюсь к окну и, не в силах больше удерживать в себе стремительный поток воспоминаний, разрешаю им вырваться на свободу.

Он ни разу за все время, что меня «любит», не воспользовался презервативом. Я не наивная и знаю, к чему это может привести. Более того, я могу этого не допустить. Обученная дедом, я знаю, какие травки действуют в качестве натурального контрацептива, но после года, проведенного в ПНД, мне меньше всего хочется возвращаться к той стороне моей жизни. Да и не уверена я, что без своего камня, который отдала мальчишке в больнице, я еще что-то могу. Поэтому новость о беременности я воспринимаю почти спокойно. Почти… Я этого не хочу. Но мои желания на тот момент никого не интересуют. Акая же эта новость приводит в восторг. Он часами гладит меня по подрастающему животу, изучает меняющиеся очертания груди и, заведенный этим всем до невозможности, буквально с меня не слазит. Он одержим. И в те месяцы я впервые понимаю, насколько…

Моя первая настоящая депрессия — послеродовая. И вызвана она не только всплеском гормонов, но и моей уверенностью в том, что, сумей я полюбить Богдана чуть раньше, с ним бы было все хорошо. Да… Любовь к сыну ко мне приходит не сразу. К своей беременности я отношусь как к еще одному виду насилия, но пока даже этого не осознаю. И ругаю себя за то, что не могу полюбить ни «хорошего» человека, который меня вытащил из жерновов системы, ни его семя, растущее во мне день ото дня. Это потом, путем проработки своей проблемы с психологом, я начинаю понимать себя лучше. А тогда… Тогда я ничего не понимаю, да. И виню себя во всех грехах сразу.

— Сана, девочка, мы приехали.

Моргаю. Поворачиваюсь к Акаю. Мы вместе уже столько лет, но он, на мой взгляд, совсем не изменился. Возможно, так кажется потому, что в нашу первую встречу он был уже далеко не молод. Я знаю каждую морщину на его лице. Каждую впадину и выступ. Но до сих пор я не знаю его души. Многое в нем нелогично. Я не могу понять, как в этом человеке уживается желание помочь каждому со всем тем, что он со мной сделал. И продолжает делать.

Спрыгиваю с подножки. Хлопаю дверью. И торопливо шагаю к небольшому домику с красивыми, но сейчас неухоженными клумбами. Навстречу мне выходят притихшие дети.

— Привет. Мама там? — указываю пальцем на дверь.

Маленькая не по годам серьезная девочка кивает. Из-за двери доносится стон. Брат с сестрой переглядываются. Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу.

— Ребят, а давайте-ка вы, пока я полечу вашу маму, отправитесь погулять? Хотите? У меня гостит хороший мальчик, вы можете подружиться. Что скажете? А как нагуляетесь, мы вас домой вернем. Акай… — состроив беспомощную мину, оборачиваюсь через плечо. — Не дело, что дети это все видят.

— Попрошу Аркадьевну за ними приглянуть, — нехотя замечает тот. В этот момент Елена Петровна снова стонет, избавляя меня от необходимости что-то ему отвечать.

— Ребята, да вы не бойтесь, дед Акай вас не обидит. Ну же! Бегите… Он вас на большой машине прокатит.

Детишки, еще раз переглянувшись, шагают вслед за Акаем. Тот хмыкает, наверное, в ответ на мое «дед», но, послушно пропустив их вперед, выходит прочь из дома. А я, наконец, прохожу к больной. Елена Петровна в комнате не одна. С ней Кирилловна. Видать, бросила свое хозяйство, когда узнала, что племяннице совсем худо, и приехала. Вопрос, как долго она сможет здесь оставаться.

— Что тут у нас? — осторожно сажусь на кровать учительницы, застеленную веселенькой ситцевой простыней, и проверяю у неё пульс.

— Ничего хорошего! — комментирует очевидное Алевтина Кирилловна.

— Карта есть? Я ведь даже не знаю точного диагноза.

— Вот же…

Просматриваю последние записи, сверяюсь с назначениями. С такими болями выписанное ей обезболивающее — все равно, что мертвому припарка. Набираю в шприц самый мощный препарат из своего арсенала и, практически без усилий перевернув исхудавшее тело, ставлю укол.

— Сейчас станет получше, — обещаю я. Сижу еще несколько минут, дожидаясь, когда лекарство подействует. Ничего больше сделать я не могу. К сожалению. — Я, наверное, пойду.

Встаю, шагаю к выходу из комнаты. Елена Петровна притихла и, кажется, даже уснула. Кирилловна устремляется за мной вслед.

— Мы детишек забрали. Чтобы они не видели мать в таком состоянии. К вечеру привезем. А что, у Елены Петровны нет знакомых, которые могли бы за ними приглянуть, когда ей совсем худо? — оборачиваюсь у порога.

— Да, пожалуй, нашлись бы… Только все так внезапно случилось, что я не подумала даже. А ты что же, Сана Шакаевна, укол поставила, и все? Считаешь, дело сделала?

— А чем еще я могу ей помочь?

— Многим. Твой дед однажды Леночку с того света вытащил.

— Я — не мой дед, — повторяю в который раз, внутренне вся сжимаясь.

— Не дело это — отказывать в помощи умирающим, — будто не слыша меня, повторяет Кирилловна.

— Я же пришла! — невольно повышаю голос, но поймав на этом себя, тут же осекаюсь и резко меняю тему: — Акай привезет детей через пару часов.

— Не нужно. Сама за ними приду, — хмурится Алевтина Кирилловна. — Еще не хватало Лене за деток переживать, зная, с кем они.

— В каком смысле? — сжимаю руки.

— В том самом.

— Я не понимаю. Акай-то ей чем не угодил?

Я не защищаю его. Ни в коем случае. Просто странно это все…

— А ты думаешь, одна такая, кому он жизнь поломал? — бормочет старуха и отворачивается к столу, на котором в беспорядке разбросаны лекарства.

— Вы о чем это, а, Кирилловна? — каким-то чужим, не своим голосом уточняю я.

— О том самом! Много бед наделал Акай. Девок сколько попортил…

— С-сколько?

На самом деле я не хочу знать. Это слишком… Тогда неизбежно возникнет вопрос, почему я одна задержалась с ним так надолго. Почему другим повезло больше? И повезло ли? Поэтому не давлю и не переспрашиваю, когда Алевтина Кирилловна игнорирует мой вопрос, а молча закрываю за собой дверь.

Следующие за этим дни я только и делаю, что гоню от себя страшные мысли. Ложиться с Акаем — все равно что резать себя по кускам. Я представляю на его месте Ису. Я понимаю, что это может быть для него оскорбительно, но… Иначе просто не выдержу. Меня спасает самообман.

Даже о том, что Иса, наконец, вернулся в поселок, я узнаю от Акая. Тот непривычно говорлив, рассказывая нам с Петькой о предстоящих боевых стрельбах, на участие в которых напросился. Петька тоже в полном восторге. Обижается, что дед отказывается взять его с собой, ссылаясь на то, что это может быть опасно. Впрочем, от обиды мальчишки не остается даже следа, когда на следующий день мужики привозят домой истекающего кровью Акая.

Глава 17

Иса

Я больше не могу откладывать на потом инспекцию дальних участков вверенного мне заповедника. Во-первых, это само собой напрашивается — как человек, отвечающий и за эти земли, и за охраняющих их людей, я должен четко представлять, с чем я имею дело. А во-вторых, от местных поступает наводка на промышляющих в районе дальних кордонов браконьеров. Поэтому я уезжаю. Рассчитывая управиться за неделю, максимум дней за десять. Но вместо этого мой вояж затягивается почти на шестнадцать. Мужики стонут. Оно и понятно. У них семьи, дети. Огород… И рабочий график, который я без зазрения совести переиначиваю походу. Интересно, стало бы им легче, если бы они знали, что я, возможно, больше всех их, вместе взятых, хочу домой? К ней… Убедиться, что все в порядке. Меня утешает лишь уверенность в том, что я непременно почувствовал бы, если бы с ней случилась беда. И то, что пока я отсутствую, мои братья из Теней роют землю носом. По большому счету, найти необходимый медицинский центр я мог попросить кого угодно. Но только Тени могут обеспечить нам с Саной легенду и новые документы. Только этим парням я могу доверить ее безопасность, как себе. Хоть я и не считаю Акая таким уж всесильным, я тем не менее не сбрасываю со счетов его возможности. Большая глупость — недооценивать противника. Я таких ошибок не совершаю.

Чем ближе мы к поселку — тем сильней мое нетерпение. Наверняка парни уже что-то придумали. И может быть, совсем скоро я смогу если и не присоединиться к Сане, то хотя бы успокоиться, зная, что вытащил ее. Мое тело так напряжено, что сводит мышцы. Чувства обострены до предела.

— Что там за суета? — прикладываю бинокль к глазам, чтобы получше рассмотреть происходящее в маральем хозяйстве.

— Так ведь сезон срезки пант, начальник. Слышал о таком?

Я отрывисто киваю и, не в силах отвести глаз от происходящего, сжимаю коленями бока лошади, заставляя Мотьку ускориться.

— Ну, нет! Туды-то зачем?

— Посмотреть хочется. Маральник принадлежит Темекаю?

— А то кому? — ворчит Степаныч, устремляясь вслед за мной. — Вон же он!

И правда! Как я сам не заметил? Стоит у самого загона и руками машет, будто ветряная мельница, объясняя что-то мужикам. Никак лично контролирует процесс? Или наслаждается, пуская кровь этим прекрасным животным?

По мере нашего приближения продолжаю напряженно наблюдать за происходящим. За тем, как оленей небольшой группой загоняют в отгороженный посеревшим от старости деревом коридор, а после отпускают, выбрав одного, видимо, самого подходящего. Когда мы спешиваемся у изгороди, Акай включается в процесс непосредственно. Пока сразу два сухоньких мужика прочно фиксируют животное в отдельной кабине, тот хватает окровавленную ножовку и принимается пилить бархатистые, еще не закостеневшие рога. Животное издает странные звуки, которые задевают что-то внутри. Мое дыхание сбивается. А этому хоть бы хны. Улыбается вон, обнажив хищные клыки. И, завидев нас, как ни в чем не бывало приветливо машет ладонью. Тут же следом берет ею кружку с густой маральей кровью и… осушает в один жадный глоток.

— Какого черта он творит? — шиплю я.

— Оздоравливается, что ж еще? — хмыкает самый младший из моих подчинённых. — Ты, командир, разве не в курсе, как полезна кровь из пант? Выпил пятьдесят грамм и сразу с десяток лет сбросил. А уж как стоит потом! Никакой Виагры не надо.

Слова этого идиота ржавой пилой проходятся по моим нервам, спуская с привязи все эмоции сразу. Мне тоже хочется крови. Крови Акая. Я готов вцепиться ему в глотку зубами и рвать. За счет чего держусь — даже не представляю.

Спилы в месте, где еще совсем недавно росли красивые рога, обрабатывают белым порошком антисептика, после чего марала выпускают из клетки. Акай провожает того взглядом, облизывается и шагает ко мне.

— Какие люди! — приобнимает, опасно подставив шею, хлопает меня по спине. Как будто мы с ним, мать его, лучшие друзья. И вот ведь что интересно — у него настолько плотная, располагающая к себе аура, что им невозможно не проникаться. Еще секунду назад я готов был вцепиться Акаю в глотку, а сейчас, будто присмирев, жму в ответ его руку. Уж не этим ли он покорил в свое время Сану? Ведь как-то же начались их отношения… Что-то заставило её быть с ним, до того, как ей это все опротивело? Я почему-то никогда у нее об этом не спрашивал. А она не рассказывала.

Размышляя над этим вопросом, пропускаю мимо ушей большую часть Темекаевского трепа.

— … и баньку! Баньку. После такой работы святое дело — отдохнуть.

Моргаю.

— На отдых нет времени. У нас на завтра боевые стрельбы назначены.

— Правда? Эко я вовремя подоспел! Разрешишь поучаствовать?

Равнодушно пожимаю плечами. Это, конечно, против правил, но если Акаю так хочется, мне будет интересно посмотреть на потенциального противника в действии. Надо понимать, чего от него ждать. В том числе в обращении с оружием.

— Мы начинаем в пять у старой заставы.

Перекинувшись еще несколькими фразами, сворачиваем беседы и продолжаем свой путь. Даже крепкие мужики окончательно вымотались за столько дней, да я и сам устал, хоть намного более вынослив.

За время отсутствия мой домишко приходит в полное запустение. Час я трачу на то, чтобы прибраться. После жарю себе яичницу и за нехитрым обедом просматриваю присланные Родионом варианты. Рабочим нахожу один. Большой реабилитационный центр на окраине Праги. Чехия — удобная страна в плане локации. И культурно близкая нам по духу. На то, чтобы утрясти формальности, может уйти от месяца до двух, и за это время мне главное — убедить Сану уехать. Пока, правда, без меня. Зато с сыном. У меня же здесь задание, которое я не могу бросить. Да и исчезнуть вот так, вместе, значит, натолкнуть Акая на подозрения. Нам это не нужно.

Звоню Родиону, чтобы поблагодарить Шестого. Тот, как я и думал, отмахивается от моих благодарностей и вместо этого замечает другое:

— Кстати, я тут под шумок решил и твою девочку проверить.

Вздрагиваю. Со словом «девочка» у нас проблемы. Акай будто измазал его в грязи частым употреблением. Но мне нравится, как звучит «твоя»… Так нравится, что на время я даже упускаю из виду смысл всех других слов.

— Я тебя не просил, — бросаю, наконец, их осмыслив.

— Зря. Там есть над чем подумать. Например, кому и зачем понадобилось подчищать о ней информацию.

— Кому — ясно, — отрезаю я, имея в виду, конечно, Акая.

— А зачем?

Хороший вопрос. На который у меня нет ответа.

— Понятия не имею.

— Хочешь, выясню?

Какой оригинальный вопрос! Особенно учитывая то, что на все остальное Шестому мое разрешение не требовалось. Впрочем, почему бы и нет. Если предположить, что Сану возле Акая держит не только сын, это может перечеркнуть все мои планы. Или здорово их скорректировать. А то, что я действую у нее за спиной — херня. Я и не на такое пойду, если понадобится. В этом смысле меня гораздо больше сдерживает то, что я тупо боюсь узнать правду. Конечно, не в смысле боюсь-боюсь, а в том плане, что за неё страшно. Я ведь понятия не имею, что ей довелось пережить, пока меня не было рядом. И это какой-то новый, совершенно мне незнакомый страх, иррациональный, но неизбежный. Когда-то в руки мне попалась газета со статьей, в которой рассказывалось о человеке, вынужденном носить свое механическое сердце в рюкзаке на груди. Уверен, теперь я знаю, как он себя чувствует. За исключением того, что мое находится вообще в чужих руках.

— А это возможно?

— Кое-какие зацепки имеются. Думаю, попробовать стоит.

— Тогда дерзай.

Я сворачиваю беседу и укладываюсь в кровать. Теперь можно себе позволить и отдохнуть.

День, на который мы назначили стрельбы, необычайно ясный. И пусть неприменение оружия — важный показатель профессионализма работников оперативной группы, уметь обращаться с ним они все же обязаны. Мы оттачиваем стандарты, когда мое внимание привлекает знакомый отблеск. Когда столько лет работаешь снайпером в составе разведгруппы, вырабатывается безошибочное звериное чутье на опасность и потенциальную угрозу. Никто из готовящих нас инструкторов не может объяснить толком природу этого чувства, но, тем не менее, никто его не отрицает. Хорошо обученный снайпер вроде меня может на расстоянии обнаружить цель по колыханью травы или таким вот отблескам стекол оптических приборов. Настолько обострено его зрение и натренирована наблюдательность. И может, даже не видя этой самой цели, её снять. Но! Я ведь не знаю, кто ведет наблюдение. И с какой целью.

Мысли тонут в звуках выстрела. Мужики и не думают останавливаться.

— Эй, смотри, прямо в яблочко! Ну, надо же! — восхищенно цокают.

— Сворачиваемся. Отходим за тот валун… — тихо командую я.

Мужики молчат, ничего не понимая, и не торопятся выполнять команду. И только Акай решается возразить.

— Какого черта! Что случилось, начальник?

Кто-то может усомниться в том, что это возможно, но я буквально слышу шелест пули. В тот же миг, сорвавшись с места, я что есть сил отталкиваю Темекая в сторону. Не будь он таким боровом, пострадал бы меньше. Я поднимаю ствол и делаю несколько выстрелов вслепую. Мужики стоят, открыв рты.

— Ложитесь, идиоты! — ору я.

Защитного цвета куртка Акая пропитывается алым. Я разрываюсь между желанием погнаться за стрелком и необходимостью оставаться на месте. Защищая своих людей.

— Думаешь, это кто-то специально? — подползает ко мне Аким.

— Да.

— Убью, когда доберусь. Шакалы… — сипит Акай. Я ощупываю его рану, понимая, что его планам, возможно, и не суждено сбыться. Крови слишком много. Не буду врать — мелькает мысль, что, может, оно и к лучшему. А потом… Не знаю. Наверное, включаются вбитые в подкорку инстинкты защитника. И вместо того, чтобы дать Темекаю умереть, я делаю все, чтобы спасти старого хрена.

— Степаныч, Аким, нужно его дотащить до машины.

— Они… и вчетвером… меня не дотащат, — сбиваясь, сипит Темекай. Я слабо представляю, за счет чего он держится. И почему до сих пор не потерял сознание. Но такая сила воли не может не вызывать уважения. Уважения, мать его так! — Я сам.

— Черта с два! Ты не сможешь… — рычу я, затыкая рукой дыру в его животе, и… ошибаюсь. Поддерживаемый двумя мужиками, Акай все же кое-как, пошатываясь, встает на ноги.

— Твою в бога душу мать! — шиплю я и сам подныриваю ему под руку. — Аким, подгони машину как можно ближе! Быстрей, что ты встал?!

Акай все же теряет сознание. И на заднее сиденье мы заталкиваем его всем миром. Мои руки по локоть в крови. И это вовсе не фигуральное выражение.

— Его не спасти. До ближайшей больницы езды часа два. А на кочках…

— Везем его к Сане!

— Она не хирург…

— У нее наверняка есть лекарства, которые помогут ему продержаться до города.

Белая как мел Сана встречает нас на пороге, будто почувствовав что-то неладное. Я безумно по ней соскучился, но прямо сейчас смотреть на нее страшно.

— Ч-что случилось? — спрашивает она, стуча зубами.

— В него стреляли. Ты должна помочь довезти его до города. Ну же! Соберись! — я бы даже ее встряхнул, если бы в этот самый момент не продолжал зажимать рану Акая ладонью. Но, к чести Саны, она довольно быстро приходит в себя. И, наверное, потому, что мы все сработали без промедлений, Акай пережил дорогу до больницы. А может, помогло то, что все время лёта, пока я сидел за штурвалом Темекаевского Робинсона, Сана честно его реанимировала.

Воздух между нами покалывал и вибрировал, а в шуме вертящихся лопастей мне чудился знакомый гортанный голос.

Глава 18

Сана

Я должна признаться. Я терпеть не могу больницы. Особенно такие, будто застывшие в далеком прошлом. В смысле те, до которых еще не дошли бюджетные средства, потому что их распилили еще на выходе. Выкрашенные краской стены, потертые дерматиновые кушетки и стойкий аромат самых дешевых септиков навевают на меня слишком много неприятных воспоминаний. Обычно я их гоню. Но теперь не знаю, стоит ли. Моя действительность, кажется, еще хуже.

Я очень хорошо помню, чем закончился тот раз, когда я позволила своему безумию вырваться на свободу. И даже понимая, что вряд ли та история повторится, я не могу избавиться от страха, что за мной придут. Каждый шорох, каждый даже самый незначительный звук заставляет меня вздрагивать.

По-хорошему мне нужно уйти. Но я чувствую себя такой разбитой, что не могу пошевелить и пальцем. Слишком много сил от меня потребовал… обряд? Господи, ну что за бред? Почему это вновь со мною случилось? Что стало тем самым спусковым крючком? И как так вышло, что это сработало? Я же врач. Я знаю, какие ранения просто несовместимы с жизнью! По всем показателям Акай должен был умереть.

Может, я правда что-то могу? Может, эти голоса… Голоса духов мне вовсе не чудятся?

Ну, да. Давай, убеждай себя, ненормальная!

Прячу лицо в ладонях и горько смеюсь. Руки я давно уже вымыла, но мне кажется, я слышу запах крови. Насмешка судьбы… Спасти того, кому всей душой желаешь смерти.

— Сана…

Открываю глаза и, как зачарованная, принимаюсь скользить взглядом туда-сюда, повторяя траекторию камушка, свисающего с шеи Исы. Может быть, дело в нем? В этом камушке? Когда-то давно мне подарил его дед…

— Что? — облизываю губы.

— Сейчас приедет жена Акая. Тебе, наверное, лучше уехать.

— Да… Да, конечно, ты прав.

— Вернуться в поселок на вертолете не получится. Тебе есть, где переночевать?

— Сниму номер в гостинице. — Я медленно поднимаюсь и вдруг понимаю, что так до сих пор и не расспросила Ису о том, что же случилось. — Это был несчастный случай?

— Не похоже, — хмурится Иса, жестом руки пропуская меня вперед. Вместе мы идем по коридору к лестнице.

— Тебя поэтому так долго менты мурыжили?

— Им бы было меньше работы, если бы вдруг оказалось, что это несчастный случай на стрельбах.

— Но ты уверен, что это не так?

— Уверен. Сана…

— Да?

— Ты не знаешь, кто мог желать ему смерти?

— Кроме меня? — кривлю губы в горькой улыбке.

— Ты вне подозрений.

— Что ж ты сразу сбрасываешь меня со счетов? — я оборачиваюсь, так и не опустившись на ступеньку ниже.

— Ты бы не успела вернуться домой.

Растерянно хлопаю ресницами. Выходит, он все просчитал. И я тоже была под подозрением. Пусть и недолго.

— Кто же ты, Иса?

— Мужчина, которого ты любишь?

Мои губы дрожат. Я безжалостно их закусываю. Люблю ли? Не знаю. Я не знаю, что такое любовь. То, что Акай называет любовью — мне совсем не нравится. А то, что я испытываю к Исе, слишком значительно, чтобы описать это каким-то одним словом. Я чувствую глубинную связь с ним. Но в то же время я совершенно не понимаю, что чувствует он. Более того — я почти уверена, что Иса появился в этих краях не случайно. И не исключаю, что его интерес ко мне имеет какие-то скрытые мотивы. А впрочем, мне все равно. Чувствую, как меня накрывает черной волной апатии.

— У тебя с собой телефон? Сможешь вызвать такси? Свой я забыла дома.

Иса кивает, достает из кармана простенький смартфон и вызывает машину. Под его ногтями запеклась кровь Акая. Я отворачиваюсь… Похоже, не я одна в этой ситуации действовала вразрез со своими желаниями. Он тоже сделал все, чтобы Акай жил. Почему?

— А документы и деньги? — уточняет Иса, скользя по мне напряженным взглядом.

— Гостиница принадлежит Акаю. Заселят и без документов, — равнодушно веду плечом.

— Отлично. Когда приедешь, скинь мне адрес.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Киваю, слишком измученная, чтобы поинтересоваться, зачем? Сажусь в подъехавшую Ниву и прижимаюсь разгоряченным лбом к стеклу. По тому, как режет глаза, понимаю, как же ярко светит солнце в действительности. Но самих красок не вижу. Те выцвели, вытерлись и покрылись толстым слоем пыли. Не знаю, что в большей степени выбивает меня из равновесия. Покушение на Акая или те события, которые оно за собой повлекло.

Я нормальная. Я нормальная… Я нормальная, мать его так!

Слава богу, на ресепшене знакомый администратор. Мне даже не приходится звонить управляющему. Если девочка и удивлена тем, как я выгляжу — вида не подает.

— Ваш люкс свободен, Сана Шакаевна.

— Нет-нет, мне подойдет обычный номер. Спасибо.

Боюсь, я вряд ли смогу уснуть в люксе, где каждый предмет напоминает мне об Акае.

Трясущимися руками прикладываю ключ-карту к двери. Щелкает подсветка. Сразу, по правую руку от меня — дверь в ванную комнату. Мне не мешает помыться и отдать вещи в прачечную, но первым делом я звоню домой. Успокаиваю перепуганного Петьку, прошу Аркадьевну остаться с ним до утра. А следом набираю номер Янара. Успокаивать еще и его нет сил. Я отчитываюсь о ходе операции и тупо вешаю трубку. Он взрослый мужик. Сам разберется, что ему делать дальше.

Сегодня я могла стать свободной. И не воспользовалась случаем.

Наверное, окончательно спятив, я сама закрыла на засов распахнувшуюся настежь дверь клетки.

Много раз я проклинала собственную психику за отсутствие гибкости. Ну, ведь это довольно распространённое явление, когда жертва в конечном счете влюбляется в своего палача. Так почему же я не смогла влюбиться? Как бы проще мне было жить! Скольких бед я бы избежала…

А теперь что же получается? Как расценивать мою помощь? Неужели так вышло, что клетка мне все же стала милей? Нет. Вряд ли. Тогда почему я не позволила ему сдохнуть? Уж не потому ли, что он в свое время не дал сдохнуть мне?

Я лежу, тупо разглядывая царапающие стекло ветки клена. За окном темнеет, сумрак размывает контуры мебели, поглощает коридор, сглаживает углы комнаты. Пожирает мою душу. Нужно звонить психиатру. Или я просто выйду в окно. Но сил нет, даже чтобы просто перевернуться на бок. Что тоже неплохо. В таком случае до окна я попросту не дойду.

— Сана! Сана, проснись…

— Иса? Как ты здесь очутился? — вглядываюсь в темноту, не совсем уверенная, что он мне не почудился.

— Неважно. Нам нужно поговорить.

Иса щелкает выключателем слева от тумбочки. Комнату заливает тусклый свет ночника. Но даже он выедает мои воспаленные глаза чайной ложкой.

— Что случилось?

— Случился лучший момент для побега.

— Ты с ума сошел? Я же объясняла тебе, что Богдан…

— Я нашел для него реабилитационный центр. Вот. — Мне в руки ложится смартфон. Браузер открыт на сайте какой-то клиники. Сопровождающий картинку текст на английском, которым я, в общем-то, неплохо владею. Просто вот так, с наскока, мне в него довольно сложно вникнуть. И, наверное, осознав это, Иса торопливо мне объясняет… То, что пока Акай приходит в себя, мы с Богданом можем уехать. Фора во времени предоставит возможность получше замести следы. А уж когда мы получим новые документы, добраться до нас будет практически невозможно. И что от меня вообще ничего не требуется. Только рискнуть. В то время как об остальном позаботятся.

— Постой-постой… Кто позаботится?

— Мои друзья. Я говорил тебе, что служил в спецподразделениях. Скажем так — мои возможности чуть шире, чем у других людей. Понимаешь?

Нет. Нет… Я не понимаю. У меня вообще кругом голова.

— И как же ты со своими возможностями очутился здесь? Или… Постой. История с поиском матери — выдумка? Тебя же не за этим послали. Я права?

Что-то не сходится. Я чувствую это кожей. Вглядываюсь в его глаза… Уже понимая, что в этих краях есть только один человек, способный заинтересовать спецслужбы.

— Нет. Мать я действительно хотел найти. И еще одного человека… Неважно. Но отпустили меня с условием.

— К-каким?

— Я не могу рассказать. Это гостайна. Просто поверь мне. Хорошо? Я присоединюсь к тебе в Праге, как только все здесь закончу.

Обхватываю ладонями голову. Однажды я поверила мужчине, обещавшему мне помочь. И вот чем это закончилось. С тех пор я дала себе зарок — рассчитывать только на себя. За это время в моем отношении к жизни ничего не поменялось.

— Я могу вывезти вас с Богданом прямо завтра. Ты будешь свободна.

В чужой стране, без образования, без знания языка, без собственных денег и каких-либо прав… С целым ворохом психических проблем, о которых Иса не знает. Целиком зависимая от мужчины. Опять зависимая.

— Нет… — трясу головой.

— Тш-ш-ш… Не отвечай сейчас. Хорошо? Утро вечера мудренее.

Всхлипываю. Слизываю с губ соленые слезы. А ведь я даже не понимала, что плачу… На контрасте с этой разъедающей душу солью его поцелуй кажется еще больше сладким. Я выдыхаю, наслаждаясь его тяжестью на мне. Развожу ноги, чтобы ощущать эту тяжесть в самом правильном месте. И даже через несколько слоев одежды я чувствую, как пульсирует его плоть, как она рвется наружу. Просовываю руку между нашими телами. Сажусь, не размыкая губ. Лишь откровенней его целуя. Стаскиваю штаны, проникаю рукой под резинку белья… Сжимаю пальцы, и он рычит мне в рот что-то ужасно непристойное.

Отползаю от него на четвереньках. Чтобы взять ртом…

— Нет. Нет. Не нужно…

— Ты не хочешь?

— Не в этом дело. Просто я… Там не очень красивое зрелище.

Несколько секунд я туплю. Моя потребность осуществить задуманное настолько сильная, что я не могу понять, какого черта он не позволяет мне закончить начатое. О чем вообще толкует?

Глядя ему в глаза, медленно сбрасываю с себя его руку, которой он продолжает меня удерживать. Веду пальцами от влажной бархатистой головки по толстой вене вниз. Шрам уже почти стерся. Но я вполне могу допустить, что Иса видит это все несколько иначе. Я соскальзываю еще чуть дальше. На бороздку, ведущую к анусу. И хоть глаза Исы становятся с каждой секундой все шире, останавливать меня он не спешит. Я наклоняюсь и, взяв его в рот, надавливаю. Не обязательно проникать внутрь, чтобы усилить ощущения массажем простаты. Главное знать, куда нажать. И быть достаточно мужественным, чтобы позволить партнерше провернуть такой фокус. В мужественности Исы сомневаться не приходится. Одним слитным движением он меняет наше положение так, чтобы и мне не мешать, и самому не бездействовать. Одной рукой лаская мою грудь в вырезе халата, второй он раскрывает меня и размашисто лижет.

Я чувствую, как ко мне возвращаются силы с каждой накатывающей волной оргазма. Как ко мне возвращается желание жить… Я почти готова согласиться уехать с ним, потому как понимаю, что один черт без него не смогу. Но когда я уже готова вернуться к этому разговору, у меня в номере звонит телефон. На часах полпервого ночи. Мы с Исой переглядываемся, понимая, что ничего хорошего от таких звонков не приходится ждать…

— Возьми трубку, — командует он. Я киваю, но все равно еще несколько секунд медлю, прежде чем ответить.

— Да.

— Сана Шакаевна, здесь Азамат Тахирович на проводе. Говорит, у него что-то срочное.

«Это кто?» — читаю по губам Исы. Прикрываю трубку ладонью и тихонько шепчу:

— Мой юрист. — А потом уже в трубку командую: — Соединяйте.

— Сана?

— Да, Азамат, что случилось? — включаю телефон на громкую связь.

— Я понятия не имею, что происходит, но у нас в офисе маски-шоу, какой-то клоун машет новыми правоустанавливающими документами и утверждает, будто компания продана. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет. Глупости это все. Как такое возможно?

— Ну, судя по тому, как борзо себя ведут ребята, они уверены, что им ничего за это не будет. Не хочу тебя пугать заранее, но очень похоже, что мы имеем дело с рейдерским захватом.

— Скажи ему, чтобы ничего не предпринимали, — шепчет Иса и, тут же вскочив с кровати, хватается за свой телефон.

— Понятно, — сглатываю я. — Я сейчас буду.

— А нам что делать? Производство полностью остановлено.

Поднимаю взгляд на Ису. Я ведь правда ничего о нем, настоящем, не знаю. Может быть, он давно уже не тот мальчик, которого я однажды спасла… Может быть, то, что происходит с моим косметическим брендом — вообще его рук дело? Сколько в мире баб, поплатившихся за свою легковерность? Не поэтому ли он хотел меня отослать? В Прагу…

И почему мне кажется, что он очень хорошо понимает, какой ход приняли мои мысли? Понимает и все же молчит…

— Ничего. Ждите, — шепчу я в трубку и возвращаю ее на базу. В награду мне за доверие — его полыхнувший жадным довольством взгляд.

Глава 19

Иса

— Какого черта у вас там происходит? — рычит в трубку Первый. Что ж, рык, как ни что другое, свидетельствует, что тот еще не забыл, сколько раз я спасал его задницу в деле. На других своих подчиненных Демьян не орет. Напротив. Чем больше он недоволен, тем тише становится его голос. И это гораздо более эффективная тактика. Даже матерые спецы проникаются. Что уж говорить о новеньких?

— Я как раз пытаюсь понять. Но мне нужен доступ к кое-каким данным, люди и чуть больше информации.

— Всего-то?

— Я не могу разорваться! Не забывай, что у меня полным-полно работы в заповеднике, которую я должен делать, чтобы не попасть под еще большее подозрение.

В трубке повисает молчание.

— Да уж! Внимание ментов тебе теперь обеспечено.

— У них ничего на меня нет. Мужики подтвердят, что в момент выстрела я был с ними. Да и какой у меня может быть мотив?

— Ты правда хочешь, чтобы я это озвучил?

Чертыхаюсь про себя. Нет, я, конечно, даже не надеялся, что от Первого укроется мой интерес к Сане, но…

— Нет, — резко бросаю я.

— Ты уверен, что можешь и дальше участвовать в операции?

Твою мать… Это он сейчас подвергает сомнению мою беспристрастность?

— А я дал какой-то повод думать иначе? — не сумев скрыть металл в голосе, интересуюсь я.

— Просто хочу убедиться, что ты думаешь головой, а не головкой! — рявкает в ответ Демьян, а потом с шумом выдыхает и уже спокойнее замечает: — Знаешь, баба кому хочешь мозги запудрит!

— Не в этом случае.

— Ты же понимаешь, как много по ней вопросов?

Понимаю. Как понимаю и то, что информацию по Сане теперь точно найдут. Машину не остановить.

— Конечно. Но вы не там копаете.

Первый хмыкает в трубку.

— Ладно. До связи. Пошлю к тебе в помощь Шестого.

— Демьян! Погоди… По ситуации с захватом…

— А что с ней?

— Я прошу вернуть все на круги своя.

— Это компетенция не нашего ведомства.

— Расследование покушения на убийство — тоже не нашего ума дело! Но мы, тем не менее, в это влезли за каким-то чертом, — напоминаю я. Больше всего бесит, что я не могу понять истинного интереса своей конторы. Акаю принадлежит один интересный завод, работающий на подряде у Минобороны. И я уж начинаю думать, что ноги растут оттуда. Может, он подторговывает секретными разработками? Но ему-то это зачем? Денег у Темекая и так вперед на несколько жизней. А особенной любви к роскоши я за ним не замечал.

— Нам нельзя спугнуть того, кто стоит за организацией захвата. Потому как, вероятней всего, он причастен и к покушению.

— Постой-постой! Правильно ли я понимаю? Ты прямо сейчас подтвердил, что Сана вне подозрений? — невольно усмехаюсь, поймав Первого на противоречивости озвученной им информации.

— Черта с два, — ворчит тот, — считай, что у нее подписка о невыезде.

Это означает, что о Праге нам и мечтать не стоит, пока наверху не разберутся со случившимся дерьмом. Радует хотя бы то, что в ближайшее время Темекаю будет не до Саны. Вряд ли он быстро оправится после такого ранения. Мне не придется ее делить с ним. Не уверен, что теперь смог бы.

Сана… Я ведь даже не знал, что чувства могут быть такими сильными. До неё… не знал.

Я сбрасываю вызов, прячу в карман телефон и захожу в небольшое помещение магазина. Здесь тебе и аптека со скудным ассортиментом, и продуктовый. Местные частенько останавливаются за шатким столиком у окна, почесать языками. Или обсудить новости, которые идут по допотопному телевизору, подвешенному в углу.

— … перейдем к репортажу с места событий! — звучит голос диктора, на который я, впрочем, поначалу не обращаю внимания. И только когда вслед за этим я слышу голос Саны, резко вскидываю голову. Смотреть на нее — одно удовольствие. Как и слушать. Умная женщина, что с нее взять? Вон, как толково разложила все телевизионщикам. Рейдеров назвала более понятным простому народу словом «бандиты» и тем самым моментально заручилась широкой общественной поддержкой.

— Уверена, что компетентные органы в кратчайшие сроки разберутся с произошедшим, и наши сотрудники смогут вернуться на свои рабочие места.

Можешь даже не сомневаться, моя хорошая. Жаль, конечно, что нельзя все исправить одним махом. Первый прав. Сейчас важней выйти на организаторов захвата. Или на стрелка, что гораздо сложнее. Нагрянувшие из города опера так наследили, что когда я вернулся, никаких зацепок обнаружить не удалось. Профнепригодные идиоты.

— Мы будем продолжать следить за ходом событий. А пока вернемся к еще одному важному происшествию в А* районе. Напомню, что вчера, по неуточненным данным, в ходе охоты был тяжело ранен Акай Аматович Темекай, крупный бизнесмен и меценат…

– Будь проклята его черная душа, — бормочет Кирилловна.

— Не гневи бога, Алевтина, — тут же вступается за Темекая отирающийся у прилавка Доширак. — Как будешь жить на своем хуторе, коли Аматович помрет? Или, думаешь, на его место много желающих будет? Возить тебе лекарства?

Кирилловна сгребает в авоську пачку муки, сплевывает на пол и, бросив продавщице «Запиши на меня, отдам, как получу пенсию», шаркая ногами, выходит прочь. Интересно! Устремляюсь вслед за старухой.

— Давай, Кирилловна, помогу с сумкой.

— Мне не тяжело. Чего хотел-то?

— Так ведь сумку донести.

— Ну да. А на Черной речке жирафов видели.

— Не слишком-то вы приветливы, — улыбаюсь. — То на Акая Аматовича наезжаете, то меня, как пацана, отчитываете, — забрасываю удочку.

— Я слишком стара, чтобы держать язык за зубами, — бурчит Кирилловна, искоса на меня глядя. Подстраиваюсь под ее семенящий шаг.

— Не боитесь, что вам ваш язык боком выйдет?

— Это каким же?

— Ну, как? Сейчас менты, небось, ищут тех, кому Акай поперек горла. А вы в открытую проклятиями сыплете.

— Если бы я хотела его пристрелить, сделала бы это еще в восьмидесятых. Но проклятый алкаш прав. Без твердой руки Темекая этот край загнулся бы. Особенно в девяностые. Он ведь натуральным образом нас от голодной смерти спас, а взамен покровительства потребовал…

— Что? — выдыхаю я, чувствуя, как покалывает в затылке.

— А как в сказках про драконов, знаешь? Молодых невинных дев. И местные безропотно отдавали ему подать. — Окончание предложения тонет в кудахчущем старческом смехе. Я не совсем уверен, что все понял правильно, но…

— И что же он делал с этими невинными девами? Ел на завтрак?

Мы останавливаемся у знакомого дома учительницы. В некошеной траве у крыльца играют дети. А сама Лена сидит в пошарпанном древнем кресле под высокой яблоней. Кажется, еще более бледная, чем в тот единственный раз, когда я ее видел до этого.

— На завтрак… Ой, я не могу… — смеется Кирилловна пуще прежнего.

Я потом несколько дней кряду прокручиваю в голове этот странный разговор. Нет, вроде бы все понятно. И непонятно тоже… Пересказываю содержание беседы Сане. Теперь, когда Темекай в больнице, я могу чаще с ней бывать. Проникая ночью в предусмотрительно не запертое окно ее спальни.

— Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет, — отвечает Сана, спускает ноги с постели и тянется за халатом. — Тебе лучше уйти. Вдруг Петька проснется.

— Послушай, нам очень важно выяснить, кто стоит за покушением. А для этого мне нужно знать, кто мог желать Акаю смерти.

— Спроси у него.

— Он не знает, зачем я послан!

— Я тоже не знаю, — Сана резко оборачивается и впивается в меня черным взглядом. Конечно, глупо было предполагать, что такая умная женщина поверит мне без оглядки. Но мне важно, чтобы она поверила.

— Как ты с ним познакомилась?

— Это неважно, — слишком быстро отвечает она, выдавая тем самым свой страх.

— Он тебя чем-то шантажирует? Ну, кроме сына…

— Что? — Сана кажется действительно удивленной. Но если это не шантаж, то что же?

— Он… тебя изнасиловал?

— Нет! — смеется она невесело. — Меня нет. Бог миловал.

— А кого тогда?

— Откуда мне знать?! Чего вообще ты от меня хочешь?

— Правды! Здесь каждый считает своим долгом прикрыть Темекаю задницу! Но я не ожидал, что и ты станешь это делать.

Мы застываем друг напротив друга, как два противника в ринге.

— Хорошо. Если тебе так важно знать, Акай спас мне жизнь. В благодарность за это я стала его любовницей. Подчеркиваю — по доброй воле. Я клянусь, что понятия не имею, кому он перешел дорогу. И тем более не представляю, почему, среди прочих вариантов, отжать хотели именно мой бизнес. У Акая есть гораздо более жирные с точки зрения потенциальной выгоды активы.

Вот именно. Мы уже успели это обсудить с Родионом, которого мне отправили в помощь. Более того, нашим ребятам удалось проверить всех, кто был заинтересован в перераспределении власти и денег в здешних краях. И по всему входило, что Акай стоял поперек горла едва ли не каждому. Одному он помешал построить завод по переработке отходов в десятке километров от границы заповедника, другому — похерил незаконные схемы экспорта леса.

Недоделанный Робин Гуд.

Прерывая наш разговор, мой телефон жужжит входящим.

— Да?

— Есть новости по твоей девочке. Давай, подгребай.

Впиваюсь взглядом в раскрасневшееся лицо Саны.

— Мне нужно уйти.

— Хорошо.

— Я люблю тебя. — Слова, которые никогда и никому не говорил, слетают с губ без всякого усилия. Мне важно озвучить их до того, как я узнаю то, что она так тщательно от меня скрывает. Потому как, что бы это ни было — ничего не изменится. Ни-че-го.

Её глаза потрясенно расширяются. Вся воинственность вмиг улетучивается из ее позы, выражения лица. Оно становится таким… беззащитным. Господи… Таким невозможно беззащитным. А потом с ее губ срывается мучительный стон. Она поднимает руки, будто желая меня обнять. В два шага преодолеваю разделяющее нас расстояние.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Например?

— Например — «Я люблю тебя, Иса. Ты — лучшее, что со мной случилось».

— Я люблю тебя, Иса. Ты — лучшее, что со мной случилось, — послушно повторяет Сана. И столько в этом голосе нежности, неприкрытого удивления, какой-то совершенно детской беспомощности, что еще немного, и я заплачу. Хотя, кажется, разучился это делать еще в детдоме.

Прощаться сейчас тяжело. Но раз Родион сказал, что дело срочное, ухожу. Отдирая ее от себя едва ли не с кожей.

— Ну, что там у тебя? — мой голос звучит недовольно, хотя это, конечно, глупо.

— Да вот. Сам смотри.

Забираю из рук Шестого бумажки. В тусклом свете лампочки на потолке пролистываю страницу за страницей. Видимо, понимая, что сейчас меня лучше не трогать, Родион молчит. Если бы я сам в свое время не попал в ПНД, у меня бы, наверное, возникли вопросы о том, как такое возможно, но… Я ведь побывал в этой системе. И не понаслышке знаю, как там все устроено.

— В ПНД она провела…

— Год. И угадай, после чего вышла?

— После чего? — облизываю губы.

— После визита господина Темекая. Я нашел старые подшивки газет в местной библиотеке. Занятное местечко.

Раскатистым эхом в моей голове проносятся слова Саны:

— Хорошо. Если тебе так важно знать, Акай спас мне жизнь. В благодарность за это я стала его любовницей. Подчеркиваю — по доброй воле…

Ага… По доброй воле. Как же. Неужели она не понимает, как все обстоит в действительности? Или ей просто нужно верить в то, что никакого насилия не было? Верить, чтобы выжить.

— Эй, брат… Ты как, в порядке?

На самом деле я хочу убивать. Все бросить и закончить то, что кто-то до меня начал. И плевать, что здесь начнется, когда не станет Акая. Пусть хоть потоп. Если все вокруг знали, что происходит… Знали и молчали, преследуя свой, шкурный интерес. Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду Кирилловна.

— Я так понимаю, что информацию по Сане подчистили уже потом?

— Угу. Она даже в медицинский поступила. Как ты понимаешь, с таким бэкграундом это было попросту невозможно.

— Думаю, этим он ее и держит.

— Чем?

— Этим. Никто не даст ей опеку над сыном, если она сама была признана недееспособной. Черт! — провожу рукой по лицу, будто стряхивая паутину. И снова подношу бумажки к носу. Ну, вот… Так и есть. Мы лежали с ней в одно время. Диагноз — шизофрения. Почему? Потому что она утверждала, будто говорит с духами.

Закрываю глаза и слышу гортанный сбивчивый шепот.

Глава 20

Сана

Я смотрю не перед собой, а под ноги. Поэтому когда мы сталкиваемся, начинаю извиняться еще до того, как понимаю, кто передо мной.

— Извините, пожалуй-ста, — запинаюсь, в конечном счете.

Жене Акая за шестьдесят, но она выглядит гораздо моложе. У нее безупречно гладкая кожа, модно уложенные волосы и уместный в это время суток макияж. Все же азиатки красиво стареют, да… А во мне, хоть и есть часть азиатской крови, верх берет все же кавказская. Мы совершенно разные — она и я. Хотя обычно мужчины предпочитают женщин одного типажа. Впрочем, все объясняет то, что брак Акая с Идой был устроен их родителями. Акай жену уважал, но никогда не любил. Вся его любовь мне досталась.

Ида мажет карим взглядом по моему лицу, и меня будто с ног сшибает волной исходящей от нее ненависти. Нет, конечно, я в курсе, что она все про нас знает — Акай даже не пытается скрыть наши отношения, но мы ведь и раньше с ней пересекались. И когда это случалось, она просто меня игнорировала. А тут, видимо, не смогла обуздать свои эмоции. Или не захотела. Вон, как брезгливо отряхивает рукав, которого я коснулась.

Ну, и похрен. Мне все равно. Я никогда не пыталась влезть в их семью. Моя совесть чиста. А то, что она меня здесь увидела… Так это вообще не моя вина. Я бы разозлилась на Акая за то, что он поставил нас обеих в неловкое положение, если бы на это остались силы. Но прямо сейчас мне действительно до этого нет никакого дела. Наша встреча — его проблемы. Пусть сам с ней объясняется, если до этого дойдет.

Отворачиваюсь и, ни разу не оглянувшись, иду себе дальше. Из-за двери палаты Акая доносится его раскатистый голос, отчитывающий за что-то медсестру. Надо бы вмешаться, но… Мне похрен, даже если он вцепится этой милой женщине в глотку. Моя апатия каким-то чудодейственным образом отступает лишь рядом с Исой. Но когда тот уходит, обрушивается на меня с новой силой.

Захожу в палату. Складываю руки на груди, дожидаясь, когда меня заметят. Бледный и осунувшийся Акай все равно не утратил своей хищной ауры.

— Оставьте нас, — командует бедной женщине. Та безропотно подчиняется. Забирает утку — наверняка предмет их горячего спора, проходит мимо меня и, недовольно поджав и без того тонкие губы, захлопывает за собой дверь.

— Долго же ты не приходила.

— Здесь была твоя жена. Не могла же я вот так явиться… Кстати, тебе следовало предупредить меня, что она все еще здесь.

— Зачем? — сощуривается Акай.

— Чтобы пощадить ее чувства.

— Чтобы пощадить свои чувства, ей не следовало приходить. Тем более, будучи в курсе моих планов с ней развестись.

Такая долгая речь утомляет. Под конец Акай закашливается и закрывает глаза, а потому не видит моей реакции.

— Ч-чего? Ты хочешь развестись?

Я преодолеваю несколько метров до больничной койки и, тяжело дыша, замираю у него в изголовье. Он не мог — убеждаю себя. Он не мог. Не мог, и все тут.

Акай обнажает клыки в улыбке и медленно открывает глаза. Жестом руки требует, чтобы я наклонилась. А когда я подчиняюсь, утыкается лицом мне в шею и делает шумный глубокий вдох.

— Хочу. Чтобы потом сразу же на тебе жениться. Не хочу больше без тебя. Терять время. Моя девочка. Как я соскучился… — огромная рука накрывает затылок, проходится по спине, смещается на грудь и удавкой обхватывает шею. — Было дело, решил, что не выкарабкаюсь. А потом понял, что нет — ни черта. Там же тебя нет. А как я без тебя, девочка? И ты… Ты ведь тоже без меня не можешь. Спасла… Ты меня спасла. Я все знаю. Мне рассказали.

Наверное, он ждет от меня какого-то ответа. Но язык не слушается. Тело как будто в трансе. Мне следует ему возразить. Но… какого черта? Он не услышит меня. Он никогда не слышал. Каждый мой поступок Акай интерпретирует на свой извращенный лад. А потом удивляется, когда я срываюсь.

Давая мне отсрочку, звонит телефон.

— Это из реабилитационного центра, — выдавливаю из себя и прикладываю трубку к уху: — Да?

— Сана Шакаевна, это Артур Семенович беспокоит. Вы не могли бы подъехать?

— Что-то случилось?

— Вам лучше приехать, — уклончиво замечает заведующий.

Приехать… А ведь я вчера была у Богдана! И все было хорошо.

— Буду через полчаса, — зажмуриваюсь, безвольно опускаю руку с зажатым в ней телефоном. — Мне нужно идти. Что-то с Богданом…

— Я поеду с тобой.

— Нет. Лучше поправляйся. Я буду держать тебя в курсе событий.

Решение дается Акаю нелегко. Но здравый смысл в конечно счете берет свое. Правильно оценив свои силы, он нехотя соглашается. А я, не задерживаясь больше ни на секунду, мчусь к своему мальчику.

Успеваю в центр до того, как Богдана забирает скорая.

— Ч-что случилось? — интересуюсь я, семеня за каталкой. Та противно гремит, подскакивая на стыках тротуарной плитки.

— Пока трудно судить. Он впал в кому около часа назад. Я сразу же с вами связался.

— Сопровождающие будут? — прерывая наш разговор, кричит везущий каталку мужчина.

— Да. Будут. Я — мать.

— У мальчика есть другие близкие родственники? Может, отец? Бабушки-дедушки? — спрашивают у меня, когда мы отъезжаем: — Я тридцать лет уже на скорой работаю. Навидался всякого. Вам нужно готовиться к тому, что он уйдет. Вы меня понимаете?

С моих губ срывается истерический смех. Это же мне говорили пятнадцать лет назад, когда я очнулась в больнице. Метель утихла. И вертолет санавиации, наконец, прилетел. Нас с новорожденным сыном спасло чудо — так говорили врачи, бросая опасливые взгляды на Акая.

В этот же раз чуда не случилось.

Сердце моего мальчика останавливается ровно через час после поступления в реанимацию. Мне разрешают немного побыть с ним. На его лице, наконец, покой. А вот скрюченные вечной судорогой ручки такими навсегда и остались. Мне не жаль, нет. Ведь жалость — это тоже чувство. А все мои чувства мертвы. Тепло покидает меня капля за каплей, обхватываю себя руками, в надежде заткнуть образовавшуюся в груди дыру. Кто-то звонит — я даже не сбрасываю, хотя в реанимации такие громкие звуки наверняка не уместны. Не могу… Открыть сумочку, вынуть телефон — все это требует слишком больших усилий. Меня же охватывает знакомое оцепенение.

— Эй! Женщина! Женщина, вы меня слышите?!

Нет. Оставьте меня в покое. Резко сбрасываю с себя чужие руки. Любые касания невыносимы.

— Да она помешалась от горя…

Это все, что я успеваю запомнить, перед тем как меня окончательно накрывает. В себя прихожу в полутемной плохо пахнущей комнате. Меня будят громкие голоса. Единственный источник света здесь — знакомое окошко в двери. Знакомое… окошко… в двери.

— Акай Аматович, вам нельзя… Пожалуйста, присядьте…

Даже сквозь туман в голове до меня доходит, где я оказалась. Поэтому, когда дверь распахивается, и Акай заходит в палату, я, громко подвывая, смеюсь. Ну, разве это не ирония?

— Сана, девочка… Я только узнал. Сейчас все хорошо будет. Кирилл Вениаминович уже летит. Я…

— Что? Опять заберешь меня отсюда?

— Ну, да… — Акай сощуривается, сканируя мое лицо.

— А если я не хочу? Если я теперь не хочу? Что ты сделаешь?

— Тише-тише, ты сама не понимаешь, что говоришь… — он тяжело опускается на мою кровать. Панцирная сетка продавливается, и я невольно скатываюсь, соприкасаясь телом с его. И это касание, и то, что он тянет ко мне свои медвежьи лапы — невыносимо.

— Не трогай меня! Не смей… Меня сейчас стошнит… Меня от тебя тошнит, понимаешь?!

Наверное, так нельзя. Он ведь после тяжелейшей изнурительной операции. С критической потерей крови и всем остальным бла-бла… Но я не могу остановиться и луплю его куда придется. Пока подоспевшие санитары не скручивают меня в бараний рог.

В следующий раз я просыпаюсь уже совсем в другом месте. Я… дома. У моей кровати горит ночник. И в его свете я отчетливо вижу сидящего в кресле мужчину.

— Сана! Ну, наконец-то… Добрый вечер, что ли? — мягко улыбается мой личный психиатр.

— Он здесь? — напрягаюсь мгновенно.

— Акай Аматович? Нет. Кажется, он вместе с сыном поехал в поселок. С Янаром, по-моему, так его зовут, — быстро уточняет доктор, осознав, как двусмысленно могли прозвучать его слова для меня.

Киваю. Растерянно осматриваюсь по сторонам. Замечаю лежащие на столе таблетки… Подтягиваюсь гусеницей на постели. Поворачиваю коробочку к себе, чтобы хотя бы знать, чем меня на этот раз пичкают. Кирилл Вениаминович с интересом следит за моими действиями.

— Как вы себя чувствуете? — задает он стандартный вопрос.

— Как мать, потерявшая сына. Кстати, мне, наверное, нужно распорядиться насчет похорон… — растерянно провожу по грязным слипшимся волосам пальцами. Апатия никуда не делась, нет. Я чувствую ее каждой клеточкой тела. Наверное, поэтому все мои движения выходят будто заторможенными. А речь — плавной и совершенно невнятной.

— Акай Аматович уже обо всем позаботился. На этот счет можете не переживать.

— Что ж. Тогда не о чем и беспокоиться.

— Почему же? Мы очень беспокоимся о вас.

— Это понятно, — раздвигаю губы в улыбке.

— Что вам понятно, Сана?

— Акай не хочет лишиться своей игрушки, а вы, надо полагать, платы за ее обслуживание и поддержание в рабочем состоянии. Я права?

— Нет. И я, и Акай Аматович, хотим для вас только добра.

— Если бы он хотел мне добра, уже давно отпустил бы, — устало замечаю я. На самом деле сейчас, когда я потеряла сына, все остальное кажется таким неважным, даже наши отношения с Акаем, что я не совсем понимаю, зачем вообще этот разговор.

— А вы просили?

— Ч-что?

— Вы просили Акая Аматовича вас отпустить? — ошарашивает меня вопросом Кирилл Вениаминович. — Он вообще в курсе, как вы воспринимаете ваши отношения?

— Ну, конечно. Ведь вы ему все докладываете, не так ли? — надавливаю пальцами на глазницы. Сынок… мой сынок… Как же так?

— Господь с вами, Сана. Я врач. И все, что касается наших консультаций, между нами же и остается.

Сказать, что я потрясена — ничего не сказать. Все это время я считала Самойлова шестеркой Акая и пребывала в твердой уверенности, что тот докладывал ему о каждой нашей беседе. И вдруг оказывается, что это не так?

Нет… Нет! Не может быть, чтобы Акай не понимал, что со мной делает. Это просто невозможно. Он — маньяк. Сто процентов. Ему просто безразличны мои чувства. Как до меня были безразличны чувства Елены. Ту он вообще изнасиловал. Она даже заявление на него писала. Потом, правда, забрала, но все в округе знают, что не по доброй воле. Знают. И молчат… в лучшем случае. А в худшем — находят множество оправданий случившемуся. Мол, Ленка сама виновата. Нечего было перед женатым мужиком хвостом вертеть. И на свидание соглашаться. И так они бедняжку затюкали, заклевали, что она даже на время уехала из поселка. Все почему-то решили, что в город. И только я знаю, что все это время она жила в заброшенном охотничьем домике неподалеку от нашего с дедом.

Я зажмуриваюсь, но картинка перед глазами никуда и не думает исчезать. Я чувствую аромат трав и дыма. Вижу скрюченную мужскую фигуру, склонившуюся над лежащей на перепачканных кровью простынях женщиной. Слышу её вой… И гортанный голос деда. Мне всего два года. Происходящее пугает меня до слез. Я реву до икоты, до сорванного горла. А потом так же неожиданно замолкаю. Когда замечаю в руках у деда маленького сморщенного, покрытого какой-то неведомой мне субстанцией младенца.

— Это мальчик, Елена. Вот, возьми…

— Не хочу! Уберите его… Уберите сейчас же!

— Сана! Сана! Вы в порядке?

Господи боже. Нет! Потрясенная, я опускаюсь на подушки. Это же… не может быть правдой, так ведь? Я не могу помнить событий тридцатидвухлетней давности? Или…

— Когда в Акая стреляли, ко мне вернулись голоса, — выпаливаю я в полной уверенности, что окончательно свихнулась.

— Как тогда, когда вы лечили мальчика? Те… голоса?

— Да, доктор, да, так что… Какие бы вы мне ни давали лекарства, их явно недостаточно. Господи… — прячу лицо в ладонях. — Я сумасшедшая. Ну, точно. Наверняка.

Глава 21

Иса

— Ну, что у тебя?

— Ничего. Я прогнал списки всех потенциальных стрелков через специальную программу, сверяя с данными авиакомпаний…

— Думаешь, нанятый киллер прилетел к месту преступления, купив билет на самолет? — кривлю губы в невеселой улыбке. То, что мне самому не стать наемным убийцей, я понял, когда спас Акая. Оказывается, было довольно глупо рассчитывать, что однажды перейдя на светлую сторону, я смогу с легкостью переметнуться. Не то чтобы я всерьез об этом задумывался…

— Нет. Я вообще не знаю, какого хрена мы решили, что действовал профессионал.

— Потому что выстрел был точным?

— Да здесь в каждом дворе — охотник и следопыт! — Родион закрывает глаза и откидывается на прохладную неоштукатуренную стенку.

— Ну, а рейдерский захват тогда что? Тоже кто-то из местных срежиссировал? Брось. На это нужны мозги и деньги. К тому же этих ребят я отработал первыми. Алиби есть у всех.

— Точно. — Родион стучит пальцами по полу. — Кстати, забыл сказать. Наши люди уже нашли человека, на которого оформлена фирма в офшоре.

— Не прошло и года, — фыркаю я.

— Ну, а что ты хочешь? Там бабулечка — божий одуванчик. Собрала манатки и к дочке с внуками на другую сторону острова рванула. Покуда ее нашли…

— И что говорит бабулечка?

— Ничего нового. Стандартная схема. Отсыпали бабке денег за регистрацию фирмы, и все. Реального владельца активов та в глаза не видела. Фирме, кстати, пара месяцев.

— Свеженькая.

Родион ведёт плечом, и на несколько минут мы замолкаем.

— Бесит то, что ни черта не сходится. Может быть, дело в нас?

— Что ты имеешь в виду?

— То самое. С этим делом должны разбираться толковые следаки, а не разведчики. Вполне возможно, мы упускаем что-то важное. Или роем не там. Сам посуди. На чем мы сосредоточились? На версии о конкурентах, так? В эту же сторону и менты роют. Но в этой теории куча нестыковок. Например, почему первым делом отжать хотели бизнес Саны?

— Проверить на нем — сработает ли? Или, как вариант, чтобы выявить всех тех, кто потребует свой кусок от Акаевского пирога.

— Ну, допустим, помимо прочего, у Акая есть два прямых наследника. Жена и сын. Сыну, понятное дело, уже ничего не надо. А вот у жены даже мотив имеется.

Родион ведет рукой по стриженой практически под ноль голове. Понятно, что он намекает на измену Акая. Я и сам уже думал на эту тему, но…

— Все равно не сходится. Сана с Акаем вместе почти полжизни. Если его жена хотела отомстить, почему ждала столько времени?

— Хрен его знает, что у этих баб на уме. Может, на старости лет озверела? Вот скажи, какая нормальная мать прекратит общение с сыном, даже если тот трансвестит?

— Ну, мы над этим тоже работаем, так? Думаю, если это дело рук Иды, правда скоро всплывет наружу.

— Главное, чтобы не было поздно.

Рассеянно киваю и поворачиваю к себе экран телефона. Моя душа уже давно не на месте, но с тех пор, как я узнал о смерти Богдана…

— Не звонит?

— Нет.

Ч-черт. Конечно, я понимаю, что Сане сейчас вообще не до меня. Но неужели так трудно бросить хотя бы коротенькую sms-ку? Чтобы я не переживал так сильно о том, как она справляется? Это невыносимо, мать его. Жить и не иметь возможности ей помочь. И почему? Да потому что возле нее сейчас другой мужчина. Отец ребенка. У которого гораздо больше, как ни крути, прав разделить с ней эту боль? Каким бы он ни был уродом.

— Знаешь, я, наверное, пойду, пройдусь. Голова закипает.

— Угу. Давай. А я еще немного поковыряюсь…

Останавливаюсь у двери, медлю, прежде чем обернуться. Мне известно, что у Родиона нет ни единой причины тусоваться в этой дыре, кроме желания помочь. Он, наверное, самый башковитый парень из Теней. И если все другие, после роспуска группы, не сразу нашли себе применение, Родион не растерялся и вплотную занялся доработкой какого-то уникального софта, который он же и создал ранее, в свободное от работы время. Разработка вышла настолько крутой, что ей не на шутку заинтересовались в оборонке, в общем… Прямо сейчас Родион мог чилить на яхте где-нибудь в Монте-Карло в гораздо лучшей компании, чем я.

— Спасибо тебе.

— Проехали, — хмурится тот.

— Может, тебе хоть берлогу получше найти?

— Вали уже. Берлога как берлога.

Смеюсь и закрываю за собой дверь. В поселке заняться особенно нечем. Иду в местный бар. Цены там, конечно, кусачие, ориентированные на то, чтобы побольше стрясти с лопуха-туриста. Но другого в округе нет. А мне действительно надо выпить.

Достаю телефон. Набираю «Привет. Как ты?», но, подумав, стираю. Не потому, что боюсь гнева Акая, если телефон Саны попадет в его лапы. Мне похрен на его ревность. Но я прекрасно понимаю, что прямо сейчас это не похрен ей. Вряд ли Сане хватит сил пережить разборки с Акаем. Пусть немного отойдет, после похорон. А там… Я заберу ее. Просто заберу. Потому что она моя. Моя девочка из снов. Моя женщина. Моя половинка, с которой нас вот уже сколько раз сталкивала судьба. Я не могу ошибаться. О, нет… Все сходится. И этот шепот… Я его ни с чем не спутаю. Это была она. Всегда она. Моя девочка. Знает ли она, что моя? Помнит ли?

Засовываю телефон в карман, поднимаю взгляд и натыкаюсь… Да ну на хрен! Акай сидит ко мне лицом в компании Янара. Или, правильнее сказать, Моники. Потому как на той — парик, макияж и женская одежда. Колготки там, юбка, все дела. Не знаю, кто из них выглядит хуже — отец или сын. Акай такой зеленый, что, может, ему бы тоже не помешал макияж.

Какого черта он здесь? Почему не с Саной? Соскальзываю взглядом ниже. Ну, собственно, похоже, старый хрен решил залить горе водкой. И компанию какую выбрал… Надо же.

— Иса! Сукин сын… — закашливается Акай. — Наконец ты мне подвернулся. Ну, что застыл? Давай, греби сюда.

Туристы за соседними столиками бросают на меня полные любопытства взгляды и, тут же потеряв всякий интерес, возвращаются к Монике. Ну, собственно, я даже не спорю, что она гораздо более интересный объект для наблюдений.

— Привет, красотка.

И что теперь? Пожать ей руку, как мужику? Я не знаю правил этикета, принятых среди трансвеститов, и не хочу никого обидеть. Пока я размышляю, как быть, из-за стола тяжело поднимается Акай. Хватает мою руку и ставшим уже привычным движением прижимает к своей медвежьей груди.

— Ты знаешь, что это он спас мою задницу? Знаешь? — обращается Акай к Монике. — Ну, чертяка… Сначала Петьку, потом меня.

Его благодарности вызывают во мне довольно противоречивые чувства. Да и какого хрена? Они мне не нужны! Сажусь на предложенный стул и перевожу тему в надежде хоть что-то узнать о Сане.

— Слышал, у вас горе? Примите мои соболезнования.

Акай отрывисто кивает и добавляет, явно не желая обсуждать эту тему:

— Пойду отлить. Заказывай, чего хочешь. Таня, я сегодня плачу! — кричит он тонкой девице, стоящей за барной стойкой. А проходя мимо, касается плеча Моники ладонью. Все интереснее и интереснее…

— Помирились? — киваю в сторону его удаляющейся фигуры.

— Черт его знает. Он тут на днях спросил, чего бы мне хотелось. Ну, знаешь, вроде как перед смертью? — Моника отпивает пиво, оставляя на бокале след от помады.

— А ты что?

— А мне уже так херово по большей части, что вообще ничего не хочется. Но я возьми да и ляпни — хочу, мол, принарядиться как следует и культурно где-нибудь посидеть. Чтобы как нормальный человек, знаешь? Просто посидеть… Вон, пива выпить. Поржать. Может быть, что-то из детства вспомнить. У меня счастливое детство было. Черт, зачем я тебе это рассказываю? — усмехается она.

— Затем, что я сам напросился на откровенность?

— Угу. Так и есть, — уже не сдерживаясь, смеется Моника и поправляет кудри на плечах. — Ты, небось, как и все, охренел, что мы вот так с ним сидим? Да я и сама охренела. Смотри, вон, синяк. Это я себя щипала, чтобы убедиться в том, что не сплю.

— Наверное, закономерно, что похоронив одного сына, Акай смягчился по отношению к другому.

Моника сводит прорисованные брови. Задумчиво кивает. Ведет пальцами по краю бокала.

— Наверное. Вот только похорон еще не было.

— Нет? Сколько уже дней прошло?

— Достаточно. Но, как я понял, там Сана…

— Что? — холодею.

— Не в форме для церемонии. Отец ждет, когда ей станет получше.

Твою мать! Я ведь чувствовал, что с ней что-то не так. К столу возвращается Акай, и я не успеваю расспросить Монику подробнее.

— Чего сидим? Наливайте. За здравие.

— Может, не надо?

— Почему?

— Да вы же оба… обе, тьфу ты, черт, на таблетках?

— Поверь, хуже мне уже не будет, — смеется Моника. Акай хмурится и, не поморщившись, отправляет в рот содержимое рюмки.

— Ты только в говно не нажирайся. А то будет как на выпускном, — ворчит он, вытерев губы.

— Я тогда заблевал отцу всю машину.

Если Моника, хотела «просто посидеть», поржать и пивка выпить, Акай исполнил ее желание в лучшем виде. Может быть, и впрямь на него так повлияла смерть Богдана. А может, он что-то понял, когда сам чуть было не отправился за черту. Впрочем, прямо сейчас меня это меньше всего волнует. Нащупываю пальцами телефон.

— Я на пару минут…

Выхожу из душного бара на улицу. Набираю на память выученный номер. Один вызов, второй… Третий.

— Алло… — звучит слабый голос. Медленно выдыхаю. — Я сейчас не могу говорить.

— Да, я понимаю. Этого и не требуется. Просто хочу, чтобы ты знала — я рядом. Слышишь, Сана? Я…

— Хорошо.

— Ладно… Ты только скажи, когда захочешь меня увидеть. Или поговорить. Пообещай мне.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, малышка. Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю.

Она отключается, ничего не ответив мне на это признание. Что делать дальше — я просто не знаю. Все, что я могу — это сатанеть, не имея никакой реальной возможности оградить её от боли. С ней она должна справиться сама, но это так неправильно. Это так чертовски неправильно…

— Эй, ты только посмотри на этого петуха! — доносится до меня чей-то пьяный голос. Оборачиваюсь на звук. Моника курит, подпирая тощим задом стену, а вокруг нее кружат незнакомые мужики. Кажется, одного или двух из них я видел у бара.

— Сам ты петух, мудило, — довольно бесстрашно фыркает Моника и бычкует сигарету тупым, по последней моде, носком туфли неженственного сорок пятого размера.

— Че ты сказал?

— У тебя плохо со слухом? Греби, говорю, отсюда, покуда перья целы.

— Походу она нарывается, пацаны.

— Пацаны, — презрительно хмыкает Моника. — Ну, вот откуда вы, блядь, такие клоуны? Носит же вас земля…

Я уже на всех парах несусь вперед, понимая, что сейчас будет месиво. Когда один из мужиков шипит:

— Бей пидораса! — и заносит руку. Но как раз в этот момент из бара вываливается Акай.

— Это мой сын, мудило! — рычит он, обрушиваясь на беднягу всей своей мощью. — Он трансвестит. Сечешь разницу? Или это слишком сложная умственная конструкция для такого дебила, как ты? — добавляет между ударами.

Боевой дух покидает наших противников очень скоро. Мне знакомы такие шакалы, которые убегают, поджав хвост, получив малейший отпор. Даже жаль… Я бы еще размялся. Боль в теле усмиряет другую… Не имеющую отношения к физической. Подползаю к развалившейся на земле Монике.

— Эй, ты как, братишка?

— Зашибись, — диковато, но так счастливо улыбается тот разбитыми в кровь губами. — Видал, какой у меня батя?

Перевожу взгляд на Акая. Тот тоже хреново выглядит. Но тут скорей виной всему последствия операции, чем что-то еще. Сглатываю и возвращаюсь к Монике.

— Да… Да, батя молодец.

— Он за меня заступился. Заступился. Понимаешь?

На вызывающе длинных накладных ресницах, прилепленных к векам взрослого мужика, повисают мутные слезы. Я не знаю, что сказать, горло перехватывает удавкой. Вряд ли я могу оценить, как много это для него значит.

— У тебя херово поставлен удар правой, — комментирует Акай, с трудом поднимаясь на ноги. Моника усмехается. Трясет, соглашаясь с ним, головой. Слезы все-таки срываются вниз и текут по ее запавшим щекам.

— Я поработаю над этим, папа.

— Ага. Ты уж давай…

Глава 22

Сана

Я решаю не устраивать традиционного прощания. Зачем? Не вижу никакого смысла в этой показухе. Из близких родственников у Богдана — я и Акай. А друзей, как вы понимаете, у него никогда не было. Так что… Если бы кто и пришел с ним проститься, то лишь для того, чтобы заодно поглазеть и потом в разговоре с кем-то, кому «повезло» чуть меньше, небрежно бросить, мол, был у Темекаевского младшенького на похоронах, Сана-то совсем помешалась от горя.

Удивительно, но когда я прошу Акая отменить церемонию, тот нехотя соглашается.

— Ты уверена, что готова? — буравит меня взглядом с прищуром.

— Да. Уж поверь, на тебя бросаться больше не стану.

— Ты была расстроена. Я все понимаю.

Закусываю губы. И непонятно, отчего осмелев, может, потому что уже нет сил бояться, да и повода нет, бросаю:

— Не думаю.

Акай хмурится еще сильней.

— Обсудим это позже. Сейчас нужно выдвигаться.

Лето в разгаре. С высоты птичьего полета открывается невозможная красота. Я довольно часто летаю с Акаем и уже, наверное, должна привыкнуть к этой захватывающей дух картинке, но нет. Каждый раз я вижу ее, как впервые. Удивляюсь смешению красок и величию замысла матушки-природы. Я, та, что так сильно стремилась отсюда вырваться, вдруг понимаю, что вряд ли смогу жить где-то еще. На контрасте с бескрайними изумрудными просторами леса и город, и серое здание крематория кажутся еще более тесными.

Акай позаботился. Кроме нас здесь никого нет. Я опускаюсь на стул возле гроба.

— Прости, сынок, что я так долго не приходила.

Акай сжимает пальцы у меня на плече. Я запрокидываю голову, без всякого усилия читая написанные на его лице эмоции. Он недоволен тем, что я извиняюсь. Плевать… Уже плевать, да.

Некоторое время спустя в зал прощания проходит незнакомая женщина. У меня уходит несколько минут, чтобы понять, что это церемониймейстер. Поначалу я пытаюсь проникнуться тем, что говорит эта женщина. Но слова, вызубренные наизусть слова до боли банальны. А нарочито плаксивый голос вкупе с похоронным маршем, льющимся из допотопной аудиосистемы, не вызывают никаких чувств, кроме омерзения и желания это все как можно скорее прекратить.

— Хватит. Достаточно. Мы наслушались.

— Сана… — Акай поднимается за мной следом.

— Пусть она уйдет!

— Хорошо-хорошо. Ты только не волнуйся.

Скупым, каким-то брезгливым движением Акай отсылает недовольную тем, что ее прервали, женщину прочь. Сколько мы сидим в тишине? Не знаю.

— Сана, пора.

— Да. Конечно…

Из-за моего состояния и так все непозволительно затянулось. Мы выходим. Напоследок я все же оглядываюсь.

Дневной свет ослепительно ярок. Проникая сквозь густые кроны деревьев, солнечные лучи рисуют замысловатый узор из колышущихся теней и бликов. Их мельтешение выедает глаза. Или это слезы их выедают?

Я надеваю солнцезащитные очки. Но один черт ломаюсь, когда мы с Акаем доходим до середины запущенного сквера. Нет, это не то что бы нервный срыв. Скорей здоровая реакция на стресс. Акай, видя мои слезы, теряется. На секунду его лицо становится беспомощным, как у ребенка. А потом он обхватывает ладонью мой затылок и прижимает лицом к груди.

— Ну, все. Все уже позади. Хочешь, мы прямо сейчас домой поедем? Там Петька. Он о тебе волновался, знаешь? Любит он тебя… наш Петька.

Отступаю на шаг. Пячусь. Нет, это даже забавно. Неужели он и впрямь думает, что я вот так запросто переключусь? Забуду собственного сына и сосредоточусь на чужом? Каким бы хорошим он ни был…

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — свожу брови я. — Как твои поступки со стороны выглядят, понимаешь?

— Я просто хочу тебя поддержать. Что здесь такого?

— Если до тебя не доходит, вряд ли я объясню, — равнодушно пожимаю плечами.

— А ты? Думаешь, ты одна такая всезнайка? — он вновь настигает меня, на этот раз фиксируя мою голову сразу двумя руками. — Да я вывернуться наизнанку готов, чтобы ты была счастлива! Все, что хочешь, сделать… Потому что люблю, — рычит, скаля зубы.

— Любишь? — изумленно хмыкаю, перекатываю это слово на языке. — А в чем эта любовь заключается? А? В том, что ты мне выбора не оставил? А потом пользовал, как хотел? В этом твоя любовь, ну, скажи мне?

То, что копилось во мне столько лет, вырывается наружу и течет, течет нескончаемым бурным потоком… Как гной, наконец прорвавший рану. Акай глядит на меня во все глаза, будто впервые видит. А его мощная грудь яростно вздымается и опадает. Вздымается и опадает…

— А для тебя что? — шепчет он. — Пустые слова? Или, может, романтичные прогулки при луне? Херня это все, девочка. Ну, попался бы тебе такой мужик. Как думаешь, насколько бы его хватило? Ну? Что молчишь? Каждый раз тебя вытаскивать? Лечить. Штопать… Зализывать раны. Тащить на себе вперед. На себе, блядь, тащить, потому что тебе не хочется двигаться. Осень ненавидеть, весну, боясь очередного обострения. Когда не знаешь, что ты выкинешь дальше? Может, из окна выйдешь. И мне что тогда? Только за тобой если… Думаешь, мне такая любовь принесла много счастья? Да это же сущее наказание! Плата за грехи. Карма, чтоб ей пусто было. Или, полагаешь, я не хотел с этим покончить? Хотел. Но как? Если ты у меня в потрохах… Я для тебя все что хочешь… Знать бы еще, что тебе нужно. Но ты же даже сама не знаешь… — его пальцы сжимаются, натягивая мои волосы и причиняя боль. Я затравленно молчу, не в силах что-то ему возразить. — Не знаешь, — повторяет и, как зачарованный, трясет головой.

— Я хочу свободы. От тебя, — слизываю с губ соленые капли. — Хочу жить в своем доме, зная, что ты не ввалишься в него без приглашения. Хочу сама принимать решения — быть нам вместе или не быть. И держать ответ за свою жизнь. Ты… душишь меня. Ты меня подавляешь. Все мои депрессии, господи, неужели ты в самом деле не понимаешь, что все они так или иначе из-за тебя?

Акай вздрагивает. Опускает руки и отступает.

— Ты же сама ко мне шла.

— Шла, потому что боялась.

— Кончала… кончала ты подо мной тоже от страха? Или… — в его глазах мелькает догадка, и он делает еще один шаг назад. Будь между нами чуть меньше боли, я бы ему посочувствовала. Но боли столько, что она накрывает волной, затаскивая под эту лавину, может быть, нас обоих.

Акай разворачивается и уходит. Я пытаюсь понять, что это для нас двоих значит. Гордясь собой. Может быть, впервые в жизни гордясь. Тем, что мне хватило духу озвучить свои мысли.

Сделав с пару десятков шагов, Акай останавливается. И мое сердце останавливается с ним в унисон. Передумал? Ну, точно. Не мог же он вот так взять и меня отпустить!

— Я попрошу кого-нибудь тебя отвезти домой, когда отдадут урну с прахом.

Я киваю, хотя вряд ли вот так, стоя в полупрофиль, он меня видит.

Прах Богдана я развеиваю сама. Поднявшись высоко-высоко в горы. И там, над облаками, я вдруг понимаю, что Акай все же ошибся. Я знаю, чего хочу. Я хочу жить. Жить на этой земле. Может быть, завести собаку… Хочу встречать новых пациентов в санатории и ставить их на ноги, хочу путешествовать, возвращаться домой, хочу и дальше исследовать целебные свойства здешних растений. Хочу развивать свой косметический бренд, может, даже выйти с ним на международный рынок! Почему бы и нет? Мечтать так мечтать… Хочу быть нужной, хочу помогать людям, попавшим в сложные жизненные ситуации. Хочу пить кофе по утрам… Пока в одиночестве, а потом, кто знает? На самом деле у меня миллион желаний. Просто раньше я о них даже думать боялась. Да что там? Я и сейчас боюсь. Не веря до конца, что свободна.

Затыкая глотку собственным страхам, боли, сомнениям, с головой погружаюсь в работу. Видит бог, мне есть чем заняться, даже учитывая то, что контроль над фирмой удалось довольно быстро восстановить. Особенно теперь, собственно.

Я думаю о чем угодно, лишь бы только не думать об Исе… Не видеть его, не вглядываться в лицо, выискивая в нем знакомые черты Акая. Ведь если мои умозаключения верны, он его сын. Его… и Елены. Совпадений более чем достаточно.

А если это правда? Что мне делать тогда? Рассказать ему о своих подозрениях? Он наверняка решит, что я спятила. А я не для этого берегла свой секрет. Не хочу, чтобы он видел во мне ненормальную.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— … Херня это все, девочка. Ну, попался бы тебе такой мужик. Как думаешь, насколько бы его хватило? Ну? Что молчишь? Каждый раз тебя вытаскивать? Лечить. Штопать… Зализывать раны. Тащить на себе вперед, — звучит в голове осипший голос Акая. Я прокручиваю его снова и снова. И, мать его дери, не могу не думать о том, что в его словах есть своя извращенная логика. Я действительно очень расшатана. Не каждый сможет любить такую женщину. Возможно, будет гораздо честнее и проще Ису от себя отпустить. Но каждый раз, когда я об этом думаю, во мне поднимается волна отторжения. Он мой. Только мой. Или…

В глубине дома знакомо скрипит оконная створка. Я вскакиваю, потому что этот звук ни с чем не перепутать. Бегу в спальню…

— Зачем ты пришел? — интересуюсь я, касаясь пальцами груди, в которой заходится сердце.

— А ты не знаешь? Может, объяснишь свой игнор? М-м-м? А я послушаю. — Он садится на кровать. Складывает на груди руки и, не глядя на меня, устремляет взор в потолок. Иса выглядит чертовски уставшим. Как будто постаревшим даже… И знаете, вглядываясь в его лицо, меньше всего я думаю о каких бы то ни было сходствах. Это же Иса… мой мальчик. Плевать, чей он сын.

— Я б-боюсь.

— Акая? Я поговорю с ним, разложу все, как есть, и если он не дурак, то оставит тебя в покое. А нет — ему же хуже. — Иса резко поворачивает голову и ловит мой взгляд. В этот момент, в этот самый момент его в общем-то довольно равнодушной речи я впервые замечаю в нем… то самое. Я понимаю, что, увязнув в давнишних воспоминаниях, я почему-то совершенно упустила один важный момент. Этот мальчик, этот беззащитный потрепанный жизнью, может, не меньше меня мальчик уже давно вырос. И превратился в сильного матерого волка. В его красивых глазах нет растерянности или сомнений. В них — бесстрашие и холодная уверенность в своих силах. В них готовность рвать за свое. И голод. Такой силы, что я, притягиваясь им, как магнитом, делаю шаг вперед.

— Нет. Не Акая. Я… Наверное, я должна тебе кое-что рассказать.

Да. Я должна, и точка. Вот только как набраться мужества сделать это? И где найти слова?

— Что ж, я внимательно слушаю.

Махом перекрывая себе пути к отступлению, я едва слышно шепчу:

— Ты спрашивал, как начались наши отношения с Акаем… Так вот, если тебе все еще интересно, они начались с психоневрологического диспансера, в котором я провела чуть больше года с диагнозом шизофрения, — бросаю на него короткий взгляд, не в силах не смотреть, и смотреть тоже не в силах. — Я не знаю, насколько этот диагноз был объективен, в конце концов, в таком месте, как это, никто на самом деле не заинтересован в том, чтобы докопаться до истины. Уж ты как никто в курсе… — выпаливаю прежде, чем понимаю, на какой тонкий лед я ступила, и замолкаю, впиваясь взглядом в его лицо… Иса усмехается.

— Значит, узнала… А я гадал. — Открываю рот. Выходит… и он узнал меня тоже? Господи… — Сразу?

— Что?

— Ты сразу поняла, кто я?

— Нет, — всхлипываю, — когда увидела на тебе свой камушек. В первую нашу встречу его на тебе не было. Я точно помню, потому что сама снимала с тебя рубашку.

— Порвался шнурок. А так я никогда его не снимал. Мне вообще кажется, что это он меня оберегал все это время.

Иса оттягивает ворот футболки и ловко стаскивает украшение через голову.

— Что ты делаешь?

— Возвращаю камень законной хозяйке. Подойди сюда…

Почему я не замечала, как звучит его удивительный голос? Так уверенно и значительно, будто он точно знает, что никому и в голову не придет с ним поспорить или ему возразить. Что он там говорил? Что служил в спецподразделениях?

Сажусь рядышком. Касаюсь ладонью его щеки.

— Не нужно возвращать. Вдруг тебе понадобится?

— Ну, уж нет. Я планирую вести максимально скучную жизнь. Никаких больше террористов, засад и лежек. Никогда. С меня хватит.

— Этот камень — подарок деда. Он был шаманом и считал, что мне передалась его сила.

— Так это были какие-то шаманские штучки? — Иса гладит мое лицо пальцами.

— Какие штучки?

— Ну, там, в больнице, когда ты меня спасла. И когда Акая вытягивала. Ты нашептывала какие-то заговоры?

Сглатываю. Трясу головой. Слова срываются с губ тяжело, будто каждое весит тонну.

— Нет. Я говорила с духами. Шизофрения, помнишь?

Иса задумчиво на меня смотрит, касается моей безжалостно закусанной губы большим пальцем, освобождая ту из захвата зубов.

— А ты не думала, что для внучки шамана — это нормально, м-м-м?

Глава 23

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Иса

Она каменеет. Перебирая руками, отползает к краю кровати и недоверчиво качает головой.

— Зачем ты так?

— Как?

— Потакаешь моему безумию! Это жестоко. Ты хотя бы представляешь, чего мне стоило стать нормальной? Ты хотя бы отдаленно понимаешь, как это непросто? — ее губы кривятся, как у ребенка, который вот-вот заплачет.

— Нормальной — в чьем понимании, Сана? Врачей? Ну, что ты смотришь на меня, как на врага народа? Иди ко мне… — расставляю руки, приглашая ее в свои объятья. — Я не собираюсь, как ты говоришь, потакать твоему безумию. И обещаю первым, если замечу за тобой что-то такое, принять все необходимые меры… — Она долго и недоверчиво вглядывается в мои глаза, прежде чем решает ко мне приблизиться. — Помнишь, я тебе говорил, что служил в спецслужбах? — Накрыв ладонью ее затылок, прижимаю лицом к груди. Сана судорожно качает головой. Успокаивающе зарываюсь пальцами в её волосы. — Но я не говорил, насколько серьезной была наша группа. Нас готовили лучшие в своем роде спецы. Инструкторы по огневой подготовке, психологи, физиономисты, даже, не поверишь, фридайверы. И был один такой дядечка… маленький, щуплый, невзрачный. В толпе увидишь — мимо пройдешь. Так вот этот самый мужик учил нас приемам бесконтактного боя. Он мог вырубить противника, мог даже убить. Не касаясь того и пальцем, просто каким-то образом управляя энергией. Как это объяснить с точки зрения здравого смысла? Понятия не имею. Нужно просто смириться, что в этом мире есть какие-то совершенно непостижимые, недоступные для большинства вещи или процессы. Когда я смотрел на своего инструктора в действии или становился с ним в спарринг, я всегда вспоминал тебя. И может, конечно, я тоже спятил, но, Сана… Я же был там, с тобой. Я чувствовал, как ты меня возвращаешь. Федор Измайлович провел блестящую операцию. Никто не спорит. Но вернула меня ты. Уж не знаю, кто там тебя консультировал, — улыбаюсь, чтобы чуть сбавить градус накала.

Мы молчим. Долго-долго молчим. Лишь ветер шуршит за окном и шелестит дыхание.

— Ты как?

— Очень странно. Мне так страшно, Иса. И в то же время… спокойно. Не понимаю, как одно коррелируется с другим.

— Мы обязательно разберемся. Обещаю.

— Даже не представляю, с чего начать.

— А разве дед тебя не учил?

Сана чуть отстраняется. Запрокидывает голову, чтобы лучше меня видеть. Но с ответом не торопится. Прислушиваясь к себе.

— Учил. Наверное. Я запретила себе вспоминать, после…

— После того, как попала в психушку, — заканчиваю за неё, не сумев обуздать холодную ярость в голосе. — Может, тебе стоит найти ментора?

— Ну, точно! Записаться на обучающий шаманству курс в Инстаграм! — фыркает Сана. А я, довольный просто до безобразия, что она, вон, даже шутить пытается, хватаю ее за ногу и щекочу. Эта детская выходка поднимает настроение нам обоим.

— Я тебе дам обучающий курс! — рычу и, не давая Сане увернуться, наваливаюсь на нее всем телом.

— Ты же сам предложил, — возражает она, посмеиваясь, но смех очень быстро уступает место совершенно другим чувствам.

— Я предложил найти реального практикующего специалиста. И поговорить с ним, — поясняю я севшим от желания голосом.

— Ты правда думаешь, что я нормальная?

— Нет. Ты — особенная, Сана. А еще безумно красивая, умная и сексуальная. Но, главное, ты моя. Я с ума по тебе схожу.

— Иса…

— Повтори — я твоя.

Может быть, зная их историю с Акаем, я не в праве этого требовать. Может, лучше соврать? Что она принадлежит лишь сама себе? А я так, соглашусь и просто постоять рядом. Но разве можно построить крепкие отношения на лжи? Она — моя. От пальцев на ногах до кончиков волос. Со всеми потрохами. Глазищами этими пьяными. И голодными.

— Я твоя, — шепчет Сана послушно. Приподнимает бедра, потираясь о мой стояк. И так ей хорошо, что «я» на конце растягивается до «я-я-я-я-я». А после резко обрывается. Вместе с дыханием.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Несколько секунд ничего не происходит. Мы просто смотрим в глаза друг другу. А потом ее пальцы ложатся на мой ремень. Неторопливо оглаживают пряжку и расстегивают ту рывком. Я развожу в стороны полы ее халатика. Никакого лифчика под ним, естественно, нет. Испытывая готовность Саны мне подчиниться, ласково очерчиваю пальцами скулу, соскальзываю на шею и начинаю медленно сжимать пальцы. Её медовая кожа покрывается россыпью мурашек. Я распластываю язык и начинаю слизывать их жадными мазками. С губ Саны слетает наполненный томлением звук. Ноги бесстыже разъезжаются. Она зажмуривается, краснеет и поворачивает голову на бок, касаясь щекой хрустящей простыни. Ну, уж нет! Разжимаю пальцы на ее горле и вместо этого фиксирую подбородок. Хочу смотреть на неё. Мне никогда не надоест наблюдать за тем, как желание меняет цвет ее глаз.

Развязываю шелковый поясок. Помогаю ей вынуть руки из рукавов, чтобы ничего уже нам не мешало. Стаскиваю через голову футболку. И отбрасываю прочь штаны. Первозданно голые, ощупываем друг друга взглядами. Мы были вместе уже с десяток раз, но только теперь можем себе позволить не спеша, вот так друг друга исследовать.

Сана сглатывает. Откидывается на кровать, удерживая на локтях вес тела. С трудом гашу в себе желание на нее наброситься. Беру подушку и подкладываю ей под попку. Следом осторожно укладываюсь сверху, и нежно пальцами раскрываю ее скользкую раковину. Слизываю ее соки, торопливо возвращаюсь к прерванной ласке, на этот раз смещаясь еще ниже. Сана зажимается лишь на секунду и, тут же расслабившись, откидывается со всхлипом на подушку.

В голове пусто, как внутри колокола. Между нами больше нет никаких границ или недозволенного. Я понимаю, что, что бы с ней ни делал Акай, это не убило в ней самого главного. Она доверяет мне. Она позволяет мне все, что угодно. Более того, она и сама этого хочет. Иначе зачем возится, лишь сильнее насаживаясь на мои пальцы?

Перед глазами пляшут ярко-красные пятна. Я так хочу ее, что чуть отстраняюсь и зажимаю член, чтобы немного сбросить напряжение. А эта невозможная женщина переворачивается, вытянув перед собой тонкие руки, и приглашающе приподнимает бедра. Я, кажется, сейчас сдохну.

Фиксирую ее, прижав поясницу к матрасу, и начинаю медленно продвигаться вперед. Она болезненно стонет. И тут я понимаю, что в охватившем нас обоих безумии мы упустили кое-что важное… Выхожу рывком. Резко переворачиваюсь, загораживая Сану собой. Привыкший действовать в любой ситуации, прямо сейчас я вообще не понимаю, что делать.

— Акай… — выдыхает она за спиной. — П-пожалуйста, убери ор-ружие.

Он моргает. Опускает взгляд, не наигранно так удивляясь наличию пистолета в своей руке.

— Убери ствол. Ты пугаешь Сану, — мой голос звучит нейтрально, хотя все инстинкты обострены. Акай явно в шоке. И ждать от него можно чего угодно.

— Так, значит, вот почему тебе вдруг понадобилось, чтобы я не приходил без спросу? — вернув себе подобие самообладания, интересуется Акай и очерчивает дулом круг в пространстве. Не сводя с него глаз, медленно тянусь за своими штанам.

— Нет! Нет…

— Дай угадаю? Это не то, что я подумал? — его губы растягиваются, обнажая белоснежные зубы. Но это не улыбка. Это оскал. Бешеного животного.

— Нет! Просто дело не в этом. Мы же расстались. Помнишь? Ты меня отпустил.

Голос Саны срывается и дрожит. То, что она плачет, я понимаю, даже находясь в положении к ней спиной. Зверь внутри рычит и скалится. Зверю трудно объяснить, почему я позволяю своей женщине защищать нас обоих. Тогда как это сто процентов мужская прерогатива. Но я заталкиваю подальше свои инстинкты. Умом понимая, что в этой ситуации нам нужно выиграть время.

Стоп. Что значит — они расстались? — вопрос в моей голове рождается одновременно со звуком выстрела. Пуля попадает в стену позади нас. Но Сана все равно испуганно всхлипывает.

— Даже не шевелись, — рявкает Акай, пресекая любое мое движение, и снова переводит взгляд за мое плечо: — Да, было дело. И ты сразу к нему в койку прыгнула? М-м-м? А я-то думал…

— Послушай, Акай, это между нами, так? Дай мне хоть портки натянуть, и мы поговорим. По-мужски. — Раз уж мне не удалось добраться ни до штанов, ни до пистолета в их кармане, меняю свой план по ходу.

— А что ж ты сразу со мной не поговорил, м-м-м, мудило? Мы ж с тобой давеча водку жрали. Взял бы и сказал — так и так, мол, Акай Аматович, я на твою бабу имею виды.

Конечно, мне не трудно озвучить причины, по которым я, мать его так, этого не сделал. Но успев хорошо изучить Акая, я понимаю, что оправдываясь сейчас — сделаю только хуже.

— Был не прав. Готов за это ответить. Давай только выйдем, чтобы женщину не пугать.

И опять я начинаю медленно, боясь спровоцировать Акая на новый выстрел, спускать на пол ногу.

— Я ж любил тебя… Думал, ну, ладно. Хочется девочке немного свободы, пусть. Цветов хочется или, там, ухаживаний… На твоих условиях. Я принес цветы. Я, мать его так, постучал. А ты не услышала, потому что как сучка течная под ним скулила. — Акай, будто потеряв точку опоры, отступает на шаг и тяжело заваливается на стену. — Я ж любил тебя.

— А я тебя не любила! Не любила, можешь ты это понять?! — орет Сана в ответ, вскакивая с кровати. Голая и испуганная, она, кажется, вообще себя не контролирует.

— А с этим у тебя, значит, любовь? С этим недомужиком любовь, да? С однояйцевым? — Акай откидывает голову и смеется. Я пытаюсь затолкать Сану обратно за спину и одновременно с этим ощупываю комнату взглядом в надежде найти какое-то подходящее оружие. Я не врал Сане, когда рассказывал о бесконтактном бое, но как раз им я и не смог овладеть. Можно, конечно, пойти на Акая врукопашную. Хоть я в этом и не так крут, как тот же Семен, все же чего-то умею. Но пока я дойду, Акай успеет сделать несколько выстрелов. И не факт, что все пули будут адресованы мне. Я не могу рисковать Саной. К тому же не стоит сбрасывать со счетов, что Акай нарочно меня провоцирует. Хочет, чтобы я первым бросился в атаку и развязал ему руки. Потому что сейчас они крепко связаны тем, что он обязан мне жизнью. Своей — так точно. А может, еще и Петькиной.

— Ну?! Что молчишь? — рявкает он.

— Полюбила! — кричит Сана в ответ, с трудом справляясь с эмоциями.

— Так-так… Ну, давай проверим. Я, знаешь, как считаю? Любовь без доказательств — пустой звук.

— Какие доказательства тебе нужны?

— Ну, ты же на все для любимого человека готова, правда?

Сана сглатывает. Я ловлю ее взгляд и, еще не зная точно, что этот урод потребует, знаком велю ей не соглашаться. Да только кто бы меня слушал?

— Да.

— Тогда подойди сюда. Ну, что ты медлишь?

Шагает голая, как на расстрел.

— Отсоси мне, и, может быть, я оставлю его в живых. Ну, что стоишь, будто в первый раз? Давай. Бери глубже. Ты ж в курсе, как я люблю…

— Сана, нет. Слышишь? — шиплю я за спиной. Я — толстокожий, переживу и это. Но я не уверен, что с этим справится сама Сана.

— Докажешь мне, что у тебя настоящие чувства, что ради него ты готова на все — отпущу и тебя, и его. Я же тебе счастья желаю, помнишь, девочка? Давай! Ну же…

Я срываюсь с места, когда она опускается перед ним на колени. Отрешенно отмечаю, как красиво ложатся ее волосы, достигая основания копчика. И в этот же момент мое плечо простреливает. Сана кричит. Срывается с места и успевает меня подхватить, когда от боли я начинаю чуть заваливаться в сторону.

— Убью, — рычит Акай. — Отойди от него, слышишь!

Дурочка, что же она наделала? Измену физическую он, может, ей бы и простил. Но любовь к другому, настоящую жертвенную любовь — никогда.

— Иса… Мальчик мой, ты как? В порядке? — не знаю, слезы на губах — ее или мои?

— Уйди от него, отойди… — Акай хватает Сану за волосы и пытается от меня оттащить. Точно безумный, вновь и вновь повторяя «Убью! Убью, сукина сына»…

— Твоего сына! Твоего… Твоего, будь ты проклят… — голос Саны наполнен такой невозможной силой, что ее слова все же пробивают дорогу к затуманенному ревностью сознанию Темекая.

— Что ты несешь?

— Иса твой сын! Твой и Елены, — выдавливает из себя Сана. — Хочешь убить его? Что ж! Давай… Только знай, что стрелять ты будешь в собственного сына.

— Ты, должно быть, бредишь, — недоверчиво шепчет Акай.

— Нет. Я говорю правду. Роды Елены принял мой дед. Иса — твой сын.

Акай медленно опускает пистолет. И отбрасывает его в сторону, будто обжегшись. Пока мы с… отцом ошалело разглядываем друг друга, Сана склоняется над моей раной. Она плачет. И мне, наверное, нужно ее утешить. Заверить, что со мной все в порядке. Наверное… Но ком в горле мешает мне говорить.

В чувство меня приводит незнакомый женский голос:

— Так-так… Ну, разве это не мило? Вы только посмотрите!

Глава 24

Сана

— Какого черта ты здесь забыла, женщина? — Акай шагает Иде наперерез, но резко останавливается, когда та вскидывает руку с зажатым в ней пистолетом.

— Замри! Не то я первым вышибу тебе мозги, и ты упустишь возможность насладиться зрелищем.

Обычно сдержанная и холодная, сейчас Ида мало походит на себя прежнюю. С ее обескровленных губ слетает кудахчущий смешок. И этот смех усиливает мой страх стократно. Ведь нормальные люди так не смеются. О, нет. Этот смех может принадлежать лишь безумцу.

— Каким, мать его, зрелищем? Ты совсем? Пушку опусти, я, кажется, русским языком сказал. Немедленно. И, может быть, тогда мое предложение к тебе останется в силе.

— Да ты что? Ну, надо же, какая щедрость! Только вот ведь какая беда — ты уже ничего не решаешь, глупенький. Не ре-ша-ешь, — протягивает она нараспев. — А знаешь, почему? Потому что сдохнешь. Сегодня. Все вы сдохнете. Сначала — твоя шлюха. Потом — твой ублюдок. Или, может, наоборот? Что скажешь? С кого начнем? C неё? — черный взгляд безумного человека проходится по моему все еще голому телу. Я ежусь и невольно втягиваю голову в плечи — настолько мне жутко от всего происходящего. Иса смещается. В очередной раз за этот безумный вечер прикрывая мое тело своим. — Или с него?

— А дальше что? Ну, убьешь ты нас всех… и? Неужели думаешь, это сойдет тебе с рук?

— Еще бы мне не сошло. Сам посуди, какая замечательная вырисовывается картина! Что? Не доходит? Ты же сам мне подыграл. Как думаешь, на кого повесят убийство этих двух?

— На меня?

— Ну, вот видишь, какой ты догадливый.

— Хороший план, Ида. Но не идеальный. Поэтому положи пушку. Мой тебе совет.

— В твоих советах я уже давно не нуждаюсь!

— А зря. Если я убью их, то кто, по-твоему, убьет меня, м-м-м? Нестыковочка выходит.

— Почему же? Ты у нас погибнешь в ходе перестрелки с любовником… эм… своей любовницы. Вот такое кино! — Ида ведет взглядом от меня к Исе, задерживается на нем и брезгливо поджимает губы: — И все же, как ни крути, твои ублюдки — сплошь какие-то бракованные. Другое дело — наш мальчик… Ну, почему? Почему он погиб?

— Я не знаю, Ида. Никто не знает.

Ида зачарованно качает головой. Вытирает плечом набежавшие слезы. На секунду, всего на секунду мне кажется, что она готова отказаться от своих планов, но жена Акая довольно быстро дает понять, как тщетны мои надежды.

— Ну, все. Хватит разговоров. Минутка сантиментов закончена, — дуло пистолета мажет туда-сюда. Ида делает шаг к столу. Сгребает пистолет Акая и холодно командует Исе: — Ты… Отошел в сторону. Дамы проходят вперед! — шакалий лающий смех, отражаясь от стен, замирает под потолком эхом. Иса послушно смещается. Делает шаг влево, и еще один. Я не верю в то, что он позволит Иде пристрелить меня как собаку. А значит, у него есть какой-то план. Пожалуйста, господи, пусть он у него будет! Я не хочу… Не хочу умирать вот так!

— Ой! Надо же… Вы только на нее посмотрите. Плачет! А знаешь, сколько я из-за тебя пролила слез? Знаешь? — брызжет она слюной.

— Мне жаль, — всхлипываю я. Держать лицо, находясь под прицелом, очень и очень трудно. Я готова умолять ее не убивать. Я готова умолять на коленях.

— Жаль? А мне нет. Мне уже никого не жалко…

Я всхлипываю и закрываю глаза, когда она прицеливается. Ноги подкашиваются. В полной уверенности, что это — конец, я оседаю на пол. Очередной звук выстрела эхом прокатывается в голове. Бах-бах-бах… Кто-то наваливается на меня сверху, мы падаем. Голова с глухим звуком ударяется о деревянный пол. И этот удар — последнее, что я успеваю почувствовать, прежде чем меня поглощает тьма.

— Сана… Сана, ты меня слышишь?

Медленно открываю глаза. Я — в гостевой комнате. Той самой, где до недавнего времени жил Петька. Кто-то додумался приспустить ролетные шторы. Хорошо. Мои воспаленные глаза не вынесли бы яркого света.

— Я жива, — констатирую удивленно. Осмысление того, как мне посчастливилось, приходит не сразу. Да и радость по этому поводу тоже запаздывает. — Я жива! — широко распахиваю глаза. И сжимаю пальцы у Исы на предплечье, не в силах поверить, что с ним тоже все хорошо. На эмоциях действую слишком резко. Забыв о том, что он ранен. В ответ на мое касание Иса шипит.

— Полегче, женщина. У меня в плече вообще-то сквозное.

— О господи… Извини, — ощупываю его взглядом, жадно прохожусь по его груди ладонями, оглаживаю бока. — И все? Больше ничего?

Иса задушенно смеется:

— Думаешь, этого мало?

— Нет! Господи, нет… — я замираю, понимая, что должна узнать, как же все закончилось. И ужасно этого страшась. — Прости. Это все из-за меня.

— Даже думать не смей!

Прерывая наш спор, Ису окликает незнакомый мне прежде мужчина. Он стоит в дверях, загораживая свет, льющийся из коридора.

— Эй, ты скоро? Вообще-то у нас полно дел.

— Это — Родион. Мой напарник. Он помогает здесь все разрулить.

— Очень приятно, — откашливаюсь я.

— Взаимно. Боюсь, вас, Сана, нам тоже придется потревожить.

— Черта с два, Родион. Не сейчас. Она не в форме. — Иса поднимается с кровати, готовый, если придется, защищать меня врукопашную.

— Ты в своем уме? У нас двойное убийство!

— Какое двойное убийство? — холодею я.

— Акай и Ида мертвы, — нехотя поясняет Иса. С моих губ срывается странный плаксивый звук. Я накрываю ладонью губы, чтобы заглушить его, но все равно вою.

— Ну, что ты? Иди ко мне…

Слепо глядя перед собой, ныряю в распахнутые объятия любимого мужчины.

— У нас нет времени, брат. Нужно вызвать ментов. Следы я подчистил. Осталось лишь проинструктировать твою женщину.

— Думаешь, она в нужном для этого состоянии?!

— Нет? Тогда какие у тебя предложения?! — рычит Родион в ответ.

— Постойте… Не кричите, пожалуйста. Просто скажите, что от меня требуется? — Меня трясет. Так сильно трясет, что стучат зубы. Но сейчас не та ситуация, когда я могу себе позволить раскиснуть. Нечеловеческим усилием воли, беру эмоции под контроль. Отлепляюсь от Исы.

— Дать нужные показания, — повторяет Родион.

— Но ведь я даже не знаю, что там произошло.

— Это и не важно.

— А что важно? — я обхватываю руками колени и начинаю раскачиваться из стороны в сторону.

— Важно запомнить, что тебе нужно сказать.

— И что же?

— Перво-наперво, ты должна запомнить, что нас с Исой здесь и близко не было.

— А кто был? — облизываю губы.

— Я сейчас все расскажу в деталях. Но сначала ты позвонишь в полицию и сообщишь о произошедшем в твоем доме убийстве. Вдаваться в детали не нужно.

Родион протягивает мне трубку телефона. Я послушно забираю тот из его рук.

— Ты поняла, что надо делать? — Киваю. — Хорошо. Не забудь добавить волнения в голос.

Дрожащими пальцами набираю знакомый номер. Трубку снимают после первого же гудка. Мне не нужно разыгрывать комедию перед оператором. Мой голос и без того истерично срывается, когда я с ним говорю.

— Молодец, Сана. Ты все сделала правильно, — подбадривает меня Иса. Я на мгновение касаюсь его лба своим. Он такой собранный, мужественный, сильный, что на его фоне я чувствую себя раскисшей половой тряпкой. И это необычайно злит.

— Что дальше?

— Я сейчас расскажу, а ты постарайся запомнить, чтобы потом не запутаться в своих показаниях, — в который раз повторят Родион одно и то же.

— Хорошо.

— Итак, это был обычный день. К тебе приехал любовник. Привез цветы. Я, кстати, поставил их в вазу. Оставь на ней пальчики, когда мы уйдем. Не забудешь?

От мысли, что мне придется остаться с двумя трупами наедине, у меня шевелятся волосы на затылке.

— Как? Просто потрогать?

— Да. Просто потрогать.

— Ладно.

— Менты будут спрашивать, как долго вы с Акаем встречались, и так далее — старайся максимально придерживаться правды. Она нам не помешает. Окей?

Я растираю лицо ладонями и киваю.

— Говорить правду несложно.

— Ну, и хорошо. Дальше вы, не теряя времени, перешли в спальню. Упали на кровать. Простыни я перестелил, чтобы на них и при желании не смогли обнаружить посторонний биологический материал, — Родион косится на Ису. А тот в ответ морщится:

— Да не было там ничего. Мы не закончили.

— Перестраховаться не мешает. Сана, ты меня слушаешь?

— Да. Конечно.

— Скажешь ментам, что Акай успел тебя раздеть. Но до главного у вас не дошло из-за появления госпожи Темекай. Ну, а дальше все просто. В пылу ревности она выстрелила в тебя, он, защищаясь — в неё. Как все было в деталях, ты не помнишь, потому что потеряла сознание от страха. Кровь Исы, насколько это было возможно, я стер. Что касается траектории пуль, там все сложно. Но особенно копать в этом направлении никто не будет.

— Откуда такая уверенность?

— Наша контора обо всем позаботится, на этот счет можешь не волноваться. Вот, пожалуй, и все. Сможешь повторить?

— Да.

— Так повтори вслух.

— Родион, хватит! Она же сказала… — рычит Иса, но я его останавливаю.

— Без проблем. Я повторю…

Свою историю мне приходится повторять много раз. Родиону. Потом — «примчавшемуся» из соседнего поселка участковому. И добравшейся до нашего захолустья спустя еще три часа следственной группе.

Не знаю, за счет чего держусь. Я просто стараюсь не думать о том, что же случилось на самом деле. Не анализировать, есть ли в этом моя вина. Не прокатывать снова и снова в голове обличительную речь Акая. Или его жены. Не гадать, как сложится моя жизнь теперь. Не бояться. Не сожалеть. Не плакать. Впрочем, с последним я не справляюсь.

— Ну, что ты, Шакаевна… Что ты? — бормочет участковый Иван Иваныч, похлопывая меня по плечу. — Закончили-то тебя пытать эти ироды?

— Не знаю, — шмыгаю носом. Я сижу в гостиной, я те зачем-то опять пошли в спальню. Где, накрытые черной пленкой, лежат тела… Господи, какой же нескончаемый этот день. Кажется, он никогда не закончится.

— Пойду, посмотрю. Ты ж на ногах уже не стоишь!

— Спасибо.

Иван Иваныч уходит. Я касаюсь пальцами стоящих на столе цветов. Акай купил кроваво-красные розы. Неужели он в самом деле думал, что эти цветы нас спасут? Неужели верил, что это «мы» действительно существовало?

— Пойдем, Шакаевна. Сказали, что ты можешь идти.

— А куда?

— Ну, этого я не знаю. Ты же не думаешь здесь ночевать, так?

Киваю. Но с другой стороны, а куда мне идти? В глубине дома происходит какая-то возня. Я откидываюсь на стуле, в надежде разглядеть, что происходит.

— Не смотри, Шакаевна. Ну его… Это тела выносят.

Тела… Был человек, а теперь от него осталась лишь оболочка. Невозможно поверить, что Акай больше не ступит на эту землю. Что его Робинсон никогда не взлетит над изборожденными венами рек горами. Кажется, он и есть эти горы, леса и реки. Он и есть. Но его нет.

— Может, вы могли бы меня подбросить до санатория?

— Дык, конечно. Пойдем-пойдем. Не нужно тебе на это смотреть.

Я выхожу из дома. Плетусь к УАЗику Иваныча. Меня немного пошатывает.

— Гражданочка! — спина каменеет. Зная, что соврала, я ужасно боюсь оговориться. Потом ведь не отмоешься. И вряд ли докажешь, что твоей вины в том, что случилось, нет.

— Что?

— Должен вам сообщить, что наши люди провели обыск в доме госпожи Темекай и нашли там винтовку.

— Винтовку? — я моргаю, слабо понимая, к чему мне эта информация.

— Ага. Конечно, нам еще предстоит провести экспертизу, но уже не приходится сомневаться, что это именно из нее стреляли по Акаю Аматовичу почти три недели назад. Это не первое покушение на его жизнь со стороны этой женщины. Вам очень повезло остаться в живых.

— Мне — да. Но не ему.

Забираюсь в УАЗик. Захлопываю за собой дверь и без сил прислоняюсь лбом к блаженно-прохладному стеклу.

— Я тут подумал… С Аматовичем-то внучок жил. Нам его куда, а, Шакаевна? Отец его, слышал, совсем плохой. Звонить в службу по делам несовершеннолетних?

Я зажмуриваюсь пуще прежнего. А что толку, когда перед глазами серыми смазанными сполохами возникает пергидрольная представительница тех самых ненавистных мне служб?

— Твой дедушка погиб. В ущелье был камнепад, ты в курсе? — звучит в ушах ее голос. Я всхлипываю.

— Эй, Шакаевна, тебе нехорошо? Может, корвалола тебе накапать? У меня есть.

— Нет, Иваныч. Я в порядке. Не надо лекарств. И звонить никуда не надо. О Петьке я позабочусь.

Твоя взяла, Акай. Пусть так, но твоя взяла…

Глава 25

Иса

— Она слетела с катушек, лишь когда Акай потребовал развода. Собственно, это и сбило нас с толку. Сбило, даже несмотря на то, что мы практически сразу узнали об увлечении Иды биатлоном.

— Почему? — наши с Саной глаза встречаются.

— Да потому, что когда человек так долго закрывает глаза на измену супруга, от него не ждешь каких-то решительных действий. Тем более таких, как убийство или рейдерский захват.

— Понятия не имею, зачем ей понадобилась моя фирма.

— Ида считала, что ты забрала все, что у нее было — мужа. И в отместку хотела забрать то, что было важно для тебя. Кстати, ты можешь объяснить, почему при всей своей одержимости тобой Акай все же не развелся?

— Из-за капитала. Любой развод — это всегда дележка имущества. Он не хотел уступать того, что считал своим. К тому же…

— Что? — веду пальцами по ее прохладной щеке.

— Я ведь и так всегда была рядом. А штамп… Думаю, он имел бы для Акая какой-то смысл, если бы у нас могли родиться дети.

— У вас был Богдан.

— Дети, которыми он смог бы гордиться, понимаешь? Вот, мол, посмотрите, мои наследники. А Богдан… Богдан был не тем, кого Акай мог бы представить своим партнерам, — горько уточняет Сана.

— Но он все же потребовал развода.

— Да. Когда в нашей жизни появился Петька, Акай решил, что мы сможем стать семьей. Ему было крайне важно передать свои гены, понимаешь? На этот счет у него был реальный пунктик. — Сана бросает на меня короткий взгляд и снова отворачивается. — Петька стал для него подарком. Больше всего в этой жизни он хотел продолжения…

Если предположения Саны верны, Акай продолжается не только в Петьке. И самое дерьмовое, что я понятия не имею, как относиться к этой новости. Это так странно — выяснив, наконец, кто твой отец, тут же его потерять. Я бы многое отдал, чтобы с ним поговорить. Расспросить его. Узнать получше. Акай, безусловно, величина. Из тех мужиков, которыми их отпрыски реально могут гордиться. Из тех, кому те заглядывают в рот, и на кого стремятся быть похожими. И хоть я ненавижу его за все, что он сделала с Саной и моей матерью, эта ненависть не абсолютна. Как такое возможно? Понятия не имею.

— Ты уверена в том, что я его сын?

В конце концов, она могла придумать эту легенду по ходу. Боясь, что иначе Акай меня просто убьет. И, вполне возможно, такая ложь для нас была бы гораздо лучшим выходом. Но почему-то… я не хочу, чтобы её слова оказались ложью.

— Уверена. Я, конечно, далеко не сразу сопоставила факты, но теперь у меня нет сомнений.

Мне стоит расспросить, о каких фактах она толкует, но прямо сейчас гораздо больше меня волнует другое.

— Тебя это напрягает?

Сана задумчиво качает головой.

— Нет. Скорее злит.

— Злит? — удивляюсь я такому ответу. — Но почему?

— Потому что Акай даже мертвый заставляет меня плясать под свою дудку. — Сана касается моей щеки лбом.

— В каком смысле? — хмурюсь я.

— Ну, я же все-таки полюбила Темекая? Темекая-младшего, но все же.

— Я не Акай, — рычу, обхватив затылок Саны ладонью.

— В тебе от него гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Ты такой же одержимый, Иса.

Ч-черт! Вероятно, она права. Это не объяснить вот так, сходу. Но я понимаю, о чем Сана толкует. Я не имел возможности узнать отца поближе, да. Но когда я заглядываю в себя чуть глубже, я все отчетливей вижу его черты. Вот такая херня, ребята.

— Тебя это напрягает? — повторяю сипло, веду носом вверх по безупречно вылепленной скуле, закусываю нежное ушко.

— Н-нет.

— Тогда почему ты дрожишь? — сминаю ладонью упругую грудь. Её напряжённый сосок упирается аккурат по центру.

— Потому что хочу тебя. Как будто ты не знаешь, что со мной делаешь! Но за дверью Петька… И он может в любой момент выйти.

Да. Петька. Может, Сана права? И старый хрыч действительно руководит нашими жизнями с того света?

— Ты правда хочешь его усыновить?

— А ты? Хочешь отправить парня туда, где сам едва выжил?

— Я такого не говорил, — свожу брови.

— И от меня ты отказываться не собираешься, так ведь?

— Вот именно. Даже не мечтай, — рычу.

— Тогда тебе нужно свыкнуться с мыслями о детях.

Я хмурюсь. Чуть отстраняюсь, чтобы видеть ее лицо.

— Почему ты говоришь о Петьке во множественном числе?

— Потому что, кроме племянника по отцу, у тебя имеются брат и сестра по матери. — Да… Точно. Дети Елены. Совсем малыши. — Эй, милый, ты в порядке?

— Нет. Нет! Я ни черта не знаю о детях. Петька хотя бы взрослый. С ним можно поговорить по-мужски, и он поймет. А что я буду делать с пятилетками?!

— Любить их? — нежно улыбается Сана. — Я думаю, ничего больше детям не нужно.

— Нет, — качаю головой из стороны в сторону.

— Да. Когда Елена уйдет, о них совершенно некому будет позаботиться.

Обуреваемый незнакомыми прежде чувствами и сомнениями, вскакиваю со стула. Меряю шагами комнату. Нет. Невозможно. Ну, какой из меня родитель? Я ни черта об этом не знаю. А значит, сделаю что-то не так и все непременно испорчу. Все комплексы, все страхи, которые, как мне казалось, я давно уже перерос, выбираются из глубин подсознания и вгрызаются мне в глотку. Я будто возвращаюсь на годы назад. Я снова тот мальчик, который всерьез верит, что недостоин лучшего.

У Саны звонит телефон, но я так погружен в свое дерьмо, что её разговор проходит будто сквозь меня.

— Иса… Иса!

— Да, что случилось?

— Елене стало хуже… — Сана нерешительно закусывает губы. — Ты не хотел бы с ней попрощаться?

Хороший вопрос. Я совру, если скажу, что простил эту женщину. Умом я, конечно, понимаю, почему она от меня избавилась. Но не могу принять этого сердцем.

Твою же мать! Я был просто ребенком. Маленьким беззащитным ребенком, который так сильно нуждался в маме.

— Нам пока не стоит вместе показываться в поселке, — бурчу я.

Сана долго молча на меня смотрит. После кивает и, не медля больше ни секунды, хватается за свой чемодан.

— Скажи Петьке, что я вернусь при первой же возможности.

Меня хватает на двадцать минут. А после я устремляюсь за Саной следом. У домика Елены — никого. Прохожу внутрь. На столе в большой комнате горит лампадка. Мелькает мысль, что я опоздал. Сердце обрывается и, ухнув куда-то вниз, отскакивает к горлу. Я пячусь.

— Иса? Пришел, значит… — Сана сжимает мою ладонь, делясь своим теплом, своей бесконечной силой.

— Пришел, — сглатываю я. — Она еще…

— Жива. Но тебе лучше поторопиться.

Сана провожает меня в крохотную спальню моей матери и тактично удаляется. А я ведь даже один на один с этой женщиной не знаю, что и сказать. В нос забивается запах лекарств, больного человека и, удивительно, дамской пудры. Я могу представить, как пахла моя мама, когда была здорова. Мне бы понравилось, как она пахнет.

Я остервенело растираю лицо, да так и не найдя слов, залипаю на фотографии в рамке. На ней Елена запечатлена в компании нарядных детишек. В ее руках — букет осенних цветов, из чего я делаю вывод, что фотография сделана в День знаний. И если темпераментом я, скорее, в отца, то телосложением и чертами лица — в мать однозначно.

Запрокидываю голову к потолку. Это так странно — находить себя в ком-то.

У изголовья кровати — потертый стул. Бедность в этих краях чудовищная, и удивляться ничему не приходится. Осторожно, боясь, что стул не выдержит моего веса, сажусь. И наталкиваюсь на ее мутный, но внимательный взгляд.

— Привет. Меня зовут Иса. Я — начальник охраны заповедника. Помнишь, я тебя как-то даже подвозил? А еще я твой сын, вот. Не знаю, нужно ли тебе это, но на всякий случай знай, что я простил тебя и зла не держу.

Я потом еще много о чем трепался. Приободренный одной-единственной мутной слезинкой, скатившейся по ее запавшей щеке. Рассказывал всякие глупости из своей жизни в кадетском училище, о местах, где мне удалось побывать, о своих братьях из Теней. В общем, обо всем, что в моей жизни было хорошего. О плохом я не говорил…

Заткнулся, лишь когда полностью осип. К тому моменту Елена была уже мертва.

— Ты как? — на пояс ложатся мягкие ладошки моей женщины.

— Нормально. Зачем-то сказал, что она может не беспокоиться о детях. — Оборачиваюсь в полупрофиль, наблюдая за реакцией Саны.

— И правильно. Знаешь, что? Я безумно тобой горжусь.

— Ты хоть понимаешь, что пока дело не закроют, тебе со всей этой оравой придется справляться одной?

— Думаешь, у меня не получится? Или… ты боишься за мою психику?

— Да твоим нервам кто угодно позавидует. Столько всего пережить и не спятить… Как подумаю, что мог тебя потерять…

— Но не потерял же.

— Потому что Акай закрыл тебя грудью.

— Грудью он закрыл тебя, когда ты бросился наперерез пуле! Обещай, слышишь, обещай, что никогда больше… не станешь так рисковать!

Мы надежно спрятаны в тени деревьев, но я все равно оглядываюсь. Нельзя, чтобы кто-то узнал, как все произошло на самом деле. Да, Ида первой нажала на курок. Но в ответ в нее стрелял вовсе не Акай. А я, в пылу скандала дотянувшийся-таки до оружия.

— Обещаю, малышка. Ты же помнишь, что я собрался вести максимально скучную жизнь?

— Боюсь, с тремя детьми скучать нам не придется.

Тихая грусть на душе сгущается. Становится плотнее, явственней. Мы стольким людям обязаны своим счастьем, что просто не можем сплоховать. Я… не могу. Слишком многим должен. В первую очередь отцу, который мне уступил Сану. Сейчас я понимаю, что уступил, да. Может быть, разглядев во мне что-то такое… Оценив по достоинству, да.

— Думаю, мы справимся.

— Хорошо…

— Мне нужно идти. Кажется, менты приехали.

— Ладно.

— Не забудь, что у нас назначено на пятницу, — шепчу я, скрываясь в темноте.

У меня есть три дня до назначенной даты. И я с головой погружаюсь в работу. Меня прислали в эти края, потому что опасались наращивания влияния Акая на умы здешнего электората. А оказалось, что он, вообще не имея никаких политических амбиций, просто тащил этот край на себе. Из банальной любви. К этой земле и людям, ее населяющей. Он боролся с постсоветской разрухой, противостоял варварскому разграблению природных ресурсов, выступал за сохранение природы и давал отпор браконьерам. По факту для этих земель в одиночку он делал больше, чем все органы власти, вместе взятые. После смерти Акая в крае начнется хаос. И никто пока не понимает, как с ним совладать. Регион отдален от центра, оживившееся шакалье для него — как тот кот в мешке. Люди взволнованы, хоть до конца еще сами не понимают, что их ждет. И под кем они будут.

Демьян будто бы между делом замечает, что я нужен конторе здесь. А значит, мне действительно придется остаться. Не то чтобы я собирался уехать. Просто не планировал так долго вести двойную жизнь. Впрочем, я и сам понимаю, что не могу бросить этих людей. Людей, которых я успел узнать. С некоторыми из которых успел подружиться.

Я соглашаюсь. Но с единственным условием. Моя женщина должна знать обо мне правду. Я рассказываю ей все, как есть, в пятницу. Дорога нам предстоит длинная и напряженная. Так почему бы не обсудить то, что действительно важно? К удивлению, на Сану мои откровения не производят особенного впечатления.

— Я догадывалась, что ты из непростого ведомства, — пожимает она плечами и, подводя черту под этим разговором, отворачивается к окну. Мы направляемся на консультацию к известному шаману, и, похоже, прямо сейчас все ее мысли — о предстоящей встрече. Ну, или она переживает о детях, которых я уговорил оставить на няньку.

— Уже совсем немного осталось. Волнуешься?

— Немного.

Врет. Волнуется. Вон, даже губы трясутся… Гашу в себе малодушное желание повернуть назад.

Шесть часов! Сана проводит наедине с шаманом шесть часов… А когда мое терпение лопается, и я шагаю к домику, готовый, если потребуется, вытащить ее оттуда силком, она появляется на пороге. Живая-здоровая. Только уж больно тихая. Мне приходится натуральным образом закусывать язык, чтобы ничего не спрашивать. Захочет поделиться — хорошо, а нет — я не стану настаивать.

— Шаман сказал, что я сама на себя навлекла беду, когда отмежевалась от своего дара и отдала камень. Духи этого не прощают и обычно утаскивают таких отказников, как я, за собой.

— Но ты жива, — напоминаю я мягко.

— Да, но… — Сана кусает губы и довольно резко меняет тему: — Ты знал, что злые маски шаманы надевают для того, чтобы отпугнуть духов?

— Нет, — хмурюсь я, не понимая, куда она клонит.

— И я не знала. А еще я не знала, что на земле живут люди, которым даже эти маски не нужны. Духи их и так стороной обходят. Шаман сказал, что меня от них охранял вот такой… злой человек.

Эпилог

Иса

Я не был в конторе почти полгода, но с тех пор мало что поменялось. Разве что Демьян переехал в кабинет побольше. А так — те же гулкие неприветливые коридоры, те же запахи — запыленной бумаги, чистящих средств и, как ни странно, герани, те же лица.

— Ну, наконец-то! — бьет ладонями по столу Первый, когда я, постучав, вхожу в кабинет. — Где ты бродил? Мне доложили о твоем приезде еще десять минут назад!

Богданов хмурится. Выходит из-за стола мне навстречу и, позволяя себе наверняка гораздо больше, чем с любым другим своим подчиненным, разводит в стороны руки. Объятья выходят короткими и по-мужски крепкими.

— Мне ж никто не сказал, что ты переехал. Вот я и поперся не туда.

— А, да, еще в августе, — Демьян трет шею ладонью. — Присаживайся. Разговор будет серьезным.

— Это я понял. Не зря ж ты меня вызвал в канун Нового года.

— Так уж вышло. Сроки нужно соблюсти.

— Какие сроки? — удивленно вскидываю брови. Первый выставляет перед собой указательный палец, мол, секундочку, снимает трубку, набирает короткий номер и, бросив «Иван Савельич, ждем только вас», — вновь сосредотачивает на мне все свое внимание. С каждой секундой происходящее нравится мне все меньше. Трудно даже предположить, о чем будет наш разговор, если даже Князев собирается принять в нем участие. Я его и видел-то всего пару раз. На закрытых протокольных мероприятиях.

— Ты хоть бы предупредил меня, к чему готовиться, — закидываю удочку.

— К работе, Иса. Как всегда. Ничего нового.

— Я правильно понимаю, что родная контора и не думает меня отпускать? — считаю нужным уточнить для порядка. Не то чтобы это так меня напрягало, но с другой стороны, я должен понимать ситуацию, чтобы как-то спланировать нашу жизнь.

— А ты так уж хочешь уйти?

— То, чем я занимаюсь сейчас — слишком мелко, — начинаю я и замолкаю, потому что это довольно сложно объяснить в двух словах. А развить мысль не получается. Нас прерывает Князев.

— Добрый день, господа.

Встаю. По привычке вытягиваюсь по струночке, но Иван Савельич взмахом руки велит мне отбросить формальности.

— Ну и погодка. В ваших краях тоже так? — кряхтит он, усаживаясь на стул.

— Хуже. Из-за снежных бурь мой рейс трижды переносили, — докладываю по всей форме, если уж ему захотелось поговорить со мной о погоде.

— Эх! Красота у вас там, наверное. Не то, что здесь, — дергает галстук. — Или все же тебе суета столицы милее? Не надумал сбежать поближе к цивилизации, м-м-м, Иса… Акаевич?

Наши взгляды с Князевым встречаются.

— Напротив. Я бы очень хотел остаться.

Иван Савельич, от которого наверняка не укрылся металл в моем голосе, усмехается.

— Что ж, тогда одной проблемой меньше.

— Правда? Мне трудно судить, не имею перед глазами общей картинки.

— А! Так тебя еще не ввели в курс дела, выходит?

— Боюсь, что нет.

— Я решил вас дождаться, Иван Савельевич. Чтобы все одним махом.

— Ну, что ж, тогда перейдем к делу. Сразу скажу, у нашего плана масса противников. Акай оставил после себя лакомый куш. Многие спят и видят, чтоб отхватить кусок пожирней. Пока Демьяну удалось отстоять твои, Иса, интересы, но сразу скажу, дальше все будет зависеть исключительно от тебя.

— Может, для лучшего понимания вы все же объясните, в чем заключается этот самый план? — с трудом гашу закипающее внутри раздражение. Бесит, что мы ходим кругами, и никак не перейдем к делу.

— В принятии тобой наследства.

Чего? Перевожу взгляд с Князева на Богданова и обратно. Вряд ли речь идет о стареньком домике моей матери. А значит…

— Каким образом? — сиплю. — Формально я Акаю — никто.

— Проведенная генетическая экспертиза свидетельствует об обратном. А за решением суда, как ты понимаешь, дело не станет.

Конечно, нет, если, мать его так, в этом решении заинтересованы на самом верху. Но, постойте… Генетическая экспертиза? Милостивый боже. Я действительно его сын. Мне следовало догадаться, что этот момент не пройдет мимо руководства.

— Окей. Допустим, в наследство я вступлю. А что дальше?

— В каком смысле?

— Чего от меня хотят? Чтобы я отдал его государству? — туплю в попытке понять, какая роль мне отведена в этом спектакле.

— Если только один маленький заводик в В*. На остальное никто не претендует.

Небольшой заводик в В* — на самом деле большое предприятие, с контактами в оборонке. Понятно, почему именно на него позарились. А в остальном…

— Как не претендует? — удивляюсь. — Я же докладывал. Там столько претендентов, что…

— Вот именно, — перебивает меня Князев. — Поэтому нам нужен тот, кто сумеет сохранить в регионе прежний порядок. Хорошенько все взвесив, мы решили, что тебе вполне по силам сберечь наследие отца, продолжить его инициативы по развитию края и… как бы это сказать? Приглянуть за всем остальным.

По факту он хочет, чтобы я взял на себя функции Акая. Киваю, игнорируя сползающий вниз по позвоночнику холод.

— Вы хотите, чтобы я стал кем-то вроде смотрящего?

То, что такие люди существуют — ни для кого не секрет. Но, черт, я не уверен, что справлюсь. Вообще не уверен. Где я, а где мой отец? У меня из образования — одиннадцать классов.

— Это можно и так назвать.

— Я ни черта не знаю о бизнесе, — вынужден признать очевидное. Мне приходится усиленно контролировать каждый звук, вырывающийся из глотки, и, наверное, поэтому мой голос звучит так странно. Ну и ладно. Уж лучше так, чем если бы в него таки просочилась захватившая меня паника. Или липкий, как дикий мед, страх.

В опустевшей вдруг голове звонким эхом прокатывается мерзкий голос интернатской учительницы. Я столько лет не вспоминал о ее насмешках, и вот — пожалуйста. Детские травмы напоминают о себе в самый неподходящий момент.

— Тебе и не надо все знать. По крайне мере, никто этого от тебя не требует сразу. У Темекая отличный руководящий состав. Эти ребята знают, что им делать и куда двигаться. Так что у тебя будет время осмотреться и разобраться, что к чему.

— Ну, не знаю. Я… могу отказаться?

Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю до конца их осмыслить. А когда это происходит, в моей душе поднимается такая злость, что, подстегиваемый ею, я вскакиваю со стула и начинаю метаться туда-сюда по кабинету, наплевав на то, как это выглядит со стороны. И как может быть расценено.

— Отказаться можешь. Но я бы рекомендовал тебе сначала все хорошенько обдумать. — Князев поджимает губы и, опираясь на крышку стола, встает. Первый провожает его хмурым взглядом, а как только за шефом закрывается дверь, достает из сейфа папку и подталкивает ко мне.

— Прежде чем принимать решение, просмотри эти отчеты.

— Для чего?

— Чтобы знал, какие на кону ставки.

— Звучит так, будто я тебя разочаровал!

Демьян встает. Засовывает руки в карманы.

— Нет, брат. Нет… Просто… Как бы это тебе объяснить? Мы все порой боимся провала. Каждый из нас. Думаю, сейчас тобой руководит страх не справиться. И я не хочу, чтобы, ему поддавшись, ты даже не попробовал. Поверь, я как никто знаю, как стремно в нашем возрасте браться за что-то новое. Да я до сих пор иногда сомневаюсь, что не зря здесь протираю штаны. А потом вижу результат своих усилий — и отпускает. Князев дело говорит — никто не ждет, что ты придешь и все на лету схватишь.

Я понимаю, о чем Демьян говорит. Но моих эмоций его слова не притупляют.

— Я уверен, что сам не разберусь, что бы ни было в этой папке.

Демьян запрокидывает голову и громко ржет:

— Будь уверен. Я тоже ни черта не понял. Но у тебя будет личный бизнес-консультант.

Три бесконечных дня у меня уходит на консультации, совещания и… сомнения, сомнения, сомнения… По большому счету, конечно же, в собственных силах. Тут Демьян прав. Но чем больше я в это все погружаюсь, тем сильней становится мое желание доказать всем и себе, в первую очередь, что я… достойный сын своего отца.

Так что я бы, может, и согласился. Если бы не боялся реакции Саны. С ней мы, конечно, регулярно перезваниваемся, но о главном не говорим. Я не знаю, как ей объяснить, почему всего за несколько дней это все стало так для меня важно. Тем более по телефону. Поэтому, не сказав ни да, ни нет, я возвращаюсь домой. На календаре — последний день уходящего года. До этих пор мы с Саной держали наши отношения в тайне, но теперь, наверное, в этом уже нет никакого смысла. Совсем скоро я смогу сделать ее своей официально. Места себе не нахожу, предвкушая это событие.

Бросаю машину и начинаю пробираться к крыльцу. Стоит жуткий мороз, отчего только-только выпавший снег оглушительно громко скрипит под ногами. На месте, где летом Сана разбила клумбу, возвышается впечатляющих размеров снежная баба. У кого-то из моих домашних явная гигантомания. Улыбаюсь и не спеша поднимаюсь вверх по ступням. Я, конечно, безумно скучал по своей девочке и хочу увидеть ее как можно скорее. Но… Возвращение туда, где тебя ждут — само по себе настолько приятное чувство, что я притормаживаю, дабы максимально им насладиться.

К удивлению, дверь открывается, стоит только провернуть ручку. Больше никаких замков? И никаких сигнализаций? Неужто Сана осмелела, пока меня не было? Уроки с шаманом ей явно идут на пользу. Хотя и времени на них у нас уходит прорва.

Обиваю с ботинок снег, прохожу в тепло коридора. Из кухни доносятся детские голоса. Робкий Глашин — та никак не отойдет от смерти матери. Более взрослый и насмешливый — Петькин. Им вторит смеющийся голос Саны.

Меня окатывает сбивающей с ног волной тепла. И в этом раздирающем душу моменте — в котором соединились и смех, и голоса, и звон тарелок — кто-то явно сервирует ужин, в аромате ели и мандаринов теряется все наносное. На меня снисходит понимание абсолютной правильности происходящего. Как будто все, что творилось в моей жизни до этого, происходило лишь потому, что в написанной программе моей жизни случился какой-то баг. Опираясь о выступающую поверхность этажерки, стаскиваю с ног ботинки. По недосмотру сбиваю рукой хрустальную вазочку. Та падает. Мне, наверное, стоит ее поднять. А вместо этого я залипаю, поймав свое отражение в зеркале.

Не могу понять, что же во мне не так? Наверное, то, что мой двойник почему-то в деловом костюме. Или меня смущает седина на висках, которой у меня, настоящего, отродясь не было? Или тонкие морщинки у глаз, которых еще сегодня утром… Ну, вы поняли.

Я зажмуриваюсь. Наверное, зря. Потому, что перед глазами, будто в сломавшемся калейдоскопе, взмывают миллионы самых разных картинок. Настолько разных, что это поначалу даже сбивает с толку, а потом все становится на свои места, и я понимаю, что…

— Эй, это кто тут у нас? — на пояс ложатся мягкие руки Саны. Она немного взъерошена, но в ее глазах, сколько я в них ни вглядываюсь — нет и тени от прежней боли. Тревога… да. Но здесь сейчас всем тревожно. И этот страх никуда не денется, пока не появится какая-никакая определенность.

— Если я скажу, что перед тобой — наследник Темекая, ты прогонишь меня метлой?

Сана сглатывает и оглядывается на застывших в дверном проеме детей. Те явно взбудоражены моим появлением — оно и не мудрено. Это Сана для них — уже, можно сказать, родная. Я же — пока темная лошадка. Особенно нелегко приходится малышам. Ничего… Ничего. Познакомимся… Да так друг к другу прикипим, что и не оторвать будет. Я знаю.

Не по годам смышленый Петька подхватывает малышню и скрывается в глубине комнаты. Напоследок плотно прикрыв за собой дверь. Смерть Янара в октябре стала для него большим испытанием, но с тех пор, кажется, он почти вернулся к себе, прежнему.

– Я так люблю тебя, что не прогоню, даже если ты вдруг окажешься наследником князя тьмы.

— Ну, где-то так и есть, правда? — то ли шучу я, то ли нащупываю границы. — Как ни крути, он продолжается во мне, — замолкаю, не в силах договорить, опасаясь ее реакции. Но в то же время не желая скрывать, что сейчас сильней, чем когда либо, я чувствую в себе этот странный зов крови.

Прежде чем что-то ответить, Сана долго и неторопливо скользит по мне изучающим взглядом. Время как будто замедляется, и мы вязнем в нем. Мы утопаем.

— А знаешь, ты, наверное, прав. Все хорошее, что в нем было, не умерло.

Я молчу. Это так хорошо, что просто не может быть правдой. Медленно обхватываю ее затылок, зарываюсь в волосы пальцами и выдыхаю с благоговением:

— Сана… Девочка моя, — и целую ее, целую, бормочу какие-то глупости о том, что никогда ее не обижу, что она — мое все, что я жить без нее не могу. И слышу, как моему голосу вторит раскатистый смех, который, поднимаясь все выше и выше над горами, лесами, озерами и серебристыми венами рек, растворяется где-то высоко в небе.

Конец

Content

Резник Юлия Владимировна Девочка из снов

Юлия Резник Девочка из снов

Аннотация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог