Резник Юлия Владимировна

Все по-настоящему

Юлия Резник

Все по-настоящему

Глава 1

Клим

— Дмитрий Иванович, ты можешь мне объяснить, какого хрена вообще происходит? — рычу я, старательно удерживая на губах улыбку, адресованную нашим предполагаемым бизнес-партнерам. Немцы сидят по другую сторону огромного отполированного до блеска стола, в ожидании заключения сделки, которую мы готовили долгие одиннадцать месяцев.

— Это ты мне скажи, — так же заученно скалит зубы Линев, — почему я последним узнаю о том, что ты накануне женился?!

К черту немцев! Перевожу взгляд на директора юридического департамента собственной корпорации.

— Ты спятил, Дима? Я? Женился?

— Свежий штамп в твоем паспорте говорит как раз об этом, — шипит он. — Нотариус не может скрепить сделку, пока твоя жена не даст согласие на отчужденье активов. Или пока мы не докажем, что у нее нет права на них претендовать.

— Что ты, мать его, такое несешь? — раздражаюсь все больше и незаметно озираюсь по сторонам. В этой жизни меня мало что может сбить с толку, но этот разговор как раз из той области.

— Лена, объясни партнерам, что мы с господином Терентьевым отойдем по срочному делу, — бросает Линев переводчику и взглядом указывает мне на дверь. Весь такой из себя, как будто это не его долбаный департамент облажался по полной! Стискиваю зубы и, больше не глядя на немцев, выхожу из переговорной.

— Ну, что там?

Линев, пересекая смежную с совещательной комнату, жестом фокусника выуживает из кучи сваленных на столе документов мой паспорт, раздраженно пролистывает страницы и протягивает мне, открыв на нужной. Опускаю взгляд и, как дурак, замираю с открытым ртом.

— Ну?! — наседает Линев, сдвигая в сторону узел синего в мелкую черную крапинку галстука. — Кто так делает, Клим Николаевич?! Ты хоть брачный контракт додумался подписать?

Трясу головой, но картинка перед глазами остается неизменной.

«Зарегистрирован брак».

— Не знал, что тебе нравятся армянки.

Я тоже не знал! Да и не похожа Тата на армянку. Больше — на занозу в заднице.

Нет, все же… какого черта?!

— Послушай, Дим, это какая-то ошибка. Понятия не имею, как в моем паспорте оказалось вот это…

— То есть брак ты не заключал?

— Смеешься? Я похож на идиота?!

— Так… Дай подумать… — Линев трет виски. Рассредоточенные по периметру кабинета клерки старательно делают вид, что их здесь нет, но скрыть любопытство не могут. Еще бы — такая сенсация. Биг босса окольцевали! Хотел бы я знать, как такое произошло. — Я правильно понимаю, что ты знаешь эту… Татевик Багратовну Манукян?

— Тату? Похоже на то. Это подружка Сашкиной жены. Мы у них на свадьбе были свидетелями. Стоп! — опускаю взгляд. — Ну, ведь, и правда! В штампе указана позавчерашняя дата. Как раз, когда мой младший братец женился. Наши паспорта, как и кольца, во время церемонии были у меня… Ну, ты в курсе — это обязанность шафера — следить за такими вещами, а значит… Слушай, Дим, а какова вероятность того, что я отдал свой паспорт вместо паспорта Сашки, когда его потребовали в ЗАГСе? И если так, то почему меня женили на Тате, а не на Кире — невесте моего брата? Те тоже перепутали паспорта?

— Ты у меня спрашиваешь? — изумленно выгибает бровь Линев. — Дурдом какой-то.

— Дурдом — не дурдом! Что нам теперь делать?!

— Ну, то, что штамп поставлен ошибочно — доказать нетрудно, но запись о вашем браке каким-то образом попала в реестр, и чтобы ее теперь аннулировать, как ты понимаешь, нам понадобится время.

— Которого у нас нет!

— Вот именно.

— И?! Думай, Дим, я тебе за это плачу!

— Так! Раз ты ее знаешь, то для тебя не станет проблемой пригласить эту… Татевик сюда?

— Только не говори мне, что хочешь, чтобы она поучаствовала в сделке.

— А что нам остается? У тебя есть другие варианты? Послушай, Клим, здесь все просто. Она даст свое согласие на продажу. Мы сразу же внесем изменения в документы — они минимальны, поэтому нам даже ждать не придется.

— Нет. Это полный бред. Я уверен, что есть какая-то альтернатива.

— Да! Я тебе ее озвучил, и мы оба пришли к выводу, что нам это не подходит.

Отбрасываю от себя паспорт и отхожу к окну. Никто из присутствующих, кажется, и не заметил моей впечатляющей по меркам любого флегматика истерики, а между тем у меня разве что только дым из ушей не валит. Делаю несколько глубоких вдохов и, понимая, что иного выхода попросту нет, подношу телефон к уху. К счастью, моя невестка отвечает сразу. На то, чтобы узнать, где мне искать свою жену, уходит от силы пара минут. И гораздо больше времени я трачу на объяснение, зачем мне вообще понадобилась Тата.

— То есть ты хочешь сказать, что наш с Сашей брак… эм… как это правильно сказать? Не заключен? А вместо этого заключен ваш… кхм, с моей Таткой?

Другая на месте Киры уже, наверное, впала бы в истерику. Но только не она. Клянусь, если бы в эту женщину не был влюблен мой брат, я бы сам с радостью на ней женился. Но младшему засранцу всегда по жизни больше везло. Вот так…

— Я не знаю, Кир. Сейчас мои юристы по своим каналам наведут справки. У них есть Сашин номер, поэтому, как только что-то станет известно — вам перезвонят. Ты, главное, не переживай. В случае чего, вас хоть сегодня распишут.

— А я и не переживаю! — смеется Кира. — И, это… Клим, поздравляю!

Ну, да… Конечно. Очень смешно. Закатываю глаза и отключаюсь.

— Елена Павловна, скажите Грише, пусть подгонит машину к входу. Мы едем в Институт сердца.

— А это еще зачем?

— Там работает Тата.

— Серьезно?

— Она — кардиохирург.

— Отлично! Я скажу немцам, что у твоей молодой жены сложная операция. Вопрос жизни и смерти для них, пожалуй, единственное достойное оправдание случившейся заминки. Сколько тебе понадобится времени? — косится на часы.

— Понятия не имею. Елена Павловна, гляньте, что там с пробками…

— Слушай, может, ты ей просто позвонишь?!

— Как ты себе представляешь наш разговор по телефону?

— И то так… — чешет Линев в макушке. — Ну, я пойду, с ними объяснюсь. А ты давай, двигай-двигай!

К счастью, дорога свободна. Прошу водителя прибавить газа и начинаю нетерпеливо постукивать пальцами по кожаной обивке сиденья.

Татевик Багратовна Манукян. Моя жена… Подумать только. А лучше вообще не думать, потому что, как только это происходит, мои мысли сворачивают куда-то не туда. И весь деловой настрой летит прямиком к черту. Бесячья баба. Но краси-и-ивая! И страстная, и смешная… К черту. Все они поначалу такие. Самое интересное начинается потом.

— Клим Николаич, приехали.

— Спасибо, Гриша.

Выхожу из машины. Оглядываюсь. Ну, с тех пор, как я здесь был в последний раз — ничего не поменялось. С Институтом сердца у моей фармацевтической компании заключено сразу несколько договоров на поставку медикаментов, а еще одна наша дочка поставляет сюда протезы сердечных клапанов. Благодаря Сашкиному изобретению, нам удалось занять существенную долю отечественного рынка в области кардиопротезирования, а при помощи все тех же немцем мы планируем выйти и на международный уровень. Конечно же, если все не сорвется. Дерьмо.

С горем пополам нахожу нужное мне отделение. Ловлю пробегающую мимо медсестру и с самой обаятельной из всех улыбок, на которые я вообще способен, интересуюсь:

— Подскажите, пожалуйста, где я могу найти Татевик Багратовну?

— Она на операции. — Женская ручка вырывается из захвата моих пальцев. — Ожидайте.

— Я не могу ждать! У меня вопрос жизни и смерти.

— Кто-то умирает?

— Нет, но…

— А там, — тонкий палец тычет на закрытые двери в глубине коридора, — уже две остановки было. Ожидайте. А лучше приходите завтра. Таточка Багратовна сегодня не в духе.

Где-то в области глаза занимается противная пульсирующая боль.

— На сколько это может затянуться? — киваю в сторону двери.

— Должны уже были закончить, — отчего-то смягчается медсестра. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет. А туда вас все равно не пустят.

Прерывая нашу беседу, злосчастная дверь в глубине коридора резко распахивается. Из нее вылетает маленькая худенькая фигурка. Она движется так быстро, что из-за развевающейся голубой робы больше походит на привидение. Очень и очень злое… привидение.

— Ну, я же говорила! Две остановки. Таточка Багратовна такого ужас как не любит.

Привидение резко останавливается. От голубого пятна отделяются две маленькие белые ручки, касаются лица и замирают так на некоторое время, пока Тата приходит в себя. Отчего-то мое горло пересыхает. А в это время двери вновь открываются, выпуская из блока интенсивной терапии остальной персонал. Пожилой мужчина останавливается возле Таты, похлопывает ее по плечу. В коридорах довольно тихо, и до нас доносятся обрывки фраз:

— Нужно было по старинке, Тата… Это просто невероятно, то, что он выжил…

Тата приосанивается. Как будто привыкла скрывать ото всех свои истинные чувства или, не дай бог, слабость… И мне так это знакомо, но в то же время неожиданно в ее исполнении, что невольно я морщусь. А она улыбается, что-то отвечает и, стащив с головы медицинскую шапочку, отбрасывает ту в рядом стоящую урну.

— Вот же чертов упырь! Все соки он из нее выпил… — шипит рядом медсестра, но я никак не успеваю среагировать, потому что наши глаза с Татой встречаются. Наконец, «чертов упырь» заканчивает, идет мимо меня, и яполучаю возможность ей все объяснить.

— Привет. Не ожидала, что ты приедешь.

— Да я и сам не ожидал, — сознаюсь прежде, чем до меня доходит, как на самом деле она может расценить мои слова. — Кхм… Я вообще-то по делу.

Тата вздергивает совсем не по-армянски светлую бровь и одаривает меня равнодушным взглядом. Что ж… похоже, я действительно начал наш разговор не с того. Может быть, она после той ночи надеялась, что я поведу себя как-то иначе. Идиот! А ведь всего-то и нужно было, что подыграть…

— И что же за дело тебя ко мне привело?

— Чудовищная ошибка. Представляешь, в ЗАГСе что-то попутали и вместо Саши с Кирой поженили нас с тобой.

Не знаю, какой реакции я ждал. Какой угодно, но совершенно не той, что получил в итоге.

— Ты же сейчас не шутишь, да? Твои люди все выяснили?

Не знаю, радоваться или огорчаться такому трезвомыслящему подходу к сложившейся ситуации, а главное, ее абсолютной уверенности в моих возможностях.

— Да. Конечно. Ты можешь заглянуть в свой паспорт. По идее, там теперь стоит штамп.

— Великолепно. Только этого мне для полного счастья и не хватало.

Почему-то такой ответ… задевает. Вот даже не знаю, никогда не был заносчивым, но тут прям заело.

— Послушай, у меня прямо сейчас горит важная сделка. В числе прочего я продаю кое-какие активы, и поскольку я, как оказалось, в браке…

— Тебе нужно разрешение жены.

— Вот именно.

— Ладно. Я только переоденусь. Надеюсь, это не займет много времени. Я устала просто нечеловечески.

И все. Она берет и уходит, оставляя меня одного. Охреневшего от всего происходящего. И от нее… такой абсолютно другой. Закрытой. Холодной. Предельно серьезной. Не то, чтобы я хорошо знал Тату, но… ей удалось меня поразить.

Тата ненадолго запинается только у машины. Когда перед нами, как черт из табакерки, выпрыгивает Гриша, чтобы распахнуть дверь. Понятно, что она к такому не привыкла и немного смущена. Ну, хоть какие-то живые эмоции. А впрочем, мне-то какое дело до них? Хмурюсь все сильней и усаживаюсь рядом. Тата вжимается в дверь. Ловлю ее взгляд и с раздражением, которого не могу скрыть, вопросительно приподнимаю бровь. Она откашливается. Отворачивается к окну. И сидит так всю дорогу до офиса. А дальше все закручивается невероятно быстро. Все же Линев — профессионал, и к тому моменту, как мы вновь возникаем на пороге переговорной, все необходимые изменения в документы уже внесены. Немцы, конечно, не слишком довольны случившейся заминкой, но с появлением Таты ситуация несколько сглаживается. Она перекидывается со стариком Шульманом парой фраз на немецком, а выяснив, что за сделка нам предстоит, вступает с ним в оживленную захватывающую дискуссию. Как два идиота, переглядываемся с Линевым и синхронно наклоняемся к нашему переводчику.

— Лена, какого хрена вообще происходит?

Глава 2

Тата

На удивление, беседа с партнерами Клима увлекает меня настолько, что на какое-то время я даже забываю о нем самом. И знаете, для меня это целое событие. Потому что обычно, в его присутствии, я не могу связать и двух слов. А тут выясняется, что мы с младшим сыном герра Шульмана, Клаусом, проходили стажировку в одной из клиник Мюнхена, и разговор завязывается сам собой.

— Кажется, ты говорила, что очень устала и хочешь домой.

Вскидываю лицо и замираю, скованная пристальным взглядом Терентьева. Пока мы трепались с Шульманом-старшим, Клим обогнул стол и, усевшись на подлокотник моего кресла, небрежно меня приобнял, окутывая насыщенным ароматом своего разгоряченного тела, дорогущего средства для стирки и терпких духов.

Обнял так, будто мы и впрямь чертовы молодожены…

Давай, Тата! Давай… Ответь ему, у тебя получится! — отвешиваю себе мысленный подзатыльник, а толку? Залипаю на его улыбке. Дежурной и неестественной. Адресованной, конечно, не мне. А всем этим людям, которые на нас смотрят. Усилием воли заставляю себя улыбнуться в ответ и плавно сворачиваю беседу с Шульманом.

Что ж, надо признать, иногда у меня получается взять себя в руки. Я далеко не всегда веду себя так безрассудно, как вела с ним в нашу предпоследнюю встречу. За которую мне до сих пор стыдно.

В тот день Кира вытащила меня в бар.

— Кирюш, ну, не могу я! Устала — нет сил. А завтра еще эта свадьба… Пощади, а?

— То есть ты хочешь оставить лучшую подругу без девичника?! И кто ты после этого?!

— Задроченная по самое не хочу среднестатистическая тетка?

— Татка!

— Ну, а что? Я серьезно. Как вариант…

— Я раз в жизни решила оторваться, а ты хочешь обломать мне весь кайф! Разве не ты мне говорила, что в моей жизни не хватает спонтанности?! — возмущается Кира и добавляет в трубку заговорщическим шепотом: — У меня заказан столик в лучшем стриптиз-клубе города! Представляешь?!

Нет… Нет, я не представляю. Где моя Кира, а где стрип-клуб? Да и вообще, говоря о спонтанности, я немного не это имела в виду.

— И как же ты узнала об этом злачном месте?

— Неважно…

— Так-так-так! Только не говори мне, что это Сашка тебе подсказал.

— Было дело, — кается Кира со вздохом.

— Эх… — сдобрив голос щедрой порцией зависти, вздыхаю я, — ну, вот скажите, где это видано, чтобы жених организовывал своей невесте девичник? Еще и со стриптизерами! Вы точно ненормальные.

— Он просто любит меня. Ну, так что? Ты приедешь? Я скину тебе адрес, да? Ну, не одной же мне туда ехать?

Не могу ей отказать. Даже, несмотря на усталость, головную боль и две операции, которые мне еще предстоят. Это же Кирюха. Моя любимая подружка. Больше, чем подружка. Больше, чем сестра.

— Ладно, — сдаюсь. — Но не обещаю, что буду вовремя.

Кира визжит в трубку. Я закатываю глаза и сбрасываю вызов.

Как и обещала, к месту назначения добираюсь с небольшим опозданием. Кира ждет меня у гардероба, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и опасливо косится по сторонам.

— Ну, привет, невеста! Выглядишь взволнованной, — одной рукой приобнимаю подругу, второй — пытаюсь выпутаться из рукава пуховика. Кира окидывает меня удивленным взглядом. Знаю-знаю, мой наряд — вязаный свитер под горло и черные брючки — совершенно не вписывается в здешний антураж, но у меня не было времени переодеться. Хорошо, хоть душ успела принять да белье сменить. Из-за того, что я много времени провожу на работе, у меня там всегда имеется комплект на смену. За этим я слежу так же пристально, как за работой сердца прооперированных.

Симпатичная хостес провожает нас с Кирой за столик прямо у сцены. Переглядываемся с Кирюхой и синхронно начинаем ржать. Сашка не знает полумер — это точно.

— Надеюсь, трусы Тарзана не упадут мне в салат, — похихикивая, усаживаюсь на стул.

— Ты думаешь, они прям вот так… И трусы… — замирает с открытым ртом Кира.

— Откуда ж мне знать?

— Какой ужас, — хохочет она.

— Ну, нам определённо стоит выпить для смелости!

Похрюкиваю, заглушая смех. Открываю барную карту и не сразу замечаю случившуюся с Кирой заминку.

— Мартини или чего покрепче?

— Э-э-э… Нет, я, пожалуй, пасс.

— Что так? — удивленно вскидываю брови. Кирюха закусывает губу и улыбается как-то так, как могут разве что… — Не-е-ет, — потрясенно тяну я.

— Да-а-а! — смеется Кира, прикладывает ладошки к горящим щекам и смущенно закусывает губу.

— Ты беременная? Уже? Вот так быстро?!

— Шутишь? Мы встречаемся сколько? С пятого класса? Лет двадцать выходит, Тат. Это… логично. Не находишь? Мы и свадьбу затеяли потому, что хотели какого-то продолжения.

— Ох, ничего себе!

— Ты как будто не рада…

— Я?! Не рада?! Да ты что…

Вскакиваю из-за стола и набрасываюсь на Киру с объятьями. Я рада… я очень и очень и рада. Просто на фоне ее личного счастья моя жизнь кажется абсолютно бессмысленной. Я будто и не живу. Вокруг меня кто-то постоянно влюбляется, женится, рожает детей, а я… все мимо. И ведь ничего не изменится. Потому что мое сердце давным-давно занято тем, кто в упор меня не замечает. И не заметит уже никогда.

— Ты Сашке-то сказала?

— Нет, — улыбается эта глупая, — после свадьбы скажу. Будет ему подарок.

— Это ты хорошо придумала…

Восхищенно мотаю головой, разжимаю объятья и возвращаюсь на свое место. Поверить не могу, что моя Кирюха скоро станет мамой! Взмахом руки подзываю к себе официанта. Заказываю мартини.

— У нас акция. При заказе двух коктейлей — третий идет в подарок, — сообщает улыбчивый парень.

— Мне подходит.

— Ого! — комментирует мой заказ Кира. Пожимаю плечами:

— А что? Вон, поводов сколько! Да и операций у меня аж до вторника не предвидится.

— Ну, тогда сам бог велел. Тем более, действительно есть, что отметить! Ты уж давай тогда и за меня…

— Твое здоровье!

Первый коктейль приносят быстро — как раз к началу шоу. Мы с Кирой замираем с открытыми ртами, переглядываемся и визжим, как девчонки, когда первый из парней сбрасывает с плеч бутафорскую рубашку. Это реально… ужасно! Все эти огромные мужики, которые трясут причиндалами так близко от наших смеющихся лиц. Следом за одним коктейлем, как в сухую землю, уходят второй и третий, я повторяю заказ — давно мне не было так весело. Вхожу в раж, вставляю в рот два пальца и, надо же — не зря меня учил дядя Ваган! — свищу так громко, что мне начинают аплодировать гости за соседними столиками. Кира смеется, держась за живот и, следуя примеру других дам, лезет в сумочку за деньгами. Но пока она возится, свет неожиданно гаснет, а когда загорается вновь — парни исчезают со сцены.

— Ну, вот… — разочарованно тянет Кира. — А так хотелось!

— Ничего. Думаю, это не последний номер, — смеюсь в ответ.

— Ой! Это Сашка! — Кира хватает со стола телефон. — Я отойду ненадолго…

Как только услышала? Киваю головой, мне так весело, что я и одна не заскучаю. С жадностью выпиваю очередной коктейль. Вытряхиваю остатки льда в рот и с наслаждением, перекатываю прохладный кубик на языке. Официант подносит новую порцию. Ну, надо же, какой молодец! Какая оперативность! Мне так хорошо, что я готова обнять весь мир…

— Тук-тук! А вот и я!

— Привет, моя счастливая подруга-невеста!

— О-о-о, смотрю, кому-то уже хорошо.

— Очень хорошо! Очень!

— Надеюсь, следующая новость тебя не огорчит.

— Что за новость? — пьяно икаю я.

— Семен… Ну, помнишь, друг Сашки, который должен был быть у нас на свадьбе шафером? Так вот, он поломал ногу.

— Да ладно?!

— Угу…

Из-за выпитого алкоголя мой мозг соображает хуже обычного. Складываю в уме дважды два и, кажется, понимаю… Подозрительно свожу брови в одну линию. Нет-нет, это не какая-нибудь армянская моно-бровь. Я вообще мало что взяла от армянских родственников. Собственно, только их самих и взяла… Бесчисленное количество теть и дядь, братьев и сестер, бабушек и дедушек, разбросанных, кажется, по всему миру. Так вот, я понимаю, что…

— И кто же будет моим… ик… моим… точнее — твоим шафером? Семен-инвалид или…

— Или… Сашка взял за жабры Клима и, в общем…

— Не-е-ет! — тяну я. — Ты не можешь так со мной поступить! Ик.

— Послушай, ну, что в этом такого, правда? Это же, наоборот, может быть, твой последний шанс!

— Шутишь?! Да он меня даже не замечает… Он и видит только этих… смазливых… ик… шпал, одного с ним роста. Нет-нет, я против, Кирюха. Слышишь? — тяжело опираясь на стол предплечьями, встаю со стула.

— Эй, ты куда?!

— Пойду ноги ломать.

— Какие ноги? Ты спятила?

— Ну, у Семена это же прокатило? Вот и я хочу… какую ломать-то? Правую? Левую? Ик.

Опускаю пьяный расфокусированный взгляд на свои коротышки. Нет, с моими ногами все в полном порядке, если говорить об анатомических пропорциях тела. Но Клим предпочитает другие соотношения. Модельные, так сказать, параметры…

— Та-а-ак, мать. Я звоню Саше.

— Зачем?

— Затем, что кое-кто из нас в лоскуты. Как-то я недоглядела.

— Вот еще! Думаешь, я сама до дома не доеду?!

— Доедешь, конечно, но лучше мы тебя подвезем.

Дальнейшие события я помню смутно. Знаю точно, что Кира звонила Сашке, а я — в такси. И оно за мной даже приехало. По крайней мере, когда Клим… да-да какого-то черта именно Клим прибыл Кире на выручку, мы на пару с замечательным водителем Убера, Дыштынбеком, пытались объяснить навигатору, куда, собственно, будет лежать наш путь. И судя по тому, что тетенька из навигатора не понимала ни меня, ни гостя из Средней Азии, наш с Дыштынбеком уровень владения языком в тот момент примерно сравнялся.

Потом помню, как Клим вытаскивал меня из машины такси. Как о чем-то беседовал с водителем, лез зачем-то в карман, наверное, чтобы оплатить таксисту так и не оказанные услуги. А я убеждала Киру, что это все зря. И клялась, что вообще, вот ни капли не пьяная.

Не знаю, когда я уснула. До того, как мы благополучно доставили Киру домой, или после… Но зато я отчетливо помню, каким образом очутилась дома… но не у себя. И все, что происходило после… Кажется, это теперь навсегда вырезано в моей памяти.

— Тата! Тата, эй!

Моргаю. Но видение перед глазами не исчезает. Он рядом. И он… мой муж. Насмешка судьбы какая-то.

— Тебе нужно подписать. Здесь и… вот здесь.

Встряхиваю волосами. Наверное, насквозь пропитанными ароматом больницы и септиков. Это вам не духи, да. Тянусь к заботливо поданной ручке. Я подписываю столько бумажек, что за время работы моя красивая витиеватая подпись сократилась едва не до крестика. Черкаю дрожащей рукой и тут же понимаю, что практически один в один повторяю подпись Клима. Вскидываю на него полный удивления взгляд. И снова с головой погружаюсь в бездонные омуты его глаз. Если бы я знала, как сильно влюблюсь в Сашкиного брата, пришла бы я к нему на день рождения тогда, в пятом классе? Не знаю…

Складываю в стопку подписанные документы, отдаю нотариусу и неуклюже выбираюсь из кресла.

— Все? Я больше тебе не нужна?

Морщусь от того, как это звучит. Наверное, наружу лезет подсознательное. Никак иначе я этого объяснить не могу. Я бы душу дьяволу продала за то, чтобы он нуждался во мне каждую секунду своей жизни, но… не судьба. Смирись, Татка. Не про тебя такое счастье. Где он, а где ты? Не будь Киры и Сашки, ты бы в жизни с таким мужиком не встретилась. Никогда. Довольствуйся тем, что можешь в принципе к нему прикоснуться. У других такой возможности нет.

— Да. С документами мы покончили. Но ты не торопись. Я тебя отвезу.

— Не стоит. У тебя еще полно дел, наверное.

— Я тебя сюда привез — я и отвезу. — Властные нотки в голосе Клима не оставляют мне ни единого шанса. Я едва лужей не растекаюсь аккурат у его ног. Перед таким мужчиной, во всех смыслах этого слова мужчиной, никому не устоять. У меня просто не было шансов. И нет. Стараясь держать лицо, равнодушно пожимаю плечами, но вся моя выдержка летит к чертям, стоит только пальцам Клима коснуться моего лица. Широко распахиваю глаза и приоткрываю губы, не знаю, чем вызвана эта ласка, мне все равно…

— На нас смотрит Шульман. Улыбайся.

У Клима такая фигура, что за ним меня вообще вряд ли видно. Но я послушно растягиваю губы в улыбке:

— Надеюсь, я хорошо отыграла роль?

— Да, неплохо… — хмыкает он, не отрывая изучающего взгляда.

— Отлично. Тогда мы можем развестись? Скажем, завтра?

Глава 3

Клим

— Отлично. Тогда мы можем развестись? Скажем, завтра?

Нет, вы только на нее посмотрите! Развестись. Странная эта Тата все же. Любая другая на ее месте с ума бы сошла от счастья, а она… Развестись.

— Обсудим все по дороге домой.

— А что здесь обсуждать?

Действительно. Нечего. Вроде бы.

— Подожди меня, ладно? Елена Павловна, проводите мою… эм… жену в кабинет, — бросаю секретарше и возвращаюсь взглядом к Тате. Она хорошо держится, но теперь, в ярком обеденном свете, льющемся из окна, я вижу, как нелегко ей это дается. — Я быстро, — обещаю, сам не знаю, зачем. У меня и без немцев хватает дел, и, уж если речь идет о приличиях — отвезти Тату домой может кто угодно. В конце концов, этом вопросе важен сам факт того, что я об этом позаботился. Вряд ли Тата ждала, что я займусь этим лично.

Тата прощается с Шульманом и вслед за секретаршей выходит за дверь. Мы с немцами жмем друг другу руки, полностью довольные достигнутыми договорённостями, и обмениваемся какими-то стандартными любезностями, обычно следующими за такой сделкой.

— Герр Шульман приглашает вас с женой погостить. Его заинтересовала методика госпожи… эм…

— Манукян. Тата не меняла фамилию, — цежу я, с трудом выдавливая из себя улыбку.

— Манукян! И он хочет, чтобы она поучаствовала в проведении первой операции по установке нашего клапана.

— Великолепно, — чертыхается за спиной Линев.

— Спокойно. Все уже подписано, — оборачиваюсь к Диме.

— Так каков наш ответ? — нервничает переводчик.

— Скажи, что у моей супруги график операций расписан на несколько месяцев вперед, но если к моменту моей командировки у нее освободится окошко — мы непременно воспользуемся его приглашением.

— И что это означает? — хмурит брови Линев, когда дверь за немецкой делегацией, наконец, закрывается. Равнодушно пожимаю плечами, скручиваю пробку на бутылке газировки и, проигнорировав стоящий рядом с ней стакан, залпом осушаю ее едва ли не наполовину.

— Да ничего.

Дима театрально закатывает глаза. Подходит немного ближе, чтобы никто посторонний нас не услышал, и разжевывает мне очевидное:

— Ты только что пообещал приехать в Германию вместе с женой.

— А что мне нужно было ему ответить, по-твоему?

— Все, что угодно, но только не то, чего ты не сможешь выполнить.

— Ты будешь учить меня жизни?

— Господь с тобой, Клим Николаевич. Выкручивайся, как знаешь. Ты, главное, меня предупреди. Когда вас женить-разводить. Чтобы, как говорится, потом сюрприза не было.

Киваю и снова прикладываюсь к бутылке Эвиана. Дерьмо. Влип я, конечно, конкретно. А главное, ведь на ровном месте влип. Ничто не предвещало беды, как говорится. Еще в самом начале, когда Сашка с Кирой только начали планировать свадьбу, я сразу им дал понять, что готов принять участие в этом мероприятии в какой угодно роли, но только не в роли шафера. Вот даже не просите. Серьезно. Бизнес, поглощения, многомиллиардные сделки — это моя стихия. А не гребаные свадебные конкурсы. И все бы было хорошо — Саша с Кирой вроде бы вошли в мое положение и даже особенно не настаивали на своем первоначальном плане — если бы Сёма, будь он неладен, не сломал ногу.

Скалодром! Вот какой идиот идет на скалодром накануне свадьбы лучшего друга? Впрочем, о чем это я? Туда ж и жених поперся! Вот так. Невесту, значит, на мужской стриптиз отправили, а сами на скалодром пошли. Все ж логично.

— И чем вам только не угодили красотки в бикини из страз? — мой первый вопрос, который я задаю своему младшему брату, когда он звонит мне с просьбой выручить, звучит именно так.

— Да, ну! Чего я там не видел? Слушай, Клим, ну, помоги, а? Я ж Сёму не брошу одного! Пока гипс наложат, пока то, сё… В общем, развези девочек по домам. С тебя, что, убудет? Спустись на грешную землю. Посмотри, что тут да как. Может, чего интересного обнаружишь.

Сашку хлебом не корми — дай надо мной поиздеваться. Продемонстрировать презрение к моим деньгам и статусу, который те давали. Уж потому ли, что для него они действительно ничего не значили, или по той причине, что бедность ему никогда не грозила — не знаю. Для брата материальное никогда не было самоцелью. Это я жопу рвал, чтобы удержать бизнес на плаву, после того, как отец его чуть было не обанкротил. Это я ночей не спал, придумывал схемы, шел на договорняки с чиновниками и башлял откаты… Сашка называет меня старомодным зажравшимся буржуем. Я его — недоделанным миллениалом. Так и живем. Люблю этого мелкого придурка безумно.

— Не знаю, Сань. У меня были планы на вечер.

— Ну, Кли-и-им!

Кошусь на поблескивающий в сумерках салона циферблат старого доброго Ролекса и вздыхаю в трубку:

— Ехать куда? Диктуй.

Сашка с облегченьем вздыхает.

— И это, Клим, ты ж понимаешь… Я не могу остаться без шафера. Кира меня убьет!

— Нет! Даже не проси!

Сбрасываю вызов, закрывая тему и, наплевав на две сплошные, разворачиваю машину — мне в другую сторону, извините, ребята. К счастью, бар, в котором моя замечательная невестка отмечает девичник, находится неподалеку. С трудом нахожу место для парковки, выхожу из машины. Взгляд цепляется за происходящее чуть в стороне. Узнаю темноволосую голову Киры. Меняю направление и подхожу к потрепанному Логану, молча наблюдая за происходящим. Так вот, зачем Сашке понадобилось, чтобы я развез девочек по домам. Сами-то они в таком состоянии — вряд ли куда доедут. Хотя, чего это я? Кира, похоже, трезвая, а вот ее подружка… М-да! Вот, уж, кто хедлайнер сегодняшнего вечера.

— Нельзя ее отпускать с таксистом! — заламывает руки Кира, пританцовывая от холода. Кошусь на ее обтянутые тонкими колготками ноги, качаю головой:

— Шуруй в машину. Я сейчас ее приведу.

Сашкина невеста неуверенно поглядывает в сторону Убера. А у меня нет времени на этот политес. Открываю дверь, просовываю голову в образовавшееся пространство и, поймав пьяный расфокусированный женский взгляд, командую:

— Вылезай.

— Клим? Ик.

— Ага. Давай, вылезай. Ну же…

Мне похрен, как это звучит. Главное, что она меня слушается. Тупит еще, конечно, некоторое время, но потом все же вкладывает в мою заледеневшую ладонь свои горячие пальцы. Вот только выбраться из машины в ее состоянии не так уж просто. Я буквально выдергиваю эту пьянь из салона. Подталкиваю к своему Майбаху, на переднем сиденье которого уже устроилась Кира.

— К-куда мы едем? Ик…

— Домой, — укладываю Татку на заднем сиденье.

— Эй! Я вообще-то сидеть могу.

— Ага. Вижу, как можешь.

Пока Татка барахтается в попытке подняться, я захлопываю дверь и возвращаюсь за руль.

— Хорошо погуляли? — кошусь на невестку.

— Очень! Было весело…

— Ага. Я вижу.

Кира смеется, косится на задремавшую подругу и качает головой.

— Спасибо, что выручил. Куда ей сейчас с таксистом? В отрубях ведь совсем. Когда только успела?

— Да без проблем. Кого куда везти?

— Сначала меня домой. А потому уж Татку. Вам по одному адресу, кстати.

— Шутишь?

— Не-а. Она совсем недавно купила себе небольшую квартирку.

Даже небольшая квартирка в моем доме стоит довольно прилично. Если я ничего не путаю, Татка — обычный, ничем не выдающийся врач. Даже странно, откуда у неё деньги на это. Любовник? Скорее всего. Она такая… довольно смазливая. Невольно бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Татка спит, подложив под голову руку вместо подушки и поджав под себя ноги. Если Кира принарядилась по случаю девичника, то эта — не посчитала нужным. Кажется, она даже нанести макияж не удосужилась. Хотя… он ей, наверное, и не нужен — уж больно выразительная у Татки внешность. Не будь она подружкой Киры, я бы… Да, впрочем, что толку об этом говорить?

Ерзаю в кресле. Черт. Как не вовремя эти мысли… Старательно изгоняю их из головы, паркуюсь у дома брата и выхожу из салона, чтобы проводить невестку до подъезда.

— Спасибо, что согласился быть нашим шафером, — улыбается та на прощанье и целует меня по-братски в щеку. — Ты нас очень выручишь.

Ну, вот и как тут откажешь? Сашке смог запросто. Кире — нет. На это мой братец, видимо, и рассчитывал, когда нагло врал ей о том, что я согласился.

— Да брось. Мне не трудно, — выдавливаю положенные случаю слова и возвращаюсь к машине. Домой еду, то и дело поглядывая назад, на так и не проснувшуюся за все это время Татку. Как-то выросла она, пока я бежал. Незаметно даже. А ведь я ее помню маленькой. С русыми косицами, торчащими в разные стороны, и то и дело сползающими на коленках колготками.

— Эй, пьяница! Вставай, приехали.

Ноль эмоций. Закатываю глаза, просовываю руку между сидений и довольно бесцеремонно трясу Татку за плечо. А она морщит маленький нос, кладет свою ладонь на мою руку и потирается об нее щекой. И совершенно неожиданно меня ведет от этой странной неосознанной нежности. Ведет так, что вмиг становится жарко. Хотя я уже давным-давно выключил обогрев.

— Ну, как же ты так накушалась, а? — мне и даром не нужны эти чувства, но, будто не контролируя сам себя, я зарываюсь в ее волосы пальцами. И как раз в этот момент она резко распахивает глаза.

— Что ты сказал? — хрипит, озираясь по сторонам.

— Спрашиваю, с чего ты так наклюкалась?

— С горя! — выдает эта пьянь. — Люди влюбляются, женятся, детей рожают, а я…

Татка, наконец, садится и, неловко взмахнув рукой, нечаянно бьет себя по лбу. Закусываю изнутри щеку, чтобы не засмеяться.

— Ну, так, а тебе что мешает?

— Мешает, что? — непонимающе хлопает глазами Татка и смотрит на меня, открывшего перед ней дверь, снизу вверх.

— Влюбляться, жениться, детей рожать, — повторяю пункты из списка, вытаскивая её тушку из салона. Ну, хоть не заблевала мне здесь все. И то — хлеб.

— Так это… отсутствие возможности.

— Дурное дело не хитрое.

— Не скажи… Ик… — покачивается из стороны в сторону, как мачта на ветру, Татка. — У меня и секса-то… ик… знаешь, сколько не было?

Воу-воу! Погодите. Мы ж тут с другим разобраться пытались…

— Сколько? — сглатываю вязкий ком в горле. А эта дурочка и впрямь задумывается. Подпирает спиной раскрашенную черно-желтыми полосками сваю и, комично шевеля губами, будто действительно ведет подсчет, загибает длинные пальцы. Мой взгляд скользит вниз. Я только сейчас обращаю внимание на то, какие узкие у нее ладони. Я таких, пожалуй, не видел. Но при этом такие… Будто задубевшие. Наверное, от септиков и постоянной мойки. Руки оперирующего хирурга, вдруг вспоминаю я.

Хирурга, у которого давно не было секса.

— Два года? Или три? Не помню.

Постойте… Это она о чем?

Пока я замираю в безрезультатной попытке примерить на себя эти дикие цифры, Татка отрывается от колонны и, все также пьяно покачиваясь, направляется к лифтам. Иду за ней следом. Ну, во-первых, потому, что я обещал Кире проводить ее до квартиры, а во-вторых, потому, что этот вечер так сильно не похож на все другие мои вечера. Самое то, чтобы не закиснуть в опостылевшей череде будней.

— Какой этаж?

— Ик… Пятый?

Сам я, подобно Карлсону, живу на крыше. Мне принадлежит один из двух расположенных там пентхаусов, но на пятый, так на пятый. Лифт просторный. А мы почему-то стоим так близко, что я могу видеть янтарные крапинки в ее желтых, как у моего потерявшегося кота, глазах. Сейчас таких расфокусированных и пьяных.

Лифт звенит, двери открываются. Одновременно делаем шаг к выходу и замираем, соприкоснувшись пальцами. Сам от себя такого не ожидал. Детский сад какой-то. Хмурю брови и отступаю в сторону, пропуская Татку вперед. Она косится на меня, хлопает по карманам. Перетряхивает сумочку и виновато закусывает губу.

— Похоже, я ключи на работе забыла…

Да чтоб его все! Чего-то такого я и ожидал. Тяжело вздыхаю, вкладывая в голос всю скопившуюся во мне усталость, и равнодушно бросаю:

— На работу я тебя не повезу. Переночуешь у меня, а утром что-нибудь придумаем.

Трясу головой, возвращаясь в реальность. Линев куда-то ушел, как и его подчиненные, и я остался в огромной переговорной один. Всегда один. На какой бы вершине не был…

Впрочем, к черту эту лирику. Меня… жена ждет. Ухмыляюсь и иду к себе. Захлопываю за собой дверь, оглядываюсь в поисках Таты и обнаруживаю ее спящей на диванчике у противоположной от письменного стола стены. Подхожу ближе и сажусь на подлокотник, не совсем понимая, что делать дальше.

Глава 4

Тата

Я чувствую его взгляд, но все равно не сразу заставляю себя проснуться. Стряхиваю остатки сна с ресниц, зеваю в ладошку и задираю голову к сидящему на подлокотнике дивана Климу. Он выглядит уставшим. Хотя, наверное, за столько лет, я уже должна была привыкнуть видеть его таким — с тревожными тенями, залегшими под глазами, и выражением озабоченности на лице. А еще он явно давно не стригся. Волосы Клима отрасли и собрались на голове в маленькие, делающие его облик немного более доступным, барашки. Мне так сильно хочется их коснуться, что моя рука взмывает вверх раньше, чем я успеваю обдумать, как он расценит этот мой странный жест. Зарываюсь пальцами в неожиданно мягкой шевелюре и ловлю его немного растерянный взгляд. Эта растерянность — первая живая эмоция, которую Клим позволяет мне видеть. В обычной жизни они спрятаны так далеко, что иногда я задаюсь вопросом — а остались ли в нем какие-то чувства в принципе? Выжили ли они в той бесконечной гонке, с дистанции которой он никак не заставит себя сойти, хотя давно уже может себе позволить расслабиться?

— Зарос, — комментирует очевидное Клим, потирая действительно заросшую щеку. Я улыбаюсь, касаюсь пальцами затылка, ловлю кончиками занимающуюся в его сильном теле дрожь и резко отдергиваю руку, когда он вскакивает: — Ну, что? Едем? У меня всего ничего времени между встречами.

— Раз так, зачем тебе вообще ехать? Я и сама прекрасно доберусь.

Это даже не обида, а банальная констатация факта. Мне не нужна его помощь, я привыкла рассчитывать на себя. А Климу, ну правда, нужен хоть один такой человек. Которому ничего… абсолютно ничего от него не надо.

— Сказал же — отвезу. Нам нужно поговорить.

Пожимаю плечами. На самом деле каждая минута с ним становится для меня бесценной. И как я ни пытаюсь убедить себя забыть его, начать жить своей жизнью, дать шанс другому хорошему парню, все мои планы летят псу под хвост, стоит только Климу Терентьеву вновь возникнуть на моем горизонте.

Клим подхватывает пальто, протягивает мою куртку и, как истинный джентльмен, помогает одеться. И я стараюсь максимально растянуть этот процесс, чтобы успеть насладиться теплом его тела и ароматом. Подумать только. Он — мой муж!

Под любопытствующие взгляды офисного планктона идем к лифтам и спускаемся вниз. У выхода из здания нас уже поджидает машина. Проигнорировав водителя, Клим сам распахивает передо мной дверь и садится рядом, обдавая новой порцией своего аромата.

— Так что там по поводу развода? — вложив в голос как можно больше равнодушия, интересуюсь я, напоминая скорее себе, чем ему, о том, что это все не по-настоящему.

— Я как раз хотел об этом поговорить.

— Правда? А о чем здесь разговаривать? Наверное, нам просто нужно написать заявление о разводе — и дело с концом.

— А куда нам, собственно, спешить?

— Что, прости?

Моя челюсть медленно отъезжает вниз. Даже думать не хочу о том, как глупо я, должно быть, выгляжу.

— Зачем нам разводиться так спешно?

Клим отводит взгляд, счищает несуществующую пылинку с рукава, пока я судорожно пытаюсь понять, какого хрена вообще происходит. О том, что он вдруг воспылал ко мне любовью — стараюсь не думать, хотя очень хочется думать именно так. А потом как-то вдруг доходит. Как обухом по голове:

— Тебе от меня что-то нужно, так? — невольно суживаю глаза. — Подписать еще какие-то бумаги?

— Да нет же!

— Тогда что?

— То есть ты даже мысли не допускаешь, что я хочу сохранить наш брак просто так?

Сглатываю и делаю медленный-медленный вдох-выдох. Спокойствие, Тата, только спокойствие. Он же не знает, что заходит на запрещенную территорию, или… догадывается, после всего, что случилось? А если так — как же мерзко! Играть на чувствах влюбленной женщины…

— Ты совершенно прав, Клим. Такой мысли я не допускаю. И если после той ночи у тебя дома ты решил, что я…

— Ничего я не решил!

— Вот и правильно. Это ничего не значит. Просто я перебрала. Вот и все…

Гляжу в окно, а вижу вечер накануне свадьбы…

От двери моей квартиры к лифтам возвращаемся молча. Так же молча поднимаемся в Климов пентхаус. Я все еще пьяна, но не настолько, чтобы не понимать, что делаю. И когда нагло вру Климу про забытые на работе ключи, и когда, приняв душ в его квартире, скидываю с себя полотенце и забираюсь голой к нему под одеяло… Я дрожу от страха и глупой пьяной решимости. Почему-то я уверена, что это мой самый последний шанс. Я даже поклялась себе забыть Клима, если и в этот раз у меня не получится обратить его внимание на себя. К слову, последнее мне удается с успехом. Вряд ли мимо него проходят мои пьяные домогательства и нелепые признания в любви. И когда он отводит от себя мои наглые ищущие руки, и когда со смехом уходит, бросив короткое:

— Ну и пьянь ты, Татка! Спутать меня с чертовым принцем…

А я не спутала! Я к нему пришла, а не к принцу… Спасибо, хоть не высмеял и позволил сохранить лицо.

Как же стыдно. Касаюсь ладонями горящих щек. Убеждаю себя, что худшее в прошлом.

— Ладно, прости. Глупо вышло.

— Это точно. Так что тебе от меня нужно?

— Да так… Ты произвела большое впечатление на Шульмана. И он хочет, чтобы ты сопровождала меня в следующей поездке.

— Я не могу.

Качаю головой и вновь отворачиваюсь. Хочу… но не могу, да. Я только настроилась начать новую жизнь, навсегда вычеркнув из нее Клима, а тут… Нет. Ни за что.

— Послушай, это будет довольно короткая поездка. Займет всего несколько дней. Три, может быть, четыре… К тому же ты сможешь поприсутствовать на операциях. Перенять опыт зарубежных коллег.

— Я не знаю…

Злюсь! Потому что лепечу совсем не то, что планировала.

— Ты нужна мне, Тат. Старик уверен, что мы женаты.

Клим берет меня за руку, привлекая к себе внимание, и осторожно сжимает пальцы. Запрещенный прием! Запрещенный прием, мать его… И как тут сдержаться? Когда меня от одного только этого касания ведет? И это его «Ты нужна мне»… Вообще ведь плевать, к чему относятся эти слова! Какая же я дурочка… А он? Вот что он со мной делает?!

Машина плавно останавливается у самого подъезда. Удивленно озираюсь по сторонам. Оказывается, мы успели приехать…

— Мне нужно посмотреть свой график. Не факт, что получится отпроситься с работы, — отвечаю, вложив в голос как можно больше равнодушия. — Я позвоню, когда что-то решится.

Выскакиваю из машины, будто за мной черти гонятся, и взмываю вверх по ступенькам. Останавливаюсь уже в фойе. Опираюсь рукой о колонну и, сделав несколько жадных вдохов, заставляю себя двигаться дальше.

Покупка квартиры именно в этом доме сожрала все мои накопления. В том числе и от продажи прав на патент сердечного клапана, в изобретении которого я принимала участие наравне с младшим братом Клима. И это — дурость, с какой стороны ни посмотри, ведь мне не по карману содержание недвижимости подобного класса, но… Я так хотела быть ближе к Климу… Да, я жалкая. Знаю.

Открываю добротную деревянную дверь. В нос ударяет характерный неприятный запах. Так и знала, что зря подобрала эту скотину! Вот вообще не стоило… Но он был такой одинокий… К тому же я надеялась, что быстро отыщу его хозяев.

— Лорд! Лорд… Кыс-кыс…

Ну, где же ты, мохнатое отродье?!

Принюхиваюсь.

— Только не мои замшевые сапоги! Только не сапоги… Пожалуйста-пожалуйста! Подношу сапожок к носу и тут же отбрасываю от себя. Ну, конечно, эта паршивая сволочь пометила именно их! Мои любимые… Разуваюсь и, громко топая ногами, иду на поиски гада. А тот сидит, будто ни в чем не бывало, на подоконнике в кухне и флегматично наблюдает за голубем, вышагивающим по водостоку.

— Ну?! И долго ты будешь меня терроризировать? — упираю руки в бока. И, наверное, мой разговор с котом со стороны выглядит глупо, но я-то… я-то знаю, что этот мохнатый террорист прекрасно меня понимает! И, клянусь, делает мне назло. Как будто я именно это заслужила, подобрав его на помойке… — Молчишь?! Ну, молчи-молчи!

Расстегиваю куртку, размышляя о том, что же мне теперь делать, усаживаюсь на диван и открываю поисковик на телефоне. В Вайбер один за другим сыплются сообщения. Это родня в чате с одноименным названием в очередной раз обсуждает колики у младшего сына моей троюродной сестры Гоар, или предстоящую свадьбу внучатого племянника тети Карине, Гагика, осмелившегося сделать предложение не армянке, или новый бизнес дяди Вазгена, который терпит убытки из-за проклятой глобализации.

Всезнающий Гугл говорит о том, что отучить кота метить может только один нехитрый, но действенный способ — кастрация. Будто почувствовав что-то неладное, Лорд отворачивается от окна и впивается в меня желтым немигающим взглядом. Шансы на то, что его хозяева найдутся — тают с каждым днем, как и мое терпение. Словом, тут либо кастрация, либо опять на помойку. И первый вариант кажется мне намного гуманнее.

— Ну, что ты смотришь? Сам виноват! — бормочу я, набирая номер ветеринарной клинки. — Алло, здравствуйте! Мне нужно кастрировать кота… Какой возраст? Понятия не имею. Я его на помойке нашла… Нет-нет, никаких блох. Он обработан… На когда записать? А можно на завтра? Валентинов день? Правда? И что? Коты его тоже празднуют? А если нет, то запишите, будьте любезны. У меня завтра единственный выходной.

Не успеваю отключиться, как телефон снова звонит.

— Татка! — визжит в трубку Кира. — Я все жду-жду, когда ты позвонишь, а ты все молчишь! Разве так можно?!

— А что, собственно, произошло?

— Как?! Ты до сих пор не знаешь?! Про то, что вас с Климом поженили?

— Ну, допустим, это мне известно. А по какому поводу радость? Убей — не пойму.

— Ну, как же! Такая ирония судьбы… Видишь, тебе всё благоволит.

— Ага… Только Клим не очень.

— Ну, это дело наживное! Стоит подождать. В конце концов, вы теперь муж и жена. Разве ты не об этом мечтала?!

— Кир, ну, о чем ты толкуешь? — вздыхаю устало. — Разве я мечтала о том, что это будет… так?

Лорд спрыгивает с подоконника, лениво потягивается и, подойдя ко мне, начинает «бодать» мою руку, требуя ласки. Вон, как на него угроза кастрации подействовала, оказывается! Никогда до этого он и близко меня к себе не подпускал… Наклоняюсь, чтобы почесать кота за ухом.

— Да какая разница, так — не так! Теперь, когда Клим твой муж, ему сам бог велит присмотреться к тебе повнимательнее. И когда он это сделает, я уверена, сразу же в тебя влюбится!

— У него на это было двадцать лет, Кир.

— Ага. Двадцать. Ты соображаешь, что несешь? Двадцать лет назад тебе десять было! Чем бы это закончилось? Статьей за педофилию? — хохочет та.

Ну, ладно. С двадцатью годами я, конечно, погорячилась. В пятом классе, когда я сама влюбилась в Клима, у меня не было никаких шансов обратить на себя его внимание — это уж точно. Но я уже давным-давно совершеннолетняя. И не то, чтобы за это время в наших отношениях с Климом случились хоть какие-нибудь подвижки. Он просто не замечал меня. И не заметил бы, если бы не эта дурацкая ошибка в ЗАГСе!

— Не знаю, Кир. Я устала надеяться. Устала ждать…

— Но ведь не разлюбила?

— Ты ведь знаешь, что нет…

— Ну! А я о чем говорю? Это действительно шанс! Надо подумать, как отсрочить ваш развод…

— Если честно, он с ним и сам не торопится. Нас Шульман пригласил в Германию, представляешь?

— Серьезно?! Надеюсь, ты согласилась?

— Еще нет.

— Совсем спятила?! Ты не можешь отказаться! Даже не думай.

— Не знаю, Кир… Не хочу себе давать надежду. Скорее всего, у меня опять ничего не выйдет, и… Не хочу! Слишком больно это все…

— Эй… Тата-джан! Я тебя не узнаю. Выше нос! У тебя все получится… Не знаю, как объяснить. Я это сердцем чувствую. Попробуй, а?! В самый последний раз. И если уж тут ничего не получится… клянусь, я больше не буду настаивать. Пусть этот близорукий дурак живет, как хочет!

— Не знаю, — повторяю зачем-то в очередной раз, непонятно кого убеждая.

— Татка! — грозно шипит подруга.

— Ну, ладно-ладно. Я что-нибудь придумаю…

— Что тут думать?! Соблазнять его надо, соблазнять!

Глава 5

Клим

Просыпаюсь от того, что где-то за дверью, в глубине коридора, начинает жужжать пылесос. Переворачиваюсь с боку на бок, кряхтя, встаю. Дерьмо. Я опять уснул в офисе! От неудобной позы все тело затекло, а шею напрочь заклинило. Ну, вот и какого черта я не разложил проклятый диван? Или хотя бы туфли не скинул…

Иду в ванную, умываюсь. Упираюсь ладонями в мраморную столешницу и поднимаю взгляд к собственному отражению в зеркале. Не то, чтобы я слишком парился по поводу своей внешности, но… С этим точно надо что-нибудь делать. Например, больше отдыхать, спать хотя бы по шесть часов в сутки и нормально питаться. Растираю руками лицо — жаль, что вот так запросто не разглядишь усталость, и выхожу прочь из ванной. В офисе никого. Не спит разве что служба клининга, рабочий день которой начинается за пару часов до всех остальных. Киваю девочкам в униформе и, зевая на ходу, шаркаю к лифтам. Гришу я давно отпустил, поэтому за руль сажусь сам. Домой… Может быть, даже попробую сделать себе выходной. Потому что устал просто нечеловечески.

А город, как назло, стоит в пробках. За ночь намело снега, и снегоуборщики не справляются. Колеса буксуют в вязкой снежной каше, нетерпеливо гудят клаксоны, а я изо всех сил стараюсь не уснуть прямо посреди этого февральского Армагеддона. По радио совсем не по-утреннему бодрый диктор поздравляет страну с Днем влюбленных. Никогда не понимал этого праздника. Да и не праздновал его никогда. Хотя… нет. Однажды было. С моей бывшей… Ужин в пафосном ресторане, изысканное белье… Секс, который должен был стать особенным, но не стал. Трахался я в то время по большей части с работой. Хотя, почему в то время? Сейчас в этом плане ничего не поменялось. Зажмуриваюсь, в попытке припомнить, когда у меня в последний раз был секс, и… не могу. А самое удивительное, что даже не хочется… Вообще ничего не хочется. А впрочем, вру! Имеется за мной один грешок. Снова притормаживаю на светофоре и мысленно возвращаюсь в ночь накануне Сашкиной свадьбы.

Я не сплю, зачем-то прислушиваюсь к звукам притихшего дома. Сначала в гостевой ванной шумит вода, потом все смолкает. В тишине квартиры шаги Таткиных босых ног звучат ненормально громко. Она пьяная, а значит, не представляет для меня интереса. Клянусь, сначала я вообще не думаю ни о чем таком. Ну, или загоняю эти мысли подальше, не знаю… Но все меняется, стоит ей открыть дверь в мою спальню и скинуть с себя полотенце. В противоположную от кровати стену вмонтирован огромный аквариум. И его подсветки вполне хватает, чтобы разглядеть Татку в деталях. А смотреть там действительно есть на что. Она безупречна. Маленькая, ладная, красивая… С длинными ногами, покатыми бедрами и самой шикарной грудью из всех, что я когда-либо видел. Татка пересекает комнату, забирается под одеяло и прижимается ко мне со спины. Клянусь, острые пики ее сосков оставляют на моей коже ожоги.

— Я люблю тебя, — шепчет, прокладывая дорожку вниз по лунке позвоночника. У меня крепко стоит — стыдиться нечего, но когда ее проворная ладошка скользит вниз, я отвожу Таткину руку, не давая себя коснуться. Потому что… ну, она же пьяная, господи! И наверняка меня с кем-то спутала. С тем, кому сейчас признается в любви. Выбираюсь из постели, бормочу что-то наигранно бодро о том, какая она пьянь, и тихонько ретируюсь из собственной же комнаты. Ага… она — пьянь. А я — гребаный извращенец. Никак иначе я свой стояк объяснить не могу.

Возвращая меня в реальность, наконец, загорается зеленый, я проезжаю еще пару кварталов, чудом проскакивая светофоры, и сворачиваю к своему дому. По случаю утра на въезде в паркинг — ни одной машины. А вот на выезде — целая очередь. Паркуюсь. Ставлю машину на сигнализацию и топаю к лифтам, когда замечаю прелюбопытнейшую картину.

— Лорд… Ло-о-о-орд! Кыс-кыс, мой хороший…

Взгляд залипает на выпяченной вверх Таткиной попке.

— Ах ты ж маленький мохнатый засранец! — пыхтит она, в безрезультатной попытке выловить из-под машины спрятавшегося кота.

— Нужна помощь? — подхожу ближе.

Тата оборачивается, сдувает упавшие на глаза пряди и неуверенно пожимает плечами:

— Там мой кот. И если, — она подносит к лицу телефон, — через пять минут мы не выедем, то плакала наша кастрация.

Последнее слово заставляет меня передернуться. Сажусь на корточки рядом с Таткой, полы пальто укрывают асфальт, но мне плевать. Заглядываю под машину:

— Эй, парень! Сиди там и не высовывайся. Мой тебе совет.

— Ха-ха! Очень смешно, — обиженно сопит Татка. — Он же не в твои ботинки нагадил!

— И только за это ты готова лишить мужика самого драгоценного? Очень по-женски! Да еще какой день выбрала — это ж надо…

— Какой? — сузившиеся в щелочку глаза Татки не сулят мне ничего хорошего, но мне почему-то нравится ее дразнить.

— Так День всех влюбленных. Как ты ему после этого будешь в глаза смотреть?

Татка закусывает губу и хлопает желтыми, как у сидящего под машиной кота, глазами. Разница лишь в том, что у нее они не светятся в темноте. А я снова залипаю на ней и пропускаю момент, когда кот выбирается из своего укрытия. Возвращаюсь в реальность, лишь когда он с громким обиженным «Мя!» сигает мне на руки. В последнюю секунду успеваю его подхватить, неуклюже заваливаясь на задницу.

— Стасян? — открываю рот, с трудом узнавая в подстриженном едва ли не под ноль коте, свою, когда-то пушистую, потеряшку.

— Мя! — жалуется тот и бросает через плечо на Татку полный осуждения взгляд.

— Стасян! Нашелся! Ну, надо же… Я уже решил — все! Потерял тебя…

Говоря откровенно, я никогда не думал, что вот так прикиплю к животинке. Ну, может быть, к собаке… Лабрадору там, или ротвейлеру. Но к коту… Нет, такого я не мог и представить. Так что, когда в закутке у входной двери обнаружился не пойми откуда там взявшийся маленький, едва открывший глазки котенок, думал, накормлю его и отправлю в люди. Ну, знаете, в какой-нибудь приют для животных. Но Стасян задержался на день, потом на два, потом на неделю, а спустя месяц я вынужден был признать, что он прописался в моей квартире навечно.

— Так это твой кот?!

— Угу. А ты мало того, что сделала ему совершенно идиотскую стрижку, с которой он в глаза другим котам не сможет смотреть, так еще и хотела кастрировать… — шиплю, поднимаясь с асфальта.

— Мя!

— Никогда ее не простим. Ты прав.

— Да не подстригала я его! Он уже был такой, когда я нашла его на помойке. А то, что кастрировать хотела, так это… это потому, что он не оставил мне выбора!

— Мя! — возмутился Стасян, презрительно косясь на Татку.

— Ах ты ж… Ах ты ж… врун! Гадкий шерстяной мешок с костями! Я тебя спасла от голодной смерти, и вот, значит, какая благодарность?! — взъелась Татка, уперев руки в бока. И это, наверное, выглядит смешно… Но она так горяча в гневе, что лично мне становится совсем не до смеха.

— Так это точно не ты его подстригла? — в горле пересохло, и оттого мой голос звучит чуть более хрипло.

— А какой мне смысл тебе врать?! — И впрямь. Смысла никакого. Поэтому я неопределенно пожимаю плечами и крепче прижимаю к себе удивительно тощего из-за отсутствия пушистой шубы друга. — Так, ладно… Раз вы нашлись, я, пожалуй, пойду. Займусь чем-нибудь полезным. Как я понимаю, кастрировать ты его не собираешься?

— Мя! — возмущается Стасян и пребольно впивается когтями мне в руку. Будто это я озвучил такую крамольщину.

— Нет, конечно! — успокаивающе чещу Стасяна за ухом.

— Тогда я отменю запись к ветеринару. Счастливо оставаться.

И прежде, чем я успеваю среагировать, Татка скрывается в лифте. Переглядываемся с котом. К которому, откровенно говоря, у меня тоже имеются претензии, но я так рад, что он нашелся, что позволяю себе лишь легонько его пожурить за неподобающее поведенье в гостях.

С опозданием замечаю брошенную Таткой переноску. Она здорово потратилась на Стасяна — факт. Прибавь к этому ботинки, которые он испортил, затраты на корм и лоток… Выходит, я задолжал Татке немалую сумму, которую следовало бы вернуть. Поднимаемся домой. Только там спускаю Стасяна с рук, радуясь, что мне больше не придется возвращаться в пустую квартиру. Я, может быть, поэтому в офисе и ночевал — потому что здесь тошно было.

Наступая на задники, разуваюсь. Не понимаю привычки ходить по дому обутыми. На часах нет и девяти, я планировал выспаться, но случившиеся события снимают сон, как рукой. Пока Стасян заново обнюхивает свои владения, насыпаю ему корм. Сам бы тоже от завтрака не отказался, но в холодильнике — шаром покати. С тех пор, как уволилась моя повариха, я все не найду времени, чтобы подобрать ей замену. Да и вообще мне сложно впускать постороннего в дом.

Достаю телефон, открываю приложение с доставкой. Вся лента пестрит вызывающими алыми сердцами. Господи, какая безвкусица… Еще больше радуют праздничные названия блюд. Салат «Стрела Амура», ростбиф «Пылающее сердце» и макароны «Для любимой».

Пока я прикидываю свои шансы выиграть суд по делу о дискриминации холостяков, что-нибудь вроде «Одинокий волк Клим Терентьев против ДеливириКлаб», Стасян запрыгивает на бар и, важно расхаживая между бутылками, обнюхивает все кругом.

— Думаешь, стоит выпить?

Вообще-то я стараюсь этим не злоупотреблять. Пить одному в четырех стенах как-то… странно. Беру из бара бутылку Просекко… кручу в руках. Вообще-то, при желании, мне, наверное, не составит труда найти компанию на сегодняшний вечер. Просто подними трубку и набери… Настю, Лизу или Сюзанну. Но я не уверен, что мне это нужно. К тому же как-то неправильно женатому мужчине… Так, стоп! Я ведь женат. Женат на симпатичной молодой женщине, которая несколькими этажами ниже наверняка томится одна. Или… Черт! Вполне возможно, что не томится. Скорее всего, так и есть… Скорее всего, она ждет того, кому признавалась в любви, лежа, на минуточку, в моей постели! Не знаю, почему эта мысль задевает меня так сильно. Ну, ведь глупость чистой воды! Да если бы не чертово радио, я бы и знать не знал об этом проклятом празднике… Какое мне дело, как она планирует его провести?

Отставляю в сторону бутылку и иду в душ. К черту это все…

А еще спустя час плюю на все и все же выхожу из квартиры. В руках все та же бутылка Просекко. Подарок так себе. Вроде как не настоящий. Впрочем, жена у меня тоже фальшивая, так что…

Спускаюсь на пятый этаж. Ну, вылитый принц — в домашнем и сланцах на босу ногу. Прикладываю палец к звонку и замираю, давая себе последний шанс сбежать. Но какой-то чертик внутри заставляет меня надавить на кнопку. Десять секунд… двадцать. И хоть за дверью явно слышится шум, открывать мне никто не торопится. Чувствую себя — дурак дураком. И уже хочу уйти, когда, наконец, мне открывают.

— Э-э-э… Привет. Что-то случилось?

Татка тоже в домашнем. В удобных застиранных не меньше моих штанах для йоги, футболке с растянутым воротом и с томатными разводами на щеке. Но поражает меня не это. А сидящая на её бедре девочка. И две другие кудрявые головы, с любопытством выглядывающие из-за двери.

— Да так. Хотел отметить день Валентина, — демонстративно вытягиваю перед собой бутылку и снова кошусь вниз на детей.

— Ну, проходи, раз хотел, — чему-то улыбается Татка. — У нас как раз бозбаш поспел. Ты голоден?

Татка отходит в сторону. Я нерешительно переступаю порог и с наслаждением вдыхаю витающие в воздухе вкусные ароматы. Мясо, томаты, чеснок… Еще немного, и я закапаю натертый до блеска пол слюной. Под любопытными взглядами улыбающихся детей стаскиваю сланцы.

— Это мои племянники. В честь праздника их родители решили устроить себе романтик, а мне отвели роль няньки. Это — Гамлет, это — Наринэ, а эта прекрасная малышка эээ… кажется, моя внучатая племянница Седа. Ну, что стоишь? Пойдем праздновать. Где-то в ящике был штопор. Тебе побольше положить? — Тата спускает с рук малышку, и дети, схватив какие-то сладости, уносятся из кухни прочь. А я послушно открываю шкафчик, достаю штопор и принимаюсь откупоривать бутылку. Повисает уютная пауза, которую зачем-то, скорее всего по привычке, я тороплюсь нарушить:

— А почему детей решили свалить именно на тебя? Твой мужчина разве не захочет провести этот день… хм… иначе?

— Мой мужчина? — вскидывает брови Тата, ставя на стол передо мной тарелку с густым, одуряюще пахнущим супом.

— Ну… Тот… с которым ты меня тогда спутала.

Несколько секунд Татка смотрит на меня абсолютно непонимающе. Потом отворачивается и отвечает странным голосом:

— Нет… Думаю, не захочет. Мои чувства, к сожалению, не взаимны.

Глава 6

Тата

Болван! Ну, какой же болван, господи! Кажется, уже любой дурак бы понял, что нет… ну, нет у меня никаких мужчин, и быть не может. Я вообще не знаю, есть ли в нашем окружении хоть кто-то, кто не догадывается о моей слепой любви к Климу. И только до него все никак не дойдет…

— Безответные? Хм… А ты все способы перепробовала?

— О каких способах речь?

Тянусь за чашкой, краем глаза замечаю на себе его заинтересованный взгляд, но тут же себя одергиваю. Не может быть. Показалось. Или… все же нет? Какой у меня шанс соблазнить Клима? Что, если прислушаться к советам Киры и действительно попытаться?

Ага! Соблазнить. Как же… Не в таком виде — это уж точно. Взгляд цепляется за собственное отражение в стеклянной створке кухонного шкафчика. Наливаю чай, едва сдерживая нервный смех. Видок у меня еще тот, надо заметить. Майка эта дурацкая, которую я давным-давно хочу выбросить, застиранные лосины… И под ними обычные хлопковые трусы — оберег от секса. В которых ни одной нормальной женщине даже в голову не придет приставать к своему мужчине.

— Ну-у-у… — поигрывает бровями Клим, когда я оборачиваюсь. Подношу чашку к губам, пряча улыбку.

— Предлагаешь мне его соблазнить?

— Почему это так тебя удивляет?

— Наверное, потому, что иногда мне кажется, будто ты до сих пор думаешь, что мне десять.

Клим перестает орудовать ложкой. Медленно-медленно, будто поджигая, проходится взглядом вверх по моим ногам, бедрам и выше. И мое тело откликается в тот же момент. Ни чем не скованная грудь напрягается, соски натягивают застиранную ткань майки, а мышцы живота начинают конвульсивно сжиматься, распространяя по телу сладкие импульсы.

— Я так не думаю.

Ох! Опять показалось? Или в его голосе действительно прибавилось чувств?

Прерывая мои мысли, в кухню забегают дети.

— Тата-дажн! Тата-джан! А он отобрал у Седы зайца, и теперь она плачет!

— А вот и не отбирал!

— А вот и отобрал!

— Она сама дала мне!

— Так! Ну-ка, прекратить скандал. Вижу, кому-то уже пора спать.

— Я большой, и не сплю днем, — хмурит темные брови пятилетний Гамлет.

— И я не шплю! — хнычет Седа, потирая сонные глаза маленькими ручками с налипшими на них крошками от печенья.

Оглядываюсь на Клима. Должно быть, он себя чувствует инопланетянином, которого выбросило за грани привычного мира. Улыбаюсь.

— Похоже, у нас никто не спит. Тогда сон отменяется! А вместо этого все пойдут смотреть мультики…

— Ура! — визжат дети.

— Я сейчас, — бросаю Климу. — Только телевизор включу.

Треплю малышку Седу по кудрявой голове, раскладываю диван и, разбросав подушки, чтобы малышам было поудобнее, включаю мультики. Гамлет, Седа и Наринэ зачарованно залипают на картинке, и до них даже не сразу доходит, что что-то не так.

— Я ничего не понимаю! — оборачивается ко мне Наринэ.

Еще бы. Мультики-то на Китайском. С тех пор, как мой спутник поймал этот канал, я прямо не могу нарадоваться.

— И я не понимаю!

— И я…

— Ну, надо же. Это, наверное, потому, что вы очень устали, — отвечаю я, бросая на Клима лукавый взгляд.

— И что же делать? Мы теперь никогда не поймем мультики?

Священный ужас на лице Гамлета заставляет меня улыбнуться. Качаю головой:

— Нет, конечно. Думаю, если вы немного поспите — все тут же наладится.

Знаю-знаю! Это довольно коварно, зато как действенно! Дети тут же без всяких споров укладываются на диван и послушно закрывают глазки. Конечно, после того, как они поспят, я включу тот же мультик на русском, и они еще долго не узнают, как ловко я их провела. Накрываю ребятню пледом, оборачиваюсь и… вздрагиваю, чуть было не наткнувшись на Клима. Я, наверное, никогда не смогу привыкнуть к его присутствию. Каждая клетка моего тела, будто настроенная на него, мгновенно реагирует. Стоит ему подойти чуть ближе — и все, меня до костей пробирает.

— Не знал, что ты такая коварная и находчивая, — шепчет Клим, поднимая перед собой бутылку вина в вопросительном жесте. Так же жестом я указываю на дверь. Клим послушно топает к выходу, предварительно захватив бокалы.

— Я тебя догоню, только сыра нарежу, — шепчу ему вслед.

На все про все у меня уходит всего каких-то пару минут, но когда я, осторожно придерживая тарелку рукой, возвращаюсь в спальню — единственную свободную комнату в моем доме, Клим уже спит. Закусываю губу. Подхожу ближе. На тумбочке у кровати стоит уже откупоренная бутылка Просекко. Ставлю рядом тарелку и осторожно, стараясь не шуметь, опускаюсь на пол рядом с кроватью. В пятую точку впиваются брошенные детьми карандаши. Выгребаю их из-под себя. Задерживаюсь взглядом на рисунке Наринэ — пузатом ярко-красном сердце с воткнутой в него стрелой. Перевожу взгляд на Клима. Чувствую себя почти что преступницей, но меня это не волнует. Не знаю, будет ли у меня еще один шанс подобраться к нему так близко.

Ох, и здоровый же он! Пожалуй, за последнее время поправился… А вот морщины, усталость и цвет лица — мне совсем не нравятся. Но не потому, что они его как-то портят, нет. Я о нем как врач беспокоюсь. Ведь реально видно, как сильно он себя загнал! Вон… даже во сне хмурится. Я уж молчу о том, что он в принципе смог уснуть. Вот так. В чужом доме, в чужой постели… За каких-то пару минут, что меня не было. Поднимаю руку, веду дрожащими пальцами, будто в попытке разгладить тревожные складочки на его лбу. Едва-едва касаюсь щетины. Зажмуриваюсь и представляю, что почувствовала бы, если бы он меня поцеловал… Клим шевелится, я испуганно отдергиваю ладонь, но он лишь меняет положение. Залипаю взглядом на его сильной руке, покоящейся на животе. Красивая рука. Настоящая. С выступающими реками вен, особенно заметных на тыльной стороне ладони.

Вздыхаю. Поднимаюсь с пола, обхожу кровать и тихонько, как мышка, укладываюсь рядом с Климом. Все, что я хочу, так это недолго побыть с ним рядом и так же тихо уйти, но меня убаюкивает его размеренное дыхание и сумрак снежного февральского дня. Совершенно неожиданно для себя я засыпаю. А просыпаюсь от странного чувства. Знаете, будто на тебя кто-то смотрит — и очень давно.

Открываю глаза и встречаюсь с шоколадным любопытным взглядом Наринэ. На моей груди совершенно бесцеремонно покоится рука Клима, а его тяжелая нога, перекинута поперек моих бедер, и вся я так тесно к нему прижата, что с трудом понимаю, почему до сих пор не задохнулась. Тянусь за телефоном, чтобы проверить время. Ну, ничего себе! Седьмой час! Вот это горазды мы дрыхнуть…

— Ты давно не спишь? — шепотом спрашиваю у племянницы. А впрочем, зря я шепчу — мои барахтанья не прошли даром. И невнятное бормотание Клима, как и чуть сильнее сжавшаяся на моей груди рука, говорят о том, что он тоже вот-вот проснется.

— Целую вечность, — вздыхает Наринэ.

Целая вечность в понятии ребенка может означать как несколько секунд, так и пару часов. Закатываю глаза и осторожненько выбираюсь из медвежьих объятий Терентьева.

— Это твой муж? — пухлый пальчик Наринэ указывает мне за спину.

— Что? Нет, конечно!

— Тогда, почему он тебя трогает?

Открываю рот, чтобы как-то объяснить любопытной Варваре сей факт, но, так ничего и не сказав, замираю, глядя в серебристые глаза Клима. Синхронно опускаем взгляд вниз, туда, где в чаше его широкой ладони все еще покоится моя ставшая такой чувствительной грудь, и так же синхронно сглатываем.

Понимаю, что в бедро мне упирается отнюдь не коленка, вспыхиваю, будто мне снова пятнадцать, и пулей вылетаю из постели.

— Так… Кто у нас еще проснулся? Седа? — Наринэ качает головой, отчего черные упругие кудряшки на ее голове подпрыгивают, — Гамлет?

— Все проснулись. Одни вы спите. Целую вечность, — во второй раз повторяет малышка. А я уже в красках вижу, как в чате с названьем «Родня» выстреливает эта новость. «Тетя Тата и ее не муж спали целую вечность. А еще он ее трогал». Определенно мы возглавим новостной топ.

Ну, какое же дерьмо, господи! Как будто мало мне бесконечных разговоров о том, как устроить мою гребаную одинокую жизнь. Серьезно, кажется, этим вопросом озабочены все армяне на Земле.

— Так, ну-ка, пойдем, посмотрим, сработал ли наш трюк!

— Трюк?

— Ага. Теперь вы должны понимать мультики, забыла?

Оборачиваюсь лишь у двери. Надеюсь, сумрак комнаты скрыл алый цвет моих щек. Принимаю самый независимый вид из всех находящихся в моем покер-фэйс арсенале. Подпираю плечом дверной косяк, складываю на груди руки:

— Нальешь вина? Обидно будет, если оно испарится.

— Кхм… да, конечно.

Включаю малышне мультики и под дикий визг — еще бы, фокус со сном удался! — кошусь на часы. По всему выходит, что скоро за ними приедут. Остается только скрестить пальцы, понадеявшись на то, что Наринэ забудет о том, что видела. Иначе мне конец.

Клим выходит из спальни с двумя бокалами Просекко. Протягивает один мне. Отпивает из другого, наблюдая за мной, как мне кажется, излишне пристально. Чтобы скрыть смущение, начинаю перебирать детские рисунки, которых полно и здесь. Это первый Валентинов день, который я встречаю с мужчиной, и определенно самый странный. Во-первых, потому, что совершенно неожиданно рядом со мной тот самый, а во-вторых, потому, что мы проводим его… вот так.

— Это что?

Похоже, смущена не только я одна. Ну, не могут же его и впрямь интересовать детские художества?

— Похоже на Валентинку. Знаешь, такие открытки, которые дарят в этот праздник друг другу.

Клим берет согнутую пополам бумажку, раскрывает её и залипает на довольно сомнительном художестве трехлетней Седы. Как будто перед ним картина какого-нибудь великого импрессиониста, а он что-то понимает в искусстве. Не знаю, может быть, в этом вопросе мы с ним не сходимся, но вот лично мне сложно найти какой-то смысл в каракулях и пятнах. Впрочем, я могу быть предвзята. Мой биологический отец — тот еще импрессионист. Как-то я видела его выставку по телевизору. Собственно, как и самого отца.

— А где моя?

— Кто?

— Что! Валентинка.

— Ты шутишь?

— Вот еще. Я, можно сказать, первый раз в жизни день влюбленных праздную, а моя жена даже о подарке не позаботилась!

— Тш-ш-ш! — делаю страшные глаза и киваю на детей. — Я ненастоящая жена!

— А как же документ? — сделав ударение на вторую гласную, шевелит бровями Клим.

— Хочешь Валентинку? Ладно… Тогда я требую подарок взамен!

— Колечко с большим бриллиантом? Или маленькую яхту? — прищуривается тот. Презрительно морщу нос, протягиваю Климу чистый лист офисной бумаги, фломастеры и под его почему-то изумленным взглядом берусь за простой карандаш. Отпиваю из бокала, задумчиво закусываю губу, быстрыми штрихами прорисовываю контур сердца. Настоящего, а не того, что лепят на поздравительные открытки. Рисую правый и левый желудочки, коронарные артерии, верхнюю и нижнюю полые вены, аорту… Прикусываю кончик карандаша, обдумывая, чего бы добавить для полноты картины — по идее, логичным было бы нарисовать капли крови, но я-то знаю — если задеть аорту — кровища будет бить фонтаном до самого потолка. Впрочем, наверное, можно сделать скидку на достоверность. Изображаю крупную каплю и две поменьше. А под ними черную кровавую лужу.

В дверь звонят. Удивленно гляжу на Клима и, быстро дописав «С любовью. Татевик», выскакиваю в коридор. Следом за мной, конечно же, высыпают и дети. Открываю замок, распахиваю дверь, впуская в квартиру ураган по имени…

— Мама?! А ты почему… как… А где Ануш?!

— Я вместо неё! Ну-ка, дай на тебя посмотрю…

— Ани-джан! Ани-джан! — захлебывается восторгом Седа, бросаясь в объятья моей матери.

— Вот! — бормочет она, одной рукой подхватывая маленький ураган, а второй — протягивая мне бутылку, — дядя Гагик передал из Еревана.

Я забираю презент из маминых рук и замечаю, как в один момент ее лицо меняется. И, кажется, я знаю, что становится тому причиной.

— Добрый вечер, — слышу хриплый голос за спиной. Мать переводит на меня вопросительный взгляд и высоко-высоко приподнимает черную бровь.

— Добрый… А это…

— Это не муж! Они спали с Татой-джанцелую вечность. А потом он ее трогал. — Пухлая ручка Наринэ ложится на плоскую грудь, а бровки со значением поднимаются вверх.

Да чтоб его!

Глава 7

Клим

— Это не муж! Они спали с Татой-джанцелую вечность. А потом он ее трогал.

Ах, ты ж маленькое чудовище! Не знаю, плакать мне или смеяться. Закусываю щеку и учтиво киваю стоящей напротив женщине, взгляд которой прожигает меня каленым железом. Кошусь на Тату. А ведь я ее и правда трогал. Да еще как. Ладонь до сих пор горит, особенно в том месте, куда в нее утыкалась острая напряженная вершинка. Волна желания со скоростью лесного пожара распространяется по телу и огненным шаром сворачивается внизу живота. Скрещиваю ноги, чтобы окончательно не спалиться, и, откашлявшись несколько раз, бросаю:

— Собственно, все немного не так.

— Вы не трогали мою дочь? — черная бровь Ани взмывает аж до самой кромки таких же черных волос. Понять не могу, как у такой женщины могла родиться настолько не похожая на нее дочь. Я не врач и не генетик, но даже мне известно, что обычно темные гены являются доминантными.

— Нет, я не об этом.

— Вы не спали с моей дочерью целую вечность? Или, может быть, вы все же женаты?

— Нет! То есть да. Женаты.

— Да чтоб тебя! — тихонько выдыхает Татка и, что есть сил, тычет меня в бок. Наверное, это движение предполагалось незаметным, да только ничего не вышло. Цепкий взгляд моей новоиспеченной тещи подмечает, кажется, все.

— Ани-джан, я тебе нарисовала открытку.

Господи, благослови малышку Седу!

— Ох, какая красота! — тянет Таткина мать, присаживаясь на корточки.

— Мы сейчас, мам…

Пока Ани разглядывает нарисованные детьми открытки, Тата оттесняет меня из коридора в комнату и, захлопнув дверь, шипит:

— Какого черта?! Ты спятил?

Клянусь, она налетает на меня маленьким злющим ураганом. Того и гляди задаст мне трепку, а пока только в грудь толкает.

— Эй? Да что я такого сделал?

— А ты не знаешь?! — сдувает упавшую на глаза прядь. — Ты сказал, что мы женаты! Ты вообще представляешь, как меня подставил? Да мне ведь жизни теперь покоя не будет! Меня же с потрохами сожрут…

— Это еще почему?

Мой вопрос сбивает Татку с толку. Она прекращает меня толкать и замирает, обжигая яростным взглядом и теплым, сбившимся от усилий, дыханием.

— Да потому, что вся моя армянская родня спит и видит мою свадьбу. Как прикажешь им объяснять, что наш брак — фикция?!

— Никак, — выдаю я неожиданно даже для себя.

— Что, прости? — красивый чувственный рот Татки округляется и это выглядит довольно комично.

— Никак не объясняй.

Желтый Таткин взгляд манит и гипнотизирует. Отвешиваю себе мысленного пинка и заставляю собраться. Нужно понять, какого черта я творю. Потому что, ей богу, прямо сейчас я не понимаю.

— Со дня на день мы разведемся, — как для умственно отсталого, разжевывает мне Татка.

— Зачем?

Несколько секунд она просто смотрит на меня, подозрительно сузив глаза, совсем как ее мать несколькими минутами ранее. А потом обхватывает мой затылок ладошкой, заставляя наклониться, и пока я не сообразил, что к чему, осторожно касается лба губами. Теми самыми. Ужасно аппетитными. Мое дыхание перехватывает, воздух становится густым, как манная каша. Взгляд утыкается в грудь, и хоть все это длится какие-то секунды, меня только так ведет. В комнате тихо-тихо, лишь из-за двери доносятся детские голоса, да лютая февральская метель стучит в окно. А мне тепло и хорошо так, как давно уже не было.

— Что ты делаешь? — почему-то шепчу я, словно боясь спугнуть это странное ощущение покоя. Тусклый голубой свет, льющийся от телевизора, дрожит и подмигивает, окутывая нас каким-то нереальным голубоватым свечением.

— Проверяю, нет ли у тебя температуры. Похоже, ты бредишь…

Татка сводит в одну линию красивые ухоженные брови, обхватив мое запястье, чтобы проверить пульс.

— Брось! Со мной все в порядке… — наклоняюсь к ней и застываю вот так — щека к щеке, в миллиметре друг от друга.

— Тата-джан! Тата-джан! Мы уезжаем…

Дверь в комнату распахивается, что есть сил ударяется о фиксатор и отскакивает назад, едва не огрев малыша Гамлета. В последний момент успеваю ее поймать за ручку и придержать. Татка с шумом сглатывает.

Следом за Гамлетом в комнату входит и Ани.

— Сейчас не время для разговора, но завтра я жду вас обоих у себя. Когда вам будет удобно?

— Мам, да тут не о чем говорить…

— Это мы еще посмотрим. Буду ждать вас после работы.

Неожиданно для меня Татка отступает. Покорно кивает, утыкается взглядом в пол. А потом и вовсе переключается на Седу, которая никак не может справиться с колготками. Складываю руки на груди, наблюдая за тем, как ладно у Таты выходит обращаться с детишками. Из нее выйдет прекрасная мать. Да и супец в её исполнении получился что надо.

Прерывая странный ход моих мыслей, меня дергает за штанину Гамлет.

— Замок заел, — сообщает он, тыча пальцем себе в живот. Тут же две женские головы поворачиваются ко мне. Очевидно, чтобы проверить мою реакцию. Склоняюсь над парнем и помогаю ему справиться с заевшей молнией на ярко-голубой куртке. Может быть, у меня и нет собственных детей, но в свое время я здорово натренировался на брате, до которого родителям никогда не было дела.

— Проводишь нас до машины? — обращается к Татке мать. Та, конечно, кивает в ответ, бросая на меня умоляющий взгляд. Ладно-ладно. Я эту кашу заварил — мне ее и расхлебывать. Плетусь за ними следом, лишая тещу возможности начать допрос тотчас.

А уже на парковке меня ждет неприятный сюрприз.

— Клим! Ну, где бы мы еще встретились. А я тебе все звоню-звоню…

Оборачиваюсь на звук до боли знакомого голоса, с трудом удерживая улыбку на губах.

— Отец… Что ты здесь делаешь?

Мне приходится здорово контролировать свои интонации, чтобы не показать, как я «рад» этой встрече. Перевожу взгляд дальше, на переминающуюся с ноги на ногу девицу. Мою сестру.

— Нас затопило. Представляешь? Вода хлестала — дай боже. Я тебе звонил несколько раз, чтобы напроситься на ночлег, но безрезультатно.

— Да? Наверное, потому, что я забыл дома свой смарт.

Подумать только. Пожалуй, это со мной впервые. И что самое удивительное — я даже не вспомнил о телефоне. Ни разу за весь проведенный у Таты день. Страшно представить, сколько на нем пропущенных.

— Не представишь нас?

Старик в своем репертуаре. Все такой же обаятельный сердцеед. И толку, что самому уже хорошо за шестьдесят. Он настолько инфантилен, что даже не понимает, как глупо выглядит его поведение в таком возрасте.

— Мою жену Татевик ты знаешь, а это ее мать — Ани, и племянники. Седа, Гамлет и Наринэ. Ани, мой отец — Николай.

— Не знал, что вы поженились.

Отец очень пытается скрыть удивление в голосе, но актер из него никакой. Был бы лучше, может, и не спустил бы столько денег в покер.

— Как? И вы тоже не знали? — цокает Ани. — Разве это нормально? Жениться вот так, тайком?

— Нет, определенно, — соглашается старик, сверкая искусственной белозубой улыбкой, за которую я отдал целое состояние, и окидывая Ани полным интереса взглядом. Это еще что за дерьмо?! Нет, мать Таты, конечно, видная женщина, но она лет на тридцать старше любой из его потенциальных пассий.

Отвожу взгляд и наталкиваюсь на разъяренный Таткин. Широко улыбаюсь. Забрасываю руку ей на плечо, приближаю губы к уху и шепчу:

— Подыграй мне. Пожалуйста.

Она молчит. Но, слава богу, не делает ничего такого, что может разрушить мой план. Я не хочу оставаться с отцом один на один. Но и выпроводить его не могу. Потому как тем самым дам понять, что все еще на него злюсь. А мне и даром не надо, чтобы он знал о моих истинных чувствах. Детские обиды не к лицу взрослым мужикам вроде меня.

— Ну, тогда я поеду, пока дети здесь все не разнесли. Но завтра, — Ани поднимает вверх указательный палец, — я всех вас жду у себя. Рада знакомству, — кивает отцу напоследок.

— Взаимно! Очень приятно.

Отец перехватывает руку моей тещи и, облобызав ту, распахивает перед ее носом дверь старенькой, но чистой Тойоты. Сцепив зубы, помогаю Тате устроить малышню на заднем сиденье.

— Ты ответишь за то, во что меня втянул, — разъяренной кошкой шипит Тата. С силой дергает шлейки на автокресле и пристегивает застенчиво улыбающуюся Седу. А я вот правда хочу, но никак не могу избавиться от навязчивой мысли, что с таким темпераментом в постели она, наверное, просто — огонь. Впрочем, как и во всех других сферах жизни.

Мигнув фарами, Тойота скрывается за поворотом паркинга.

— Я уже задубела. Сколько мы будем тут стоять? — закатывает глаза Ника. Если мне не изменяет память, сестре пятнадцать, или что-то вроде того. Когда отец в очередной раз женился, последнее, о чем я думал, так это о том, что его новоявленная женушка может залететь. Потому как, ну, правда, зачем таким бабам дети? Папик, который оплатит все счета — да, но ребенок? Эльвира сумела меня удивить. Конечно, не тогда, когда свалила от отца к мужику помоложе, оставив ему ребенка, но вполне, когда родила Нику.

Пожимаю плечами и, не спуская руки с Таткиных плеч, шагаю к лифтам.

— Рад, что тебе хватило ума жениться на такой женщине, как Татевик.

Тата улыбается. Сначала отцу. Потом мне. Не могу сказать, что мне это нравится. Как не нравятся и его замечания. Я уже давно не нуждаюсь ни в них, ни в его одобрении.

— Да, я счастливчик.

— Еще какой! Не знаю, говорила ли тебе жена, но мы успели с ней познакомиться поближе за время разработки клапана. Она внесла огромный вклад в это изобретение.

Она внесла? Перевожу взгляд на Тату, но не успеваю ничего уточнить. Двери лифта распахиваются. Мы проходим в мою квартиру, я предлагаю отцу чувствовать себя как дома, а сам оттесняю Татку в кухню и закрываю дверь.

— Даю тебе ровно пять секунд, чтобы объясниться! Ты зачем впутываешь меня в эту… в эту ложь?!

— Послушай, ты, наверное, не знаешь, но у меня с отцом не самые лучшие отношения…

— И что?! Зачем ему врать о том, что ты женился? А-а-а-а… Постой, я, кажется, догадываюсь! Ты хотел лишний раз поставить его на место? Дать понять, что он значит для тебя так мало, что ты даже не посчитал нужным известить его о своей женитьбе?! Вот так, запросто. Не считаясь с моими чувствами! Проклятый эгоист! — она бьет прямо в цель, надо сказать, и это так же удивительно, как и лишне. Знал бы я, как прервать бесконечный поток ее слов, сделал бы это в ту же секунду, а впрочем… Одним стремительным движением оттесняю Тату к стене и делаю то, что уже давно хотелось. Накрываю ее рот губами. Веду языком, заставляя их приоткрыться, и с жадностью выпиваю ее дыхание. С губ Татки срывается то ли всхлип, то ли вздох. Руки поднимаются для того, чтобы меня оттолкнуть, я в этом уверен, но в последний момент замирают у меня на груди. Пальцы сжимаются, комкая старую растянутую футболку. И она всем телом подается ко мне. Она со мной совпадает. Каждой впадинкой, каждым изгибом. Бедром раздвигаю Таткины ноги, она такая легкая, что я как пушинку поднимаю ее вверх. Я говорил, что равнодушен к сексу? Забудьте! Хочу ее так, что нет сил. Дергаю вниз бретельку майки, оголяя грудь. Опускаю взгляд вниз и едва слюной не капаю — потому что она совершенна. Как я, мать его, и думал. Наш брак — случайность чистой воды. Но в нем определенно столько плюсов, что с каждым часом мне все меньше хочется разводиться.

В ушах шумит от желания, звуков нашего надсадного дыхания, шуршания одежды и… кошачьих воплей вперемешку с девичьим визгом. Отстраняюсь от Татки, трясу головой, чтобы прийти в себя.

— Ах, ты сволочь мохнатая! Ах, ты… пап, он нассал в мои угги! — орет где-то за дверью Ника. Тата хохочет и упирается лбом мне в грудь.

— Тат… (293f8)

— Ммм?

— А давай не будем разводиться. По крайней мере, пока.

— Ты шутишь? — она откидывается в моих объятиях и удивленно вскидывает брови.

— Почему сразу — шучу? Партнерские браки — не такая плохая штука.

— Ты просишь меня быть твоим… эм… партнером?

— Почему нет? Можно просто попробовать. Ты одинока. Я одинок. Мы женаты…

— Думаешь… этого достаточно?

— Мы же не узнаем, если не попробуем, так?

Глава 8

Тата

«А давай не будем разводиться… — говорил он. — Партнерские браки… — говорил он», — бормочу себе под нос, стирая воду с пола. Господин Терентьев изволил купаться и налил в ванной — будь здоров. А вот вымыть за собой пол не посчитал нужным. Пообещал, что утром это сделает горничная. Но, конечно, как только за ним закрывается дверь, я сама хватаюсь за швабру. Необходимость убраться за ним отлично подпитывает мою злость. К тому же мне довольно приятно осознавать, что никакой он не идеал. Так, обычный мужик. Вон, даже зубную пасту бросил открытой. Засыхай, мол, подумаешь…

Подхожу к огромной мраморной раковине, чтобы закрыть пузырек, но рука замирает в воздухе. На самом деле здесь полным-полно места. Клим явно не фанат мужской косметики. Пена для бритья и лосьон после — вот и весь его нехитрый набор. А как бы мило здесь смотрелись мои многочисленные баночки с кремами и прочая женская дребедень? Кошусь в сторону собственной косметички, за которой мне пришлось спуститься к себе, когда стало понятно, что отделаться от Клима у меня не получится. Вздыхаю. Отжимаю швабру, ставлю в угол и мстительно расставляю принесенное из дома добро. Раз уж он хотел, чтобы все поверили в то, что наш брак настоящий…

У меня еще полно работы, поэтому я заканчиваю это дело быстро. После чего купаюсь и переодеваюсь в чистое. Никаких полупрозрачных кружев и шелка. Потому что с Климом мне придется делить не только дом, но и постель. Боюсь, вряд ли я смогу держать себя в руках долго и, в конечном счете, выставлю себя полной дурой. Поэтому теплая пижама со Спанч Бобом — как раз то, что мне нужно. Ею я исключаю из наших отношений даже намек на сексуальность.

Когда я возвращаюсь в спальню, Клим уже лежит в постели — на коленях MacBook, вокруг какие-то документы, в которыми он то и дело заглядывает. Сглатываю. В стильных очках он выглядит так горячо, что у меня все внутри сжимается. Молча плетусь к своей сумке. Мне тоже есть, чем заняться, раз уж он решил прятаться от родни.

Достаю из специального контейнера 3-D-модель сердца одного из своих завтрашних пациентов. Заглядываю в план операции, который знаю и без того наизусть. Зажмуриваюсь и упускаю тот момент, когда рядом со мной на пол опускается Клим. Я все еще злюсь на него. Но когда он рядом — аккумулировать в себе эти эмоции становится очень сложно.

— Что это ты делаешь? — с нескрываемым интересом спрашивает он.

— Да так. Еще раз пробегаюсь по плану завтрашней операции.

— Это же 3-D-печать?

Он выглядит таким заинтересованным! Как мальчишка, которому подарили новый конструктор.

— Да, точная копия сердца моего пациента.

— Ты на ней отрабатываешь операцию? — догадывается Клим. — Я слышал о таком. Но не знал, что у нас прижилась эта практика.

— Она и не прижилась. Это скорее исключительный случай. С 3-D-моделями сердца в нашем институте работаю только я. И то — редко.

— Почему?

Клим снимает очки и устало трет переносицу. Но при этом выглядит действительно заинтересованным. А еще он так близко, что от его дыхания шевелятся тонкие волоски, спадающие на лицо, а телом бегут мурашки.

— У нас не слишком развита 3-D-печать. А заказывать модели за рубежом — очень дорого. К тому же некоторые мастодонты кардиохирургии — удивительно консервативные люди.

— Это ты о своем начальнике?

— И о нем тоже.

— Расскажи мне об этом случае.

Клим кивает на модель сердца и заправляет мне за ухо волосы. Внутри меня дрожит, кажется, каждый нерв, вибрирует каждая клеточка. Облизываю губы.

— Ну… У ребенка обнаружен сложный порок сердца. Двойное отхождение магистральных сосудов от правого желудочка. Запашный предлагал родителям мальчишки менее рискованный вариант операции. Но у меня возникли сомнения на этот счет. Разрешить спор нам помогла бы 3-D-модель сердца. Я озвучила эту идею, и родители мальчика ухватились за нее. Они люди небедные. Могут себе позволить. Ну, и по всему вышло, что я была права.

— И что же ты предложила? — пальцы, замершие у моего уха, шевельнулись, поглаживая меня по шее. Я осторожно убрала руку Клима и встала.

— Создать туннель для отвода крови от поврежденного участка к аорте, чтобы восстановить нормальный приток крови к сердцу.

— И к изобретению нашего клапана ты, оказывается, тоже приложила руку. А я и не знал.

— Ты много чего обо мне не знаешь.

— Но у нас все впереди. Не так ли?

— То, что я согласилась тебе подыграть — не означает, что я согласилась с твоим планом в принципе. Я не стану обманывать свою родню. Даже не проси. Завтра же я расскажу матери о том, как так вышло…

— А я не предлагаю тебе её обманывать. Я предлагаю тебе попробовать сделать наш брак настоящим.

— Да. Я помню. Партнерский брак. Неужели ты действительно думаешь, будто я нахожусь в настолько отчаянном положении, что соглашусь на брак без любви?

— Ах да, любовь… Как же я забыл.

Клим встает на ноги вслед за мной, и тут же гримаса боли искажает его красивое лицо.

— Что такое? Тебе нехорошо?

— Спину заклинило, — цедит сквозь зубы.

— Ну-ка, сядь! Дай я посмотрю…

Клим садится на кровать. Я забираюсь ему за спину. Сажусь на колени и осторожно сжимаю пальцы на его трапециях. Разминаю узлы мышц, удивляясь, как он не слег в принципе с такими-то нагрузками. Клим хрипло и протяжно стонет. Ах, ты ж… Ах, ты ж, черт! Ну, разве так можно с живыми людьми?! Будто ведомая какой-то невиданной силой, склоняюсь к его уху:

— Нравится?

— Угу… С каждым разом все больше и больше. А ты говоришь…

— Что говорю?

— Любовь! Вот нахрена она нужна, когда и без нее… Ох…

Не спрашиваю, что без нее. Потому как и так все понятно.

— Любовь нужна всем, Клим.

— Ага. Вот ты влюблена, и? Много это тебе принесло счастья?

Зажмуриваюсь резко. Потому что его слова отчего-то бьют удивительно сильно. Клим ведет мощным плечом, и я заставляю себя продолжить. Хотя, если честно, больше всего мне хочется свернуться в клубок и рыдать, пока не выплачу все глаза.

— Так что? Много счастья?

— Нет, Клим. Счастья мне это не принесло.

— Вот видишь! А я смогу сделать тебя счастливой.

— Почему ты так в этом уверен? — шепчу я.

— Потому! Мы во многом похожи. Вращаемся в одной сфере, понимаем интересы друг друга. Ты не пустышка, тебе ничего от меня не надо, мне не стыдно будет представить тебя партнерам по бизнесу, да и ты тоже всегда и во всем можешь на меня рассчитывать. А еще у нас общие друзья и цели в жизни. К тому же тебе уже сколько? Тридцать? Как моему Сашке…

— И что? — как и любая женщина, я напрягаюсь, когда речь заходит о моем возрасте.

— А ничего! Ты когда вообще рожать собираешься? На пенсии?

Ну, надо же! Как лихо он все просчитал. А впрочем, чему я удивляюсь? Я не знаю более рационального человека, чем Клим. Такой подход вполне в его духе. Вот только неужели он не понимает, как это все обидно? А этот его вопрос о детях? Это же вообще удар ниже пояса!

Медленно отвожу руки от его шеи. От греха подальше, ну, правда! Убеждаю себя в том, что еще успею его придушить. При случае…

— Эй, ты куда?

— Спать. У меня завтра тяжелый день.

Забираюсь под одеяло, сдвигая в сторону валяющиеся поверх него контракты. Клим, кряхтя, поворачивается. Быстро собирает бумажки в стопку, составляет на тумбочку лэптоп и ложится рядом. И как-то сразу мне становится мало огромной, в общем-то, кровати. Я чувствую тепло его тела так остро…

Когда я собираюсь рожать… Хороший вопрос, Терентьев!

У меня от злости разве что дым из ушей не валит, а этому хоть бы хны. Переворачивается на бок и подгребает меня к себе поближе. Кладет руку на живот. И знаете, я очень-очень хочу его оттолкнуть, но мое тело отказывается мне подчиняться. Я думала, наглухо закрытая пижама со Спанч Бобом меня спасет, но не тут-то было. Кофточка сама по себе задралась, оголяя полоску кожи на уровне пупка. И Клим тут же этим воспользовался, взявшись неторопливо меня поглаживать большим пальцем.

— Что ты делаешь? — шепчу куда-то в подушку.

— Склоняю тебя на свою сторону.

— И не мечтай! Я не собираюсь с тобой спать.

— И это хорошо. Спать — это последнее, что мне сейчас хочется.

Ох, ты ж, черт! Низ живота конвульсивно сжимается. Его хриплый голос делает что-то страшное с моей эндокринной системой. Уровень дофамина зашкаливает…

— И не мечтай, Терентьев! — бью его по руке и ужом отползаю к краю. Знал бы он, чего мне это стоит — не стал бы ругаться у меня за спиной. Оборачиваюсь. Он выглядит немного пришибленным. И ужасно… господи, просто ужасно родным! Отказать ему — самое сложное из того, что я когда-либо делала в жизни.

— Хочешь сделать наш брак настоящим?

— Разве не об этом я говорю?

— Окей.

— Правда?

— Да. Мы попробуем. Вот только начинать надо не с этого, — рисую пальцем круг в воздухе и заправляю вновь упавшие на глаза пряди.

— А с чего?

— С малого! Тебе не кажется странным, что тебе так легко досталась жена? И какая?!

— Какая?

— Да самая лучшая на свете. Ну, сам подумай, где бы такой бирюк, как ты, нашел подобное мне сокровище? Да если бы не я…

— То что?

— Ты бы и дальше ходил с этими… этими своими корыстным сушеными воблами.

— Сушеными воблами?

Клянусь, Клим улыбается! И, подперев заросшую щеку ладонью, разглядывает меня так пристально, будто никогда раньше не видел.

— Скажешь, у тебя были другие?

— Да я вообще, признаться, не помню, кто там у меня был. Не до баб мне как-то в последнее время. Тем более, не до корыстных.

— Ладно, — шепчу я, отчего-то смутившись. — Твое прошлое меня не касается. Но если ты планируешь наше общее будущее, начинать нужно с простого.

— Со свидания? — находится Клим.

— Почему бы и нет?

— Ладно. Утром согласуем наши с тобой графики.

Закатываю глаза к потолку и, сердито пыхтя, вновь устраиваюсь на кровати.

— Тат…

— М-м-м?

— А после какого свидания приличным девушкам уже можно… ну, ты понимаешь…

Меня душит смех, но я стараюсь ответить максимально строго:

— Ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме секса?

— Могу! Но не тогда, когда рядом со мной лежит красивая женщина, которая, кстати, уже несколько дней, как моя жена!

Сердце мучительно сжимается. Просто от того, что он впервые называет меня красивой. Но я все равно не могу ему не припомнить.

— А когда я к тебе забралась голой… ну, тогда… перед нашей свадьбой, ты меня не оценил!

— Почему это не оценил? Очень даже! Но ты же пьяной была просто в лоскуты. С этим своим меня попутала…

Молчу, потому, что ни с кем я его не путала. А ему мое молчание, кажется, не по нутру. Клим смещается. Нависает надо мной всем своим мощным телом. Он так близко, что схлынувшее, было, желание возвращается ко мне с прежней силой. Я сжимаю ноги в попытке унять дискомфорт. Но лишь еще больше от этого распаляюсь.

— Что? — шепчу, смочив языком пересохшие губы.

— Никаких других я не потерплю.

— Других? — повторяю глупым попугаем.

— Угу. Забудь об этом своем… Все. Была любовь — да вся вышла. Теперь у тебя есть я. Привыкай. Я — единоличник.

— Означает ли это, что я могу требовать взамен тех же привилегий?

— Я не мачо, Тата, и не какой-нибудь сердцеед. Одной женщины мне вполне достаточно. Собственно, я считаю, что в этом плане жена — вообще отличный выход из ситуации. Очень экономит время на поиски партнера.

— Ты очень практичен, — закипаю вновь.

— Я не скрывал, что к нашему браку подхожу именно с этой стороны. Твой супчик мне тоже чудо как понравился. И, ко всему прочему, из тебя выйдет отличная мать.

Последняя оговорка заставляет меня проглотить вертящиеся на языке колкости. Наверное, такие рассуждения Клима вполне закономерны, учитывая то, что ему довелось пережить.

— Вокруг намного больше хороших матерей, чем ты думаешь, Клим. Не все такие, как твоя… или Никина.

Клим никак не реагирует на мои слова. Лишь сильнее хмурится. Мой большой маленький мальчик… Как же сильно я тебя люблю, а? Вместе со всеми твоими тараканами.

— Давай спать, — бурчит он.

Киваю. Тушу свет и уже сама тянусь к нему. В этом нет ничего сексуального. Мне просто хочется, чтобы он больше не чувствовал себя таким одиноким. Кладу ему голову на грудь, обнимаю за пояс, да так и засыпаю.

Глава 9

Клим

— Эй! Вставай, Клим…

— Уйди, женщина! Будильник еще не звенел, — бурчу я, пряча голову под подушку.

— Вот и хорошо. Значит, я все правильно подгадала. Ну же, вставай! Не то не успеем на пробежку.

Это что-то новенькое! Выныриваю из своего укрытия и, опираясь на предплечье, приподнимаюсь над кроватью.

— Какую еще пробежку? — подозрительно щурю глаза.

— Самую обычную. По парку. Ну, что смотришь? Давай, вставай!

— Ты спятила. Я не буду бегать в… — тянусь к лежащим на тумбочке часам, — в шесть утра! И почему в парке? Чем тебе не угодил спортзал на первом этаже?

— Так я и знала! Лентяй! А ведь все твои проблемы со спиной вызваны слабостью мышечного корсета.

— Это у меня-то слабый мышечный корсет?

— Естественно! Как и у любого другого офисного работника. И поверь, это не самая большая твоя проблема.

— Вот как? — хмурю брови и медленно спускаю ноги с кровати.

— Вот так! Темп, в котором ты работаешь, до добра, как правило, не доводит. Тут тебе и ранние инфаркты, и инсульты, и язва… В общем, полный букет, — в красках описывает моя женушка все ужасы открывающихся передо мной перспектив и застегивает молнию на спортивной куртке. — Ты же совсем себя запустил!

— В каком это смысле?

Невольно опускаю взгляд вниз, на поплывший контур живота. Ну, ладно. Может, она и права. У меня давным-давно нет на себя времени. Я даже на любимый бокс махнул рукой и практически прекратил тренировки. Результат, так сказать, налицо. Но! Какого черта она говорит об этом так прямо? Как насчет моего раненого самолюбия? Разве Татке никто не сказал, что с мужиками так нельзя? Тогда не удивительно, что она до сих пор не замужем. Это ж надо! Я себя запустил. Яйцедробилка какая-то, а не баба.

— В том самом! Ты посмотри, во что превратилась твоя жизнь? Что в ней осталось? Никакого удовольствия ведь. Ничего для себя…

Тата подходит к зеркалу и, не прекращая меня распекать, натягивает на голову яркую спортивную повязку.

— Удовольствие в твоем понимании — это бег по утрам?

— Хотя бы! Ну, так ты идешь? Там снежок чистый-чистый выпал. А если выдержишь в моем темпе километр — я тебе приготовлю вкусный-превкусный завтрак.

Нет! Ну, это совсем на голову не натянешь! Она что, реально думает, что я не сдохну на первой же стометровке? Или специально меня задирает? Нет! Татка не может быть настолько коварной… Или?

Хмурю брови и плетусь к гардеробной. Выходим из квартиры пару минут спустя. Охранник в холле старательно делает вид, что я в спортивном костюме — зрелище для него привычное. Губы Татки подозрительно подрагивают. Ну-ну, смейся-смейся. Едва не пыхчу от возмущения. И ведь взрослый мужик! А все равно повелся на провокацию. Обходим частную территорию жилищного комплекса и сворачиваем в парк. Естественно, мы одни! Больше дураков не находится. Лишь несколько собачников со своими питомцами… Татка широко улыбается, подмигивает мне и трусцой припускает вперед. Нет, так дело не пойдет! Ускоряюсь и, обогнав ее, бегу несколько минут в быстром темпе. Собственно, на несколько минут меня и хватает. Через пять — я начинаю задыхаться, через десять — боль под ребрами становится нестерпимой. Но я слишком упрям, чтобы сдаться, даже когда меня окликает Татка.

— Стой!

Бегу. Из принципа. На голом упрямстве.

— Стой! — повторяет она. — Нужно отдохнуть.

— Отдыхай, раз устала, — кричу в ответ, игнорируя боль, с которой февральский морозный воздух врывается в мои легкие. А потом мне в голову прилетает снежок. Разбивается и проникает снежной крошкой за шиворот.

— Какого…

Еще один. Оборачиваюсь. Татка стоит посреди аллеи и коварно улыбается. Не могу не признать — ее дыхание почти не сбилось, в то время как я сам дышу так рвано, что с губ срывается легкий свист. Так и жду, что она как-то прокомментирует этот факт, но Татка молчит и просто смотрит… то на меня, то куда-то между деревьев.

— Я здесь обычно останавливаюсь покормить белок. — Снимает зубами перчатку и просовывает руку в карман. — А вот и они… Смотри! — переходит на шепот.

Перевожу взгляд и не сразу замечаю серую неказистую белку. Совсем не такую нарядную, как их рисуют в детских книжках.

— Совсем отощали к весне, — озвучивает мои мысли Татка, протягивая белке на ладони горстку орешков. Смотрю на нее, и только лишний раз убеждаюсь, что поступил правильно, предложив сохранить наш неожиданный брак. Мы пробыли с ней вместе всего ничего, но за это время произошло больше событий, чем за год моей прошлой жизни. Мне с ней не скучно. И как-то так… тепло. Да, пожалуй, это — самое подходящее слово. Падаю задницей в снег и задираю голову к виднеющемуся между макушек деревьев небу. В ногах слабость, но дыхание более-менее приходит в норму. Пожалуй, Татка права — нужно возвращать в свою жизнь удовольствие…

— Ну, что? Возвращаемся? — интересуется она, отряхивая озябшие ладони. — Ты меня сделал. А значит, мне еще завтрак готовить.

— Да брось. Я не завтракаю. Только кофе.

— А потом целый день голодный? Ну, уж нет. Забыл о язве?

Ну, допустим, язвы у меня нет. А вот гастрит время от времени дает о себе знать.

— Как о ней забыть, если ты все время мне об этом напоминаешь? А между тем, я нормальный, здоровый мужик. — Встаю резко и тут же сгибаюсь пополам от резкой боли, прострелившей спину. Татка ныряет мне под руку, обнимает за пояс, помогая выпрямиться. Она такая крошечная в спортивных ботинках, что мне приходится опустить лицо, чтобы заглянуть ей в глаза. Чистые и прозрачные, как янтарь.

— Пойдем уж, здоровый. Может быть, успею помять тебя перед работой.

— Звучит заманчиво, — мой голос сипнет, и что стало тому причиной, ясно не только мне. Татка закусывает губу, отводит взгляд и опять на меня зыркает из-под ресниц.

— Та-а-ат…

— М-м-м?

— А эту пробежку можно расценивать, как наше первое свидание?

— Наверное, — шепчет она в ответ. — Только после первого свидания я все равно не даю, — добавляет более резко.

— Но поцеловать-то тебя можно?

Не то, чтобы меня остановило, если бы она сказала: нет. Но посмотреть на Таткину реакцию все равно интересно. И она не подводит. С реакцией… Ее мягкие губы дрожат, когда я их целую. Мы возвращаемся домой, держась за руки, как подростки. А мне плевать… Мне хорошо, как давно уже не было. Татка нехотя забирает свою ладонь из моей загребущей лапы, лишь когда мы заходим в квартиру. Ну, во-первых, ей нужно разуться, а во-вторых — приготовить завтрак, от которого я по-честному пытался отвертеться. Она идет в душ первой, я иду после нее. А когда я, одевшись, возвращаюсь в кухню, меня ждут два идеально приготовленных яйца пашот. Это мой любимый способ приготовления. Даже интересно, откуда она узнала. Пока я раздумываю над этим вопросом, Татка отвлекается от оладий, которые жарит на плите, и ставит передо мной кружку ароматного кофе.

— Я не стала заменять твой кофе на чай, но, поверь, ты себя почувствуешь гораздо лучше, если в течение дня отдашь предпочтение старому доброму мате.

Хмыкаю, оставляя ее слова без комментариев. Я не готов давать обещания, которые не в силах выполнить. А еще меня немного подбешивает то, что Татка носится со мной, как с инвалидом. Хотя… она старается щадить мои чувства и действует довольно деликатно. Этого не отметить я не могу.

В кухню, распрямив хвост трубой, вплывает Стасян. Или Лорд, как его назвала Тата. Хотя никакой он не лорд. Так, наглая котячья морда. Я как раз наклоняюсь, чтобы почесать кота за ухом, когда за ним следом в кухню заходит отец. Черт! Я уже и забыл, что вынужден терпеть его общество. Настроение мгновенно портится, но я стараюсь этого не показать.

— Доброе утро, — сияя улыбкой в тысячи ватт, приветствует нас родитель.

— Доброе утро. Вы вовремя, Николай Емельянович. Оладьи как раз горячие. Джем? Или мед? Там еще есть сметана…

— Разве ты не торопишься на работу? — с намеком вздергиваю бровь. То, что старику негде перекантоваться, не говорит о том, что моя жена обязана его обслуживать. Мне это категорически не по душе.

— У меня еще есть пара минут. — Тата проводит по моей голове ладонью и коротко целует в макушку. А вот это мне нравится очень… Тянусь за ее рукой, как кот. Но Тата отскакивает от меня, потому что Стасян, не желая делить своего человека, со всей дури впивается ей в руку когтями.

— Ах ты ж блохастый мешок с костями! — рычит она, растирая пальцами кровавые полосы. — Что-то мне подсказывает, что он жутко тебя ревнует!

— Ну, нет. Стасян просто не может тебе простить, что ты его чуть не кастрировала, — хмыкаю я, прикладывая к ране салфетку. — Обработать бы чем-то…

— Какая эм… интересная кличка, — замечает отец.

— Вы хотите сказать — дурацкая. Я предлагала Климу назвать это мохнатое чудовище Лордом, но у него какие-то свои счеты с именем Стас, — сердито пыхтит Тата и возвращается к плите, вываливает немного подгоревшую порцию оладий на тарелку. Старик, посмеиваясь, потирает руки и придвигает завтрак поближе к себе.

Все так по-семейному, что я на мгновение зависаю. Выливаю остатки кофе в рот и встаю из-за стола. Татка тут же тянется к моей тарелке. И если бы раньше мне и в голову не пришло за собой убирать, то сейчас я, тяжело вздохнув, отвожу ее руку и сам! ставлю грязную посуду в посудомойку. Интересно, у нее со мной какие-то классовые счеты? Или как еще объяснить ее нежелание оставить прислуге ее работу?

— Поторопись, хорошо? Я тебя подброшу.

Целую Татку в щеку и выхожу прочь из кухни. Присутствие старика меня бесит. Хорошо, хоть Ника не успела проснуться. К счастью, когда она родилась, я жил отдельно, и мне не пришлось воспитывать еще и её. И теперь я понятия не имею, что собой представляет моя сестра. Но надежд на то, что старику удалось воспитать из девчонки нормального человека — практически нет. Что уж говорить? Я практически уверен, что он опять облажался. Ведь так происходило всегда. С успехом мой отец разве что деньги семьи проматывал.

— Клим, я готова!

Встряхиваю головой, отгоняя ненужные мысли, и оборачиваюсь к жене. Она одета просто, но со вкусом. Можно только представить, как заиграет ее красота, когда мы прикупим ей модные брендовые тряпки. Делаю себе пометку не забыть прокатиться с Таткой по магазинам и киваю на дверь.

До Института сердца едем молча. Вижу, что мыслями Татка уже целиком и полностью в предстоящей работе, и стараюсь ей не мешать, хоть это и непривычно. Обычно это моя прерогатива — выпадать из разговора по причине многозадачности.

Выбрасываю Татку у ворот. Целую на прощание и еду в офис. Дел, как обычно, невпроворот, пролистываю расписание и вдруг вспоминаю, что Тата так ничего мне и не ответила по поводу поездки в Германию. Не то, чтобы я не нашел, как объяснить Шульману ее отсутствие, но… Говоря откровенно, мне просто не хочется с ней расставаться. И это тоже очень непривычно. Раньше я с радостью покидал дом, так мое одиночество ощущалось менее остро.

Линев ко мне заглядывает, когда дело близится уже к обеду.

— Ну, Клим Николаич, у нас все готово. Бери свои документы, жену подмышку и дуй к семнадцати ноль-ноль в ЗАГС.

— Какой еще ЗАГС?

— Тот самый! В котором тебя женили.

— Зачем?

— Так говорю же — я договорился. Запись аннулируют. Вам только бумажки кое-какие нужно будет подписать. И все, Клим Николаич! Да здравствует свобода! Эх, завидую я тебе…

Закрываю контракт. Откладываю в сторону.

— Отмени все. План изменился.

— То есть как это? Ты о чем?

— Я не развожусь. По крайней мере, пока.

— Что?

— У тебя проблемы со слухом? Говорю, я не развожусь. Забудь. А лучше поздравь меня с удачной женитьбой.

— Умереть — не встать, — тянет Линев, окидывая меня пристальным взглядом. Небось, прикидывает, в своем ли я уме. А что? Оно и понятно. — Так, ладно. Тогда, наверное, нужен брачный контракт…

— Да, наверное, нужен… Ты набросай мне рыбу. Только сам, Дим. Не хочу, чтобы это на каждом углу терли.

— Обижаешь.

— Даже не думал. Ты мне лучше скажи, что там у Сашки с Кирой? Их-то хоть расписали?

— Не-а. Но я на их счет тоже договорился. Они сегодня должны будут подъехать и все завершить. Кстати, Сашка от брачного контракта в который раз отказался. Ты бы на него как-то повлиял, что ли.

Ага. Отказался. Его же еще не пытались ободрать, как липку. В отличие от меня.

— У Сашки своя голова, — кошусь на часы, бью ладонью по крышке стола и встаю. — У меня сейчас совещание, но ты свисти, как будет результат.

Глава 10

Клим

С подачи Татки я буквально загораюсь возможностями 3-D-проектирования и аддитивных технологий, спрос на применение которых в современном мире растёт с каждым днем. Одна из дочек моей фармокомпании специализируется на изготовлении хирургического инструментария, другая — на производстве сердечных клапанов, запатентованных Сашкой. На базе этих предприятий, наверное, можно наладить производство индивидуальных имплантатов или изготовление тех же 3-D-моделей, применяемых при лечении пациентов в сложнейших случаях. Не понимаю, почему сам до этого не додумался! На рынке нашей страны таких фирм еще нет, а значит, нет конкуренции. И ведь какое перспективное направление — денежное, опять же…

Собираю небольшое совещание с топ-менеджерами. Сашку тоже зову. Брат — мой главный изобретатель и голова любого проекта. Если я отвечаю за финансовое благосостояние компании, в курсе, как внедрить новый продукт на рынок, и знаю, как его продать, Сашка отвечает за создание этого самого продукта.

Я так поглощён возникшей в голове идеей, что забываю обо всем на свете. В том числе и о жене, с которой мы должны были встретиться после работы, чтобы нанести визит её матери. Отодвигаю стул, резко встаю из-за стола и никому ничего не сказав, выхожу из конференц-зала. Тут же набираю Тату, но она не отвечает. Наверное, на операции. И перезвонит мне, как только освободится. Меня охватывает тупое чувство разочарования, которое я сам себе не могу объяснить. Растираю глаза и бреду по коридору к совещательной, из которой доносится шум. В пылу обсуждения новой идеи споры неизбежны. Навстречу мне вылетает брат.

— Уже уходишь? — бросаю взгляд на часы.

— Убегаю. Меня Кира в ЗАГСе уже, наверное, заждалась. Боюсь, второй несостоявшейся свадьбы даже она мне не простит, — лыбится на все тридцать два этот счастливый придурок.

— Тогда беги, конечно. Как тебе, в общем, мой план?

— Отлично! — кричит Сашка на бегу. — Еще кое-что обмозгую, почитаю, и вечером обсудим…

Сашка скрывается в лифте, и я не успеваю уточнить, что значит вечером? Он собирается вернуться в офис? Зря! Сегодня я не планирую задерживаться. В кои веки не планирую, да…

Снова зачем-то проверяю телефон. Взгляд задерживается на миллионе не отвеченных сообщений в Вайбере. Оказывается, меня добавили в какой-то новый чат. Чат под названием «Родня» из семидесяти трех человек, матерь божья! Осторожно нажимаю на иконку. Четыреста, мать его, сообщений за последние… два часа! Большинство из них — это поздравления нам с Таткой. Остальные — намек на то, что негоже это — приличному человеку, да зажимать свадьбу. О чем идет речь в голосовых, которых в чате даже больше, чем текстовых, я понятия не имею. И слушать их даже как-то боюсь. А еще меня волнует вопрос, откуда у этих людей мой номер. В то, что им поделилась Тата — не верю. Вряд ли бы она меня так подставила.

И тут, будто в ответ на мои вопросы — у меня звонит телефон. Татка!

— Привет! Ты звонил? Я на операции была… так что…

Голос Таты звучит как-то странно, но я списываю это на акустику, царящую в больничных коридорах.

— Звонил. Мы ведь так и не договорились по поводу твоей матери.

— Матери?

— Ты что, забыла? Она же нас ждет на ковер. И судя по тому, что пишут в чате под названием «Родня», не одна она ждет… — Татка тихонько ругается себе под нос, и я невольно начинаю смеяться. В последнее время я вообще много смеюсь.

— Как они до тебя добрались?

— Понятия не имею. Но задаюсь тем же вопросом.

— Я надеюсь, ты не вышел из чата?

— Нет, конечно. Это будет… как-то неуважительно, да?

— Вот именно, — вздыхает Тата. — Знаешь, как поступи? Просто поблагодари всех и отключи уведомления, чтобы они тебя не отвлекали. А потом я что-нибудь придумаю.

— Ладно. Так, а к матери твоей мы сегодня едем?

— Нет. Только не сегодня. У меня… у меня был тяжелый день. Я ей сама все объясню. Она поймет.

— Ну, как знаешь. За тобой-то когда заехать?

— Зачем? Я сама доберусь. Мне еще кое-куда заскочить надо, так что… Встретимся дома, да?

— Угу…

Мне так нравится, как звучит это ее «встретимся дома», что первая часть предложения, проходит как-то мимо меня. Я возвращаюсь в совещательную, улыбаясь, как идиот. А там на меня наседает директор по маркетингу, и обсуждение моего предложения заходит на второй круг, уже с учетом тех данных, к которым пришли мои люди, пока меня не было. Когда все заканчивается, часы показывают восьмой час. Вот тебе и вернулся домой пораньше…

— Домой, Клим Николаич?

— Домой, — киваю водителю, ныряю в тепло салона, игнорируя боль в спине. Город прочно стоит, но нам недалеко, да и Гриша знает, как проехать дворами. В лифте едва не подпрыгиваю от нетерпения. В животе урчит. Спасибо Тате за завтрак, иначе я бы голодал целый день. Мысль о вкусном горячем ужине греет практически так же, как и о предстоящей встрече с женой. Кстати, я опять забыл уточнить свой график, чтобы согласовать время свидания. Уже второго, кстати сказать…

Двери лифта разъезжаются. Привычным движением нашариваю в кармане пальто ключи, но в последний момент резко меняю план и жму на кнопку звонка. Закрыв глаза вслушиваюсь в тишину, представляя, как она бросает свои дела и торопится, чтобы открыть мне дверь… Зачем я это делаю? Не знаю. Просто после стольких лет одиночества испытываю какой-то нереальный кайф от того, что за этой закрытой дверью меня, наконец, ждут.

— Сашка? А где Тата?

— Где-где! В кухне. Готовит праздничный ужин.

— А по какому поводу праздник? — вздергиваю бровь, стараясь не показать брату, как я разочарован.

— Так свадьба же у нас с Кирой! На этот раз настоящая! Даже документ есть, — зубоскалит тот. — Ты чего не сказал, что у тебя батя кантуется? Я тебя с Таткой сдал. Ну, в смысле, разболтал, что вас вместо нас ошибочно поженили.

— Блядь!

— Да я ж не знал, что ты ему наплел с три короба. Татка тоже объяснить ничего не успела. Она вообще уже потом пришла. Какая-то странная… Ты не знаешь, что у нее случилось?

Последний вопрос брата отвлекает меня от всех других мыслей. Я хмурю брови и резко дергаю головой — нет, мол, я не в курсе. Вешаю пальто в шкаф, иду в сторону кухни.

— Так вы, что, правда решили попробовать вместе? Или это все для отца? — не может скрыть любопытства Саня. Окидываю его делано равнодушным взглядом:

— Старик тут ни при чем.

— Ну, наконец-то! Дошло! — Сашка хлопает меня по плечу, но прежде, чем я успеваю уточнить у него, что он имеет в виду, из кухни мне навстречу выходит Тата. Глядя на нее — бледную, как полотно, и осунувшуюся, я понимаю, что у нее действительно что-то стряслось.

— Привет, — сглатывает она. Косится то на Сашку, то на меня, будто не совсем уверенная в том, как стоит себя вести теперь. Беру ситуацию в свои руки — забрасываю руку ей на плечо и, притянув к себе, целую в висок.

— Привет. Как ты? Все нормально?

Прерывая наш диалог, из кухни высовывается взлохмаченная голова Киры:

— О, привет, Клим! Тат… спасай меня. Кажется, я вот-вот все сожгу!

— Там же просто помешать надо было! — возмущается Татка, освобождаясь из моих объятий.

— Меня папа Коля заболтал…

— Виноват! — доносится смеющийся голос отца.

— Папа Коля? — оборачиваюсь к брату, изумленно изогнув бровь.

— Ну, ты же знаешь — у них с Кирой прекрасные отношения. Еще с детства.

Да. Но я не помню, чтобы она звала его папой Колей.

— Еще немного, и мы заживем одной большой дружной семьей, — кривлю губы в невеселой улыбке.

— Разве ты не этого хотел? — тихо замечает Сашка. Я застываю посреди холла и оглядываюсь на него через плечо:

— Угу. Лет двадцать назад. Когда он нам еще был нужен.

— Отец очень изменился в последнее время, Клим. Ты просто не хочешь этого замечать.

— Он всегда становится душкой, когда ему от нас что-нибудь надо. Наверное, опять влез в долги. В любом случае — скоро узнаем. Как говорится, не переключайтесь.

Сашка еще пытается мне что-то втолковать, но у меня нет сил это слушать. Я захожу в кухню, подхожу к колдующей у плиты Татке и прячу лицо у нее в волосах. И день сразу же становится лучше. Не знаю, как это работает — но факт налицо. Она немного смещается, откладывает лопатку и крепко-крепко обнимает меня в ответ.

— Господи боже, ну, надо же. А я всегда знала, что из вас выйдет идеальная пара, — как сквозь вату до нас доносится взволнованный голос Киры.

— Так-так… Отойдите от плиты — и обнимайтесь, сколько будет душе угодно, — командует отец, оттесняя нас в сторону. Я тут же вскидываюсь:

— Не знал, что ты умеешь готовить.

— Ты много обо мне не знаешь, — улыбается тот.

Ага. Не знаю. И знать не хочу. Вслух я ничего не говорю, но, думаю, это и без слов понятно.

— Уже почти все готово, — пытается смягчить ситуацию Тата и протягивает мне корзиночку с хлебом, — ставь на стол. Саш, доставай бокалы! Ника, а ты тоже не стой без дела. Вот, раскладывай по тарелкам…

Чего-чего, а организаторских способностей в моей жене с избытком. Уже через пять минут мы садимся за стол. Разливаем шампанское. Отец первым кричит это досадное «горько». Сашка с Кирой переглядываются и, посмеиваясь друг над другом и над ситуацией, в которой оказались, коротко целуются в губы. И синхронно поворачиваются к нам с Татой.

— Что? — застываю с занесенной ко рту вилкой с наколотой отбивной.

— Горько! — шевелит бровями Сашка. Приборы Татки звякают о край тарелки.

— Да это же… шутка была. Не по-настоящему…

Вот еще! Что она себе надумала, пока меня не было? Решила, раз отец меня раскусил, то и она мне не нужна больше?

— Шутка? — переспрашиваю я. — Не по-настоящему?!

Не знаю, какой бес в меня вселяется. Я одним стремительным движением заставляю Татку подняться и усаживаю себе на колени. А потом целую ее под громкое улюлюканье родных, ведущих отсчет происходящему. Один… Два… Три… Двадцать! Двадцать пять! Она сначала протестует, но потом сдается. Зарывается пальцами в мои отросшие волосы и дает волю моему языку. Когда все заканчивается, я заведен так, что это становится проблемой. Вокруг звучат аплодисменты и свист. Татка страшно смущается. Прикладывает ладони к горящим щекам, возвращается на свое место.

— Не пойму… Мы чью роспись собрались отмечать? По-моему, это вы сегодня расписались. Эй, Кира, ты что плачешь?!

— Угу… Это так трогательно! Ну, ты и… Клим! Я так за тебя счастлива… То есть за вас…

А если счастлива, то почему ревет? Протягиваю невестке салфетку, а сам кошусь на довольного, как слон, брата.

— Гормоны, — разводит руками тот, — что с них, беременных, взять?

Похоже, я единственный, до кого так долго доходят его слова. Отец бросается к Сашке с объятиями. И даже Ника бормочет какие-то нескладные поздравления. А я все перевариваю полученную информацию.

— Ну, наконец, я буду нянчить внуков! — сияет улыбкой отец, похлопывая Сашку по спине.

— Ты даже детей не нянчил, — завожусь с пол-оборота. Тут же на мою ладонь ложится Таткина рука и с намеком сжимает. Да знаю я! Знаю… Не лучшее сейчас время для выяснения отношений, но мне так трудно сдержаться и не вспомнить отцу свои детские обиды.

— Меня нянчил, — вздыхает Ника. — По крайней мере, пытался. Даже косы сам заплетал. Кривы-ы-ые…

Киваю непонятно кому и зачем, и протягиваю руку брату. Поверить не могу, что этот оболтус скоро станет отцом. Я уж было решил, что они с Кирой чайлдфри. И, как оказалось, ошибся. Стискиваю ладонь. Трясу. Тянусь через весь стол к невестке. Та хохочет сквозь слезы и протягивает ко мне руки. Обнимаю и её, но так… едва касаясь, чтобы не навредить. Наверное, в этот момент Тата и уходит. По крайней мере, я не обнаруживаю ее за столом, когда возвращаюсь на свое место.

— Тата пришла расстроенная, — говорит мне отец. — Я пытался расспросить, что случилось, но она не кололась.

Молча отодвигаю стул и отправляюсь на поиски жены. Вот не зря она еще днем показалась мне чем-то странной!

Глава 11

Тата

Горе часто сравнивают с бетонной придавливающей к земле плитой. Но мое горе — это что-то совсем другое. Мое горе — вязкий молочный туман, в котором я бреду куда-то, и которым дышу, потому что больше дышать мне нечем. Кислорода нет. Он исчез, испарился. Вместо него в мои легкие проникает туман… и несется по венам, наполняя тело отравляющей нутро безнадегой.

Веселиться нет сил, хотя я очень рада за Киру с Сашкой… Ухожу, сама не зная, куда — в молочной дымке я ничего не вижу. Хлопает дверь. Упираюсь во что-то мягкое. Краем сознания понимаю, что передо мной — кровать. Ноги сами принесли меня в спальню Клима. Медленно опускаюсь на не расстеленную постель и накрываюсь с головой свисающим с края покрывалом. Нос утыкается в подушку. Делаю вдох, опасаясь, что ничего не почувствую, но, к счастью, вместе с неотступным туманом вдыхаю знакомый аромат мужа и чистого наглаженного до скрипа белья. А я терпеть не могу гладить…

Сгибаю колени и, почти касаясь их лбом, сворачиваюсь в клубок. Я знаю, что смерть неизбежна. Я знаю, что сделала все, чтобы ее отсрочить. Но я не могу… хоть убей, не могу не переживать, когда моих стараний оказывается недостаточно. Когда я проигрываю костлявой старухе с косой при самых высоких ставках…

Слез нет. И нет сил… Только жжет в глазах и за грудиной. Я зажмуриваюсь. Убеждаю себя, что завтра будет лучше. Да, наверное, будет! Но как пережить эту ночь?

— Эй! Тат… Все нормально?

Молчу. Кажется, начни я говорить — уже ничто меня не остановит.

— Ну, что такое? Иди ко мне…

Клим обходит кровать, забирается с другой стороны. Ложится высоко на подушки и подтягивает меня к себе на колени.

— Там гости, — пищу незнакомым голосом.

— Ничего. Не маленькие. Разберутся.

Качаю головой, но так же упрямо прячу лицо в ладонях. А он молчит. Видимо, просто не знает, что делать с женщиной в истерике. Вряд ли кто-то из его бывших их себе позволял.

— Я сейчас… сейчас немного отойду… И все опять станет нормально. Правда.

— Что станет? Когда станет? Ты можешь мне объяснить, что с тобой? Я не смогу тебе помочь, пока не узнаю, что случилось!

В голосе Клима проскальзывают нотки раздражения. Но даже в таком состоянии я понимаю, что злится он не на меня, а на собственную беспомощность. Я так хорошо его знаю, господи! Это даже как-то противоестественно. Заставляю себя подняться с его колен. Сажусь, поджав под себя ноги, и, обхватив предплечья руками, шепчу:

— Я потеряла пациента. Маленького красивого мальчика… Я его потеряла.

— О, черт… Тата… Иди ко мне!

Не хочу, чтобы он меня жалел. Хотя… кому я вру? Хочу! Очень даже… побыть, для разнообразия, слабой.

— Нет, ты не думай. Я в порядке…

— Да я уж вижу, в каком ты порядке!

Будто не слыша его, продолжаю:

— Сейчас, только отойду… Мне нужно немного времени, и все будет хорошо. Сашка с Кирой торт принесли… я порежу!

— Сядь! — рявкает Клим и, в противовес собственным интонациям, необычно нежно, в который раз за этот вечер, вновь обхватывает меня за плечи. Поднимаю ресницы, ловлю его взгляд и тут же отвожу глаза. Туман вокруг такой плотный, что никто не увидит моей слабости. Да, никто не увидит… С ресниц срывается одна крупная капля. Стряхиваю ее пальцами. Клим сглатывает. Наверное, никто из его бывших при нем не ревел. Он выглядит таким потерянным, что невольно я начинаю смеяться. Понимаю, как дико это выглядит со стороны. Я же реву белугой. Реву и смеюсь… Безумное зрелище. И вот тогда, очевидно, чтобы это все прекратить, или… я не знаю, по какой-то другой, одному Климу известной причине, он меня и целует. Впервые целует по-настоящему. Голодно. Жадно. Не оставляя мне вариантов и путей для отступления. Врывается в рот языком, прикусывает губы, бесцеремонно сжимает в чашах рук мои ягодицы. И тут мне бы порадоваться, что, благодаря занятиям спортом, я нахожусь в отличной форме, но… Господи, в голове — ни одной связной мысли! В ней абсолютно пусто. Лишь гулким эхом сердечный ритм. Тук… Тук-тук… И его: «Господи, какая ты вкусная»…

На кончиках пальцев зарождается дрожь и, подпитываясь моими эмоциями, распространяется по всему телу. Комкаю в руках его рубашку. Рывком вытаскиваю из-за пояса. Проникаю ладонями под ткань и веду по животу вверх, по крепкой груди, зарываюсь в густую поросль волос, дёргаю пуговицы… Я не помню о том, что планировала держаться подальше от Клима, пока он мной по-настоящему не заинтересуется, я даже себя не помню. Я утверждаю жизнь…

— Тихо, Татка, тихо, глупая, тормози…

— Не могу! Я хочу тебя, пожалуйста, Клим…

Отрываюсь от него ненадолго. Судорожно сжимающимися пальцами тяну вверх довольно приличное домашнее платье. Совершенно определённо, оно намного лучше пижамы со Спанч Бобом. Откидываю его прочь и застываю напротив Клима, практически полностью голая. На мне остаются лишь трусики — простые трикотажные, с кружевными вставками по бокам, и стыдливо скрещенные на груди руки. Я ужасно взволнована. Меня рвет от эмоций. Мне нужно выплеснуть их из себя, иначе… они сожрут меня и не подавятся. Во мне столько боли, что ей нужен выход. Сейчас… или никогда. Распрямляю ссутулившиеся плечи и, глядя в его серые, будто затянутое снежными тучами небо, глаза, медленно-медленно отвожу руки. Кадык на мощной шее Клима дергается. Опускается вверх-вниз. Дыхание сбивается. Наши взгляды, кажется, навеки спаяны. Я, как в зеркале, вижу собственное отражение в его глазах. Он раздумывает, кажется, целую вечность, прежде чем опустить мне руки на бедра. Замирает так ненадолго, ведет большими пальцами по швам на трусиках, вверх и выше, и, когда мое дыхание замирает, взвешивает в ладонях грудь. Дрожь в моем теле усиливается настолько, что у меня начинают стучать зубы. Кожа покрывается миллионом мурашек, как при ознобе. Кажется, сумей я выдохнуть — с губ сорвется облачко пара. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Эти холод и жар… Непонятный симбиоз чувств и желаний.

Медленно отстраняюсь. Отклоняюсь ниже, еще ниже… Пока мои локти не касаются матраца. Переношу на них вес тела и замираю вот так. Абсолютно беззащитная перед ним. Открытая и такая хрупкая, что, кажется — дунь, и сломаюсь, разлечусь на сотни хрустальных осколков. Клим тянется за мной. Опирается на предплечье и нерешительно замирает в каких-то сантиметрах от моей груди. Он все еще полностью одет. Но в прорехах между выдранными с мясом пуговицами виднеется его массивное тело. Я помню Клима молодым и поджарым. Сплошь покрытым мышцами. Сейчас он другой. Но я все равно люблю его просто до невозможности. Я его до остановки дыхания люблю.

Трепещущей вершинки груди касаются губы и тут же втягивают сосок в рот. Язык прижимает к небу и начинает медленно перекатывать его туда-сюда. Осторожно покусывать и посасывать. Много раз, лаская себя, я представляла, как это будет. Но все мои фантазии оказались такими блеклыми в сравнении с реальностью! Закусываю губу и, что есть сил, запрокидываю голову. Неосознанно развожу ноги, будто приглашая его продолжить. Из глубины горла вырываются странные вибрирующие стоны — охватившая тело дрожь подчинила себе мои связки… И вообще всю меня подчинила.

— Все будет хорошо, слышишь? Все будет хорошо…

Жаркий шепот у самой груди вызывает новую волну мурашек. Я всхлипываю. Качаю головой. Подкидываю бедра выше. Мое тело молит о ласке и освобождении. Понимая это, Клим чертыхается, снова втягивает в рот сосок и осторожно, будто боясь спугнуть, опускает твердые пальцы на клитор. Мы синхронно втягиваем воздух и замираем, больше не дыша. Секунда… Другая… Не вытерпев, подкидываю бедра. Он, наконец, поддевает пальцами трусики и впервые касается меня там без помех. Обхватываю его рукой за шею. Прячу лицо в волосах. А когда он вновь медлит, невольно впиваюсь в кожу короткими ноготками.

— Давай… — командую хрипло на ухо.

Пальцы шевелятся. Трогают, гладят. Будто впервые оказавшийся в руках инструмент… И я понимаю, что без этой формальной, в общем-то, процедуры нам ни за что не добиться идеального звучания, но как же вытерпеть этот первый раз?

Выгибаюсь дугой. Внутри меня будто натягивается раскаленная добела нить. И он то натягивает ее, то отпускает, иссушивая меня этой бесконечной сменой эмоций. По вискам катится пот. И катятся слезы. Я, должно быть, здорово пугаю Клима, но, прежде чем он успевает от меня отстраниться, буквально за какую-то миллисекунду до этого, та самая нить во мне обрывается, и я, окончательно утратив связь с землей, преодолеваю ее притяжение и вырываюсь в открытый космос. Клим отстраняется, но я не позволяю, прочно удерживая его за шею. Прячу на ней лицо — зареванное и наверняка некрасивое. Меня подкидывает на волнах оргазма. Клим опять ругается, но, слава богу, больше не пытается от меня освободиться. Напротив, он с силой прижимает мое тело к своему, и, наверное, только благодаря этому мне удается пережить то, что со мной случилось. Я потрясена до глубины души. Я обесточена. Очевидно, у меня нервный срыв. Или… что? Я не знаю. Но мои слезы катятся безостановочно.

— Я не в порядке, — шепчу очевидное ему на ухо. — Прости, пожалуйста. Но я не в порядке…

— Я вижу, глупая… Почему ты сразу мне не позвонила?

— А что бы ты сделал? — всхлипываю.

— Не знаю, Татка. Наверное, просто был бы рядом. Ну, или, по крайней мере, разогнал бы этих всех… гостей. Ну, вот почему ты их сама не выгнала?

— Не знаю, — всхлипываю. — Думала, они, наоборот, помогут мне как-то отвлечься. О господи! — отталкиваю Клима и сажусь на постели, обхватив горящие щеки ладонями. — Гости! Как же мы… Что же они… — не нахожу слов. — Что они о нас подумают?

— А ничего. Я скажу все, как есть. И разгоню их.

— Что ты? Зачем?

— Затем, что не до гостей нам! Они не дураки. Поймут. А вообще это не их дело, чем я за закрытыми дверями спальни со своей женой занимаюсь.

Клим осторожно встает с постели и заправляет рубашку в брюки. А у меня нет сил даже просто на то, чтобы ему возразить. Перед тем, как уйти, он заставляет меня перекатиться на освобождённый от покрывала край кровати, чтобы, окончательно то стащив, завернуть меня в теплое одеяло.

— Что ты делаешь?

— Спи. Я скоро приду.

Еще нет и девяти, но меня и впрямь клонит в сон. И веки такие тяжелые, что держать глаза открытыми просто невозможно. Но я все же не позволяю себе уснуть, пока Клим топчется у двери.

— Что-то не так? — решаю уточнить причину заминки. Терентьев бросает на меня непонятный взгляд через плечо, а потом и вовсе поворачивается ко мне передом и с намеком опускает взгляд вниз.

— Ох, — выдыхаю я. Да уж… Как-то я забыла, что ни один мужчина, если он, конечно, не импотент, не сможет остаться равнодушным к тому, что происходило минутой ранее. Стояк моего мужа — наглядное тому подтверждение. В смысле… тому, что он неравнодушен. В его потенции я никогда не сомневалась.

— Прости… Я не знаю, что на меня нашло. Жаль, что так вышло.

— Ну, привет! Ты меня, что, добить решила? Жаль ей… — хмурит брови мой муж и опять отворачивается.

— Клим! Я не… — запинаюсь, не совсем понимая, что мне нужно сказать, чтобы все не испортить, но он лишь отмахивается от меня, будто уверен, что ничего толкового я сейчас не скажу, и выходит прочь из комнаты. И без него мне даже под толстым пуховым одеялом становится холодно и неуютно. Обрывки тумана, которые Клим разогнал по углам комнаты, потянулись ко мне цепкими щупальцами, грозя опять поглотить все кругом. Возвращая меня в кошмар сегодняшнего дня. К маленькому мальчику, которого я потеряла. К его безутешным родителям, которым вынуждена была об этом сказать… Зажмуриваюсь, как ребенок, и прячусь с головой под одеялом. Мне бы только до возвращения Клима продержаться. Мне бы только дождаться… его.

Глава 12

Клим

В ту ночь мной овладевает бессонница. И дело вовсе не в привычке ложиться далеко за полночь. Просто я не могу не думать о том, что произошло. Как-то в голове не укладывается такая реакция Татки. Я всегда думал, что врачи — довольно циничные люди. Иначе в их профессии просто не выжить. Но Таткина боль такая сильная, что ее, кажется, можно потрогать руками. И я просто не понимаю, как она может продолжать свое дело, если принимает так близко к сердцу все то, что в ее профессии порой неизбежно.

А еще я сам довольно странным образом реагирую на происходящее. Будто оно касается меня напрямую. Нет, я не испытываю даже тени Таткиных чувств, но… при виде ее такой у меня начинают ныть зубы от бессилия и еще какого-то странного ощущения, природу которого я пока не могу понять.

Тата спит беспокойно. Ворочается с боку на бок, хмурит соболиные брови. И, если честно, я смотрю чаще на нее, чем в распечатки с аналитическим отчетом, который планировал изучить к завтрашнему совещанию. Откладываю бумажки, снимаю очки и, погасив ночник, выхожу из спальни.

Из гостиной, потягиваясь всем телом и зевая, выплывает Стасян. Я все еще не понял, как он оказался обрит едва ли не налысо. И даже не разобрался с директором гостиницы для животных, в которой его умудрились потерять. Так, устроил им грандиозный шухер в день возвращения из командировки — и на этом все.

Подхватываю кота на руки. Чешу за ухом:

— Это кто тут у нас такой усатый-полосатый? Проголодался? Пойдем… Я тебе мяска дам…

Прохожу в кухню, не прекращая глупой беседы с котом, и чуть притормаживаю, когда встречаюсь взглядом с отцом. А я-то думал, в кухне просто забыли выключить свет. Не тут-то было.

— Не спится?

Пожимаю плечами. Спускаю Стасяна с рук, и пока он ласково бодает мои ноги лбом, достаю из холодильника говяжью вырезку и молоко, гася в себе желание уйти, чтобы не продолжать беседу. В конце концов — это моя кухня.

— Много работы, — бросаю мясо на разделочную доску и поднимаю взгляд на отца.

— Саша говорил мне, что ты затеял. Признаться, я уже давно хотел предложить тебе присмотреться к этому направлению повнимательнее…

Ага! Заливай-заливай… Хотел он!

— Так почему же не предложил?

Наливаю молоко в стакан и ставлю в микроволновку. Сколько себя помню, с бессонницей я всегда боролся именно так — теплым молоком с медом.

— Наверное, потому, что любую мою идею ты воспринимаешь в штыки.

Растираю виски. Как же он меня бесит! Идеи… Да я не помню ни одного толкового предложения за последние… А хрен его знает, сколько лет. С тех пор, как я сместил отца, выкупив его долги, наверное, и не слышал. Впрочем, и до этого его идеи едва не довели компанию до банкротства. Так что хватит с меня.

— В штыки? Это когда же такое было?

— Да неважно. Вот… Посмотри, как у тебя будет время. Сашка сегодня успел пробежаться глазами. Вроде бы оценил.

— Это что? — кошусь на увесистую папку, лежащую на столе.

— Это все, что тебе сейчас может понадобиться, сынок. Это все… Анализ спроса. Технические решения… В общем, вся аналитика. Посмотри на досуге.

Отпиваю молоко из стакана, чтобы смыть образовавшуюся во рту горечь. Понятия не имею, что происходит. Просто не узнаю своего старика. Гулянки и бабы всегда интересовали его гораздо больше, чем бизнес. Так что же произошло?

— У тебя обнаружили рак?

Отец усмехается и качает головой.

— Нет? А что? Гепатит? ВИЧ? Ты умираешь?

— Не дождешься. Я еще повоюю. А это… — старик встает из-за стола и подталкивает ко мне злосчастную папку, — все же посмотри. Знаю, что ты обо мне невысокого мнения, но…

— О, вот только не надо! Тебя послушать — так я тебя незаслуженно чем-то обидел!

— Я не отрицаю своей вины, если ты об этом. Но ты же не из тех, кто позволит ее искупить, не так ли?

Отец уходит прежде, чем я успеваю спросить, какого черта он имеет в виду. Раздраженно бросаю мясо коту в миску, мою руки и, допив молоко, возвращаюсь в спальню. Глазам нужно немного времени, чтобы привыкнуть к окутавшей нас темноте. Укладываюсь рядом с Таткой. Эмоции клокочут, кипят в котле грудной клетки. Меня захлестывают воспоминания… Смерть матери, отстраненность отца, мои одиночество и неприкаянность, а ведь мне всего пять, и дальше с каждым днем становится только хуже. Порой мне кажется, что самая уникальная опция человеческого организма — способность забывать. Я бы с радостью забыл свое сиротливое детство. Загулы отца. И всех его баб. Но моя память — беспощадная сука.

Татка всхлипывает во сне и переворачивается на бок. Одеяло немного съезжает. Господи… Она же так и не оделась. В голубоватом свете луны я прекрасно могу рассмотреть контур ее груди. Спавшее было напряжение вновь сковывает низ живота. Член в просторных пижамных штанах заинтересованно приподнимается. В ушах звучат её приглушенные стоны и бессвязные мольбы продолжать. Не уверен, что она в полной мере отдавала отчет тому, что происходило. Поэтому, собственно, я и не довел ситуацию до логического завершения. И, видимо, не напрасно я себя тормозил. Жаль, что так вышло… Кажется, именно это она сказала? После всего…

Облизываю пересохшие губы. Протягиваю руку и касаюсь ее соска костяшками пальцев.

А мне не жаль! Мне не жаль. Правда… Мне хорошо рядом с ней. Не знаю, как это работает, но мне хорошо!

Веду рукой ниже. Чувствую себя гребаным извращенцем. Ведь она спит — совершенно измотанная и беззащитная. А я лапаю ее, как какой-то… Да к черту! Мы муж и жена, ведь так? Осторожно сжимаю грудь, спускаюсь по абсолютно плоскому животу, натыкаюсь на трусики и замираю так на пару секунд, коснувшись ее прохладного лба своим — горячим и покрытым испариной. Татка опять шевелится. Я замираю, будто воришка. Но она лишь забрасывает на меня ногу. Медленно выдыхаю. Заставлю себя прекратить все это безобразие и просто обнимаю ее в ответ. Ночка та еще, если честно… Ближе к шести сдаюсь. Понимаю, что не усну, и встаю с кровати.

Бреду сначала в душ, потом в кухню. Варю кофе себе и Татке. Возвращаюсь в спальню, удерживая по чашке в обеих руках. Толкаю задницей дверь и вот так, спиной, захожу в комнату.

— Привет…

Оборачиваюсь. Татка уже проснулась. И даже успела одеться. Не знаю, что испытываю по этому поводу. Я бы с радостью на нее полюбовался еще чуть-чуть, каких бы мучений это не стоило моему младшему другу.

— Доброе утро. Черный с молоком, без сахара? — протягиваю Татке чашку. Она слабо улыбается. Кивает мне и отводит взгляд.

— Спасибо. Знаешь, я… Наверное, я должна извиниться за вчерашнее.

— Ну-у-у, если хочешь меня обидеть, почему бы и нет?

— Я сорвалась… Набросилась на тебя…

— А я же так сопротивлялся!

Татка резко вскидывается. Поднимает на меня взгляд, замирает, пристально вглядываясь мне в глаза, а потом смеется и как-то так плавненько перетекает мне прямо в руки. Я осторожно составляю чашки на тумбу и глажу ее по мягким спутанным волосам.

— Спасибо тебе.

— Обращайтесь!

Татка всхлипывает и трясет головой. Маленькие руки сильнее сжимаются на моих боках. Так, похоже, у нас очередной виток истерики. А я небольшой в этом специалист.

— Тат?

— М-м-м?

— А что ты, собственно, разлеглась?

— А что надо делать? — шмыгает она носом.

— Как что? Шесть часов. Разве нам не пора на пробежку? Там белки голодные, и все такое.

Не то, чтобы я хочу повторить вчерашний забег, после которого у меня до сих пор болят ноги, просто не знаю, как еще мне ее отвлечь.

— На пробежку? Ты серьезно?

— Угу. Хорош валяться. Там такой чудный день!

Чудный день на деле оказывается совсем не чудным. Снег, укрывший вчера округу мягким пушистым покрывалом, тает, на глазах превращаясь в серую чавкающую под ногами кашу. С неба сыпется противная студеная морось. Татка ежится и, пряча голую шею от непогоды, зябко втягивает голову в плечи.

— Ну, вот, и где твой шарф? — ругаюсь я, натягивая капюшон ей на голову, и, как ребенку, затягиваю шнурок под подбородком. Глаза Татки подозрительно блестят, но я не успеваю уточнить о том, что опять случилось. Татка срывается с места и припускает вверх по дорожке, шлепая по талому снегу. Тяжело вздохнув, бегу за ней следом. Пять минут, десять. А она все бежит, и бежит.

— Тат, погоди! Давай передохнем!

Мои штаны уже мокрые от воды, лицо заледенело. А она будто меня не слышит и продолжает бежать. Окликаю её еще раз — безрезультатно. Собираю волю в кулак и, с трудом ее догнав, хватаю за куртку.

— Эй! Да что с тобой? — Разворачиваю Татку волчком и… — Черт! Ну, Татка… Ты чего?

Машет головой, отчего катящиеся по лицу слезы, меняют траекторию. Обнимаю, ее заледеневшее лицо прижимается к моей мокрой куртке. Наверное, не самое приятное ощущение. Но я не могу ее отпустить. Да и она льнет ко мне, как кошка.

— Ну, вот и как ты в таком состоянии будешь работать?

— Не знаю. Как-нибудь. Сегодня у меня нет операций. А там — выходные.

— Выходные у неё… — ругаюсь я, понимая, что ей явно не хватит двух дней, чтобы прийти в себя. — Тат, а ты о Германии думала? Может быть, ты все же поедешь со мной? Немного переведешь дух, и все такое…

Да, знаю, я не бог красноречия. Как-то не доводилось мне выступать в роли жилетки в таких ситуациях.

— Я пробовала выклянчить командировку.

— И что? — интересуюсь я, осторожно подталкивая жену к выходу из парка.

— А ничего! Запашный ненавидит меня… и вставляет палки в колеса.

— Ну и хрен на него. Ты же можешь взять отпуск? Далась тебе эта командировка!

— Так ведь в этом случае мне никто и ничего не оплатит!

— А муж тебе на что? — закипаю, как чайник.

Татка запинается, косится на меня и, стряхнув слезы, фыркает:

— Уж точно не затем, чтобы оплачивать мои расходы.

— Ты что, из этих… феминисток? — последнее слово из моих уст звучит, как ругательство, но я правда не понимаю, в чем её проблема. Мужик я, или кто?

— Я просто не хочу перекладывать свои проблемы с больной головы на здоровую. Может быть, мне сейчас и впрямь нужно развеяться. И мне не помешает эта поездка, но… в таком случае, я сама за себя заплачу.

Вот и что тут скажешь?! Чертыхаюсь.

— Ну, и чего ты злишься?

— Я гребаный Форбс, если ты не в курсе! — завожусь все сильней.

— И что? — шмыгает носом моя женушка. Не знаю, может, прогулка в такую погоду и была довольно бредовой идеей, но она явно пошла ей на пользу. По крайней мере, Татка прорыдалась, и из ее глаз ушло пугающее равнодушие, уступив место какому-то ну вот прямо ослиному упрямству.

— А то, что зачем мне деньги, если я не могу их тратить?

— Почему не можешь? Трать, бога ради. Вон, у тебя сколько нахлебников. А мне твои деньги не нужны!

— А что нужно?! — рычу я, дергая на себя дверь в парадное.

— Просто ты… — шепчет эта глупая и мышкой шмыгает мимо меня. А у меня в ушах звенит это её «Просто ты»… И поверить в это, конечно, хочется, но… Я давно уже не верю в сказки. «Просто я» никогда и никому не был нужен. Каждый раз я, Клим Терентьев, шел в комплекте к чему-то большему. Статусу, возможностям, бабкам… Этот список можно продолжать до бесконечности. Так что, нет. Я не верю Татке, хотя не отрицаю вероятности, что ей хочется думать именно так. Может быть, до конца еще не понимает, какие возможности для нее открывает брак со мной. Но ведь она поймет! Уже совсем скоро. Есть ли шанс, что это её не испортит? Может быть… Совсем небольшой. А если так, зачем я решил дать шанс нашему браку? Потому что верю в нее чуть больше, чем во всех остальных? А на чем основана эта вера? Не знаю! Все так запутано…

Захожу в парадное. Бреду за Таткой к лифтам.

— Так я даю распоряжение купить нам билеты? Виза у тебя есть?

— Угу. Только мне в эконом-классе.

— Да господи! — взрываюсь с новыми силами.

— Или я никуда не полечу! Я серьезно, Клим. Бизнес — я не потяну. А тебе платить не позволю. — Я открываю рот, чтобы возразить ей, но Татка накрывает мои губы ладошкой и, покачав головой, мягко замечает: — Пожалуйста, не спорь. У меня на это нет сил. Пожалуйста…

Затыкаюсь. Эконом — так, эконом!

Глава 13

Тата

— Ну, что там? — нетерпеливо притопывает ногой Клим, заставляя меня отвлечься от чата.

— Да ничего… Мама пишет, что в аэропорту нас встретит дядя Рубен.

— Это еще кто такой?

— То ли двоюродный дядя Гоги, то ли кузен…

Из-за своего ослиного упрямства Клим покупает нам два билета в эконом-класс. И, конечно, ему и в голову не приходит, что простым смертным надо самим зарегистрироваться на рейс. Из-за этого мы и опаздываем. В зону таможенного контроля прибегаем взмыленные и возбужденные, чем, конечно, привлекаем к себе дополнительное внимание таможенников. Я отделываюсь малой кровью. А Клима досматривают по полной. Заставляют снять туфли, ремень, в общем — не делают ему никаких поблажек, из тех, к которым он наверняка привык.

— Это… это какой-то пиздец! — ругается Терентьев, продевая ремень в лямки и бросая на оставшихся позади таможенников испепеляющие взгляды. Опускаю ресницы, чтобы скрыть смешинки в глазах. Кручу в руках наши паспорта, билеты… и понимаю, что и тут нам не повезло.

— Клим…

— М-м-м? — мычит он сердито.

— Наши места находятся в разных концах самолета.

— Что?

Клим щурится, вырывает из моих рук билеты и замирает с открытым ртом.

— Какого черта? Мы ведь муж и жена?!

Пожимаю плечами:

— Похоже, это были последние свободные места. Если бы мы прошли онлайн-регистрацию…

— Ладно-ладно! Я понял. Сам дурак.

Улыбаюсь. И прячу лицо у мужа на груди.

— Не дурак. Просто… немножко…

— Придурковатый?

Смеемся оба, как идиоты. Переглядываемся. А потом, спохватившись, бежим, что есть духу — ведь посадка на самолет заканчивается, а мы еще даже не у своего гейта. Все происходит так быстро, что я теряюсь, когда остаюсь одна. Клим усаживается в свое кресло в начале салона, удивленно осматривает сначала довольно ограниченное пространство для ног, потом… меня. Виновато пожимаю плечами — мол, не я проектировала самолет, и, подхваченная толпой, плетусь к своему месту, уже ни на кого не оглядываясь. Сажусь — мое кресло, как и кресло Клима, находится в проходе, пристегиваю ремень и, наконец, выдыхаю. Чтобы организовать эту поездку, нам обоим приходится попотеть. Климу — разгребая аврал на работе, а мне — отстаивая законное право на отпуск. Слава Богу, все позади… И остается только надеяться, что эта поездка действительно поможет мне выбраться из депрессии, болото которой затягивает меня с каждым днем все сильней. Закрываю глаза и отстраняюсь от резкой отрывистой речи стюардессы. Надежды на то, что удастся уснуть — нет. Но у меня в сумке припрятана книжка, до которой все никак не доходят руки. Так что мне есть, чем заняться во время полета.

Мы летим, наверное, минут сорок, прежде чем я обращаю внимание на какую-то суету впереди. Взволнованные стюардессы бегают туда-сюда, а еще несколько минут спустя по громкой связи к пассажирам обращается капитан корабля.

— Дамы и господа, если на борту самолета имеется медик, просьба обратиться к борт-проводнику.

Вытягиваю шею, озираясь по сторонам. Не может быть, что я здесь единственный врач! Какого черта? У меня отпуска не было… я даже не могу вспомнить, сколько. Так почему работа меня находит даже здесь? На уровне одиннадцати тысяч метров над землей? Откладываю книгу и медленно отстегиваю ремень. Встаю, но кроме себя больше не нахожу добровольцев. Мимо опять бежит стюардесса.

— Извините, капитан сказал что-то по поводу медика…

— Да, одному из пассажиров плохо.

— Я — врач.

— Ох, ну, слава богу. Обычно сразу несколько на борту, а тут прямо — никого. Пройдемте…

Что значит — обычно? — хочется спросить мне. Но девочка-стюардесса очень торопится, ей явно не до разговоров. По пути взгляд цепляется за пустующее место Клима. Я даже оглядываюсь, чтобы убедиться, что ничего не перепутала. Стюардесса передо мной распахивает шторки, отделяющие салон бизнес-класса, и подзывает меня взмахом руки.

— Клим?! — ахаю я и, упав на колени, смыкаю пальцы на широком запястье мужа.

— Вы знакомы? — удивляется стюардесса.

— Это мой муж! — рублю я. — У вас есть тонометр?

— Да!

— Немедленно несите сюда!

Отсекая от себя панику, дергаю узел галстука. Расстегиваю пуговицы на воротничке и настраиваю кондиционер так, чтобы воздух шел прямо в покрасневшее лицо Клима.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно! Я просто возвращался из туалета и вдруг понял, что не хочу уходить из бизнес-класса.

Вскидываю ресницы и замираю с открытым ртом. Не знаю, плакать мне или смеяться! Впрочем, если у него остались силы на шутки — значит, все не так уж и плохо.

— Вот лед! Может, приложить? — к нам склоняется еще одна стюардесса.

— Давайте. И мне обещали тонометр!

— Да-да. Уже несут!

Прикладываю ко лбу Клима холодный компресс. Выглядит он плохо. И это пугает меня, как ничто другое. Поднимаюсь с колен. Сажусь в кресло рядом.

— Клим… Ты меня слышишь?

— Угу…

— Расскажи мне, что ты чувствуешь? Боль за грудиной?

— Немного.

Веду ладонью по любимому родному лицу, судорожно соображая, что из лекарств в моей аптечке может ему помочь. Нитроглицерин!

— Боль сжимающего, давящего или жгучего характера? Где она локализирована? Если это инфаркт — может отдавать в левую лопатку, руку, шею и нижнюю челюсть…

— Да брось. Какой инфаркт?

— Может быть, валидол? — подсказывает из-за плеча стюардесса.

— Вот! Сейчас бахну валидола — и все пройдет…

Клим пытается выпрямиться в кресле, но он явно храбрится, а зря! Если он продолжит в том же духе, я умру первой… От страха. От жуткого страха за него.

— Ты спятил?! Нет, я поверить не могу! Ты — владелец крупнейшей в стране фармацевтической компании, веришь в силу валидола?! — Наконец, приносят тонометр. Я надеваю манжету на руку Клима и включаю аппарат, не переставая его распекать: — Чтоб ты знал, ни валидол, ни корвалол, ни валокордин просто не в состоянии улучшить обмен веществ в сердечной мышце! Они даже на артериальное давление повлиять не в силах! Фуфломицин это — вот что!

Клим смеется. Я поднимаю взгляд и тону в серебре его глаз. Моргаю.

— Мне уже лучше.

— Правда?

— Да. Не знаю, что это было, но точно не инфаркт.

Тонометр пикает, фиксируя показание. Манжета начинает сдуваться.

— Давление повышено, — севшим голосом шепчу я, чувствуя мелкую-мелкую противную дрожь в коленях. — С тобой уже случалось что-то подобное?

— Э-э-э…

— Не вздумай мне врать!

— Ну, было пару раз.

— И что ты делал? Пил корвалол? — суживаю глаза.

— Да я пошутил, Тат… — слабо улыбается этот… дурак! Идиот просто! Ну, разве можно так со своим здоровьем?! Ему же сорок всего! А он загнал… Просто загнал себя… и я не знаю, как ему помочь — вот, что самое мерзкое. — Эй! Тат, ну, ты чего?

Меня трясет мелко-мелко. И ведь понимаю, что ему сейчас не до выяснения отношений, а все равно хочется наорать. Да так, чтобы мозги на место встали. А лучше — треснуть. Я не слишком верю в педагогику битья, но… с ним вот просто руки чешутся! И понимая это, Клим медленно, будто это стоит ему немалых усилий, протягивает руку и осторожно касается моих пальцев.

— Я хочу, чтобы ты нормально обследовался, — цежу, глядя на стюардесс, которые так и стоят над нами.

— Ты ж теперь от меня не отстанешь?

— Нет. Можешь не надеяться.

— Ладно.

Я настроена выдержать целый бой, и его неожиданная капитуляция заставляет меня вскинуть брови.

— Ладно? И все? Ты не будешь со мной спорить?

— Не буду.

Клим закрывает глаза и чуть свешивает голову. Он может говорить все, что угодно. Но я вижу, что даже теперь он все еще не пришел в себя. И это заставляет меня вновь напрячься. Растираю виски и снова оборачиваюсь к стюардессам.

— Скажите, мы можем остаться на этих местах до окончания полета? Если потребуется, мы доплатим за комфорт по прибытию в аэропорт. Как вы понимаете, мне нужно контролировать состояние мужа…

Девочки нерешительно переглядываются. Но, о чем-то пошептавшись в сторонке, все же позволяют нам остаться в бизнес-классе. Отдаю им растаявший компресс, благодарю за помощь и, шепнув Климу о том, что скоро вернусь — бреду в хвост за своими вещами.

— Видишь, моя все равно взяла, — шепчет Клим мне на ухо, когда я возвращаюсь.

— Что именно?

— Мы летим бизнесом.

Фыркаю, закатываю глаза и устало откидываюсь на спинку кресла.

— Тебе точно лучше?

— Да все нормально. Так, качнуло немного в проходе. А эти развели панику.

— Видела я, как все нормально! — шиплю, не открывая глаз. — Даже не мечтай, что я позволю тебе спрыгнуть с темы. Ты уже пообещал мне обследоваться, и сделаешь это, иначе…

— Иначе что?

И правда! Как-то я не продумала свою угрозу до конца.

— Иначе секса тебе не видать, как своих ушей! Еще не хватало, чтобы тебя на мне прихватило, — бормочу я, скрывая за глупой бравадой непонятно откуда взявшуюся робость.

— Пару дней назад тебя это не волновало, — напоминает мне Клим, наклонившись к моему уху. — К тому же я могу быть снизу. Или сзади… Словом, не обязательно на тебе.

Совершенно неожиданно к моему за него страху примешивается возбуждение. Я забываю дышать, когда представляю то, о чем он говорит. Медленно-медленно поворачиваю голову, скользя затылком по кожаной обивке кресла. Нос к носу с ним… Любимым. Взгляд Клима такой глубокий, что в нем захлебнуться можно. Он манит и утаскивает меня в серебряную глубину. На очередной виток спора просто нет сил — все они уходят на то, чтобы оставаться на поверхности.

— Ты обещал. Уверена, в Германии обследование займет от силы пару часов.

Наклоняюсь еще ниже и прежде, чем он успевает мне что-то ответить, касаюсь губ Клима своими. Наверное, существуют миллионы причин не делать этого, но все они становятся такими неважными на фоне моей огромной любви. В ответ Клим кладет ладонь мне на затылок, притягивает ближе и сам толкается языком в рот. Это не первый наш поцелуй, но сейчас меня ведет особенно сильно. Я так долго его ждала, так долго любила, что теперь, получив, просто не могу в это поверить. Все случившееся кажется мне волшебным сном. Втягиваю в себя тепло его дыхания. Но тут командир по громкой объявляет о скорой посадке, и, все волшебство развеивается.

Очевидно, наземные службы предупредили о том, что Климу было плохо на борту, так как все положенные контроли мы проходим довольно быстро. Он не в лучшем состоянии, но когда я предлагаю перенести намеченные на сегодня встречи — отказывается категорично. Отчаянно споря, выходим из терминала. Как и обещал, дядя Рубен уже ждет нас на стоянке. Обнимает меня, громко цокая языком, обходит по кругу, заверяя, что со дня нашей последней встречи я только похорошела. Обменивается рукопожатиями с Климом. Дорога в гостиницу пролетает быстро. И к концу даже я немного утомлена от бесконечного потока информации, который на меня обрушил дядя Рубен, и наших общих воспоминаний. Достаем из багажника чемоданы, так же шумно прощаемся и, наконец, заходим в гостиничный холл.

— Что? Почему ты так смотришь?

— Ты встречалась с Клаусом Шульманом?

Ах, вот оно, что! Оказывается, мой муженек не пропустил ни слова из трескотни дяди Рубена, хотя я была уверена в обратном.

— Ну-у-у… Одно время мы пытались… начать… встречаться, — пыхчу я, одновременно нащупывая в сумочке документы, которые нужны для заселения, а другой — удерживая на плече рюкзак.

— И почему я узнаю об этом только сейчас?!

Я вся в документах и в улыбающемся администраторе, поэтому вообще не сразу понимаю, чем вызван этот допрос. А когда понимаю, вспыхиваю мгновенно.

— Ты серьезно? — недоверчиво тяну я. — Я, что, должна тебе отчитаться о каждой своей интрижке?!

— Почему бы и нет?

— Ах, вот как?! Отлично. Сразу после того, как это сделаешь ты! — сдуваю упавшие на лоб волосы и все же протягиваю наши паспорта с тревогой поглядывающему на нас администратору. А потом, не выдержав, вновь поворачиваюсь к мужу и рычу: — Больше всего меня, конечно, волнует, как ты додумался жениться на той… на той… Горгоне!

Ну, а что? Раз уж об этом зашел разговор, я действительно хочу знать, как так получилось!

Глава 14

Клим

О, а я уж было думал, Татка не вспомнит о таком позорном факте моей биографии, как женитьба… Да-да. Имеется за мной такой грешок. Мне было тридцать. Сашка, которого я воспитывал едва ли не с самого рождения, после поступления в универ ушел с головой в учебу и само собой вышло, что отдалился. Дела на фирме ни шатко ни валко двигались в гору. В кои веки мне выпала возможность перевести дух и осмотреться. Взглянуть на свою жизнь со стороны. Вот тогда-то я и понял, как на самом деле одинок. Ни родни, ни друзей, ни любимой женщины рядом. И оказалось, что в одиночестве нет ничего хорошего, это потом я к нему привык и даже обнаружил некоторые прелести такой жизни, но в тот момент я был готов бежать от него на край света. И когда Алина, девушка, с которой я на тот момент встречался, сообщила мне, что беременна, я без всяких раздумий сделал ей предложение.

— Спасибо! — благодарит администратора Татка на немецком и забирает у него ключ-карту. Возвращаюсь в реальность. Трясу головой. Интересно, она еще ждет моего ответа?

— Нам туда, — видя Таткино затруднение, киваю в сторону лифтов. Я уже несколько раз останавливался в этой гостинице и неплохо в ней ориентируюсь.

— Если хотим успеть к Шульманам — нужно поторопиться, — озвучивает очевидное Тата и, больше на меня не глядя, шагает к лифтам. Выдержав паузу, плетусь вслед за ней. Дистанция позволяет мне без зазрения совести облизывать взглядом изгибы ее фигуры и плавно покачивающиеся при ходьбе бедра. И это все… это все могло достаться гребаному колбаснику!

Тата жмет на кнопку вызова лифта и, резко обернувшись, ловит мой жадный взгляд.

— Ну, и как?

— Что как? — поднимаюсь выше.

— Как тебе увиденное?

— Более чем.

Двери лифта раздвигаются, мы выпускаем народ и проходим в пустую кабину. Кладу руку на Таткину узкую талию, будто случайно съезжаю вниз по крутому бедру.

— Что ты делаешь? — шипит та.

— То, что давно хотелось. Так ты мне расскажешь о Шульмане младшем?

— А что ты хочешь узнать?

— Ну, например, стоит ли мне тебя ревновать?

Вконец обнаглев, кладу ладонь на упругую ягодицу и легонько сжимаю пальцы. С губ Татки срывается испуганный смешок, она бьет меня по руке и отходит в сторону, чтобы, томно взмахнув ресницами, бросить мне игривое:

— Ты вне конкуренции, милый.

Зря она думает, что такой ответ меня удовлетворит. Ставки высоки, как никогда.

— Но все же… почему у вас не сложилось? И вообще… Ты ведь красивая умная женщина. Как так вышло, что ты до сих пор одна?

— А я одна? — озадачивает меня Тата вопросом, прежде чем лифт останавливается, и мы вновь замолкаем.

— Нет, уже нет. Но… как так вышло?

Притормаживаем у номера, скрещиваем взгляды. В тусклом свете гостиничного коридора ее обычно светлые глаза кажутся двумя черными бездонными колодцами.

— Все та же безответная любовь. Помнишь? Я тебе говорила…

Тата облизывает губы, нервно улыбается, достает ключ-карту из картонного конверта и прикладывает к замку, пока я медленно перевариваю полученную информацию. Заходим в номер.

— И сколько же это все длится? — интересуюсь, озираясь по сторонам, как будто впервые вижу эти интерьеры.

— Что именно?

— Твоя безответная любовь!

Не понимаю, почему меня это так заботит. Вероятно, я вижу в этом угрозу тому, что уже считаю своим. Неожиданно для себя понимаю, что Тата занимает в моей жизни удивительно много места. Всего за каких-то несколько дней она становится мне по-настоящему близкой. Моей бывшей жене, кстати, это не удалось и за год.

— О, очень долго. Не бери в голову… Сейчас это уже не имеет значения.

— Почему? — хмурюсь все сильней я.

— Потому что я теперь замужем. За тобой. Забыл? Мы решили попробовать.

Прерывая наш разговор, в дверь стучат. Открываю. Оказывается, это носильщик поднял наши чемоданы. Впускаю его в номер и отсчитываю чаевые.

— Я в душ, хорошо? — спрашивает Татка, когда мы опять остаемся одни, и неодобрительно косится на зажатый в моей руке бумажник.

— Нет! Погоди…

— Да?

Я хочу спросить, что будет с нами, если этот ее безответный объявится, но это так глупо! И унизительно… К тому же вряд ли она ответит правду. Поэтому я говорю о другом.

— Ты спрашивала, почему я женился… ну, тогда, в первый раз.

— Да?

— Скорее всего, чтобы не быть одному. А вообще потому, что Алинка сказала мне, что беременна, — рублю правду, как есть, хотя это довольно унизительно — признаваться в том, что меня развели, как последнего лоха.

По тому, как распахиваются глаза Татки, понимаю, что об этом факте моей биографии она даже не догадывалась. Еще бы. По понятным причинам на эту тему я предпочитал не распространяться.

— Она… соврала, чтобы тебя охмурить?

Пожимаю плечами и вместо очевидного замечаю:

— Я всегда хотел нормальную семью. Ведь у меня никогда ее не было. Но поскольку был молодым и глупым, выбрал совсем неподходящую женщину, — с намеком стучу пальцем по голове — дурак, мол, был. Признаю. Тата вздыхает. Прислоняется спиной к стене и, сложив на груди руки, смотрит на меня как-то так… снисходительно, что ли?

— А теперь, значит, поумнел и урвал жену получше?

— Очень на это надеюсь, — отчего-то злюсь я.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Клим? — вздыхает Тата.

— А она у меня есть?

— Да! Определённо… Ты слишком много думаешь там, где надо чувствовать.

Татка таки уходит в душ, но прежде ласково проводит рукой по моей щеке. А я остаюсь посреди чертового коридора, так явно ощущая это касание. Отмираю спустя пару секунд. Сверяюсь с часами. До званого ужина, который Шульманы устраивают в своем загородном доме, еще достаточно времени. Открываю чемодан, выкладываю свои вещи и специально купленное по такому случаю Таткино платье. Его я выбирал сам. Просто потому, что эта упрямица напрочь отказалась сопровождать меня в походе по магазинам. У Татки прямо какой-то пунктик насчет денег. Она даже подарки не хочет от меня принимать! Это я уже тоже выяснил.

Впрочем, сегодня ей не отвертеться. Приглаживаю пальцами черный бархат. Немцы — довольно скромный народ, и это платье должно прийтись им по вкусу. Хотя мой выбор остановился на этой вещице совсем не поэтому.

— О, как миленько! Ты собираешься идти в платье? Думаешь, Шульманы вот прям настолько ушли вперед в своих взглядах на моду?

Смеюсь. Потому что это и впрямь смешно. Мне нравится Таткино чувство юмора, как и многое другое в ней. За исключением разве что того самого упрямства, с которым, похоже, мне в который раз придется столкнуться.

— В платье пойдешь ты. Я его сам выбирал. Нравится?

Встаю с кровати, подхватываю вещицу и подхожу к заметно нервничающей жене.

— Я говорила, что мне ничего от тебя не надо!

— Ну-ка, примерь! — игнорируя ее протест, тянусь к пояску на махровом халате, который Татка надела после купания. Но та отскакивает от меня, как ужаленная.

— Я не одета!

— Ну, так оденься. Или я тебе помогу, — улыбаюсь, поигрывая бровями. Смущение Таты выглядит так же трогательно, как и неуместно, учитывая все то, что уже было между нами.

— И не подумаю! У меня есть платье. Я пойду либо в нем, либо…

— Голая?

— … либо вообще не пойду! — топает ногой. И тут я понимаю, что передумать её заставит разве что какое-то чудо, ну, или… Хватаюсь за сердце и оседаю на кровать. Актер из меня никудышный, но Татка, напуганная случившейся в самолете историей, реагирует просто мгновенно. Подлетает ко мне, обхватывает лицо ладонями.

— Что? Тебе плохо?! Клим!

— Плохо… Видишь, до чего ты меня довела?

— Я?

Пока моя женушка удивленно хлопает ресницами, я проворно развязываю поясок на ее халате, развожу полы в стороны и касаюсь вершинок груди большими пальцами. На секунду Татка замирает в моих руках, ее взгляд темнеет, и вот сразу после этого мне прилетает. В голову. Подушкой.

— Придурок! Ненормальный! Знаешь, как я испугалась?! А тебе все шутки?

Она опрокидывает меня на кровать и, оседлав, как ковбой мустанга, встряхивает, что есть сил. А я опять улыбаюсь. Резко переворачиваюсь, подминая жену под себя, и веду носом по ее шее.

— Я же правда за тебя испугалась, — вдруг всхлипывает она. — Тогда, в самолете… я, кажется, никогда не испытывала такого ужаса.

Это приятно. Очень… Ее искреннее волнение. Определенно, в этот раз я сделал правильный выбор, чтобы там она ни говорила.

— Ну, извини меня. Я просто не знал, как еще тебя убедить.

— Убедить в чем?

— Надеть это чертово платье! Ради меня… — касаюсь губами трепещущей жилки в яремной впадине, прихватываю кожу зубами, — пожалуйста…

И дело ведь даже не в этой проклятой тряпке! Я просто хочу понять, чем она готова пожертвовать ради наших отношений. Не спрашивайте, зачем мне это. Я и сам не знаю.

— Ладно. Хорошо… Но только на этот раз. Себе я его не оставлю! А теперь отпусти.

В голос Татки просачиваются непонятные мне жалобные нотки. Качаю головой, но в сторону откатываюсь не сразу. Мне нравится, как совпадают наши тела, как трепещет тоненькая голубая жилка под нежным атласом кожи, выдавая ее волнение и… желание. Не знаю, кого там она любит, и знать не хочу! Пока мне достаточно того, как реагирует Таткино тело на мою близость. Слова бывают обманчивы. Но ничто не может заставить тело солгать.

Как я и думал, платье идеально подходит Тате. Бюстье подчеркивает высокую грудь и тонкую талию. Не будь Татка такой худышкой, бархат бы добавил ей ненужных объемов, но с фигурой моей жены, как и со всем остальным, все в полном порядке. Я настоящий счастливчик — с какой стороны ни смотри. Веки тяжелеют. И с каждой проведенной с ней рядом секундой мне все меньше хочется куда-то ехать. Откашливаюсь, вдруг вспомнив о том, что забыл едва ли не самое главное.

— У меня кое-что для тебя есть. В прошлый раз Шульман вроде бы ничего не заметил, но сейчас лучше предусмотреть каждую мелочь.

Достаю небольшую коробочку. Открываю, глядя Татке в глаза. Вижу, как судорожно она втягивает воздух, прежде чем вообще разучиться дышать.

— Иди сюда, — подзываю Татку рукой.

— Мне не нужны от тебя подарки, — повторяет она опостылевшую до печенок фразу.

— А это и не подарок. Это — кольцо. Обручальное. Ну же!

— Ты хочешь мне его надеть?

— Я — тебе. Ты — мне. Ты часом не забыла, что у нас все по-настоящему?

— Нет. Просто… никак не могу привыкнуть.

Татка робко улыбается мне и делает маленький нерешительный шажок, наконец, проявляя любопытство к происходящему. В полнейшей тишине надеваю кольцо ей на палец.

— Никаких выпирающих камней. Чтобы ты могла не снимать его, надевая перчатки, — поясняю свой выбор.

Татка в ответ кивает. Опускает взгляд на собственные отполированные ногти и принимается жевать губу — вот и вся реакция на мои старания. Признаться, я думал, что это будет немного не так… Может быть, она, напротив, хотела бриллиант побольше? Вскидываю голову, чтобы уточнить этот вопрос, а Татка, напротив, опускает лицо и прячет у меня на макушке.

— Спасибо. Оно… очень красивое.

Машинально прижимаю Татку к себе, вжимаюсь лицом в ее живот и понимаю, что она просто расчувствовалась и застеснялась. Так по-женски, что даже неожиданно. Я уж ожидал очередной шуточки. Или чего-то вроде того. В духе моей женушки.

— Тут я и себе купил, — говорю, откашлявшись. Татка немного отстраняется. Я протягиваю ей коробочку по второму кругу. — Наденешь?

— Да. Но только давай сразу проясним, потому как я серьезно запуталась… Мы это делаем ради Шульмана, или все же ради себя?

Чешу в затылке. М-да. Что-то я и впрямь не с того начал.

— Ради себя. О Шульмане — так себе была подводочка. Думал, что в противном случае ты и от кольца откажешься. А тут… вроде как надо.

— Ага, — улыбнулась чему-то своему Татка, — с этим мы разобрались… Ну, а раз все у нас по-настоящему, то… — ее тонкие длинные пальцы скользнули по моему, надевая обручалку, — вот. Теперь ты сто процентов мой, Клим Терентьев.

— Да, пожалуйста. Мне не жалко. А ты не думала взять мою фамилию, кстати?

— Ты мне не предлагал.

— Правда? — кошусь на часы, потому что, еще немного, и время начнет поджимать. — Значит, предлагаю. Мне кажется, так будет правильно. Ну, мы идем? Машина уже, наверное, ждет нас.

Татка кивает. Надеваю пальто, помогаю одеться ей, и спускаемся вниз. На небольшой стоянке у отеля нас ждет новенький Мерседес, который я арендовал на время нашего пребывания в Мюнхене. На хорошей машине, да по замечательным дорогам Германии — едем с ветерком. То и дело взгляд сползает с полотна трассы то на поблескивающее в свете фар кольцо, то на Таткин красивый профиль. Чувствую себя умиротворенным. Даже когда по приезду нас выходит встречать тот самый Клаус Шульман.

Глава 15

Тата

Самое удивительное, что я чувствую себя довольно комфортно. Среди всех этих людей. Довольно сдержанных, но приветливых, а еще очень мне интересных с точки зрения профессии. Разговоры кружатся в основном вокруг фармацевтики, но мне и эта тема более чем близка.

— Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю, — улыбается Клаус, легонько приобнимая меня за талию. Оборачиваюсь к Климу. Он не говорит по-немецки, и поскольку я выступаю для мужа еще и в роли переводчика, не могу вот так запросто взять и уйти. — Пойдем, Тата! Тебе понравится. Отец пригласил самого Кёлера.

— Кёлер — это… — хмурит брови Клим.

— Профессор Кёлер. Он — просто гуру в сфере трансплантологии, — объясняю мужу и, вытянув шею, принимаюсь вертеть головой по сторонам. Мне ужасно не терпится познакомиться со светилом медицины. Прав был Клим — эта поездка помогла мне отвлечься от мыслей о моем маленьком пациенте. И хоть я не до конца еще оправилась от того, что случилось, дышать мне все же стало полегче.

— Тогда иди. Без тебя справлюсь. Только…

— Да?

— Если этот сопляк еще хоть раз протянет к тебе свои грабли, я их ему повыдергиваю. Согласись, некрасиво получится.

Клим говорит со мной по-русски. А смотрит исключительно на Клауса. Да так смотрит, что тот, не зная языка, все понимает, как надо. Улыбается, убирает руки, а когда мы отходим на безопасное, по его мнению, расстояние, шепчет:

— Ну и варвара ты себе выбрала, Тата!

Смеюсь. Заправляю волосы за ухо и перевожу взгляд на Клима. Ну, не знаю. На варвара Клим не похож… Напротив, он выглядит довольно цивилизованно в дорогущем костюме и с новой стрижкой, которую сделал перед самым нашим отъездом. Очень солидно и внушительно. Как самый настоящий бизнесмен, коим он и является. Эх… Вот же! Залипаю на собственном муже! Расскажи кому — засмеют. Но ведь это правда. Я вообще никого, кроме него, не вижу. Клаус даже вынужден толкнуть меня в бок, чтобы привлечь внимание к новым гостям, среди которых я узнаю и профессора Кёлера. Поскольку его фото довольно часто можно встретить на страницах научных журналов, ничего удивительного в этом нет. А вот в то, что Шульман-старший представляет меня не как жену Терентьева, а как одного из изобретателей сердечного клапана — странно. Все же я в данной компании выступаю в роли «плюс один». То есть такого себе приложения к мужу. Но, кажется, так думаю только я. Кёлер же степенно кивает, выказывая мне свое уважение, и ввязывается со мной в довольно оживленную беседу. Мне приходится здорово напрячься, чтобы ничего не упустить из его сбивчивой торопливой речи. Все же без практики языковые навыки теряются, как ни крути. А через пару минут к нам подходит и Клим. Шульман вновь оживляется:

— Господин Терентьев. Супруг госпожи Манукян. И мой партнер…

Прикусываю щеку, не давая сорваться с губ испуганному смешку. Но Клим безошибочно угадывает мое настроение. Бросает на меня смеющийся взгляд, пожимает руку профессору и, склонившись к моему уху, шепчет:

— Супруг госпожи Манукян? Так меня еще не представляли.

Касаюсь лбом атласного лацкана на его пиджаке. Не знаю даже, что делать — оправдываться или смеяться.

— Твой немецкий гораздо лучше, чем я думала, — улыбаюсь.

— И не надейся.

— Ты… обиделся, да?

— Шутишь? Это даже как-то приятно.

— Что именно?

— То, что у меня такая жена.

Закусываю губу, чтобы не расплакаться. Я понимаю, что это вовсе не признание в любви, а скорее комплимент моим достижениям… Но слова Клима один черт трогают что-то глубинное в моей душе. И заставляют мучительно сжиматься сердце. Он ведь даже не понимает, что все мои победы, бессонные ночи за конспектами и часы, проведенные у операционного стола — не что иное, как крохотные шажки на моем длинном-длинном пути к нему. Я, может быть, и сама только сейчас это осознала…

Набираю побольше воздуха в легкие и заставляю себя отлепиться от Клима. Если бы я не знала мужа так хорошо, то подумала бы, что он сам смущен сказанным. Но ведь такого просто не может быть. Это же Клим Терентьев! Где он, а где смущение, так?

Переплетаю с ним пальцы и возвращаюсь к прерванной беседе, большую часть которой я и так пропустила из-за обмена любезностями с мужем. А пару минут спустя нас приглашают за стол.

От Шульманов уезжаем одними из первых, сославшись на усталость после дороги. Держась за руки, бредем к машине.

— Ну, и о чем ты шепталась с Клаусом в библиотеке? — спрашивает Клим, когда мы рассаживаемся по местам.

— Договаривалась о твоем обследовании. Клаус завтра же все организует.

— А со мной посоветоваться ты не могла?

— О чем здесь советоваться? Ты мне пообещал пройти обследование. Я о нем договорилась.

— И теперь твой бывший думает, что ты вышла замуж за какую-то развалину!

— За варвара…

— Что, прости?

— Он думает, что я вышла замуж за варвара, — смеюсь и дурашливо растрепываю волосы на голове Клима. — Ты строил очень злобные рожи, глядя на нас. Я даже почти поверила, что ты ревнуешь.

— Смешно тебе, значит? — прищуривает глаза Клим, сбрасывает скорость и съезжает на обочину трассы. Выглядываю в окно.

— Что ты делаешь? Почему мы остановились?

— Вот поэтому!

Одной рукой Клим отстегивает ремень, другой — обхватывает мой затылок и рывком приближает к себе. Вокруг ни души. Лишь скованные снежным настом поля. И мы вдвоем, запертые в тепле машины. Губы мужа безошибочно находят мой рот и… все. Все… Я теряюсь в этом. Со стоном тянусь к нему и, перехватывая инициативу, с силой сжимаю пальцы на его шее. Перебираю короткие волосы… Глажу. Я не знаю, насколько правильно наше решение сохранить брак, но в том, что происходит сейчас — уверена на сто процентов. Может быть, потом мне будет больно, может быть, у нас не выйдет ничего серьезного… Вполне возможно, я сдамся и приму этот факт. Но в этот самый момент разве существует что-то, более важное его рук? Его губ… Его сбившегося дыхания?

Дергаю узел галстука, рву пуговички на воротничке и, встав коленями на сиденье, веду ртом по его горлу. Клим тихо матерится, просовывает руки между наших тел, разводит полы моего пальто и с силой дергает платье вниз. Бюстье сползает, оголяя грудь. Вжимаюсь лбом в его подбородок, давая себе возможность отдышаться, прежде чем броситься с головой в этот омут.

— Вот же черт! Тат, сядь… За нами полиция.

Непонимающе моргаю. Реальность уплывает, перед глазами мигает… Клим приходит в себя быстрей. Запахивает на мне пальто и нежно проводит по щеке пальцами. И как раз в этот момент к нам в окно стучат. Объяснения с полицейскими выходит довольно скомканными. После всего произошедшего слова даются мне с большим трудом. А еще я едва держусь, чтобы в голос не рассмеяться. Но все же, когда мы трогаемся, меня накрывает.

— Почему ты смеешься? — улыбается Клим. Машу руками и далеко не с первой попытки, то и дело прерываясь на новый приступ хохота, объясняю:

— Я-то думала, это всполохи страсти перед глазами! А это сирена-а-а-а…

Клим сгребает мою ладонь и как-то так смотрит, что мой смех обрывается просто в момент.

— Нам еще повезло, что они не выписали штраф. Парковка в этом месте запрещена. А я даже не включил аварийку. Совсем голову потерял.

Ох… Схлынувшее желание вновь собирается внизу живота. Он потерял голову… из-за меня. Господи боже!

— Я тоже… кажется…

— Что?

— Потеряла голову, — шепчу, смочив языком пересохшие губы.

— Означает ли это, что мы узнали друг друга в достаточной мере и можем перейти на эээ… качественно новый уровень отношений?

— Думаю, если бы не полицейские — мы бы уже перешли, — рублю правду, как она есть. Не быть мне кокеткой. Зато что-то в моем ответе заставляет Клима улыбнуться. Так открыто, знаете, совсем по-мальчишески. Может быть, моя честность?

Он сильней сжимает мои пальцы и сворачивает с трассы на заправку.

— У нас закончился бензин?

— Хуже. У нас нет презервативов.

— Ну, надо же. Я полагала, что ты более предусмотрителен, — не могу удержаться от подначки.

— Это да. Но ты так себя поставила, что, если честно, я уже и не надеялся, что мне что-то от тебя перепадет.

Не надеялся… И все равно захотел, чтобы я поехала с ним. Еще немного, и я действительно поверю в то, что у нас все по-настоящему. А что потом? Не хочу об этом думать. Не хочу анализировать. Наверное, я в той ситуации, когда нужно жить здесь и сейчас. И брать от этой жизни по максимуму.

Клим останавливается у полки с презервативами, а я отхожу от него подальше, сделав вид, что меня жуть как заинтересовал стеллаж с шоколадными батончиками. Замечая этот маневр, мой муж весело сверкает глазами и возвращается к изучению ассортимента. Вот что он там ищет? Размер XXL? Звоночек на двери дзынькает, но никто из нас не обращает на этот звук. Даже сонный кассир не поднимает головы. Пока ему не приставляют к ней ствол.

— Не двигаться! Все на пол! А ты, что вылупился? Давай, открывай кассу! — орет темнокожий громила и протягивает пакет побледневшему пареньку за кассой. — Эй, сучка! Ты, что, не слышишь?! На пол, я сказал!

А я и впрямь стою. И не могу даже пошевелиться. Сначала потому, что все происходящее кажется мне каким-то ненастоящим, а потом, по мере понимания ситуации, — от смертельного первобытного ужаса. Клим дергается ко мне, но я отчаянным жестом даю ему команду оставаться на месте. Грабители вооружены, и самое лучшее, что мы можем — это просто выполнять их команды. Сглатываю, медленно опускаюсь на колени и ложусь на пол. Секунду помедлив, Клим делает то же самое. Нас разделяют всего несколько метров, и его наполненный силой взгляд — единственное, что не дает мне окончательно скатиться в истерику.

— Эй, беленький, вытряхивай карманы! Ты что, оглох?!

Мне даже не приходится переводить. Клим и так понимает, что от него требуется. Медленно вытаскивает портмоне, стиснув зубы, терпит, когда с него сдирают часы и запонки.

— Халид, надо валить!

— Сейчас, только сучку проверю… Смотри, какая куколка…

Я, наверное, никогда не забуду эту улыбку… Необычно белые зубы на абсолютно черном лице. Но, главное — чужие руки на своем теле. И ту беззащитность, что я испытывала, лежа распластанной на темно-сером холодном кафеле. Но главное, ужас, который испытала, когда Клим встал, чтобы меня защитить.

Не знаю, чем бы это все закончилось, если бы не звуки приближающейся полицейской сирены. И знать не хочу! Грабители убегают, оставив нас в покое, Клим падает на колени возле меня, а я, захлебываясь слезами, как обезьянка забираюсь ему на руки.

— Все в порядке, моя хорошая. Ты молодец… Все в полном порядке.

Спустя каких-то пару минут в помещение врываются полицейские. Те самые, что подходили к нам на трассе. Они опрашивают бедного парня-кассира, что-то спрашивают и у нас, но я в таких растрепанных чувствах, что никак не могу сосредоточиться, чтобы перевести их вопросы. Меньше всего сейчас мне нужны эти формальности, но когда все оказывается позади — выясняется, что Клим не просто остался без денег, кредитных карт, часов и телефона, но даже без ключей от взятой на прокат машины.

— Дерьмо! Ну, и что теперь делать?

— У меня есть деньги в гостинице. Я же свой кошелек не брала.

— Я не об этом. Восстановлением карт займутся мои люди. До города как будем добираться?

Растерянно хлопаю ресницами, оглядываюсь по сторонам, но на заправке нет никого, кроме нас, полицейской машины и только-только подъехавшей фуры.

— Кому будем падать на хвост? — вздыхает Клим, выпуская облачко пара.

— Никогда не ездила за решеткой… — пытаюсь бодриться, хотя на это уже нет сил. Обнимаю Клима, кусаю губу, но все равно не могу сдержать слез, когда говорю: — Если бы ты знал, как я испугалась. Если бы ты только знал…

— Я знаю, хорошая моя, я же был там, помнишь? Европа, мать её!

Глава 16

Клим

Я разговариваю по телефону с Линевым, когда Тата выходит из ванной. Белая, напуганная, с распухшим от слез носом и красными глазами. Такая родная, что при ее виде что-то в груди екает. Подзываю жену рукой, терпеливо дожидаюсь, когда она подойдет, и только тогда, прижав ее одной рукой к своему боку, продолжаю разговор:

— Карты я заблокировал сразу же. Мне нужны новые… Когда, ты говоришь, будет курьер? И номер! Нужно восстановить телефонный номер… С твоей доверенностью все в порядке? Отлично. Постарайся все сделать как можно скорей. Нет… Шульман не в курсе обстоятельств… Да, завтра расскажу. У нас встреча в клинике… Пусть Лена сдвинет ее на пару часов. Нам нужно перевести дух, после нападения.

Телом Татки проходит дрожь. С силой растираю ее плечи и сворачиваю разговор. Не до него. Веду носом от уха к тонким, влажным после душа волоскам на виске.

— Я, наверное, до сих пор воняю этими курами, — вздыхает Татка.

Смеюсь. И качаю головой. Никакими курами моя жена не воняет. Но в фуре, в которой мы добирались до города — фонило, дай боже.

— Глупости. Ты пахнешь великолепно. Пойдем укладываться?

— Ложись, если хочешь, я еще посижу.

Татка ежится, ее изумительно гладкая кожа покрывается мурашками, а плечи опускаются вниз. Вспоминаю черные руки того урода, на ее бедрах. Ярость вновь обжигает нутро и отдает тянущей болью в грудине. Я чувствовал себя таким беспомощным, глядя, как эта тварь лапает мою жену. Таким, мать его, беспомощным…

— Знаешь что? Здесь должен быть мини-бар. Давай выпьем, что ли?

Обвожу взглядом комнату. Открываю дверцу и, стиснув зубы, интересуюсь:

— Ром? Виски? Водка?

— Ага…

Оборачиваюсь. Смотрю на нее, такую домашнюю, и на сердце теплеет. А еще отпускает… Не до конца, но хоть так.

— Неужели все сразу?

— Чую, не отмыться мне после той истории в стрип-клубе, — подхватывает Татка.

— Почему это? Мне понравилось.

Свинчиваю крышку с бутылки виски, выливаю в стакан и протягиваю жене.

— А кола там есть? Плесни, а?

— Как можно портить вкус виски колой?

— А как его можно пить чистоганом?

Посмеиваясь, добавляю колы в стакан, открываю водку для себя. Прежде чем самому приложиться к бутылке, чокаюсь с женой:

— Ваше здоровье.

Татка выпивает залпом полбокала и проводит красивыми пальцами по губам, стирая остатки влаги. Знаю, что сейчас ей не до этого, но все равно не могу удержаться. Наклоняюсь и целую. Слизываю вкус виски с губ.

— Когда ты встал с пола, я ужасно испугалась…

— Только тогда? — шепчу, не отрывая губ от ее рта.

— Тогда сильнее всего…

— Правда?

— Да…

Татка перехватывает инициативу и в каком-то отчаянии набрасывается на мои рот. Как тогда, в машине. Веду ладонями по ее хрупкой спине, обхватываю половинки попки, вдавливая в ее живот свой наметившийся стояк. Ужас потихоньку отступает. Его вытесняет невыносимая потребность быть с ней. Которая на корню убивает все мои благие намерения, так что еще чуть-чуть, и я за себя не отвечаю…

— Погоди, Тат…

— Что такое?

Она обхватывает мой затылок, запрокидывает голову и поднимает затянутые поволокой желания глаза.

— Я не хочу, чтобы это происходило так…

— Как?

— Будто бы от отчаяния.

Татка молча смотрит на меня. Качает головой.

— Ну, какой же ты глупый, Клим. Такой умный, а такой глупый.

Понятия не имею, что она имеет в виду. А уточнить просто не успеваю. Потому что Татка неторопливо разводит полы моего халата.

— А как же презервативы? — туплю, как дурак.

— Никак… Есть другие способы… предохранения, — шепчет эта искусительница, прокладывая дорожку из поцелуев по моей груди.

Она намекает на прерванный акт? Но… это довольно сомнительный способ защиты. С другой стороны — я не имею ничего против детей. А она?

— Если ты забеременеешь — никаких абортов.

Татка отрывается от своего занятия, вновь поднимает взгляд, будто испытывая.

— Хорошо, — шепчет, облизав губы. — Хорошо. Но пока все же…

Киваю. Пока все же — прерванный акт. А там, как судьба решит. Спешить нам пока что некуда. Окончательно со всем разобравшись, подталкиваю Татку к спальне. Останавливаемся у самой кровати, сбрасываем декоративные подушки на пол и замираем друг напротив друга, вытянув руки по швам. Наши взгляды сплетаются, проникают друг в друга, узнают… Задают миллионы вопросов:

— Ты точно решила?

— Да!

— Понимаешь, что дороги назад не будет?

— Еще бы. Так мы, наконец, перейдем к делу, или будем и дальше болтать?!

Улыбаюсь. Голоса в моей голове звучат так отчетливо, будто мы и впрямь ведем эту сомнительную беседу. Хотя на деле все происходит лишь в моем воображении.

Татка выгибает бровь.

— Ну же! Действуй.

Я поднимаю руки к пояску на ее белом банном халате.

— Какая ты все же нетерпеливая.

— Угу! А ты — ужасно медлительный.

Развязываю узел, спускаю её халат с плеч, а вот взгляду спуститься не позволяю. Глядя исключительно ей в глаза, осторожно касаюсь пальцами кожи на животе, веду вверх. Взгляд Татки темнеет по мере того, как мои руки поднимаются по ее телу. Дыхание становится поверхностным и частым. Оно касается моей кожи, вызывая легкую дрожь. Тяжелая грудь Татки вздымается, задевая мои пальцы, нерешительно замершие в одной точке. Веду вверх, нахожу вершинки, осторожно обвожу их пальцами и легонько сдавливаю. С губ Татки срывается томное «Аа-а-х». Я зажмуриваюсь, позволяя этому звуку проникнуть в каждую свою клеточку. И, наконец, опускаюсь ниже.

Татка невыносимо красива. Не знаю, куда я раньше смотрел, и почему не заграбастал себе сразу же, как только это стало возможно. Почему позволил ей влюбляться в кого-то и с кем-то спать… Гоню непонятно откуда взявшуюся ревность, но эта гадина не уходит так просто. Я чувствую ее отголоски. В ставших чуть более жадными ласках и дикой, неконтролируемой потребности в её удовольствии. А ведь я, наверное, не слишком хорош в этом… Как-то не было смысла стараться.

Повторяю пальцами контур голубых вен под нежной изумительного цвета кожей. Настолько неуверенный, что самому смешно. Взрослый мужик ведь.

— Клим? — всхлипывает Татка.

— Сейчас… Сейчас…

Неуклюже опрокидываю Татку на кровать и зависаю над ней, не в силах решить, с чего нам начать. Хочется всего и сразу. Зарываюсь лицом в ее волосы. Веду вниз рукой, раздвигаю скользкие лепестки и, уткнувшись лбом ей в грудь, с силой погружаюсь внутрь. Татка вскрикивает. Я, матерясь, отстраняюсь. Наверное, даже насильник с заправки поступил бы с ней более деликатно. Понятия не имею, какого хрена со мной происходит? Что я творю?!

— Извини… Больно?

— Нет-нет! Не уходи. Просто… не торопись. Дай мне привыкнуть… — срывающимся голосом шепчет Тата.

— Ужасно тебя хочу… Прелюдии потом, ладно?

О, да заткнись уже, Клим! Ты ведь жалок! И что? Татка единственная, перед кем мне не хочется облажаться… Единственная, чье мнение и чувства вообще имеют значение.

Приподнимаюсь, опираясь на предплечья, ловлю ее взгляд.

— Все хорошо. Просто мне нужно… — юркий язычок пробегает по губам, — немного больше ласки. Вот так…

Татка опускает пальчики и начинает осторожно себя поглаживать. Зрелище — сдохнуть можно. Но ведет меня вовсе не от него. А от ее готовности помочь мне, встать на мою сторону в любой ситуации. Даже такой… деликатной и, наверное, странной. Это вмиг усмиряет мои расшалившиеся нервы. Я сглатываю собравшийся в горле ком и осторожно заменяю ее пальцы своими. Татка с жадностью хватает ртом воздух. Запрокидывает голову и невольно начинает ерзать на моем стояке. Это просто невыносимо. Обхватываю губами вершинку ее груди, резко погружаюсь и медленно, с оттяжкой, выхожу. Погружаюсь и выхожу. Пот катится по лицу, многозадачность убивает, но я скорее умру, чем оставлю Татку без сладкого. Мои старания с лихвой компенсируются буквально пару минут спустя, когда она кончает подо мной, заполняя комнату тихими хныкающими звуками.

Выскальзываю из Татки в последний момент. Выплескиваюсь ей на живот и замираю, сотрясаемый сладкой дрожью оргазма, упираясь лбом в ее грудь. Чувствую себя половым гигантом. Ужасно уставшим, но довольным собой. Медленно отстраняюсь и касаюсь Таткиной скулы, несколько бесцеремонно возвращая ее с небес на землю. Она морщит нос, поднимает ресницы и… молчит. А меня вот прямо тянет на разговоры!

— Ну? — вздергиваю бровь.

— Что, ну?

— Как тебе?

Знаю, это ужасно. Ужасно по-пацански и несерьезно. Но я же старался! Я так, мать его, старался, что чуть не сдох…

— Хорошо.

— Хорошо?! — совсем уж по-глупому закипаю. Хорошо… это же даже не прекрасно! Я уж молчу о таких эпитетах, как «божественно» и «бесподобно». Означает ли это, что был кто-то, с кем Татке было лучше?

— Очень хорошо… Так хорошо, что я не могу собрать мысли в кучу, — смеется моя жёнушка, до которой, очевидно, стало кое-что доходить.

— Татка! — шиплю я, вновь угрожающе над ней зависая. Касаюсь животом ее тела и понимаю, что пачкаюсь в собственную же… оу. Сталкиваемся взглядами. И я не отпускаю ее, пока не слышу такие долгожданные, такие нужные мне:

— Это было потрясающе. Правда.

Киваю, пряча за серьезностью свои истинные, не положенные сорокалетнему мужику чувства.

— Похоже, нам нужно опять в душ.

— Могу потереть тебе спинку.

— Напрашиваешься на второй заход? — щурюсь я, если честно, совсем не уверенный, что этот самый второй заход вытяну. Во-первых, мне далеко не восемнадцать, а во-вторых, этот день был действительно сложным.

— И не мечтай. Ты меня уработал, Терентьев. Давай уже мыться и спать.

Ну! А я что говорил? Золотая женщина!

Так я думаю. Но ровно до тех пор, пока мы не оказываемся с Таткой в душе. Вот там я и понимаю, как сильно себя недооценивал. Потому как, стоит моим рукам коснуться ее мыльной, порозовевшей от горячей воды кожи, куда только девается моя усталость? Словом, из душа мы выходим нескоро. На этот раз действительно уставшие донельзя. Падаем на кровать и засыпаем, едва коснувшись головами подушек.

А утром я просыпаюсь от того, что у меня урчит в животе.

— Проснулся? — улыбается Татка. Похоже, она встала намного раньше меня. И уже успела привести себя в порядок. А я бы с радостью поприставал к ней, сонной и теплой со сна.

— Жрать хочется, — чешу короткую шерсть, покрывающую живот. — Который час?

— Знаешь, если ты готов спуститься с небес на землю, пожалуй, я могу себе позволить тебя накормить.

Вскидываю на Татку взгляд с прищуром. Аа-а-а, похоже, она решила, что раз я остался без денег, то и приличный завтрак мне не светит? Вот же глупая!

— И что же ты можешь мне предложить?

— Ну, если будешь хорошим мальчиком — покажу тебе классную забегаловку в квартале отсюда. Там вкуснючиебургеры. Ну, и всякая вредная дрянь типа картошки фри.

На самом деле, мое положение не настолько плачевно. В этой гостинице меня знают и вполне могут записать стоимость завтрака в ресторане на мой счет. Но Татка кажется по-настоящему вдохновленной идеей спасти меня от голодной смерти. Не хочу обламывать ей кайф. К тому же я даже вспомнить не могу, когда в последний раз ел в забегаловках. Уже сам этот факт воспринимается мной как настоящее приключение.

— Звучит заманчиво. Только я не уверен насчет того, что буду хорошим мальчиком, — встаю с кровати и подхожу к туалетному столику, за которым сидит моя Татка.

— Правда? И что же вызывает твои сомнения?

— Даже не знаю, — просовываю ладонь в вырез ее халата, веду костяшками пальцев вниз. — Быть плохишом порой не так уж и скверно. Не находишь?

— Хм… Пожалуй, на некоторые моменты я готова закрыть глаза, — севшим голосом парирует Татка.

— Правда? Тогда я пошел одеваться, да?

Убираю руку и, мило улыбаясь, отступаю на шаг. Татка кивает, но по глазам вижу, что ей гораздо больше хочется меня придушить за обломанный кайф, чем со мной согласиться. Что ж, милая, один-один. Считай, это тебе за твое «хорошо»… Наклоняюсь, звонко целую эту фурию в щеку и, насвистывая, иду в ванную.

Глава 17

Тата

Пока мы с Терентьевым спим, на улице так резко теплеет, что огромный шарф, в который я укуталась перед выходом из номера, становится явно лишним. Улыбаюсь мужу, снимаю с шеи ставший вдруг ненужным аксессуар и вновь беру Клима за руку. Дальше идем молча, любуясь архитектурой, лишь иногда перекидываемся редкими шутками. Все же Мюнхен — удивительно красивый город с его рыжими черепичными крышами и высокими шпилями церквей. Мне так хорошо, что почему-то хочется плакать. Двадцать лет было плохо, а сейчас хорошо… И правильно. И просто. Будто мы бок о бок с ним уже несколько лет рука об руку ходим…

Мы покупаем по огромному бургеру, кофе в стаканчиках и идем к ближайшему парку. Садимся на скамью. Солнце совсем не по-зимнему припекает. Я жмурюсь и, вытянув шею, подставляю лицо его по-весеннему робким лучам. А небо над головой высокое… Голубое-голубое. Где-то вдалеке шумит большой город, а совсем рядом шуршит оберткой бургера Клим. И знаете, даже если это не рай, то очень на то похоже.

Глубоко вздыхаю и разворачиваю свою булку с котлетой.

— Дай попробую…

— У меня много горчицы!

— Поэтому и прошу, — ухмыляется муж, прежде чем откусить добрый ломоть от моей порции.

— У тебя желудок, Клим. Тебе нельзя, правда! Мы поэтому тебе не купили острый, — беспомощно напоминаю мужу.

— Ну, я чуть-чуть. Только попробовать, — нагло врет он и снова откусывает от моей котлеты. — У тебя майонез!

— Где?

— Вот здесь!

Клим склоняется надо мной и осторожно ведет языком по уголку губ. И, конечно, там нет никакого майонеза — в отличие от прожорливого Терентьева, я до завтрака пока так и не добралась, да и неважно мне, что придумал Клим, чтобы меня поцеловать. Ему вообще не нужно ничего выдумывать! Откладываю булку на скамейку и, с силой обняв мужа за шею, приоткрываю губы.

Где-то совсем-совсем рядом начинает плакать ребенок. Неторопливо отстраняюсь от Клима, моргаю и встречаюсь взглядом с крохой, растянувшейся прямо у наших с ним ног. Терентьев реагирует первый. Встает с лавочки и поднимает малышку, прежде чем это успевает сделать ее отставшая мать. Женщина равняется с нами спустя пару секунд. Рассыпается в благодарностях, отряхивает комбинезон дочери от грязи, но этой непоседе быстро становится скучно, и она, вырвавшись из материнских рук, вновь устремляется вверх по дорожке. Клим провожает ее улыбающимся взглядом и не сразу обращает внимание на меня. Наверное, это к лучшему. Потому что мне тоже нужно некоторое время, чтобы прийти в себя от этой картины. Наверняка все, что я сейчас испытываю, написано у меня на лице.

— Из тебя выйдет прекрасный отец, — улыбаюсь я и прячусь за стаканчиком с порядком остывшим кофе.

— У нас будет шанс это проверить. Ведь так?

Киваю. Сама мысль о том, что именно он может подарить мне ребенка — счастье. Но прежде в идеале было бы удостовериться в его чувствах. Я хочу, чтобы Клим меня полюбил. Не потому, что со мной удобно, и не из всех тех практичных соображений, которые он мне неоднократно озвучивал. А просто. Иррационально. С каждой секундой рядом с ним мне хочется все большего и большего. Наверное, дело в моем максимализме. Или же в том, что, любя его так абсолютно и отчаянно, я уже не могу согласиться на меньшее чувство в ответ. Почему-то становится страшно. Страшно от понимания, что мне вдруг стало совершенно недостаточно того, о чем раньше я даже мечтать не смела. Что я буду делать, если он не предложит мне большего? Что я… буду… делать?

— Да, конечно… — слабо улыбаюсь, выбрасываю в урну пустой стаканчик и бодро вскакиваю со скамейки. — Ну, что, ты готов вершить великие дела?

— Да, — кивает Клим, окидывая меня изучающим взглядом. — Знаешь, если я слишком гоню коней — ты говори. Я приторможу. И мы выберем…

— Подходящую скорость? — усмехаюсь.

— Вот именно.

— Ладно. В случае чего — я непременно тебе скажу. Ну, так мы идем? Время поджимает. Придется мне раскошелиться на такси.

— А ты как думала ехать?

— Как-как! Общественным транспортом. Возле клиники Шульманов отличная транспортная развязка, — дразню мужа, и он подыгрывает мне, восклицая с ужасом:

— Общественным транспортом?!

Смеюсь в ответ и подталкиваю его в бок. Обратная дорога почему-то занимает у нас намного меньше времени. Принимаем душ, переодеваемся и едем на встречу, ради которой, собственно, мы и очутились здесь. У Шульманов нам приходится разделиться. Мне не слишком интересны тонкости проводимых Климом переговоров, зато как магнитом тянет к операционным. Видя мое нетерпение, старик-Шульман спроваживает меня Клаусу. Я обрабатываюсь, переодеваюсь и отлично провожу время, наблюдая за ювелирной работой местных хирургов. День катится к вечеру, когда я освобождаюсь.

— Ну, наконец! Я тебя еле дождался, — врывается в кабинет Клауса Клим.

— Давно освободился?

Терентьев по привычке бросает взгляд на запястье, забыв, что вчера лишился часов. Вспомнив, морщится. И недовольно ведет плечом.

— Да с час уже. Вроде бы все утрясли.

— Тогда я попрошу Клауса организовать нам обследование.

— Может, без этого обойдемся? Или дома обследуюсь?

Угу. Как я и думала. Клим решил, что сумеет отвертеться от своего обещания, да только кто же ему позволит?

— Послушай, нам еще возвращаться. И я не хочу на высоте одиннадцати тысяч метров над землей жалеть о том, что мы чего-то не сделали.

Клим закатывает глаза, но больше не спорит. Забор анализов проходит довольно быстро. Да и всякие УЗИ, эхокардиограммы не занимают много времени. Это даже занятно. Видеть его изнутри. Я, должно быть, извращена, но я залипаю на этой картинке. Будто могу разглядеть там что-то большее, чем соединения мышц и сосудов. Может быть, какую-то метку, что это сердце принадлежит мне? Ну, или когда-нибудь будет…

— Все получается? — заглядывает Клаус. Клим недовольно хмурится и даже не пытается этого скрыть. И это совсем никуда не годится, учитывая то, как нам помог Шульман.

— Да. Спасибо. Мы здесь все освободим уже через пару минут.

— Ни в чем себе не отказывайте. Я зашел предупредить, что убегаю в соседнее крыло. Как закончите, просто передай ключ Алекс. Угу?

— Без проблем. А результаты анализов…

— Я скину тебе на почту сразу же, как только они будут готовы, — подмигивает Клаус и скрывается за закрытой дверью, а я, посмеиваясь, возвращаюсь взглядом к монитору.

— Красиво… — вздыхаю. — Аорта и легочная артерия в отличном состоянии. Толщина стенок сердца в норме, как и сокращаемость сердечной мышцы, — довольно киваю, фиксирую показатели и продолжаю исследование. — Уровень давления в камерах и сосудах в пределах нормы. Перикард прекрасен…

Дыхание замирает. И в принципе уже можно закончить, но я вожу датчиком туда-сюда. Мне нравится то, что я вижу. Не могу удержаться. Свободной рукой зарываюсь в волосы на груди Клима. Нет, это определённо ненормально, но я возбуждена происходящим.

— Можете вставать, пациент, — откашливаюсь в не слишком удачной попытке скрыть свои чувства.

— Со мной точно все в порядке, доктор? — подыгрывает мне Клим, свешивая ноги с кушетки.

— Абсолютно. Ваше сердце… идеально. Но все же я бы рекомендовала вам больше отдыхать, — добавляю голосу строгости, хотя он один черт предательски дрожит. Отворачиваюсь, распечатываю протокол исследования, а когда встаю, упираюсь спиной в грудь нависающего надо мной мужа.

— Что-то не так? — облизываю губы.

— Угу, — Клим ведет носом по моей скуле, но руки пока оставляет при себе. — Я испытываю некоторое… напряжение.

Сексуальные хриплые нотки в его голосе царапают мою кожу, поникают в поры и, просочившись в кровь, бегут жидким огнем по моему телу. Сердце вспыхивает сверхновой. И влекомые этим светом бабочки в моем животе распрямляют крылышки и несмело взмывают вверх. Мне бы как-то усмирить их — мы же в больнице, господи! Кто угодно может войти. И камеры… В кабинете наверняка ведется съемка. Но я не могу. Это сильнее меня. Прогибаюсь. Вжимаю попку в его пах.

— Ты такая горячая в этой униформе… Если дернуть кнопки…

— Ты здорово развлечешь охранников. Здесь наверняка ведется запись, — срывающимся голосом шепчу я. С губ Клима слетает короткое отрывистое проклятье. О, как я его понимаю. Мой мозг судорожно работает.

— За ширму!

— Что?

— Пойдем за ширму! Там наверняка чисто…

Знаю! Я ужасно-ужасно порочная. Так нельзя! И вообще… Профессиональная этика для меня не пустой звук. Но когда он так на меня смотрит, я просто теряю голову.

Клим отступает. Заходит за шторку. Я еще некоторое время делаю вид, что занята, и только потом к нему присоединяюсь. Терентьев налетает на меня ураганом. Толкает грудью к стене, прихватывает зубами кожу на шее, а руками рывком спускает штаны моей робы к коленям. Прохладный воздух проникает вверх по внутренней поверхности бедер и обжигает промежность. Я шиплю, и это — максимум того, что я могу себе позволить в такой ситуации. Клим напирает сзади. Ведет горячими ладонями вверх по ногам, а я провокационно выгибаю спину, требуя большего, и прикусываю костяшки пальцев, чтобы не закричать, когда он, наконец, меня там касается.

— У нас совсем нет времени? — хрипит на ухо. Отчаянно трясу головой. — Тогда это будет быстро. Успеешь?

— Да! — выкрикиваю, подаваясь назад.

Клим мешкает, видимо, воюет с ремнем. Звенит пряжка. Дергаюсь. Он снова проводит пальцами, отодвигая трусики в сторону. Выгибаюсь еще. Позвоночник натянут, как тетива лука. В голове — хаос. Наш секс выходит несколько сумбурным и торопливым. Уже второй раз подряд. Но… я бы не поменяла его ни на какой другой. Сейчас мне тоже не нужны долгие прелюдии. Достаточно знать, что эта вся торопливость — результат его неподдающегося контролю желания мной обладать. И это ведь… это так круто!

Его первое погружение выходит плавным и неторопливым. Но когда Клим просовывает ладони между стеной и моим телом, добираясь до моей груди, все стремительно меняется. Движения становятся отрывистыми и нетерпеливыми, он толкается в меня каждый раз все сильней. Меня закручивает происходящее. Его тяжелое дыхание за спиной, звуки слияния тел и монотонное гудение ламп над головою. Я все ближе и ближе к освобождению, и когда Клим, не выдерживая, в меня изливается, я в последний момент отправляюсь за ним.

— Успела! — с испуганным смешком говорю я, когда возвращаюсь в реальность. Клим смеется. Утыкается мне в плечо и ощупью вытаскивает из коробки пару салфеток, чтобы обтереться.

Глядя на белесые капли у себя между бедер, я испытываю странные чувства. С одной стороны, вероятность того, что прямо сейчас во мне зарождается его ребенок, делает меня ужасно счастливой. Но с другой… С другой стороны — все очень и очень сложно. Я хочу, чтобы он любил меня не потому, что я мать его ребенка. А напротив, любил ребенка, потому что он — часть меня.

Привожу себя в порядок и поднимаю на Клима улыбающийся взгляд. К черту! Я не дам этим мыслям все испортить. Я уже ничего не могу изменить, и глупо переживать о том, что от тебя никоим образом не зависит. Что у меня есть — так это время. Надеюсь, его хватит Климу, чтобы влюбиться.

— Как я выгляжу? — бормочу, старательно приглаживая волосы.

— Сыто и довольно.

— А должна профессионально и собранно! — парирую я.

— Пойдем уже! — смеется Клим, хочу в душ и…

— Спать?

— Нет. Сначала есть. Потом гулять и заниматься любовью… Или нет, сначала заниматься любовью, потом гулять. Потом опять в душ.

— И, наконец, спать?

— Да нет же! Заниматься любовью!

— Не слишком ли много ты запланировал на один вечер? — останавливаюсь у двери кабинета, прикладываю ключ-карту, чтобы его закрыть, и поднимаю взгляд на мужа.

— Ни в коем случае.

— Ну, тогда я постараюсь не умереть от твоей любви и с честью вынести все испытания, — закатываю глаза и утыкаюсь в телефон, чтобы вызвонить дядю Рубена.

Глава 18

Клим

Глядя на паломничество мужиков на подступах к небольшому цветочному, понимаю, что довольно сильно погорячился, когда решил сам выбрать жене цветы в подарок к Восьмому марта. Гораздо проще было заказать через сайт магазина и поручить доставку курьеру, но… Почему-то захотелось вот так — по старинке.

— Чем могу помочь? Вы уже что-нибудь выбрали? — откуда ни возьмись, передо мной возникает цветочница. Совсем девчонка еще, с зеленым, как у попугая, ирокезом на голове. Интересно, как отреагировали ее родители, когда она пришла вот с такой прической? У меня бы, сто процентов, случился инфаркт. Даже несмотря на заверения Татки о том, что с моим сердцем — полный порядок. Представляю свою дочку вот такой и передергиваю плечами. Бр-р-р… Все же, думая о детях, так далеко вперед в своих мыслях лучше не забегать. Гораздо правильнее представлять их ангелоподобными улыбающимися младенцами…

— Э-э-э… Нет. Я только зашел. Даже не успел осмотреться, — развожу руками.

— Могу предложить тюльпаны. Вот, посмотрите. Свежайшие, — девица жестом фокусника извлекает из огромной белой вазы желтый тюльпан и подносит мне прямо к носу.

— Желтые тюльпаны — вестники разлуки, — вспоминаю припев известной песни.

— Что? — вздергивает проколотую в нескольких местах бровь девица. Ах, да… Ей лет-то сколько? Небось, и не слышала этого неубиваемого хита.

— Говорю, тюльпаны — хорошо, а вот то, что желтые — плохо.

— Есть еще розовые. И красные. Вот, какие мохнатые, ну, не чудо ли?

— Да, эти, пожалуй, подойдут.

— Вам сколько штук? Все заберете?

Усмехаюсь про себя. Все же девица далеко пойдет. Вмиг просчитала мои финансовые возможности по прикиду и, как я теперь понимаю, только поэтому и подошла. Вот так, минуя очередь. Что ж, наверное, мне надо радоваться, что не придется терять свое время понапрасну, и как-то поощрить девчонку за смекалку. Хоть это и попахивает так порицаемым Таткой жлобством. Киваю головой, мол, давай, заворачивай, и отступаю к кассе. Девица вытаскивает цветы из вазы, быстро пересчитывает, называет кассирше стоимость, накинув, по моим прикидкам, процентов двадцать за VIP-обслуживание, и пока я расплачиваюсь, стараясь не заржать в голос от такой наглости, заворачивает мне в бумагу, похоже, весь свой ассортимент.

От магазина до дома — всего ничего, а настроение — лучше не придумаешь. Насвистывая незатейливую мелодию, захожу в лифт. Тело приятно ноет после массажа, на который Татка меня записывает сразу после нашего возвращения из Германии.

— Боли в груди при идеально работающем сердце — это твой запущенный остеохондроз. Не иначе. Походишь к Николаю Петровичу — вмиг почувствуешь себя человеком.

Разворачиваю бумажку, исписанную Таткиным кривым мелким почерком — просто глазам своим не верю!

— Одиннадцать утра, Тат? Ты с ума сошла? У меня рабочий день в разгаре!

— Это только первых два сеанса. Дальше — обеденное время. Скажи спасибо, что я оперировала внучку Николая Петровича. Не то бы ты к нему вообще никогда не попал. Он — лучший в профессии. Там очередь на годы расписана.

— Спасибо, конечно, но сначала нужно было поговорить со мной. Ты не поверишь, но мой график тоже расписан! Не на год, конечно, но вперед на несколько месяцев и…

— Твой график мы уже немного подвинули. Можешь посмотреть в расписании.

— Как подвинули?! Кто? Куда? — достаю телефон, чтобы проверить обновления.

— Мы с Еленой Павловной! Она тоже считает, что тебе пора заняться своим здоровьем, и с радостью согласилась мне в этом помочь.

— Моя секретарша?!

— Слушай, чего ты орешь? Все же вышло как нельзя лучше. И Гриша сказал, что в это время в сторону Западной, где ведет прием Николай Петрович, даже пробок нет.

— Ты и моего водителя в это втянула?!

— Да! Сорок минут сеанс, и туда-обратно из офиса — максимум столько же. Ты можешь выделить полтора часа на свое здоровье?! — сердится Татка и, уперев руки в бока, раздосадованно топает ногой. Ох, иногда я забываю, какой у нее бешеный темперамент и как он на меня действует. Мое возмущение захлебывается и тонет в приливе совсем другого чувства… Меня накрывает желание. Обхватываю Таткины плечи и рывком привлекаю к себе. А потом обрушиваюсь на нее со всей страстью, что она во мне пробудила. По понятным причинам наш разговор прерывается, а когда, потные и с трудом соображающие после оргазма, мы к нему возвращаемся вновь, я уже и вспомнить не могу, почему артачился.

Лифт дзынькает. Выхожу. Иду к двери, но, по ставшей привычной традиции, открывать ту своим ключом не тороплюсь. Звоню, ожидая с порога обрадовать Татку, но в этот раз дверь мне открывает какая-то незнакомка. Пока я, уронив челюсть, обозреваю ее с ног до головы, та смущенно представляется Карине и скрывается в гостиной, откуда доносятся взрывы смеха и веселые голоса. Переступаю порог, наступив на задники, стаскиваю туфли и наталкиваюсь на взгляд вышедшего на шум отца.

— Это что такое? — киваю вглубь квартиры, — Не в курсе?

— А, это стихийно образовавшаяся вечеринка. Там и Кира, и твоя теща, и, всякая другая родня…

Понятно. Судя по количеству обуви у входной двери, у меня расквартировалась вся армянская диаспора города. Как будто мне мало отца и сестры, которые, оккупировав мою квартиру, кажется, решили остаться в ней жить навечно.

Из кухни, испуганно прижимаясь к стеночке, выходит Стасян. Косится в сторону гостиной желтым взглядом и выдает возмущенное «мя»! Наклоняюсь, чешу кота за ухом. Как же я тебя понимаю, парень. Самому это все не нравится. Не знаю, почему, но я до сих пор не нашел времени на то, чтобы познакомиться с Таткиными родными. Говоря откровенно, мне кажется, я не впишусь в эту дружную и ужасно разговорчивую, судя по стремительно увеличивающемуся количеству не просмотренных сообщений в чате «Родня», компанию.

— Боишься? — улыбается отец.

— С чего бы? — хмурюсь я.

— Не знаю. Наверное, показалось. Но если вдруг нужен совет…

— От тебя? Ты, должно быть, шутишь… — Вздыхаю, собираюсь с силами и вхожу в комнату. Моим глазам открывается довольно живописная картина. Накрытый стол, повсюду незнакомые люди. Человек двадцать, а то и больше. Татки среди них нет, зато мне навстречу из кресла поднимается теща, а пара других женщин, которые по очереди сжимают меня в объятиях, как родного. Мягко сказать, чувствую себя не в своей тарелке. Я хорош во всем, кроме всех этих семейных посиделок.

— Я — Ануш, тетушка Таты. Это — Карине, двоюродная внучатая племянница дяди Арама, а вот и сам Арам… А это, полагаю, нам цветы? Вай! Какой заботливый мужчина!

— А я, значит, не заботливый?! — под всеобщий хохот возмущается тщедушный мужичок с огромным носом, которого мне еще не представили.

— Вай, Гагик, ты — это ты!

Ну, что ж… Похоже, мне ничего не остается, кроме как начать раздавать Таткин букет всем собравшимся женщинам. Зря она меня не предупредила о гостях, я бы купил цветы каждой, но Татка всегда поступает на свой нос — и вот результат.

— С праздником… эээ… — мнусь, ну, не называть же мне эту прекрасную женщину тетушкой?!

— Ануш! — подсказывает та.

— С праздником, Ануш, — отсоединяю от охапки тюльпанов, несколько штук, протягиваю Таткиной тетке, за ней следует теща, все остальные дамы, не забываю и о невестке с сестрой. Ника кажется тоже немного сбитой с толку происходящим. Зато Сашка — как рыба в воде. В семью Татки на правах лучшего друга мой братец вошел давным-давно. Еще в школе. Помню, как он любил бывать у Манукянов в гостях… И все его истории о них помню.

— Ой, Клим! Привет, а я не слышала, как ты вернулся…

Татка залетает в комнату, вытирает руки о повязанный на талии фартук и раскрывает мне объятья. Опускаю взгляд на куцый букетик, оставшийся у меня в руках. Как раз желтые тюльпаны… Чтоб им пусто было.

— С праздником!

— Ой, какие красивые! Спасибо, — она целует меня на глазах у всего честного народа. И это, наверное, правильно, но для меня ужасно непривычно. — Поставишь в вазу, м-м-м? Я тебе тоже кое-что приготовила.

— На Восьмое марта? — вздергиваю брови, с удовольствием отмечая, что от одного только ее присутствия мое приподнятое настроение достигает пика и зависает на самой высокой отметке.

— Вот еще! А если подумать?

— Не знаю. До моего дня рождения еще далеко, — улыбаюсь.

— Мужчина! — качает она головой и, обведя взглядом, кажется, каждого из присутствующих, торжественно заявляет: — Сегодня месяц со дня нашей свадьбы.

— Которую вы зажали, слюшай! — вклинивается кто-то в наш разговор. Глаза Татки смеются. А мне хочется надрать ей задницу. Потому что моя женушка как никто другой знает, что ничего я не зажимал. Я вообще не думал жениться! А ведь смотри, как все изменилось всего за какой-то месяц!

— Армяне так не делают, — поджимает губы теща.

— Я не армянин, — примирительно улыбаюсь.

— То есть как это — не армянин?! У тэбя жена кто? Армянка! А дэти кем будут — армянами! А ты, значит, не армянин?! — возмущается Гагик. А я несколько зависаю в безуспешной попытке уловить извилистый ход его мысли.

— Я тоже считаю, что Клим — вполне себе армянин! — соглашается Сашка, рисуя у лица пальцем клюв, как у тукана, намекая, ясное дело, на мой профиль.

— Эй! Ну тебя! — вступается за меня Татка, — красивый у Клима нос.

— И балшой! По-нашему! — кивает дядя Гагик.

— Ой, а я где-то читала, что по длине носа можно судить о размерах иного достоинства, — оживляется Кира. На несколько секунд над столом повисает пауза, а потом по меньшей мере двадцать голов поворачиваются в нашу с Таткой сторону.

— Что? — Татка замирает с занесенными над миской салата деревянными ложками.

— Похоже, они ждут, что ты подтвердишь, что с размерами моего… ну, ты поняла, все в полном порядке, — прижавшись губами к уху и легонько подрагивая от едва сдерживаемого смеха, шепчу я.

— Размер не главное! Главное, умение обращаться… — неожиданно выдает моя теща и, хитро сощурив большие библейские глаза, добавляет: — а об этом предлагаю судить по скорости появления у меня внуков! Заждалась я уже, признаться… Сил никаких нет.

— Лючше и не скажешь! Ну, за внуков! — оживился еще один мой новый родственник — Рубен. Переглядываемся с Таткой и послушно поднимаем бокалы. Потом еще над столом звучит много тостов. Простых и витиеватых, коротких и длинных-предлинных. Но больше всего мне нравятся непринужденная беседа и бесконечный смех, от которого к концу вечера начинает болеть живот.

— Все хорошо, но где мой подарок? — неожиданно вспоминаю я.

— Хочешь его получить прямо сейчас?

— А чего ждать?

— Не знаю… Там ничего особенно. Так, обычный сувенир…

Меня сбивает с толку не свойственная Татке нерешительность. И становится по-настоящему интересно, что она такого придумала.

— Так я его все-таки получу?

Татка отставляет стул, отходит к закрепленным на стенах полкам, а я встаю и иду за ней.

— Я предупреждаю, это так… шутка, ничего…

— Ничего особенного. Ты уже говорила.

Открываю коробку и удивленно вскидываю взгляд. Она подарила мне пазлы? Разглядываю довольно крупные фрагменты головоломки.

— Пока не соберешь — не поймешь, что это.

Кряхтя, опускаюсь на ковер, вытягиваю ноги и взмахом руки даю понять жене, что мне нужна ее помощь. Заинтересованно вытянув шеи, к нам подтягиваются и гости. Без подсказки в виде картинки нам приходится поломать голову, но через полчаса до меня доходит.

— Это же наше фото! Где ты его откапала? Тебе здесь сколько?

— Наше первое фото. И мне здесь десять, — Татка закусывает губу, как-то резко вскакивает и, пробормотав что-то про забытый торт, который срочно надо принести, убегает из комнаты.

— Вах, ну и история! Ани, это не тот ли день, когда Татевик-джан сообщила нам, что выйдет замуж за Клима?

— Похоже на то. И ведь ты смотри, как получается — сказала, что выйдет — и вышла.

— Наверное, занесла Жанне магарыч, — смеется в усы дядя Гагик.

— А если бы даже и так? Что в этом плохого? Мужики нынче нерешительные пошли, что ж нам, бедным женщинам, остается? До скончания века ждать у моря погоды? — толкает меня в бок Ануш.

Перевожу недоуменный взгляд с одного гостя на другого. Ничегошеньки не понимая. О чем они вообще говорят?

— Кто такая Жанна? — уточняю на всякий случай.

— Жанна Пагасян. Невестка брата дяди Гамлета из Одессы! Начальница ЗАГСа, в котором вы расписывались, — отмахивается от меня Ануш и вновь переключается на Гагика. А я поднимаю взгляд на вернувшуюся в комнату Татку и просто в голове не могу уложить то, что услышал.

Глава 19

Тата

— Тебе не кажется, что это… несколько преждевременно? — кручу в руках крохотный желтый комбинезончик с милыми жирафами на кокетке и даже думать боюсь о том, что совсем скоро я, может быть, сама буду выбирать приданое собственному ребенку.

— Что именно? — недоумевает Кира.

— Этот шопинг?

— Ты что, из этих… как его, суеверных? Вот уже ни за что бы не догадалась, — Кира возвращает обратно вешалку с розовым кружевным платьем и поворачивается ко мне.

— Да брось. Какие уж тут суеверия? Я скорее из соображений практичности. Зачем тебе платья, если родится мальчик, а если девочка — то зачем вертолет?

Кира, как шпионка, оглядывается по сторонам и, похрюкивая от смеха мне в ухо, шепчет:

— Вертолет — это для Сашки.

— Серьезно?

— Угу. Он ему жуть как понравился в прошлый раз. Я же видела. Вот… решила поощрить любимого мужа за то, что он меня терпит. Представляешь, ночью мне захотелось манго, и он объездил полгорода, чтобы его купить. Но когда Сашка вернулся — мне уже хотелось вяленого леща.

Закатываю глаза, представляя своего бедного взмыленного друга. Наверное, в тот момент ему тоже ой как хотелось леща. Только не съесть, а отвесить.

— Ну, а платье, в случае чего, куда девать будешь?

— Почему сразу девать? Ты разве не знаешь, что нынче модно воспитывать детей гендерно-нейтральными?

— И что? Ты нашего Ваньку станешь наряжать в платья?

— Почему сразу Ваньку?

— Не знаю, на ум пришло, — развожу руками.

— Тат! Кир! Смотрите, какая прикольная шапка! — кричит из другого конца отдела Ника, нацепив на голову шапку-единорога и корча при этом ужасные рожи, словно у несчастной животинки случился инсульт.

Кира смеется. И выражает одобрение двумя поднятыми вверх пальцами.

— Знаешь, что? Ты права! Рано нам еще покупать одежду. Нет, мы с Сашкой, конечно, народ довольно прогрессивный, но где это видано — мальчик в платье?! А вот шапку единорога все же куплю.

— А шапка-то тебе зачем?

— Зачем-зачем… — бормочет Кира, — Сашка утверждает, что после того, как я забеременела, наша интимная жизнь превратилась в сказку. Вот я и добавлю нашей сказке немного деталей. Эй! Ты чего ржешь? Что тут смешного?

Вытираю слезы с глаз и взмахиваю руками, мол, ничего, не обращай на меня внимания. Уверена, что Сашка имел в виду что-то другое, но с Кирой спорить — себе дороже. Обнимаю эту дурочку двумя руками и звонко целую в нос. Хорошо, что они с Никой вытащили меня на прогулку — в последнее время я совсем закисла в серых буднях. И почему-то никак не получается избавиться от мысли, что моя семейная жизнь катится куда-то к черту.

— Сказал бы мне кто-то раньше, как повысится мое либидо в период беременности — ни за что бы не поверила. Тебе определенно это стоит попробовать.

— Что именно?

— Секс во время беременности.

— У нас с этим и так все в полном порядке.

— Правда? — шевелит бровями Кира. — И как он? Стоит того, чтобы двадцать лет ждать?

— Эй! Я не буду с тобой обсуждать собственного мужа!

— Это еще почему?! Я же тебе обо всем рассказываю!

Справедливо. Да и я делилась с подругой некоторыми интимными подробностями своей жизни. Но в этот раз почему-то не хочется.

— Отстань, Кир, тут же… — оглядываюсь по сторонам и тычу пальцем в спешащую к нам Нику, — тут же дети!

— Господи, да ей пятнадцать!

— Ну, и что! Все равно маленькая. Кстати, ты обращала внимание на то, как она к нам ко всем тянется? Думаю, Нике очень не хватает настоящей семьи… У меня прям сердце замирает, когда она смотрит на Клима… ну, знаешь, словно каждый раз ищет одобрение в его глазах.

Идем к кассам. Выгружаем на ленту вертолет для Сашки и шапку-единорога.

— А он что?

— А он старается ее не замечать!

— Знаешь, мне кажется, они с Никой очень похожи.

Наверное, это логично. Они ведь — брат и сестра, но мне все же интересно, куда клонит Кира.

— Это чем же?

— И Ника, и Клим… Да что там? И Сашка! Очень долго были одинокими. Им не хватает тепла, любви, заботы… Но они никогда в этом не признаются, пряча свою ранимость. Ника — за показной дерзостью и независимостью, Клим… за холодностью и равнодушием. Но мне кажется, что такие люди… Они самые лучшие, преданные и надежные. И пусть они со скрипом впускают в свою жизнь посторонних, это испытание всегда стоит того.

— Правда?

— Ну, конечно! Уверена, что когда Клим, наконец, поймет, как тебя любит, в лепешку расшибется, чтобы сделать тебя счастливой! Любовь таких людей дорого стоит, Татка. Если честно, я тебе даже немного завидую.

Кира прикладывает карту к терминалу и, улыбнувшись продавщице, тянется за пакетом.

— Это чему же?

— Не знаю. Тому, что у вас все только-только начинается… — пожимает плечами Кира.

Ага… Начинается! А у меня такое чувство, что наши отношения как никогда близки к финалу. Не знаю, что происходит с Климом в последнее время, но, определенно, ничего хорошего. Он изменился… Три недели назад он изменился. Я это сразу заметила. Но, сколько ни крутила в уме, так и не нашла объяснения таким переменам.

— Да уж, все впереди. Наверное…

— Эй! Ты чего? Ну-ка, посмотри на меня! — заподозрила неладное Кира.

— Да брось. Все хорошо. Ты не проголодалась? Я вот прямо слона бы съела. Может, куда-нибудь заскочим перекусить?

— В Мак Дак? — моментально переключается с одного на другое Кира. Понятия не имею, что у нее за плебейская страсть к грошовой напичканной канцерогенами жратве, но в любом случае, я не тот, кто станет потакать таким пристрастиям.

— Вот еще! Пожалей своего ребенка, пока он не в состоянии сам выбирать свое меню.

Кира вздыхает. Перекидывается взглядом с Никой, которая тоже бросает полные тоски взгляды в сторону Макдональдса, но когда я тычу пальцем, предлагая зайти в довольно приличный итальянский ресторан, что, если верить указателю, находится на этаж выше, — меняет траекторию и первой шагает к лифтам.

К счастью, несмотря на то, что в ресторане довольно много народа, для нас отыскивается столик. Расположение не очень удачное — в углу, но так и мы без записи — засунули, куда не жалко.

— Слушай, Татка, это не твоя мать?

— Где? — удивленно оглядываюсь.

— Во-о-он за тем столиком, у окна возле фикуса!

— А это Николай Емельяныч с ней? Интересно, как они оказались вместе.

— А вы что, не знаете, что отец подбивает к ней клинья? — интересуется Ника, наматывая макароны на вилку.

— К моей матери?!

— Ну, зрасте! Об этом все знают… Может, пойдем поздороваемся?

— Вот еще! — дергаю начавшую было вставать Нику за руку, возвращая девчонку на место. — Никуда мы не пойдем…

Что за день-то такой? С ума все посходили, что ли?

— Слушай, а если они поженятся, вы с Климом, помимо прочего, станете сводными братом и сестрой?

— Такого никогда не случится!

— Почему ты так в этом уверена? — интересуется Кира, вытянув шею, чтобы получше разглядеть парочку в трех столах от нас. — Судя по тому, как мило они держатся за руки, я бы не была так в этом уверена.

— Да брось! Он женится только на малолетках. К тому же моя мать намного умнее!

— Эй! Я думала, тебе нравится мой папа, — обиженно пыхтит Ника.

— Нравится, но…

— Я слышала, как ты защищаешь его перед Климом. Может быть, раньше он и наломал дров, был не очень хорошим отцом, и все такое… — Ника смущенно проводит пальцем по красивой кремовой скатерти. — Но сейчас папа исправился. Правда. И Ануш мне нравится гораздо больше всех других его… эм… ну, вы поняли.

— Только не говори, что он знакомил тебя со всеми своими девками!

— О, нет… К счастью, не со всеми.

Чувство юмора Ники в конечном итоге берет свое, и она начинает тихо смеяться, постукивая ладонями по столу. Мы с Кирой переглядываемся и тоже заходимся хохотом. Не знаю, куда влезла моя мать, но нисколько не сомневаюсь в ее благоразумии. И то, с каким царственным достоинством она ведет себя с Николаем Емельяновичем — пожалуй, лучшее тому доказательство. Подозреваю, что нам точно не стоит вмешиваться. И остается лишь ждать, когда мама сама захочет объясниться. Если вообще посчитает нужным.

— Эх, а я бы, знаешь ли, с радостью погуляла на свадьбе! — вздыхает Кира.

— Ты же только гуляла! — округляет Ника глаза.

— Так то на своей. А хочется на чужой! Вся надежда на Татку с Климом. А теперь, вот, может, еще на папу Колю.

Веду плечами. Конечно, как и любая другая женщина, в глубине души я хотела настоящую свадьбу, но… все дело в том, что я ужасно консервативна, и считаю, что инициатива в этом вопросе должна исходить от мужчины. А Клим ничего такого мне не предлагал.

— Да нам вроде как-то поздно уже, — бормочу, накручивая макароны на вилку.

— А вот и нет! Почему сразу — поздно? Некоторые вообще каждый год обновляют клятвы. И вообще, я до сих пор не понимаю, как родня тебе простила отсутствие торжества.

— Никак, — вздыхаю. — Они все еще ждут грандиозную армянскую свадьбу. А я им ясно дала понять, что нас с Климом расписали по ошибке!

— Серьезно? Ты обо всем им рассказала?

— Угу. Что мне оставалось делать?

— И что по этому поводу говорят?

Закатываю глаза:

— Они видят в этом знаки и символы! Вроде как само небо все решило за нас. Мы некого рода сенсация.

Кира бросает на меня хитрый взгляд, но прежде, чем я успеваю спросить, чего она на меня так смотрит, с аппетитом принимается за еду. А поев, и вовсе вспоминает о том, что ей надо бежать домой, к мужу. Расплачиваемся по счету и сворачиваем наши посиделки. Ника надеялась зависнуть на 7D-аттракционе, но на это у меня уже не остается сил. Спускаемся из ресторана вниз на первый этаж, и тут я вспоминаю о том, что хотела сделать еще несколько дней назад. Кошусь на яркую вывеску аптеки.

— Подождите меня! Я вспомнила, что забыла кое-что купить.

Кира с Никой качают головами и, потеряв ко мне всякий интерес, залипают у прилавка с карамелью ручной работы.

В аптеке никого. Я покупаю два теста на беременность, прячу покупку в сумку и на дрожащих ногах иду к подругам.

К удивлению, когда мы возвращаемся домой, нас выходит встречать Клим. Смотрю на него и почему-то не могу ни выдохнуть, ни вдохнуть от пульсирующей в груди нежности.

— Привет, милый. Не знала, что ты сегодня освободишься пораньше. Не то бы тоже сразу поехала домой.

И правда — откуда же мне было знать, что он вернется так рано, если в последние три недели он только и делает, что избегает меня под всякими надуманными предлогами?

— Ничего. Где были? — равнодушно интересуется Клим, складывая руки на груди, а плечом подпирая косяк.

— В торговом центре. Сначала ходили по магазинам, потом поужинали.

— Я думал, ты поужинаешь со мной.

— Если бы ты предупредил меня, что впервые за черт его знает сколько времени явишься к ужину — я бы так и сделала, — огрызаюсь. Ника отводит взгляд, явно смущенная нашим набирающим обороты скандалом, и ретируется с поля битвы. Но Клим этого, кажется, не замечает. Он тоже закусил удила, а я даже не понимаю, с чего это все началось.

— Ты меня в чем-то упрекаешь? — суживает глаза.

— Нет. Просто констатирую факт. В последнее время ты раньше десяти домой носа не показывал.

— Потому что мне осточертел этот балаган!

— Какой балаган?

— Вот этот! — Клим указывает большим пальцем себе за плечо, очевидно, намекая на своих загостившихся родственников, но я совершенно ему не верю. Тут что-то другое. Что-то сугубо между нами. То, из-за чего Клим от меня отстранился… Или то, что заставило его купить огромную коробку презервативов, без которых теперь не обходится наш с ним секс. — Клянусь, я уверен, что последствия потопа в его квартире уже полностью устранены! А если нет — значит, он нанял самого бездарного прораба в городе!

— Думаю, он просто хочет наладить с тобой контакт — поэтому и не съезжает. Все было бы гораздо проще, дай ты ему шанс.

Прохожу мимо Терентьева в гостиную и вытягиваюсь на диване. В последнее время я устаю так сильно, что это становится проблемой.

— Я не даю вторых шансов, Тата.

Почему-то от его слов у меня к горлу подкатывает мерзкий ком. И хоть я понимаю, что его слова относятся совсем не ко мне, в конце концов, я никогда его не подводила, все равно становится страшно.

— Тогда тебе, должно быть, очень нелегко жить.

— На что ты намекаешь?

— Ты сам себе не даешь быть счастливым. Только и всего. Иногда людям надо просто верить.

— Думаешь? — усмехается Клим. И приковав меня к себе цепким холодным взглядом, садится рядом на диван.

— Уверена, — шепчу я, с трудом шевеля языком.

На мою шею ложится рука мужа. Он не сдавливает пальцы, ничего подобного, но самого веса его ладони уже достаточно, чтобы я начала задыхаться. А еще этот пробирающий до костей взгляд.

— Значит, ты меня никогда не обманывала?

— Ни разу в жизни. Послушай, я не понимаю, к чему этот разговор? Если честно, ты меня немного пугаешь!

Извиваясь, как гусеница, я ухожу из-под его захвата.

— Тогда, если я кое-что у тебя спрошу, ты ответишь мне правду? Прямо сейчас…

— Мне нечего скрывать, Клим! И если у тебя есть ко мне какие-то вопросы — валяй. Я на все отвечу.

— Отлично. Тогда скажи мне, милая женушка… Как долго ты вынашивала этот план? Год? Два? Когда ты решила женить меня на себе во что бы то ни стало?

Глава 20

Клим

— Женить тебя на себе? Ты… ты спятил?

— Похоже на то! Как еще объяснить, что мы с тобой все же женаты?

Вскидываю взгляд. Татка отшатывается от меня, будто я ее пнул. Подтягивает колени к груди и, сидя вот так, обнимает себя руками. Отворачиваюсь, потому что то, как она смотрит, еще больше выводит меня из себя. Здесь не она жертва!

На заднем плане идет вечерний выпуск новостей, ведущая бодрым голосом рассказывает о новом китайском вирусе, постепенно захватывающем планету, а я ведь тоже, кажется, не здоров. Ведь с того момента, как узнал о Таткиных интригах, прошло уже три недели, а я до сих пор не нашел в себе силы поставить точку во всем этом дерьме. Я даже не знаю, что может стать этот самой точкой. Логичней всего, конечно, развод. Но я даже думать о нем не хочу. Буквально за какие-то дни… недели… Татка полностью разрушила мою прежнюю жизнь и воздвигла на ее месте что-то совершенно новое, то, что у меня не поднимается рука ломать.

— Если ты забыл, могу тебе напомнить, что это ты предложил сохранить наш брак. Я лишь согласилась попробовать сделать это.

— Да! Признаю. Был дураком… Но ведь на это ты и рассчитывала?

Татка перекидывает ноги на пол и резко встает с дивана.

— Я тебя не понимаю, Клим. Совершенно.

— Твои родственники рассказали мне презабавную историю. Ну, знаешь, о том фото, что ты мне подарила.

— И что же они тебе рассказали?

— То, что ты, оказывается, с десяти лет вынашивала план женить меня на себе. — Татка вздрагивает и замирает посреди комнаты, опустив плечи низко-низко. Что это, если не признание вины? — Скажешь, нет?

— Нет. — Татка оборачивается и качает головой из стороны в сторону. — Ничего подобного. А то, что мы поженились, ты в курсе — случайность чистой воды.

— Каких только не бывает случайностей, когда твоя тетушка — директор ЗАГСа, правда?

— Постой… Что ты хочешь этим сказать?

— О, да брось! Я все знаю… про Жанну Пагасян — невестку брата дяди Гамлета из Одессы.

В пылу ссоры начинаю орать. И это минимум того, что мне хочется сделать. Максимум — встряхнуть ее как следует или… ударить! За то, что она смешала с грязью все, что я, по наивности, считал настоящим, что она оказалась такой же, как все. И вся ее обо мне забота, все то, от чего я сытым котом млел — лишь продуманный план… Чего? Я не знаю. Завоевания пресытившегося и разочаровавшегося по всем направлениям циника? Если так, то она выбрала идеальную выверенную стратегию. Обогреть, приласкать, накормить, позаботиться о том, до чего у самого никогда не доходили руки. Дать почувствовать себя незаменимым…

— О, господи! Только не говори, что… — Татка делает шаг назад и прикладывает ладонь к сердцу. — Только не говори, что ты решил… О, господи!

Со все возрастающей тревогой наблюдаю за ее метаниями по гостиной. Делаю шаг вперед.

— Нет! — пресекая мою попытку подойти ближе, кричит Тата. — Стой, где стоишь.

Мне кажется, еще немного, и она вот-вот заплачет. Не знаете, почему я чувствую себя последним дерьмом? Именно я чувствую!

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! А лучше ответь на один вопрос.

— На какой?

— Ты действительно думаешь, что это я все подстроила? Я?!

Признаться, еще несколько минут назад я был в этом абсолютно уверен. Меня уже пытались использовать один раз, и я не хочу повторения!

— Согласись, что такие случайности довольно маловероятны. Уж слишком много всего совпало. Тебе не кажется?

Татка зарывается пальцами в растрепанные белокурые волосы и, к моему удивлению, качает головой.

— Кажется… И в такую случайность действительно трудно поверить. Но, постой… Как долго ты уверен, что я тебя обвела вокруг пальца? Сколько времени прошло с Восьмого марта? Три недели? И все это время ты, считая меня… мерзкой лгуньей… жил со мной бок о бок, спал со мной…

— А что мне надо было делать?! — огрызаюсь и так же, как она, упираю руки в бока, неосознанно копируя ее позу.

— Не знаю. Наверное, подать на развод, — Татка опускается в кресло и растерянно трет лицо руками. — Так почему ты этого не сделал? — вскидывает взгляд. И то, что я вижу там — напрочь выбивает из меня все дерьмо. В них столько страха… И столько надежды! Словно мой ответ может вознести ее на вершину мира, а может — низвергнуть в ад. Что за черт? Какого хрена вообще происходит?

— Не знаю. Решил, что не стоит рубить сгоряча. Мне… неплохо с тобой. И, может быть, через некоторое время я сумею простить это все… Дать тебе второй шанс.

— Совсем недавно ты сказал, что не даешь вторых шансов, — шепотом напоминает мне Татка.

— О, да бога ради! Не строй из себя оскорблённую невинность! В данном случае я — пострадавшая сторона, тебе не кажется?

— А знаешь что? — вдруг вскидывается Татка. — Нет! Не кажется! Никакая ты не пострадавшая сторона. Ты — тупоголовый осел! И это не мне нужны вторые шансы, понял?! Они нужны тебе, — она подходит ко мне близко-близко и подносит к моему носу грозно выпяченный вперед указательный палец. — Потому что, мерзкая ты задница, я ни в чем перед тобой не виновата.

Напоследок Татка толкает меня в грудь ладонями и, когда я отступаю на шаг, со всех ног припускает к выходу из гостиной. Срываюсь за ней следом. Перед самым ее носом захлопываю дверь, а для надежности еще и спиной подпираю — отрезая своей спятившей женушке все пути к отступлению. Окружающее нас пространство будто потрескивает от скопившегося в воздухе напряжения. Ведущий погоды пугает первой в этом году грозой, и я готов поклясться, что уже слышу приближающиеся раскаты грома.

— Клим, Тата? У вас все нормально?

Ах, это не гром! Это мой отец, которого я все никак не выгоню, стучит кулаком в дверь.

— Да!

— Нет! — кричим с Таткой одновременно.

— Немедленно выпусти меня! — шипит она.

— Мы не договорили.

— Ты ошибаешься! Я тебя вдоволь наслушалась. И знаешь что? Я от тебя ухожу!

— Никуда ты не пойдешь!

— Это еще почему?

— Потому что… потому что… — перебираю в голове причины и не нахожу ни одной стоящей: — я тебя не отпускал!

— О, это, конечно, все меняет!

Татка зло фыркает, отступает к стене и в немом отчаянии запрокидывает голову к потолку. Черте что! Может быть, она и впрямь ничего такого не делала? Я бы многое отдал, чтобы так оно все и было. Я бы все, что угодно, отдал.

— Тат…

— Что? — тяжело выдыхает она, не сводя взгляда с потолка.

— Я…

— Ты полнейший придурок!

Наверное, это должно меня оскорбить, но нет, ничего подобного не происходит. И это только лишний раз доказывает, что еще никогда я не хотел ошибиться в своих выводах так отчаянно, как сейчас. Уж лучше я буду придурком, чем ложью — все то, что было между нами с Таткой.

— Ну…

— Я ведь думала, что ты узнал меня за это время! Понял, что я… Чем дышу!

— Я понял…

— Ни черта ты не понял, Клим! Ведь если бы понял, то никогда бы… никогда, слышишь, даже мысли бы не допустил, что я способна на такую подлость.

— Меня уже однажды обманывали! — вновь срываюсь на крик. И хоть понимаю, что Татку и близко нельзя сравнивать с моей бывшей женушкой — один черт делаю это.

— Мне жаль, — печально улыбается она. Отлепляется от стенки и вновь подойдя к двери, кладет ладонь на ручку, ненавязчиво так намекая, что не изменила своего желания уйти. И от этого мне вдруг становится так страшно, что хаос в моей голове неожиданно упорядочивается. И я, наконец, отчетливо вижу все то, что раньше ускользало от моего внимания.

— Ладно! Признаю. Я был не прав. Нужно было сразу поговорить с тобой.

— Но вместо этого ты отстранился и купил огромную упаковку презервативов.

— А это тут при чем?

— Не знаю. Может быть, при том, что раньше ты мне доверял, а теперь — сам понимаешь.

— Я просто не хочу усложнять! Послушай, мы все сейчас на эмоциях. Нам нужно остыть. И еще раз обсудить сложившуюся ситуацию на свежую голову. Если ты говоришь, что ничего не подстраивала — значит, так оно и есть. Действительно, зачем бы ты стала это делать? Я — далеко не подарок, на роль принца совершенно не подхожу. Да и деньги тебе мои не нужны! — отвожу волосы ото лба, судорожно соединяя в голове факты. За все то время, что мы женаты, Татка на самом деле не приняла от меня ни одного подарка. Она, как баран, повторяла, что ей ничего от меня не надо, и, более этого, даже подписала брачный контракт, о котором я сам и забыл, но который каким-то непостижимым образом однажды попался ей на глаза. Почему я сразу об этом не вспомнил?

— Ты прав, — неожиданно соглашается со мной Татка.

— Правда?

— Да. Нам действительно не помешает остыть. И то, что ты не подарок — я даже не буду спорить.

— Вот и отлично. Рад, что мы все решили. Теперь-то ты меня покормишь? — примирительно улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку до конца.

— Нет, Клим. Я пойду к себе. И буду там, если ты вдруг решишь, что я на самом деле тебе нужна.

— Постой! Что значит, когда решу? Ты нужна мне!

— Почему? Ты думал об этом?

Смотрю в ее влажные от слез, такие понимающие, что аж тошно, глаза и просто не могу представить, что ей на это ответить.

— Мы же все решили! Нам хорошо вместе… разве этого мало?!

— Ты знаешь, я вдруг поняла, что да… Я почти уверена, что достойна чего-то большего.

Открываю рот, но куда только девается мое красноречие?! А между тем Татка плавно оттесняет меня от двери и, открыв ту, уходит, гордо вскинув голову. Ни черта не понимаю! Это что сейчас было вообще?! Поднимаю взгляд и встречаюсь с голубыми глазами старика. Ну, только этого здесь и не хватало для полного счастья.

— Только не смей мне читать нотаций.

Отец вскидывает перед собой ладони и качает седой головой:

— И в мыслях такого не было. Хочешь выпить?

Серьезно? Старик действительно предлагает мне надраться? Чудны дела твои, господи.

— Очень! Но сначала я привяжу Татку к кровати. Пусть подумает.

— Не стоит, Клим.

Я дергаюсь, когда отец перехватывает мою руку, чтобы остановить. Поднимаю взгляд, но вновь опускаю вниз — на его ладонь, лежащую на моем широком запястье. Если честно, я и вспомнить не могу, когда старик касался меня в последний раз. Я не могу вспомнить…

— Какого хрена? — отчего-то сиплю я.

— Сейчас тебе лучше не попадаться ей на глаза.

— С чего ты взял?

— Женщины очень предсказуемы. А крепко обиженные женщины — тем более.

— А ты ж такой в них специалист, — не могу удержаться от поддевки.

— Что есть — то есть. Хотя бы в этом… ты можешь ко мне прислушаться?

Закусываю щеку изнутри и с сомнением кошусь в сторону собственной спальни, откуда доносятся характерные звуки… Ну, знаете, как если бы кто-то спешно собирал свои манатки.

— Ты знаешь, чего ее так подорвало? — кошусь на отца.

— Догадываюсь, — усмехается тот.

— Расскажешь?

Качает головой, отводит взгляд и, наконец, меня отпустив, сует руку в карман изысканных брюк.

— Понятно, — закатываю глаза, сам не зная, на что надеялся.

— Погоди, Клим! Поверь, так будет лучше. Ты должен прийти к этому сам. Это… важно.

— Да к чему прийти-то? Что за бред вообще?!

— Ты поймешь. Очень скоро ты все поймешь. А если нет — то это даже к лучшему, что она прямо сейчас уходит.

— Я ее не отпускал! — ору, уже вообще не сдерживаясь. Пусть и Татка слышит, что я думаю по этому поводу.

— А ты не спрашивал себя, почему?

Опять, почему? И этот туда же? Они что, все с ума посходили?! Ничего не ответив, пересекаю коридор и у двери едва не сталкиваюсь с женой.

— Далеко собралась?

— Побуду у себя.

— Ты меня бросаешь, что ли?

Дерьмо! Как же жалко я, должно быть, выгляжу.

— Нет, Клим. Нет, я…

На пол упала одна капля, другая… Это еще что за черт?! Запрокидываю Таткину голову и… задыхаюсь. Натуральным образом задыхаюсь от того, что она плачет!

— Так, ну-ка, давай, разворачивайся!

— Ч-что?

— Говорю: марш в спальню! Повадилась тут, чуть что, сразу за вещи хвататься!

— Но…

— Ты меня не услышала, что ли?!

— Уу-у-у-услышалаа-а-а-а, — совсем расклеилась Татка, падая мне на грудь. А я что есть силы прижимаю ее к себе и ловлю себя на мысли о том, что просто не представляя, как бы жил, если бы позволил Татке уйти. Я влип в нее по самое не балуйся.

Глава 21

Тата

— О, Татка! Ты выглядишь… выглядишь просто ужасно! — мама встречает меня у входа в ресторан и крепко-крепко обнимает.

— Спасибо, мама. Ты знаешь, как поднять мне настроение.

— Обиделась, что ли? Вай! Кто ж тебе правду скажет, как не родная мать? Ну, а чего мы в пороге стоим? Гарик, ну-ка, найди нам местечко на веранде. Там сейчас так хорошо, Татка… Почки наклюнулись, вот-вот листочки появятся. Да и тепло-о-о. Хотя тут расслабляться не стоит. Оно по-весеннему обманчивое. Правильно ты сделала, что пальто потеплей надела!

— Мам, знаешь, я не голодна.

— Ничего не знаю. У нас сегодня долма — пальчики оближешь. Гарик, принеси Татке порцию.

От одного только упоминания долмы мне становится как-то не по себе. Или я себя накручиваю, или мне все же стоило провести хотя бы один тест из тех, что я недавно купила.

— Не надо долмы!

— Да ты что? Знаешь, вкуснятина какая! Пряная баранина и бодряще-кислый виноградный лист…

Дослушать мать не успеваю и, резко меняя направление, со всех ног бегу в туалет. Хорошо, что в этом ресторане я знаю каждый закуток, каждый обожжённый кирпичик… Тут прошло все мое детство. Сначала мама работала здесь официантом, потом помощником менеджера, а теперь и вовсе дослужилась до управляющего. Словом, я знаю, куда бежать, да… Захлопываю деревянную дверь и склоняюсь над унитазом.

— Тата-джан! Доченька, с тобой все хорошо?!

Рвотные спазмы заканчиваются так же неожиданно, как и начались. Включаю холодную воду и плещу в лицо. Тонкий трикотажный свитерок, который я просто обожаю за его удобство, липнет к взмокшему телу. Если бы это было возможно, я бы и вся помылась.

— Тата-джан! — стучит мама в дверь.

— Все нормально. Видимо, что-то не то съела.

Мама обхватывает ладонями мои влажные и холодные щеки и так смотрит… как, наверное, только мамы умеют.

— Что-то съела не то, говоришь? Да ты беременная!

— Мама! Тише! — озираюсь по сторонам. Но, похоже, до нас никому нет дела.

— Радость-то какая! Татка…

— Рано радуешься. Может быть, ничего такого и нет. Я… не знаю наверняка.

А узнать — боюсь. Так боюсь, что все внутри дрожит и вибрирует. Ведь даже после нашего примирения с Климом коробка с презервативами никуда из нашей спальни не делась. Напротив, её внушительный запас вот-вот исчерпается, поскольку используется моим мужем самым активным образом. И это может означать только одно, так?

— То есть как это — ты не знаешь?! — вскидывает мама черные брови и ненадолго отвлекается от допроса, чтобы отдать новое распоряжение официанту: — Гарик, не надо долмы, просто горячего чая нам…

— Вот так. Я… не делала тест.

— А почему, не подскажешь?

Хороший вопрос. И вот как на него ответить? Пожимаю плечами и сажусь на заботливо отодвинутый официантом стул. С веранды открывается шикарный вид на город. Ему так к лицу весна…

— Татка!

— Да не знаю я! Лучше ты мне скажи — как вам вообще пришло в голову, что я подстроила свадьбу с Климом? Вы… зачем ему такое сказали? Про тетю Жанну… и вообще?

— Да мы ж пошутили, Тат… Все знают, что ты никогда бы такого не сделала!

— Но ему-то откуда об этом знать?! — в отчаянии зарываюсь ладонями в волосы.

— Постой-постой! Вы что, поругались? Он обвинил тебя в том, что ты… специально?!

— Господи, мама, почему тебя это так удивляет? Вы же сами ему это дали понять!

— Ну и дела… — мама приподнимает брови и медленно-медленно качает головой из стороны в сторону. — Тат, — кладет ладонь поверх моей лежащей на столе руки, — а давай мы попробуем ему все объяснить?

— Не нужно. Мы уже поговорили, и Клим даже вроде бы мне поверил, но… Ты знаешь, как он женился? Тогда, помнишь, в первый раз?

— Когда ты проревела неделю? Как такое забыть!

С губ срывается истеричный смешок, потому что мама ведь ничуть не преувеличила. Когда я узнала, что Клим женится, то выплакала себе все глаза. Мне тогда казалось, что жизнь остановилась, потеряла всякий смысл… Даже не знаю, как пережила это.

— Его бывшая соврала, что беременна. Вот он на ней и женился…

— И какая здесь связь?

— Самая прямая! Разве ты не понимаешь?! Я не хочу удерживать его рядом ребенком, как это сделала та… гадина.

— Что за глупости, Тат? Ты же сама говоришь, что никакого ребенка не было.

— Да, но это сработало!

— Послушай, от того, что ты будешь делать вид, будто не замечаешь очевидного, и бежать от реальности, она ведь не изменится, Тат. И беременность твоя не рассосется. Зачем же прятать голову в песок, рисковать здоровьем малыша…

— Почему сразу рисковать? — вскидываюсь моментально.

— Кто из нас врач, Татка? Ты же понимаешь, чем старше роженица, там больше вероятность осложнений. А ты еще и первородящая. Да тебя обследовать вдоль и поперек надо!

Слова матери не на шутку меня пугают даже несмотря на то, что, как врач, я действительно понимаю, что на самом деле все обстоит не настолько критично. Во рту моментально пересыхает.

— Знаешь что? Давай позвоним Нине Давидовне… Она — отличный гинеколог, уж не сомневайся. Ну, что молчишь? Звонить?

Мама… Моя хорошая, любимая мама… Самая лучшая на всей планете. А я? Какой буду матерью я? И буду ли? Я так напугана. Что, если мои подозрения подтвердятся? А если не подтвердятся… что?

— Звони, — шепчу, облизав пересохшие губы.

Нина Давидовна отвечает мгновенно. Они с мамой переходят на армянский, а я, хоть и владею им в совершенстве, почему-то не могу разобрать ни слова. В ушах шумит, сердце колотится и, кажется, меня вот-вот снова стошнит.

— Ну, что она сказала?!

— Что тебе нужно успеть родить до ноября. Потом их роддом закрывают на мойку, — улыбается мама и накрывает мои нервно постукивающие по столу пальцы. — Ну, что смотришь? Ты прикидывала, когда тебе рожать-то?

Я не прикидывала! Я вообще старалась об этом не думать. Но, похоже, что забеременела я практически сразу. Все же не так много было возможностей у моего организма выполнить свою основную функцию. И как только представился случай, он реализовал свой потенциал по максимуму. Биология чистой воды.

— Нет. Говорю же, мам…

— И ладно! Сейчас чайку попьем и все-все выясним. Нас Ниночка будет ждать через час.

— Как? Сегодня?

— Угу. У нее дежурство, так что никаких проблем. Климу будешь звонить?

— Зачем?!

— Он может захотеть поприсутствовать на УЗИ.

Растираю лицо ладонями. Насколько я знаю, УЗИ на ранних сроках делается при помощи вагинального датчика. Не уверена, что готова предстать перед ним в таком виде. Да и вообще! Ну, не по телефону же ему сообщать о своих подозрениях по поводу возможной беременности.

— Нет. Давай как-то сами. Вдруг ничего такого нет… Не хочу, чтобы он разочаровался.

— Ох, Татка. Какая ты бестолковая. Сама себе противоречишь. Ты уж определись, что его разочарует. Твоя беременность или ее отсутствие.

Слова матери заставляют меня посмотреть на ситуацию под тем углом, под которым я еще её не рассматривала. Слабо улыбаюсь в ответ на ее ободряющее похлопывание по плечу и снова утыкаюсь в свой чай.

— Вот, еще сухарик пожуй. Когда я была беременна — помогало.

— Может быть, я и не беременна, — повторяю по сто пятому разу, скорее уже по привычке, чем из каких-то других соображений.

— Угу. А тошнит тебя от чего?

— Не знаю. Может быть психосоматика. Знаешь, как иной раз себя накрутить можно?

— А вот мы сейчас и посмотрим, что это. Ну-ка, надевай пальто! Зря шапку не надела, в уши надует. А тебе теперь себя беречь надо.

Спорить с мамой на тему шапки — дело неблагодарное. Поэтому я лишь покладисто качаю головой. Встаю. Послушно просовываю руки в рукава поданного мне пальто, которое тут же застегиваю на все пуговиц, не дожидаясь, пока мне с этим помогут. Мамы — они такие, знаете? И, наверное, это нормально, что в какой-то момент жизни мы не просто соглашаемся с тем, что они говорят, но и начинаем как-то по-особенному к ним прислушиваться. И ценить, чем дальше, тем больше.

— Эй, что такое?

— Ничего, — шмыгаю носом, — расчувствовалась что-то.

Обнимаю маму, зарываюсь носом в темные, совсем не похожие на мои волосы. Всегда завидовала тому, какие они у нее красивые.

— Ну, вот! Сейчас и я заплачу. Ой, а это не отец Клима, Тат? Интересно, что он у нас забыл…

— Да ладно, мам… Я все про вас знаю! — отступаю на шаг, не в силах сдержать обиды. — Могла бы и сама мне все рассказать.

— А нечего пока рассказывать! Было бы — рассказа. А пока… я и сама не знаю, как ко всему этому относиться. Я подойду к нему, хорошо? Подождешь меня в машине?

Разговор мамы со свекром заканчивается, едва начавшись. Мама выходит из ресторана практически следом за мной. Я едва успеваю устроиться в кресле и включить магнитолу.

— Ты же ему ничего не рассказала? — вдруг приходит в голову.

— А что, это — какая-то тайна?

— Да нет же! Просто я хочу, чтобы Клим узнал это от меня.

— Вот и узнает! А теперь помолчи, пожалуйста. Мне еще утром показалось, что что-то стучит. А сейчас звук только усилился.

— Может, колодка?

— Доехать бы без приключений…

К счастью, ехать нам всего ничего. Больница, в которой работала Нина Давидовна, находилась совсем неподалеку. Небольшая заминка случается лишь с въездом на территорию. Как оказалось, туда пускают исключительно машины скорой помощи, поэтому свою нам приходится бросить на стоянке.

Нина Давидовна — видная женщина необъятных размеров и такого же обаяния, принимает нас практически сразу. И даже не удивляется тому, что я, банально не сделав тест, пришла на прием к гинекологу.

— Давай сразу на кресло. Когда, говоришь, последние месячные были?

— Давно… Еще до нашей свадьбы с Климом.

— Ты мне дату скажи, — смеется Нина Давидовна. — На свадьбу-то меня не позвали! Откуда мне знать, когда она у вас была?

— Никого не позвали, Ниночка. Совсем не по-людски вышло, — вздыхает мать.

Силюсь вспомнить заветную дату, и не могу. Нина Давидовна смеется громче и заверяет, что врачи — самые худшие пациенты. Ничего не помнят, но во все сразу лезут. А потом тут же резко меняет тему:

— Думаю, все же… недель шесть есть. Матка уже хорошо увеличена…

— Что? — выдыхаю я.

— Нет, ну, вы посмотрите на неё! Ты мне, что, тут в обморок падать собралась?

— Нет. Вообще ничего подобного не собиралась делать, — смеюсь сквозь слезы, а внутри со звоном обрываются нити сковывающего меня напряжения, страхов… И вырвавшись из этих сетей, я буквально лечу. Легкая, как перышко. И такая счастливая!

— Давай, переходи на кушетку. Сейчас на УЗИ что да как посмотрим. А потом девочки возьмут анализы. Или ты у себя сдашь?

— Могу и у себя, чтобы вас не дергать. Что надо-то?

— Я тебе напишу, — отмахивается Нина Давидовна и, пошевелив бровями, натягивает на датчик презерватив. Мы с мамой переглядываемся и начинаем истерично смеяться.

Из кабинета врача выхожу улыбающейся до ушей и случайно наталкиваюсь на…

— Кира? Привет!

— Привет. А ты что здесь делаешь?

— Да так! Ничего! — обхожу ее задом по кругу и пячусь к выходу.

— Ну, нет! Ты беременна?! — орет эта глупая. Улыбаюсь шире. — Тетя Ани, хоть вы скажите, она беременная, да?

— Это секрет! — кричу, приложив руки ко рту.

— Почему секрет-то? — смеется мама.

— Потому. Я сначала Клима порадую. — повторяю в который раз.

— Ух, ты! Значит, больше никаких сомнений?

— Больше никаких! Подбросишь меня домой?

— Ну, конечно, глупая!

Бросаю взгляд на часы. Клим, наверное, будет еще нескоро, но я все равно в нетерпении постукиваю пальцами по обшивке двери, когда мы останавливаемся на светофорах. По ступеням в подъезде уже бегу! Нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу в лифте, а уже у самых дверей отчего-то робею. Кладу руку на абсолютно плоский живот и вместо того, чтобы открыть дверь ключом, звоню… Как Клим, который теперь всегда так делает. И, к удивлению, дверь открывается, прежде чем я успеваю нащупать ключи.

— Привет, — улыбаюсь немного растерянно. — Ты не говорил, что освободишься пораньше, — целую мужа в щеку, в который раз вознося хвалу богу за то, что он никуда меня не отпустил в тот раз…

— Привет.

— Что-то случилось? — замираю я, так и не выпутавшись из рукавов пальто.

— Это ты мне скажи. Что это означает? — интересуется Клим, вытягивая перед собой руку с зажатым в ней тестом на беременность.

Глава 22

Клим

— Тебе не кажется, что Клим похудел? — интересуется мой братец у моего же отца, листая толстую папку меню. Понятия не имею, как мы снова оказались за одним столом, но, сколько бы я ни пытался ограничить наше общение со стариком, тот один черт как-то просачивается в мою жизнь, за мой стол и в мои дела. На этот раз под предлогом необходимости обсуждения деталей нового проекта, который я, не иначе как окончательно спятив, снова ему доверил.

— Это потому, что рядом с ним появилась хорошая женщина. И накормит вкусно-полезно, и на пробежку выгонит, и к врачу заставит пойти, если надо.

— Ты ходил к врачу? — Сашка удивленно вскидывает темные брови. А я невольно морщусь в ответ, потому что не привык жаловаться. К тому же мои проблемы со здоровьем яйца выеденного не стоят.

— Татка записала меня на массаж. Остеохондроз замучил.

— Говорю же — прелесть, а не женщина, — довольно потирает руки отец, и хоть первая моя реакция на все, что бы он ни сказал — отрицание, в этот раз даже я не могу не согласиться:

— Угу. Ничего.

— Так, значит, ты доволен?

Брат откладывает меню и, опираясь предплечьями на стол, придвигается ко мне поближе. Будто я ему сейчас все подробности своей жизни вывалю. Угу. Как бы не так.

— Чем? — делаю вид, что не понял его вопроса.

— Своей женитьбой! Ну, что скажешь, не зря вас судьба свела?

— В жизни вообще ничего просто так не происходит. Давайте уже что-нибудь закажем. У меня после обеда еще полным полно дел.

— Я всегда знал, что вы с Таткой будете идеальной парой!

— Ну, надо же! А вот я даже не догадывался, что ты обладаешь экстрасенсорными способностями.

— Чтобы видеть некоторые вещи, не нужно быть экстрасенсом, — подхватывает разговор отец, — достаточно просто не быть слепым.

— Ты на что-то намекаешь? — хватаю хлебную палочку из корзинки и с хрустом ломаю ту пополам. Это даже ненормально — то, как запросто он выводит меня из себя, зато, мать его все дери, так привычно.

— Да нет, ничего такого.

Отец идет на попятный, но мне почему-то от этого не становится легче. Дожидаюсь, пока он сделает заказ, озвучиваю официанту свой выбор, а когда тот уходит, между делом замечаю:

— Говоря откровенно, не такие уж мы и слепые. Например, твои подкаты к Ани… Ты серьезно думаешь, что мы не в курсе? Господи Иисусе, это же моя теща!

— И что?

— Да, правда, Клим, что тут такого?

Младший примирительно хлопает меня по руке. Поверить не могу, что этот мелкий засранец перебежал на сторону старика. Просто не могу в это поверить!

— Держись от нее подальше! Вашим отношениям не рады. Ни я, ни Тата.

— Мы с Ани — взрослые люди, Клим, и в ваших благословлениях не нуждаемся. Да и что-то мне подсказывает, что за Татку ты все решил сам. Моя невестка умная девочка. Вряд ли бы она стала лезть в наши отношения с ее матерью.

— Может быть! — не могу не согласиться. — Но только потому, что Татка не знает, какое ты на самом деле дерьмо.

Слова вырываются на волю прежде, чем я успеваю их проглотить, и повисают над столом яркими обвиняющими транспарантами. Да что за черт? Понятия не имею, почему так молниеносно утратил над собой всякий контроль. Не потому ли, что подспудно чувствовал, что мой старик, брат, да и все вокруг, понимают нечто важное, то, что каждый раз ускользает от меня самого. Каждый раз ускользает…

— Знаете, что? Я, пожалуй, сыт. Извините.

Отец опускает ладони на стол и, тяжело опираясь на них, поднимается.

— Па, Клим… Ну, какого черта? Вы не думали поговорить, я не знаю… Попробовать наладить контакт? Мы одна семья, и должны держаться вместе.

— Конечно, сынок… Так и должно быть, — соглашается старик, но все равно выходит из-за стола, а потом и из зала.

— Доволен? — интересуется Сашка. Пожимаю плечами и переключаюсь на подоспевшего официанта. — Знаешь, ты странный в последнее время, — не унимается брат, когда официант уходит.

— Правда? И в чем же это выражается?

— Во всем! В кои веки у тебя все в порядке. И с бизнесом все хорошо, и в семье все гладко. Жена, опять же, еще попробуй такую найди… А ты все никак себя не отпустишь. Все подвоха какого-то ждешь.

— Что поделать? Подвохи меня поджидают, считай, на каждом углу. — задумчиво стучу по столу. Как знать, может, прав Сашка? Я совершенно разучился расслабляться.

— Интересно, какого подвоха ты ждешь от Татки! — усмехается тот. — Я ее двадцать лет знаю!

— А то, что у нее тетка — начальник ЗАГСа, в котором нас поженили, знаешь?

— А это еще здесь при чем?!

— Может, и ни при чем. А может, неспроста у меня штамп в паспорте появился.

— Постой-постой… Ты реально думаешь, это Татка подстроила? Поверить в это не могу! Ты окончательно спятил, вот, что я тебе скажу. И я очень надеюсь, что тебе хватило ума хотя бы ей на озвучивать свои подозрения.

Отвожу взгляд и взмахом руки даю знак официанту принести нам счет.

— Нет… — недоверчиво тянет Сашка. — Только не говори, что ты вывалил это на неё!

— Было дело. Но мы со всем разобрались, — огрызаюсь я. — Да и вообще это неважно…

— Кого ты пытаешься в этом убедить?

Резонный вопрос! Открываю рот, но, так и не найдясь с ответом, затыкаюсь.

— Это мы подстроили. С Кирой. Если тебе так важно докопаться до сути… это сделали мы.

А это уже вообще за гранью. Поднимаюсь вслед за братом из-за стола. Сую руки в карман, чтобы хорошенько не врезать этому мелкому засранцу.

— За каким чертом вам это понадобилось?!

— Не поверишь. Хотелось сделать тебя счастливым.

— Женив на первой встречной?!

— На той, кто будет любить тебя, дурака! Любить по-настоящему…

— Постой! Что ты имеешь в виду?!

— А ты подумай. Умник. Кстати, у Киры сегодня прием, так что я отъеду на пару часов. Надеюсь, биг босс не против, и я не останусь без работы.

Понятно. Младший полез в пузырь! Кручу пальцем у виска и бросаю на стол несколько смятых купюр. Пока одеваюсь — Сашка уже уходит. А ведь я так и не понял, что он имел в виду.

— В офис, Клим Николаич?

— Нет, Гриш. Давай домой… — качаю головой, устаиваясь на заднем сиденье машины. Звоню секретарю, чтобы отменить назначенные на вечер встречи. На душе тягостно. И опять это не покидающее меня чувство, будто я снова упустил что-то важное.

Дома никого. А я уже, оказывается, привык к компании. Меня встречает лишь кот, который до этого мирно посапывал, лежа верхом на Таткиной сумке, которую она забыла убрать с тумбочки в гардероб. Удобно так ему, что ли?

— Ну, привет, — чешу Стасяна за ухом. Тот широко зевает, вывалив длинный розовый язык и вытянувшись на всех четырех лапах, выгибает спину дугой. — Ты ел?

— Мя!

— Нет? А чего? Неужели в кои веки у тебя пустая миска?

Стасян опять обиженно мявкает и, видимо, для того, чтобы наглядно продемонстрировать мне случившееся безобразие, сигает на пол. Таткина сумка летит в противоположную сторону. Выругавшись, приседаю, чтобы устранить последствия котячей диверсии. Так уж вышло, что у Стасяна с Таткой сложились не самые лучшие отношения, и вряд ли стоит ей добавлять поводов думать, будто кот изводит ее специально. Она и без этого абсолютно уверена, что у Стасяна на неё имеется зуб.

Поднимаю с пола бальзам для губ, зеркальце, которое, к счастью, не разбилось, тонкие кожаные перчатки, шарф и… тест на беременность. Я сразу узнаю коробочку с логотипом моей компании. А чуть дальше замечаю еще одну. Это уже — продукция конкурентов. Хотел бы я знать, зачем они моей жене. Впрочем, это и дураку понятно. Вопрос в другом. Почему она не поделилась со мной своими подозрениями?

Когда в дверь звонят, я сижу в коридоре, подперев стену затылком. Мне кажется, измени я положение — и эти стены упадут, рухнут прямо на мою голову. Во мне так много всего. Радости, сомнений, непонимания… И это настолько странный коктейль, что мне не удается с ним справиться в одиночку.

Опираясь на ладонь, встаю. Открываю двери и ловлю Таткин удивленный, но в то же время радостный взгляд.

— Привет. — То ли с моим голосом что-то не то, то ли я как-то странно выгляжу, потому что выражение красивого лица жены тут же меняется, и она застывает в пороге, хотя уже захлопнула за собой дверь и могла бы, по крайней мере, разуться.

— Что-то случилось?

— Это ты мне скажи. Что это означает?

Нет, однозначно, что-то не так с моим голосом. Я будто утратил над ним всякий контроль, и те интонации, что в нем присутствуют, даже мне самому кажутся ужасно неправильными. Я откашливаюсь и пробую еще раз, опасаясь испортить момент:

— Ты беременна? — Татка закусывает губу и медленно кивает. Как болванчик, повторяю за ней и растираю ладонями дорогую шерсть брюк, которые безнадежно измялись. — А мне почему не сказала? Ты же… не думаешь избавиться от ребенка?

Опять качает головой. На этот раз отрицательно. И если я просто не узнаю свой голос, то Татка, похоже, его потеряла вовсе.

— Я… хотела тебе сказать.

— Так что же тебе помешало?

Я хочу знать. Мне важно… действительно важно понимать ее мотивы. Такой уж я человек. Привык все держать под контролем. Докапываться до истины. Особенно там, где это вдруг стало так важно.

— До сегодня я не была уверена… И если честно, ужасно трусила.

— Трусила? — сглатываю колючий ком, — почему?

Татка не спешит с ответом. И, словно напротив, желая что-то от меня утаить, отворачивается, расстегивая пальто, но, даже сняв его, не спешит повесить то в шкаф, чтобы вернуться к прерванному разговору. Поверить не могу. Она беременна! А ведь вот так, со спины, ничего и не видно. Да и спереди ничего не разглядеть — рано еще, но мне все равно хочется, чтобы она поскорей обернулась.

— Тат! — касаюсь руки.

— По многим причинам.

— Ты… сомневаешься в наших отношениях? Или что? — презираю себя за неуверенность, прозвучавшую в голосе, но ничего поделать с ней не могу. А Татка, наконец, оборачивается. Что-то в моих словах ее проняло.

— Нет. Что ты… Если я в чем-то и не уверена, то только в том, что тебе самому это нужно. Я даже не знаю, поверил ли ты, что я не имею отношения к нашей проклятой женитьбе… — она судорожно сглатывает, выжидает несколько секунд, будто собираясь с силами, и продолжает: — К тому же ты явно дал мне понять, что пока не хочешь, чтобы я забеременела.

— Презервативы… — доходит вдруг до меня.

— Да… Ты купил презервативы, но было уже поздно, и поэтому… поэтому я очень боялась. Не хочу, чтобы ты подумал, словно я пытаюсь тебя удержать… то штампом в паспорте, то при помощи ребенка.

И самое дерьмовое в этом всем, что ее страх был не напрасным. Говоря откровенно, до сегодняшнего разговора с Сашкой этот страх во мне действительно жил. И хоть я старался поменьше загоняться по этому поводу, глубоко-глубоко в душе, меня точил червячок сомнений.

— Эй… Ты что? Я думал, мы во всем разобрались.

Наконец, шагаю к жене, сгребаю ее в объятья и бережно, будто боясь сломать, прижимаю к своей груди. Она ничего не знала! Она — такая же жертва дурацкого розыгрыша, как и я. Господи боже!

— Так ты… мне действительно веришь?

— Ну, конечно! Зачем бы я оставался с тобой, если бы считал тебя лгуньей?

Вопрос на миллион. Потому что я оставался! Даже когда меня терзали миллионы сомнений, я оставался с ней… Почему?

— Не знаю! Может быть, потому, что пал жертвой моих колдовских чар, — Татка смеется и одновременно с этим шмыгает носом. Даже представлять не хочу, что ей довелось пережить одной. В одном я уверен точно — в следующий раз, что бы ни случилось, я буду рядом.

— А я и пал, — соглашаюсь с очевидным. Веду носом по ее волосам. Целую макушку. — И те презервативы… Глупости это все. Я просто испугался, что не справлюсь с ролью отца. В конце концов, у меня не было нормального примера. Но знаешь, пока я сидел вот возле той стеночки, ожидая твоего возвращения, я пришел к выводу, что, в случае чего, ты меня подстрахуешь и просто не дашь наломать дров.

— И твои страхи ушли? — мягко улыбается Татка.

— Не полностью. Но, думаю, я справлюсь. И, Тат…

— Что?

— Ты же… ты же поняла, что я не против ребенка, что я готов и приложу все усилия, чтобы у вас с малышом все было?

— Конечно, поняла.

— Это ведь главное? — уточняю настойчиво.

— Что именно?

— То, что ты уверена во мне на все сто?

— Да, конечно.

— Тогда можно мы продолжим этот разговор потом… В другой раз, ладно?

— Без проблем. А чем же мы займемся сейчас?

Бросаю на нее тяжелый взгляд из-под бровей, разворачиваюсь и веду за собой, держа за руку. А оказавшись за дверями спальни, заглядываю ей прямо в глаза.

— Можно я тебя… потрогаю?

Конечно, это звучит странно. Но она понимает, чего я хочу. Стаскивает с себя свитерок, берет мою ладонь и ведет ею по низу живота, пока мои распластанные пальцы не накрывают его полностью.

Меня чуток потряхивает от эмоций. Это даже странно, потому что обычно я не такой чувствительный. Но сейчас меня конкретно ведет.

— Доктор сказал, что срок — шесть недель. Так что ты попал в цель с первого раза, — Татка шуткой пытается разрядить скопившееся в воздухе напряжение, и я ужасно… вот просто ужасно ей благодарен за это, потому как мне реально кажется, что если не ослабить эту пружину внутри, меня просто разорвет на части. От чувств. От любви. От эмоций.

— Я не только меткий, но еще и ужасно дальновидный.

— Правда? Это еще почему?

— Ну, как? Теперь ты от меня совершенно точно никуда не денешься.

— Ты правда хочешь, чтобы я была рядом?

— Конечно, хочу. Что за вопросы?

— Не знаю. У нас все так странно закрутилось…

Знала бы ты, насколько странно — удивилась бы, — думаю я, а вслух говорю:

— А знаешь, что? Мне плевать, с чего началась наша история. Главное, куда она нас привела.

— И куда же?

— Сюда. В этот миг. Который я ни на что не променяю.

Глава 23

Тата

— Сюда. В этот миг. Который я ни на что не променяю.

Конечно, это не признание в любви. Но даже от таких незатейливых слов я будто проваливаюсь в воздушную яму. Тело становится легким, как перышко, меня охватывает блаженная, превращающая кости в желе, истома. Мой мир сходит со своей привычной орбиты и, будто ознаменовывая этот переход, небо взрывается оглушительным раскатом грома. Обещанная гроза задерживается в пути, но все же настигает город. Первые тяжелые капли срываются из-под свинцового купола и вдребезги разбиваются о водосток. В комнате вмиг становится серо, словно неожиданно посреди белого дня наступил вечер. Лезвие молнии вспарывает тяжелое брюхо тучи и, устремляясь к самой земле, обрушивается на нее всей мощью своей стихии. Даже сквозь залитые дождем стекла видно, как в парке неподалеку ветер безжалостно гнет к земле макушки только-только высаженных деревьев.

Отрываю взгляд от окна и заглядываю в грозовые глаза мужа. Клим обнимает меня чуть крепче. Зарывается пальцами в волосы и осторожно начинает массировать мою абсолютно пьяную от восторга голову. А потом целует. И стихия за стенами нашего дома перетекает в меня.

Дрожу. Кончиками пальцев Клим ведет по моей спине вверх и замирает на уровне лопаток. Не могу понять, почему он медлит. С намеком прикусываю его губу, но Клим все равно отстраняется и только так, глядя мне в глаза, неторопливо расстегивает застежку лифчика, а потом так же медленно указательным пальцем по очереди снимает бретельки бюстика, потому что тот даже не думает падать. Все это время я не дышу, наблюдая за разгорающимся в его глазах огнем. И лишь когда он осторожно касается напряженных вершинок, со всхлипом глотаю воздух.

— Они изменились…

— Правда?

— Да. Стали больше. А соски потемнели. — Клим, как слепец, очерчивает контур груди, ведет у основания и снова возвращается к изнывающим, требующим ласки вершинкам. Чуть сжимает пальцами, наклоняется и вбирает правую в рот. Не знаю, так уж они изменились внешне, как утверждает муж, но то, что стали чувствительнее — однозначно. Когда Клим принимается с силой меня посасывать, ощущения становятся просто запредельными. Запрокидываю голову и, не сдерживая себя, стону.

— Сладкая, моя…

Клим дергает застежку на моих штанах. В четыре руки стаскиваем их и отбрасываем в сторону. Также вместе вступаем в бой и с его одеждой. Больше нет сил порознь. Хочется кожа к коже. Сплестись, проникнуть друг в друга… Распаляемся чем дальше, тем больше. Гром и молния за окном — ничто в сравнении с тем, что происходит сейчас между нами. Клим ловит мои руки, прижимается тесней, трется возбужденным членом. Ноги уже не держат. Я отступаю, шаг за шагом, пока не упираюсь икрами в край кровати. Опускаюсь. Лицо оказывается на уровне его бедер. Медленно облизываю губы и поднимаю трепещущие ресницы. По животу, тяжело вздымающейся груди, мощной колонне шеи, скулам с выступившими желваками, к щелочкам глаз под тяжелыми, будто свинцом налитыми веками. Подаюсь вперед и обхватываю его губами. Клим бормочет что-то, собирает мои волосы и усилием воли, не иначе, себя тормозит. Но я… я совершенно точно не собираюсь следовать его примеру. Моя любовь такая огромная, что в ней нет запретов и нет табу. Нет даже страха, что я не справлюсь. Открываю рот и медленно, насколько могу, вбираю его в себя. Клим шипит, матерится… Крылья его породистого носа трепещут. И он, таки не выдерживая, все же начинает двигаться, задавая свой темп. А я и не планировала роль ведущей скрипки. Мне она не нужна… Я за ним хочу следовать. Ему подчиняться. Отдавая всякий контроль… Это тяжело с непривычки, но так сладко, что по доброй воле я бы ни за что не прекратила. Клим сам прерывает происходящее. Выходит, чертыхаясь, падает на колени между моих широко расставленных ног и пережимает член, лишая и себя, и меня удовольствия.

— Эй! — шепчу я.

— Сейчас. Секунду…

Я не понимаю, зачем он остановил меня, но раз так надо… Молчу. Клим прячет лицо у меня на бедре и, слегка подрагивая, остается так некоторое время. Я несмело касаюсь его волос, которые опять отросли и собрались в барашки. Интересно, если я попрошу его не стричься так коротко, он послушается? И передадутся ли его кудри по наследству нашему малышу?

Дождь немного стихает. И если бы Клим отпустил меня, я бы, наверное, открыла форточку, чтобы впустить немного озона в наш дом. Но он не отпускает. И что-то мне подсказывает, что теперь отпустит не скоро. И словно в подтверждение моих слов, он немного меняет позицию и ведет губами по моему животу.

— Привет! — говорит Терентьев. — Сейчас кое-кто познакомится с папочкой.

Откидываюсь на локти. Улыбаюсь сквозь слезы, а чтобы не расплакаться от этой нежности, запрокидываю голову к потолку и часто-часто моргаю.

— Думаешь, он меня слышит?

Я немного теряюсь от того, как быстро Клим переключается с одного на другое.

— Эм… Вообще-то нет. Слуховой аппарат созревает примерно на четырнадцатой неделе беременности, а у меня шесть… Или семь.

— Твоя мама такая зануда, — шепчет Клим, обращаясь к моему животу.

— Эй! — улыбаюсь я. — Это научно доказанный факт.

— Очень умная зануда.

Смеюсь. Смеюсь так, что все тело ходуном ходит. Но мой смех внезапно обрывается. Когда Клим начинает покрывать мой живот поцелуями.

— Клим…

— Тс! Я тебе кое-что задолжал.

— Нет! Ничего подобного… — протестую я. Не хочу, чтобы он думал, будто должен мне что-то, только потому, что… — Аа-а-ах…

Клим отводит мои трусики в сторону и осторожно трогает клитор языком. Мне немного неловко. Я очень мокрая. И совершенно необязательно… Да-да, необязательно…

— Аа-а-а-аха-х, Кли-и-им!

Клим ненадолго отстраняется. Смотрит на меня совершенно пьяными, голодными глазами, поддевает пальцами трусики и, не без моего активного участия, стаскивает их с меня. Небрежно отбрасывает в сторону и залипает на самой откровенной картинке из всех возможных. Чувствую, как румянец касается щек и начинает сползать вниз по шее, на грудь и дальше. Мне кажется, я все горю… Клим располагает обе ладони у меня на бедрах, максимально раскрывая меня большими пальцами.

— Клим! — ахаю я. — Это… это… — не нахожу слов, потому что он наклоняется ниже и вновь меня касается языком, губами, ртом… Замираю мышкой, прислушиваясь к своим ощущениям. Направляя, подталкивая его… И постепенно он понимает, что нужно делать. Спустя какую-то пару минут я с громким криком кончаю, и в тот же миг Клим резко меняет позицию. Встает с колен, накрывает меня своим телом и медленно погружается внутрь, преодолевая сопротивление конвульсивно сжимающихся мышц. Эта наполненность убивает меня. Отправляет дальше и дальше, по мере того, как он начинает раскачиваться, глядя мне прямо в глаза. Я захожу на второй круг, так до конца и не приземлившись. И когда он себя отпускает, делаю дубль.

За окном тихо шумит дождь, и в его шуме тонет наше надсадное дыхание. Клим заваливается на бок. Подтягивается на локтях повыше и устраивает мою голову у себя на груди.

— Почему мы этого не делали раньше? — голосом, чуть более хриплым, чем обычно, интересуется он.

— Не занимались оральным сексом?

— Угу… — его нос зарывается в мои чуть влажные от пота пряди.

— Не знаю. Что-то нас определённо сдерживало. Может быть, мы не чувствовали нужной для этого близости. А может, боялись оплошать.

— Ты боялась? — Клим приподнимается, чтобы заглянуть мне в глаза, и я вынуждена приподнять голову.

— Ну-у-у, вообще-то это был мой дебют.

— Серьезно?

— Угу. А что, не похоже?

— Не знаю. Меня так штырило, что даже если бы ты меня укусила, вряд ли бы я это почувствовал.

Откидываю голову и смеюсь. Знал бы Клим, как меня греет его признание. Почти так же, как слова о том, что он ни за что бы не променял наши отношения.

— Как хорошо, что я не стала тебя кусать.

— А я бы не отказался чего-нибудь погрызть… — рычит Клим и принимается меня щекотать. С визгом спрыгиваю с кровати, добегаю до двери и останавливаюсь — потому что попала в ловушку. Совершенно точно я не могу позволить себе бегать голышом по квартире. Жили бы мы одни — другое дело, но у нас тут полно народу, я уж молчу о Стасяне, который только и мечтает, как меня побольнее цапнуть. Вряд ли он упустит возможность впиться в мой голый зад.

— Покормить тебя? — невинно хлопаю глазами, с тревогой наблюдая за приближающимся ко мне Климом. Все же наши пробежки не прошли даром. Как и здоровый сон. Он будто помолодел и стал беззаботнее, что ли? Я его таким расслабленным — забыла, когда и видела.

— Может быть, сначала душ? — подходит вплотную и касается пальцами белесых разводов на моих бедрах. Пожалуй, после двух месяцев совместной жизни, стесняться довольно глупо, но я, наверное, нескоро преодолею этот момент. — Потру тебе спинку? М-м-м?

— Звучит заманчиво. Но что, если кто-то придет, когда мы…

— А ничего! Все взрослые люди. И вообще, гнать их отсюда надо. Хотя, может, и не придется, — чешет в затылке Клим.

— Ты о чем?

Иду к шкафу, беру махровый халат. Надеваю и протягиваю такой же, но чуть побольше, мужу. С любовью, которую прямо сейчас вряд ли могу скрыть, наблюдаю, как он одевается. И снова касаюсь рукой кудряшек на его макушке.

— Я сегодня э-э-э… несколько вышел из себя, — признается Клим, бодая мою ладонь, ну, вылитый кот! — И сказал отцу все, что о нем думаю.

— Хм…

— Ты меня осуждаешь, — вздыхает мой муж и, наверняка зная, что точно сможет меня отвлечь, садится на кровать и лицом прижимается к моему животу. И это… сто процентов срабатывает. Я не могу на него сердиться.

— Ну, и что тебя подтолкнуло к этому… хм… разговору?

— Все вместе!

— По-моему, ты к нему несправедлив.

— И ты туда же. Вы все… все на его стороне.

— Ошибаешься.

— Правда? — Клим вскидывает лохматую голову и смотрит мне прямо в глаза.

— Я — твоя жена. У меня теперь только одна сторона. Твоя.

— То есть брак со мной сделал тебя односторонней? — улыбается этот глупый.

— Определенно. И именно потому, что я на твоей стороне, а не на чьей больше, мой тебе совет — отпусти, наконец, обиду. Прошлого не изменить, но будущее зависит лишь от нас. От наших мыслей, действий и поступков.

— Посмотрю, что ты скажешь, когда этот кобель разобьёт твоей матери сердце.

— А что скажешь ты, если этого не случится?

— Скажу, что мир сошел с ума.

Прерывая наш диалог, в глубине квартиры загремели замки.

— Есть кто дома? — заорала Ника, потянуло сквозняком, и входная дверь захлопнулась.

— Есть! — кричу в ответ и добавляю тихо: — И Нике… Нике ты тоже нужен. Она тянется к тебе, как никто. Не отталкивай ее. Хорошо?

— А я и не отталкиваю. Просто не знаю, о чем с ней говорить! Она же девчонка, господи…

— Тогда рекомендую тебе набраться опыта. Потому что, видит бог, если у нас родится дочь, общаться вам точно придется, — в последний раз веду по плечу мужа и отступаю в сторону. Но он тут же вскакивает вслед за мной:

— Погоди-погоди! Какая дочь? Почему дочь? Тебе что, сказали, что это девочка?!

Смеюсь. Закатываю глаза к потолку:

— Нет, конечно. Пол ребенка можно определить ближе к восемнадцатой неделе беременности. Но с вероятностью пятьдесят на пятьдесят это может быть девочка, Клим. И судя по всему, тебе лучше начать свыкаться с этой мыслью. На всякий случай…

Оставляю ошарашенного мужа и, подхихикивая, выхожу из комнаты.

— Голодная? — интересуюсь у развалившейся на диване Ники.

— Как волк.

— Сейчас схожу в душ и что-нибудь приготовлю.

— Я тебе помогу, — обещает Ника, ковыряя ногтем заусеницу. — Кстати, это не твой телефон разрывается?

— Ох! И правда.

Бегу в прихожую, чуть не убившись о выскочившего мне прямо под ноги Стасяна, выуживаю из сумки смарт и с облегчением выдыхаю. Слава богу, не по работе, а значит, ничего непоправимого не произошло. Прикладываю трубку к уху:

— Привет, Кир! Что-то срочное? Я как раз собиралась в душ…

— Да нет. Не срочное. Я просто хотела убедиться, что ты на нас с Сашкой не обижаешься. Все ведь вышло, как нельзя лучше, правда?

— Наверное, да, раз ты говоришь, — смеюсь я. — Но неплохо бы уточнить, о чем вообще идет речь.

— Как… Клим еще не сказал тебе?

— Не сказал о чем?

— Хм… Пообещай, что не будешь злиться?

— Кира! Ну, что вы уже натворили, а?

— Это мы подстроили вашу с Климом роспись.

Глава 24

Клим

Девочка. У меня может родиться дочь. Наверное, похожая на Тату. Или на ее мать-армянку. Или на прибалта-отца. Кровей понамешано в моей жене — дай боже.

Подхожу к зеркалу и замираю с открытым ртом от пришедшей в голову мысли. С таким же успехом дочка может быть похожа и на меня! Приближаюсь к собственному отражению почти вплотную. Трясу головой — ну и рожа! Намучается девочка с такой. Уж лучше в красавицу-маму…

Нет, серьезно! У меня, Клима Терентьева, может родиться дочь…

И чем больше я об этом думаю — тем отчетливее понимаю, что, скорее всего, так и будет. В этой жизни мне ничего не давалось легко. И вряд ли судьба упустит шанс подкинуть мне новое испытание. Маленькая девочка… Это же… Это же вообще какой-то новый, неизведанный мир! Получится ли у меня вписаться в него? Наверняка. Пример отца в этом смысле довольно вдохновляющий. Уж если у него вышло, так мне сам бог велит справиться. Как там сказала Татка? Начать с сестры? Почему бы и нет?

Плетусь в гостевой душ, потому что свой занят женой, быстро купаюсь, переодеваюсь в домашнее и иду на звук работающего телевизора. Стасян, путаясь под ногами, бежит за мной. Ника сидит в наушниках на диване — телевизор ей и даром не нужен, и красит ногти на ногах в ужасный грязно-голубой цвет. Завидев меня, девочка отрывается от своего занятия и удивленно вскидывает брови.

— Что делаешь?

Ага. Вопрос еще тот. Ты ж не ослеп, придурок!

— Крашу ногти, — спокойно отвечает Ника, не сводя с меня глаз, так похожих на мои собственные.

— Хм… А потом? Что планируешь делать… потом?

— Готовить с Татой ужин. У тебя все в порядке?

— Все пучком!

Глаза Ники округляются. Что? Так уже не говорят? А как надо? Ощущаю, что начинаю потеть. Идиотское чувство. Растираю ладонью шею и отвожу взгляд. Рядом с Никой на диване замечаю раскрытый учебник геометрии.

— Делала уроки? — протягиваю руку за книжкой, пробегаюсь взглядом по задачам, будто ничего интереснее в жизни не видел, и снова возвращаюсь взглядом к сестре.

— Пыталась. Но это выше моего понимания, — морщит нос та. — Я попросила одного парня из класса помочь мне разобраться, но его больше интересовало, какой у меня размер лифчика, чем все остальное.

Закашливаюсь. Похоже, воспитание девочки — штука намного более страшная, чем я в принципе мог предположить. Вот зачем девочкам грудь? Не иначе, чтобы их отцы поседели раньше времени. Определенно в этом имеется какой-то смысл.

— Эээ…

— Да ты не парься. Я его послала.

В пятнадцать лет вообще можно посылать кого-то? С какого возраста узаконено посылание? Впрочем, плевать. Она поступила верно, что отшила этого малолетнего озабоченного придурка.

— Правильно!

— Но с геометрией теперь вообще беда.

— Хочешь, я тебе объясню?

— А ты можешь? В смысле, это ведь школьная программа… а ты окончил школу…

— Еще в прошлом веке.

— Ну да, — смеется Ника.

— К счастью, с тех пор в геометрии ничего не изменилось. Ну-ка, дай сюда эту свою тетрадь…

Когда раскрасневшаяся после душа Татка присоединяется к нам, я как раз объясняю сестре теорему синусов.

— Что делаете?

— Клим помогает мне с геометрией, — кажется, Ника сама до конца не верит в то, что это происходит на самом деле. А я чувствую себя таким придурком, что не попытался с ней сблизиться раньше. Татка была права в том, что для неё это крайне важно. Она вообще очень умная — моя жена. Поднимаюсь с дивана и обнимаю её, не в силах не касаться. Я так чутко на нее настроен, после всего, что между нами было совсем недавно, что сразу понимаю — с ней что-то не так. Татка будто деревянная, неживая под моими ладонями… Касаюсь пальцами её подбородка, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Что-то случилось?

— Нет, — торопливо отвечает Тата, настораживая меня этой поспешностью еще сильней. — Я пойду ужин готовить. Отец не говорил, когда придет? — спрашивает у Ники.

— Нет, — качает та головой и вгрызается в колпачок ручки. — Мне уже немного осталось. Сейчас тебе помогу…

— Не спеши. Мы сами справимся.

Подталкиваю Татку к выходу из гостиной и сам шагаю за ней. Она может рассказывать мне все, что угодно, но я достаточно изучил ее… Изучил от макушек до пяток. Глазами, руками и языком… Я проник к ней в душу и открыл свою. Именно поэтому ей меня не провести. Я вижу — что-то случилось за то недолгое время, что она была в душе. И я не успокоюсь, пока не узнаю, что?

— Моркови нет. Черт! Как я забыла… — Тата с силой захлопывает холодильник, резко отворачивается и, широко расставив ладони, упирается в мраморную столешницу. Ее плечи напряжены, а спина прямая, будто в нее вбили кол. И что-то мне подсказывает, что здесь ни при чем гребаная морковка.

— Эй! — подхожу с тыла, кладу руку на живот, машинально, вообще об этом не думая. — Это ведь не проблема. Я сгоняю быстренько в магазин.

— Ты? Господи, ты ведь даже не знаешь, где он находится…

— Узнаю. Если ты взяла на себя функции повара, то будет справедливо, если я возьму на себя функции поставщика провизии. М-м-м? Что скажешь?

Я почти уверен, что это предложение её рассмешит, но все выходит совсем не так, как планировалось.

— Ты же долбаный Форбс, Терентьев! Форбсы не ходят в магазин, не женятся по любви и… не говорят правды!

— О… чем… ты… толкуешь?!

— Ни о чем.

Татка вновь ныряет в холодильник. Захлопываю дверцу. Откладываю в сторону кусок вырезки, который она достала, и настойчиво заглядываю жене в глаза.

— Думаю, лучше будет обсудить твои претензии сразу, чем их копить. Так что там по поводу «не говорят правды»?

— Мне нужна морковь! — повторяет Татка, как заведенная. И такое отчаяние в ее глаза плещется, что я отступаю!

— Значит, морковь?

— Да! Ты принесешь ее?

Похоже, она просто хочет от меня отделаться. И мне это категорически не нравится. С другой стороны, не стоит забывать, что Татка беременна. Меньше всего я хочу на нее давить.

— Да, конечно. Сейчас схожу. Может быть, еще что-то купить? Соленые огурцы? Персики? Или… за чем там обычно гоняют беременные своих мужей?

— Просто купи морковку.

Мне кажется, еще чуть-чуть, и Татка в голос заплачет. Ну и дерьмо! Чтобы не доводить ее до греха, отступаю. Хватаю куртку и пулей лечу к магазину. Купить морковь, что может быть проще?!

Я надеялся, что управлюсь гораздо быстрее. Но сначала у меня возникают непредвиденные трудности с выбором — да-да, моркови, потом застреваю в очереди на кассе… К дому почти бегу. Сердце сжимается от волнения и тревоги. Нет, определённо, с девочками сложнее. С маленькими сложно, а с большими — вообще кошмар. Надуется — а ты гадай, что же не так ты сделал. А ведь, похоже, сделал! Татка не из тех, кто стал бы из ничего делать проблему. Я вообще не встречал более здравомыслящего и уравновешенного человека, чем моя жена. И такой красивой, смешной, понимающей… Как я вообще без неё жил? Что-то делал… Куда-то бежал? Ради чего?

Двери лифта со звоном открываются, а у меня в голове всплывают обрывки нашего с Таткой разговора… Того разговора, который чуть было не стал концом.

— …Я пойду к себе. И буду там, если ты вдруг решишь, что я на самом деле тебе нужна.

— Постой! Что значит, когда решу? Ты нужна мне!

— Почему? Ты думал об этом?

Почему? Почему? Почему?!

Двери лифта закрываются, так и не дождавшись, пока я выйду. Я чертыхаюсь, бью ладонью по кнопке, чтобы выбраться на волю. Ручки пакета обрываются, и морковка рассыпается по полу лифта. Да чтоб его — это все! Естественно, другого пакета у меня нет. Я растыкиваю морковь по карманам, плюнув на большую часть, и торопливо шагаю к двери, а она резко распахивается у самого моего носа, едва не заехав мне по лбу.

— Где ты был?! Я весь телефон тебе оборвала! — орет Ника. Ничего не понимая, я опускаю взгляд. Зачем она цепляется за мою Татку, и куда они в таком виде собрались?

— Наверное, забыл телефон. Что-то случилось?

— Все нормально, — качает головой белая, как мел, Татка. — Просто… мне, наверное, надо в больницу.

— Зачем? — туплю я. — Тебя на работу вызвали?

А может, и не туплю. Такое уже случалось. Работа у моей жены такая — ответственная, хрен расслабишься.

— Никуда ее не вызвали! У нее… кровь.

— Ника!

— У тебя кровь?

Я очень мало в этом всем разбираюсь, но и дураку понятно, что у беременной никакой крови быть не должно. Затылок сковывает страх.

— Совсем немного. Так бывает на первых…

Не даю ей договорить. Беру за руку. Не знаю, кому сейчас это нужней: ей или мне. Я уверен лишь в том, что ни за что не выпущу ее ладонь.

— Ника, оставайся дома. Я отвезу Тату в больницу и буду с ней. Тат, ты звонила своему гинекологу?

— Она меня ждет.

Нике хватает ума не спорить. Мы возвращаемся к лифту. Татка удивленно глядит на разбросанные по полу овощи и переводит взгляд блестящих от непролитых слез глаз на меня.

— Пакет прорвался, — сиплю, — пришлось… вот… — достаю морковь из кармана.

Глупый разговор. Но он позволяет немного отвлечься. И немного перевести дух. Хотя… кого я обманываю?! Ни хрена! Ни хрена… Вот вообще. Обнимаю Татку. Понимаю, что она дрожит. За внешним показным спокойствием скрываются страх и ранимость. Молчим. Я хочу… очень хочу найти слова ободрения и поддержки, но, черт… Откуда мне знать, что сказать?!

Проходим через паркинг. Открываю машину и усаживаю Татку в холодный салон. Она ежится, а я с трудом заставляю себя от неё отлепиться, чтобы самому сесть за руль.

— Ты спрашивал, что я имела в виду, когда сказала, что ты не говоришь правды, — шепчет она, когда мы выезжаем на улицу. За каких-то пять минут, что меня не было, стало совсем темно.

— Сейчас это не имеет значения.

— Нет. Имеет. Я знаю, что ты мне соврал.

— В чем?

— В том, что ты мне поверил. А на деле ты просто узнал, что нашу свадьбу подстроил Сашка с Кирой.

— И? Что это меняет?

— Как, что? Ты до последнего верил в то, что я заманила тебя в ловушку!

— Послушай, не думаю, что тебе стоит так нервничать…

— Я хочу знать. Только, пожалуйста, не обманывай меня сейчас… Это важно.

Стискиваю зубы и прибавив газу, перестраиваюсь в правый ряд. Отрывисто киваю.

— Спрашивай.

— Когда ты узнал, что я беременна… О чем ты первым делом подумал? Ты… решил, что и тут я все подстроила тоже?

Притормаживаю на светофоре. Оборачиваюсь к жене. Такой несчастной и подавленной. И молчу. Потому что, если дам себе волю — просто наору на нее. Наору за такие мысли. А это меньшее из того, что ей сейчас надо. Глупая! Двинутая на всю голову! И такая родная, что у меня при взгляде на нее все внутри сжимается…

— Если я потеряю ребенка… — всхлипывает, зло вытирает глаза и отворачивается к окну, нервно постукивая пальцами по обшивке салона.

— Ты его не потеряешь.

— Надеюсь! — оборачивается, хлещет волосами себя по щекам. — Но если вдруг… если вдруг я потеряю ребенка… останется ли хоть что-то, что будет нас связывать? Захочешь ли ты быть со мной? Просто потому, что я — это я. Просто потому, что ты…

— Я люблю тебя.

— Да… — кивает Татка и тут же удивленно открывает рот: — Ч-что?

— Я останусь с тобой. И буду с тобой всегда. Что бы ни случилось. И через какие бы испытания нам ни пришлось пройти. Просто потому, что я люблю тебя. Люблю так сильно, что не представляю даже, как жил без тебя, чем… жил? Зачем это вообще все было. Не знаю…

В наш диалог бесцеремонно врываются оглушительно-громкие сигналы машин. Татка вздрагивает всем телом. Всхлипывает. Зажимает ладонью рот. А сзади все сигналят, и сигналят, и мне, наверное, нужно ехать… Перевожу взгляд на дорогу, нащупываю ее ладонь и прижимаю ее прохладные пальцы к своей колючей щеке.

— Ты же не говоришь мне это все только потому, что я об этом мечтала?

— А ты мечтала? — трусь лицом о ее ладонь.

— О, да! Сколько лет…

— Тогда уже, может быть, скажешь мне?

— Что именно?

— Что ты меня тоже любишь! А то я уже начинаю волноваться…

Татка смеется сквозь слезы. Тянет на себя наши переплетенные руки и, осторожно касаясь губами костяшек на моих пальцах, шепчет:

— Очень, очень люблю…

Глава 25

Клим

Поверить не могу. Меня просто выгнали из больницы! Обычной, ничем не примечательной унылой районной гинекологии. В нормальную частную клинику, из которой меня уж точно не посмели бы выставить, Татка ехать категорически отказалась. А я бы, в другой раз, может быть, и поспорил с ней, но, черт! Кто вообще спорит с любимой женщиной? Любимой беременной женщиной? Не знаю, есть ли такие, но я уж точно к ним не отношусь. Я подкаблучник — и мне это нравится. Тем более что и аргументы у Татки железные — своему врачу она доверяет. А это немаловажно, не то, чтобы я в этом что-нибудь понимал…

Зажмуриваюсь и медленно выдыхаю. Раз за разом повторяю, как мантру, что все будет хорошо. Это нам даже Нина Давидовна подтвердила, когда провела осмотр и взяла у Татки все необходимые анализы. Пора бы и мне уже успокоиться. Но почему-то все равно тревожно. Ведь зачем-то мою жену оставили в той больнице! И пусть она мне сто раз объяснила, что это банальная перестраховка, я все равно на взводе. Без неё все не так… Без нее даже домой не хочется. А тут еще мимо пролетают знакомые многоэтажки. Да и повод заехать к Сашке тоже имеется. Я ему по гроб жизни обязан. Недолго думая, я сворачиваю во дворы.

В захудалом магазине у дома выбор алкоголя на удивление богатый. Наверное, это единственный отдел, позволяющий ему держаться на плаву. Беру бутылку самого лучшего здесь коньяка, иду на кассу, где, подперев пухлую щеку кулаком, сидит угрожающего вида тетка.

— Восемь часов!

— И что? — теряюсь.

— Продажа алкоголя после двадцати ноль-ноль запрещена законом.

— Что, правда? А если в порядке исключения? Ну, очень надо…

— Трубы горят? — щурит густо подведенные синим глаза.

— Нет. У меня жена в больнице…

— А у тебя, значит, праздник?!

— Да почему же праздник? Наоборот. С горя, вот…

Нет, ну, не могу же я заявиться в гости к брату с пустыми руками? Тем более что разговор нам предстоит еще тот.

— Толкаешь меня на преступление! Хоть из продуктов чего возьми… На закуску.

Вот это маркетинг, я понимаю! Отчего-то улыбаясь, возвращаюсь к прилавку. Беру палку колбасы, сырную нарезку, банку шпротов, которые вообще не помню, когда в последний раз ел, апельсины и шоколадку, в общем — полный набор. Обнаглев в край, к одной бутылке коньяка добавляю вторую. Продавщица многозначительно хмыкает.

Когда я заявляюсь к Сашке, тот выглядит удивленным. Наверное, потому что я не часто приезжал к нему просто так. Фактически я и был в их с Кирой квартире раза два. Или три… И права Татка — это неправильно.

— У вас все в порядке? — хмурится Сашка, забирая из моих рук пакет, отчего бутылки весело звякают.

— С Таткой и малышом все хорошо? — присоединяется к допросу Кира.

— А вы… — удивленно открываю рот, — откуда уже все знаете?

— Это я сказала. Не надо было, да?

Оборачиваюсь на голос сестры и неожиданно для себя встречаюсь взглядом со стоящим у нее за спиной отцом. Интересно, что это у них тут за слет? По какому поводу?

— Ты знаешь, как я тебя люблю, Клим, но, клянусь, если ты обидел Татку, я тебя… я тебе… голову оторву! Выклюю печень, а кишки выброшу бездомным собакам!

Я замираю с повисшей на носке туфлей и, открыв рот, кошусь на свою раньше казавшуюся милой невестку. И ведь ее кровожадной угрозой впечатлен не только я один. Вытянувшиеся лица Сашки, отца и Ники выглядят довольно забавно.

— Буду иметь в виду. На случай, если когда-то решусь обидеть жену, — улыбаюсь на все тридцать два, стаскиваю, наконец, обувь и, приобняв невестку, звонко целую ту в нос. — Спасибо тебе! И тебе… — оборачиваюсь к брату.

— Это за что же?

— За то, что поняли раньше меня то, что мне самому уже давно бы следовало осознать.

— Ну, наконец-то! — запрокинул голову к потолку отец. — Мы уж было думали, что ты безнадежен.

— Еще бы мы не думали! Двадцать лет не замечать то, что у тебя под носом, — воинственно подбоченивается Кира, от чего ткань платья на ее животе натягивается, и становится заметно, что он уже немного подрос. Интересно, а когда у Татки такой же будет?

— Ага… — бормочу я, а потом осекаюсь. — Какие еще двадцать лет? Ты о чем?

Веду взглядом от невестки к брату, от брата к отцу… И ничего… абсолютно ничего не понимаю.

— О боже, мы все же переоценили его сообразительность, — прикладывает к губам ладошку Кира.

— Похоже на то, — хмурится брат.

— Ты что… ты правда до сих пор ничегошеньки не понял?! — открывает рот сестра, а отец недоверчиво качает головой из стороны в сторону:

— Абсолютно.

Отчего-то начинаю нервничать.

— Вы не можете утверждать, что Татка любит меня двадцать лет. — Брови всех присутствующих изумленно взмывают вверх. Как будто они отрепетировали это движение. — Что? Почему вы все на меня так смотрите?

— Ждем, когда до тебя дойдет. Хотим увидеть реакцию.

— Нет! Вы спятили! Такого не может быть. Никто не может любить двадцать лет и…

Замолкаю. Не могу продолжить. И они тоже молчат. Молчат и… смотрят. Смотрят и молчат.

Ну, нет… Такого не может быть. Повторяю про себя, как дурак. Ведь правда… Не может! Никто не станет любить тебя столько лет и ничего… абсолютно ничего не требовать взамен. Так не бывает. Я опускаюсь на тумбочку у двери и растираю грудь, в которой болит. В памяти всплывает наш недавний разговор с Таткой:

— Ты же не говоришь мне это все только потому, что я об этом мечтала?

— А ты мечтала?

— О, да! Сколько лет…

Если быть точным, двадцать. В ушах нарастает гул.

— Кажется, ему плохо!

— Клим, Клим! С тобой все в порядке?!

— Может быть, позвонить в скорую?

— Я — идиот.

Трясу головой и снова, в который раз, веду взглядом по всем присутствующим.

— Не нужно ему к доктору. Ему лучше выпить.

Киваю. Да, выпить… Чтобы не думать о том, сколько времени я потерял. Сколько боли ей причинил. И каким вообще был идиотом. Теперь мне намного понятнее ее страхи. Я… сам их породил.

— Я все сделал неправильно!

— Это мягко сказано, — подливает масла в огонь невестка.

— Мне нужно все исправить… Саша! Вы… вы пока накрывайте на стол, а я… я сейчас вернусь.

Ныряю обратно в злосчастные туфли, наступая на задники, бестолково толкаю дверь.

— Эй! Ты куда?!

— К Татке!

— Разве она не в больнице?

— Да, там…

— Тебя к ней не пустят. Не чуди…

— Нет, я все равно поеду.

Наконец, замки поддаются, я вываливаюсь в подъезд, не дожидаясь лифта, лечу вниз по ступенькам. Такое странное ощущение… С одной стороны, все кругом будто в тумане, а с другой, мои чувства еще никогда не были так сильно обострены. Только сейчас я замечаю, что в воздухе пахнет весной. Может быть, потому, что впервые за сорок лет смог вдохнуть полной грудью. А до этого я вполсилы дышал.

Машина не успела остыть. Ударяю по газам и, визжа шинами, срываюсь с места. Сердце колотится, как ненормальное, я будто горю… Горю огромным костром до неба. И небо мне благоволит. На моем пути не встречается ни одной пробки, и даже светофоры в кои веки приветливо подмигивают мне зеленым глазом. Бросаю машину у шлагбаума. Прямо под табличкой, запрещающей здесь парковку. Торопливо шагаю через великолепный больничный парк, еще час назад казавшийся мне унылым и куцым, прикладываю трубку к уху… Гудок. Еще один. А потом её тихий, немного хриплый со сна голос:

— Привет. Что-то случилось?

Почему я не подумал, что она может уснуть?! Зачем разбудил?

— Нет. Нет, ничего… Я просто соскучился.

— Правда?

— Очень. А еще я должен сказать тебе что-то важное. Ты можешь выглянуть в окно?

— Постой… Ты что, еще не уехал?!

— Уехал. Но потом вернулся. Ты же на третьем этаже? Включи свет! Никак не соображу, где твоя палата.

— Я не могу! У меня же соседки здесь…

Ах, вот почему она шепчет!

— А без соседок тебе не могли дать палату?! — возмущаюсь я.

— Так веселее, чего ты бурчишь? Давай, я тебе из туалета помашу. Сейчас… — В трубке что-то шуршит, а потом Татка спрашивает. — Ну? Увидел? Я включила свет.

— Ни черта!

— Может, ты не с той стороны здания?!

Господи! Какой же идиотский разговор. Я, наверное, опять не с того начал. Во мне так много мыслей и чувств, что если я не поделюсь ими с Таткой, то просто взорвусь. И мне так важно видеть ее в этот момент…

— Сейчас обойду. Только ты дождись, ладно? Я должен тебе сказать что-то очень и очень важное. Тебе ведь можно стоять?! Кровотечение… оно прекратилось?

— Да. Еще когда ты был здесь. Все в порядке. Правда, — ее голос смягчается и становится таким нежным, что я останавливаюсь на пару секунд, впитывая его в себя.

— Тата, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Это просто замечательно, — смеется она, — но, кажется, мы с тобой уже давно женаты.

— Нет! Ты не поняла. Я хочу, чтобы ты стала моей женой по-настоящему. Хочу увидеть тебя в свадебном платье! Хочу произнести клятвы перед алтарем… Хочу собрать всех-всех твоих армянских родственников, чтобы они стали тому свидетелями и больше не ругали меня за то, что я зажал свадьбу. Но, главное, я хочу, чтобы ты знала, как… — от чувств моя речь сбивается, и я останавливаюсь перевести дух. Опираюсь ладонью в колени и, задрав голову, безошибочно нахожу окно, в котором, приложив трубку к уху, стоит моя любовь… Снова задаюсь вопросом, как я без неё жил. И понимаю, что это была не жизнь. А так… существование, как бы избито это все ни звучало. Задумавшись, теряю мысль, но Татка, как всегда, меня выручает:

— Чтобы я знала… — напоминает она.

— Чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. И хоть я не могу гарантировать того, что сумею как-то компенсировать двадцать потерянных лет, но… — сглатываю огромный колючий ком, собравшийся в горле. — Но, клянусь, что сделаю для этого все, от меня зависящее.

— О, Клим… Я люблю тебя.

— Я знаю, малышка. Я… знаю. Измучил я тебя, да?

— Нет, нет! Что ты?! Хотя… черт, Терентьев, ты мог бы быть и посообразительнее. — Татка влажно всхлипывает, и я начинаю беспокоиться о том, что наш разговор случился именно теперь, когда ей не следует уж слишком эмоционировать.

— Думаю, тебе лучше вернуться в кровать, — нехотя шепчу я.

— Ну, уж нет! Я использую этот момент по полной, — смеется Татка и прилипает носом к стеклу, в безуспешной попытке стать ко мне ближе.

— Есть идеи по поводу свадьбы? — уточняю я, улыбаясь.

— Конечно. Главная моя идея — поручить все маме и Кире. Тебе в этом вопросе я не доверяю.

— Это еще почему?

— Потому что ты начнешь швыряться деньгами направо-налево, а мне это…

— Не надо. Я знаю.

— Вот именно.

— Интересно, в кого ты такая скупердяйка?

— Эй! Я просто люблю тебя. Тебя, понимаешь?

— Конечно. И от этого мне хочется тебя баловать еще сильнее! Что скажешь насчет свадьбы в Париже?

— Скажу, что ты спятил!

— На озере Комо? Нет? Тогда, может быть, в Санкт-Морице или в Ереване?

— Ты невыносим, Клим Терентьев, так и знай!

— Кстати, ты так и не взяла мою фамилию.

— Ты не настаивал.

— Я очень настаиваю сейчас. Тогда я, может быть, откажусь от мысли купить тебе…

Я не успеваю договорить угрозу, Татка со смехом меня перебивает:

— Хорошо-хорошо! Я займусь этим вопросом сразу же, как меня выпишут. А если уж тебе так хочется потратить много денег…

— Да?

— Ты не хочешь купить дом? Ну, или построить… У нас большая семья, а станет еще больше. Думаю, это неплохая идея.

К концу предложения в голосе Татки просыпается вообще несвойственная ей робость.

— Думаю, для одного ребенка дом — это слишком. Но если ты пообещаешь родить мне еще, по крайней мере, парочку — я завтра же пришлю к тебе риелтора.

Татка смеется и сквозь хохот с трудом можно разобрать её слова о том, что от такого предложения ей довольно трудно отказаться. А потом смех стихает. И некоторое время мы просто стоим, глядя друг на друга.

Эпилог

Тата

— Привет! Не ожидала, что ты так рано освободишься, — улыбаюсь я и ныряю в открытую передо мной дверь пафосного Майбаха мужа. — А тут у нас кто? Моя маленькая мышка! Ой, а сколько слюней… Тянусь через мужа к автокреслу, в котором, улыбаясь во весь свой беззубый рот, как на троне, сидит наша дочка.

— Это кто был?

— Где? — удивленная тоном мужа, замираю с рукой, занесенной в воздухе, и встречаюсь взглядом с его чуть прищуренным взглядом.

— Тот смазливый громила в генеральских погонах.

Хмурюсь сильней. Смазливый? Оборачиваюсь к окну, за которым будущий муж одной из моих пациенток как раз садится в свою машину. Огромный, ему под стать, внедорожник.

— Это муж моей пациентки. Нам нужно было обсудить её операцию, а поскольку я так и не пообедала и жутко хотела есть…

— Как? Опять? Мы же договаривались, что ты будешь выделять на это время, что бы там ни случилось. Кто съел твой обед на этот раз?!

Перевожу взгляд на нахмурившую бровки дочку. Треплю ее по пухлой щечке и успокаивающе улыбаюсь. В принципе нам не привыкать к бешеному темпераменту нашего папочки, но иногда он переигрывает. Впрочем, мы вообще… вот вообще не жалуемся.

— Елизавета Петровна из восьмой палаты. У нее совсем никого нет. Даже проведать некому. Представляешь?

Клим вздыхает. Достает из внутреннего кармана пиджака смартфон и командует:

— Диктуй.

— Что именно?

— Список страждущих. Я буду заказывать обед и на них. Если это единственный способ заставить тебя поесть.

— Эй! — кладу руку поверх широкого запястья мужа, млея от того, что могу касаться его, столько, сколько моей душе будет угодно. — Я ем. Просто сегодня так вышло. Застряла в операционной. Не пропадать же добру.

— Ну, да. Тем более что тебя всегда есть кому накормить.

Терентьев бросает хмурый взгляд на злосчастный внедорожник.

— Постой-постой… Ты ревнуешь!

— С чего бы это?

— Нет! Ты ревнуешь… Как ми-и-и-ило! — наклоняюсь к мужу, трусь лицом о его грудь, а меня за воротничок ухватывают цепкие ручки дочки. Понятно. Маленькая проказница проголодалась. Да и я уже переполнена настолько, что это начинает причинять боль. Клим понимает все с полуслова, нажимает кнопку, поднимая разделяющее нас с водителем стекло и отстегивает Танюшку. Пробегаюсь пальцами, расстегивая хлопковую летнюю блузку, забираю дочку из его рук и прикладываю к груди. Терентьев с жадностью наблюдает за происходящим. У него явный пунктик на этот счет, который он и не пытается скрыть.

— Не смотри так на меня, — невольно ерзаю на сиденье.

— Это еще почему?

— Ты знаешь! А дома мы будем еще бог знает когда, и не факт, что нам удастся уединиться сразу.

— У нас опять гости?

— Мама с Никой обещали заехать. А к ним, как всегда, кто-нибудь упадет на хвост.

Танюшка «отпочковывается» от одной груди, и я поворачиваю ее к другой. Из-за установленного автокресла даже в просторном салоне Майбаха нам втроем довольно тесно. Я то и дело касаюсь Клима, и от этого сгустившееся между нами желание разгорается все сильней.

— Ты знаешь, как я люблю Ани, но то, что она делает со стариком — за гранью моего понимания.

— Пусть они сами разбираются в своих отношениях, — успокаивающе поглаживаю мужа по коленке. Он перехватывает мою ладонь и сдвигает намного выше, чем я планировала. Во рту моментально пересыхает. Я сглатываю и сильнее сжимаю пальцы.

— Так и знал, что ты будешь ее защищать! — бормочет немного задушено.

— Я не защищаю. Просто мама — взрослая женщина…

— За которой скоро закрепится слава аморальной! Клянусь, я видел, как она тайком выбегала из офиса, застегивая пуговички на блузке.

Замираю с открытым ртом:

— Ты шутишь!

Нет, не то, чтобы я ханжа. Но моя мама… Моя королева-мама! И где? В офисе! Впрочем, с тех пор, как отец Клима возглавил одну из дочек его кампании и вышел на рынок адаптивных технологий 3-D-печати, он целыми днями пропадал на работе.

— Да вот те крест. Это было… хм… ужасно.

— Ты просто завидуешь.

— Чему?

— Их насыщенной приключениями сексуальной жизни!

— Матерь божья, Татка! Как ты можешь? Им же… они же… старые! Какие приключения?

— Судя по всему — завидные! Они, может, потому и не женятся, что вот так веселей…

— Звучит так, будто ты жалеешь о нашей свадьбе, — суживает глаза Терентьев.

Смеюсь тихонько, чтобы не разбудить прикорнувшую дочку. Многозначительно кошусь на креслице, давая понять, что неплохо бы его установить в положение «лежа», и перекладываю Танюшку.

— Ни в коем случае. Не жалею! Ты же знаешь. Наша свадьба — лучшее, что вообще могло со мною случиться.

— Да. Это было занятно.

Клим потирает небольшой, едва видный шрам на руке, которым он обзавелся во время проведения одного из многочисленных обрядов, сопровождавших нашу свадьбу. Вообще, конечно, этот ритуал не требовал кровопролития. Так получилось случайно… И супер-эффектно, как утверждал мой муж. А ведь всего лишь полагалось разбить две тарелки о порог дома, чтобы узнать, кто в нем будет верховодить. Ну, я и разбила, пока Клим с голодухи поедал лаваш с собственного плеча (#1). Да так приложилась, что один из осколков встрял Терентьеву в руку. Пришлось оказывать ему первую помощь… На нашей свадьбе хоть и хватало других врачей, своего любимого мужа я никому из них не могла доверить.

— Так, значит, тебе не хватает сексуальных приключений?

— Разве что самую малость. Согласись, когда у тебя маленький ребенок, работа и куча забот… это… сказывается.

— Ты недовольна нашей интимной жизнью?!

Заело его, что ли?! Удивленно вскидываю брови и понимаю, что… Вот же черт, похоже, я наступила на больную мозоль!

— Я всем довольна. Более чем, но, думаю, ты согласишься, что было бы неплохо нам с тобой проводить больше времени вместе. Только ты и я. М-м-м? Что скажешь?

— Скажу, что это было бы замечательно. Нет, Танюшка — чудо и прелесть, я ее обожаю… — Терентьев касается указательным пальцем носика нашей крохи, боясь спугнуть ее сон.

— Но когда она не начинает пищать в самый ответственный момент, обожать её как-то легче? — закусываю подрагивающую от смеха губу.

— Разве что самую малость… Ну, говори, что ты уже задумала!

— Да ничего такого, — отворачиваюсь к окну и веду пальцем по кожаной обшивке двери. — Но я тут подумала, что Танюшка уже большая, и мы вполне можем ее подкинуть бабушке и дедушке, как Сашка с Кирой подкидывают им Ванюшку.

— Ты это серьезно?

— Угу. Вот прямо сегодня пусть и забирают! Ну, что ты молчишь?

— Я не молчу! Я возношу хвалу Всевышнему! — Клим окидывает меня плотоядным взглядом, нажимает кнопку, опускает стекло и командует водителю: — Гриш, прибавь-ка газу.

Похрюкивая от смеха, прячу лицо на груди мужа. Ловлю улыбающийся взгляд водителя и смеюсь еще громче. Далеко-далеко на горизонте уже можно рассмотреть очертания нашего дома. Дома, где мы живем в любви и согласии, так, как всегда и мечтали. И хоть история нашей любви скорей похожа на сказку, мы с Климом знаем, что все у нас по-настоящему!

Лаваш с собственного плеча #1 — речь идет об армянской традиции, когда молодоженам на пороге дома кладут на плечи по лавашу, что символизирует изобилие в жизни.

Content

Резник Юлия Владимировна Все по-настоящему