Резник Юлия Владимировна

Вдребезги

Юлия Резник

Вдребезги

Глава 1

Тимур

— Да-да… Довез в лучшем виде. Ох, и уработал ты мне начальника, Руслан Булатыч… Что такое? Да в отрубях наш Красавчик, вот что, — сквозь сон до меня доносится веселый смех моего случайного водителя. Кряхтя, поднимаюсь с заднего сиденья, веду рукой по лицу, стряхивая похмелье. От неудобной позы болит все тело, а во рту сухо, как в Атамаке летом. Нащупываю в темноте бутылку Боржоми, которую в последний момент мне сунул в руки брат, свинчиваю крышку и перед тем, как приложиться к горлышку, бросаю короткое:

— Я все слышу.

Получается намного более строго, чем я планировал. Наверное, потому что в горле пересохло. Парень за рулем распрямляет руки по швам.

— Виноват, Тимур Булатыч.

— Вольно. Не в армии.

Закручиваю бутылку, нащупываю ручку двери и вываливаюсь из салона.

— Проводить? — не сдается этот придурок, одной рукой нажимая на стеклоподъёмник, а другой — придерживая мобильник у уха.

— Я тебе что, девчонка?

— Никак нет.

— Вот и давай. Вали уже, — беззлобно бормочу я, обходя машину. Юрка коротко сигналит на прощение и трогается с места. Чуть пошатываясь, бреду по подъездной дорожке к своему таун-хаусу. Лампочка над крыльцом невротично подмигивает, усугубляя боль в голове. Морщусь. Давно пора поговорить с управляющей компанией. В последнее время они работают из ряда вон плохо, что совершенно непозволительно, учитывая то, сколько я им плачу. Прищуриваю один глаз, для наведения резкости, шагаю к подъезду и как раз в этот момент ощущаю стремительное движение за спиной. Дальше действую на автомате. Подсечка, удар, бросок… Вмиг протрезвев, озираюсь по сторонам в поисках новой угрозы. Адреналин просто зашкаливает. Я готов кинуться в драку, но ничего… абсолютно ничего не происходит. Лишь мой поверженный противник приходит в себя и начинает барахтаться в сугробе, а чуть в стороне зарождается тоненький странный звук. Будто щенок скулит. Или ребенок плачет… А потом из темноты подворотни отделяется маленькая тень. Трясу головой, но картинка перед глазами остается неизменной. Передо мной и правда ребенок. Совсем маленький. Года два или три. Я не слишком в этом всем разбираюсь.

— Какого черта… — доносится из сугроба ошалевший женский голос. — Ты окончательно спятил?!

Я не слышал его… дайте подумать… уже, наверное, года четыре? Стискиваю зубы так, что челюсть начинает ныть, считаю про себя до пяти. Понимаю, что этого мало, и продолжаю счет. Десять, пятнадцать, двадцать. За это время женщина успевает подняться и взять на руки порядком напуганного происходящим мальчишку.

— Мы знакомы? — равнодушно интересуюсь я, отряхивая легкое, совсем не по погоде, пальто. Впрочем, во мне столько адреналина, что холода я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Она отучила. Хотя… вру. Злости во мне под завязку. Как и всего прочего замешанного на ней дерьма.

— Перестань! Пожалуйста… Я знаю, что поступила с тобой некрасиво, но… Мне сейчас не до игр. Все очень серьезно. Ты не мог бы…

— Не мог бы, что?

— Для начала уделить мне немного внимания?

Не знаю, чего во мне больше. Желания послать её к черту прямо сейчас, или же любопытства. Нет, ну, правда, интересно же, что ее ко мне привело. Вот так. Посреди ночи. С ребенком на руках. А я не знал, что она родила, поскольку сам себе запретил интересоваться подробностями ее жизни.

— Валяй.

— Ты, что, хочешь говорить прямо здесь?

В её обычно спокойном голосе проскальзывают истеричные нотки.

— А ты никак напрашиваешься в гости?

Лампочка, наконец, перестает мигать, и мы оказываемся так близко друг от друга в желтом пятне света, отбрасываемого фонарем. Вижу полыхнувшую в Олеськиных глазах ярость, прежде чем она успевает скрыть ее за опущенными ресницами.

— П-послушай, мы здесь сидим уже целую вечность. Дамир замерз… Да и я до костей продрогла. Мы можем поговорить у тебя? Это правда вопрос жизни и смерти.

Не уверен, что мне это нужно. Но у нее действительно зуб на зуб не попадает, да еще этот малой… Перевожу взгляд на ребенка. Но из-за толстого вязаного шарфа и низко опущенной на глаза шапки с помпоном не могу рассмотреть лица мальчишки.

— Это твой сын?

— Да. Его зовут Дамир. Может быть, мы все же войдем?

Пожимаю плечами и не спеша иду к дверям. В подъезде тепло, и хорошо пахнет. Гремлю замками, снимаю квартиру с сигнализации и только затем пропускаю гостей в свой дом. Тело мелко-мелко дрожит. Понятия не имею, что за дерьмо со мной происходит, но с этим определенно нужно что-то делать.

— Я сейчас приду. Располагайтесь.

Иду в душ, скидываю на пол одежду и становлюсь под обжигающе-горячие струи. Наверное, я все же замерз. Да. Это все объясняет. И странную трясучку, и… да к черту! Просто я не ожидал ее увидеть. И такой своей реакции тоже не ожидал. Думал, что давным-давно перегорел. Но оказалось — ни хрена подобного. Ни хрена подобного, понимаете? А у нее сын — Дамир. А у неё жизнь… своя жизнь, в которой мне вообще нет места. Так какого хрена вот это все?!

Выбираюсь из душевой кабины, оставляя на полу лужи, тянусь за полотенцем. Вытираюсь, натягиваю застиранные треники и выхожу из ванной. Из кухни доносится шум. Иду на звук, чувствуя, как с каждым шагом пульсирующая боль в голове становится все сильнее. Толкаю ладонью дверь.

— Я немного у тебя похозяйничала. Надеюсь, ты не против.

Олеся кивает на огромную чашку чая, о которую греет руки, и неуверенно улыбается. Все такая же красивая, как в день нашей первой встречи.

— Где ребенок? — отрывисто интересуюсь я.

— В гостиной. Он уснул, как только согрелся. Здесь и для тебя осталась заварка. Хочешь?

Качаю головой и опускаюсь на диван.

— Давай ближе к делу. Уже поздно, а мне завтра рано вставать.

— Хорошо. К делу — так к делу. Мне с сыном угрожает опасность. И я… я прошу тебя нам помочь.

— С чего бы это?

— Потому что ты в этом деле лучший.

— С чего бы мне вам помогать? — конкретизирую вопрос, раз уж эта дурочка делает вид, что не поняла его изначально.

— С того, что я заплачу, — шепчет она. — Заплачу столько, сколько потребуется.

Вздергиваю бровь, окинув ее неторопливым насмешливым взглядом.

— Ты не похожа на миллионершу.

Олеся вспыхивает. Закусывает изнутри щеку, отчего на ней появляется до боли знакомая ямочка, и отворачивается к окну.

— А ты жесток.

— Да уж будь уверена.

Она оглядывается на меня через плечо.

— Знаешь, будь ты другим, я бы не пришла. Мне нужен тот, кто сможет защитить нас с сыном, а не какой-нибудь… слюнтяй.

— Это ты уже говорила. Вот только я так и не понял, что тебе угрожает?

Намеренно говорю «тебе». Не хочу отождествлять ее с кем-то. Пусть даже с ребенком. Не хочу…И не обязан.

— Не что. Кто. Мне угрожает семья моего мужа.

— Это каким же образом?

Если честно, пока все, что она рассказывает — кажется мне полнейшим бредом. Не знаю, почему еще не свернул этот разговор.

— Это так сложно, что просто не укладывается в голове у нормального современного человека.

— Но ты все же попробуй.

— Ладно, — вздыхает она, будто делая мне одолжение. — Понимаешь, мой муж — езид. Езиды…

— Я в курсе, кто такие езиды.

Еще бы я не был в курсе. Я же чертов арабист! Впрочем, откуда ей знать об этом? До разговоров с Олесей у нас как-то не доходило. И, как вы понимаете, вовсе не потому, что я этого не хотел. Просто, как потом оказалось, для бесед под луной у неё муж имелся. А со мной… со мной она просто трахалась. Для нее я был чем-то вроде вибратора, понимаете? В то время, как она для меня… Да ну нахуй. Даже вспоминать не хочу.

Желая отвлечься, все же хватаю чашку. Наливаю заварку и кипяток.

— Тогда ты, может быть, в курсе странных обычаев этой народности.

Пожимаю плечами. Мол, ну, допустим… И вдруг замираю, не дыша, поймав на себе её взгляд. Руки сжимаются в кулаки — так хочется ее встряхнуть. Интересно, она вообще понимает, на какой тонкий лед заходит, глядя на меня вот так?

— Один из таких обычаев говорит о том, что если умирает старший брат, младший из братьев обязан взять его вдову в жены.

— И?

— Мой муж умер. У него есть младший брат.

Рука с занесенной ко рту чашкой застывает у моих губ. Выходит, она свободна? — мелькает в голове и сразу за этим: а что, собственно, это меняет? Конкретно для меня? Ничего? Да, пожалуй…

— Он вознамерился на тебе жениться? — усмехаюсь я, демонстративно ощупывая взглядом ее фигуру.

— Представь себе. И я не могу отказаться, потому что, в противном случае, он обещает отнять у меня сына.

— Ни один суд не встанет на сторону дяди ребенка. Так что, не переживай.

— Он не планирует действовать через суд! Он собирается его выкрасть! — Олеся отталкивается от подоконника и, отчаянно заломив руки, подходит ко мне. Почти вплотную. Слишком рискованно. Слишком неосмотрительно. — Послушай, вчера его люди уже пытались тайком увести Дамира из детского сада. В моей квартире тоже был кто-то посторонний. Я не могу сидеть сложа руки и ждать, когда моего сына похитят. Помоги мне! Пожалуйста… Их семья слишком влиятельна, Тимур. Ты не представляешь, в каком страхе я живу все это время. Иногда мне кажется, я схожу с ума. Я не знаю, куда мне идти, к кому обратиться, если не к тебе. Пожалуйста… Я заплачу! Продам квартиру, сразу, как это станет возможно, и заплачу столько, сколько потребуется…

Она еще что-то говорит, но я не слышу. Смотрю в ее наполненные тревогой глаза и кайфую, как конченый сторчавшийся в хлам наркоман. Потому что я, наконец, ей нужен. Это унизительно. Но в этот момент мне даже похрен на то, что ею движет. Впервые в жизни она сама приходит ко мне…

— Ты не понимаешь, — говорю мягко, как для умственно отсталой. — Я — владелец лучшего в стране охранного предприятия. Наши клиенты — президенты, арабские шейхи и члены королевских фамилий. Даже если ты продашь квартиру, этих денег хватит… я, конечно, не знаю точно, стоит уточнить в бухгалтерии, но определенно их не хватит надолго.

Улыбаюсь и, скованный ее взглядом, склоняю к плечу голову. Ну же, детка, попроси меня. Еще раз. Попроси…

— Ничего больше у меня нет.

Ой ли? Она даже бровью не ведет, глядя в мои глаза. Не догадывается, что ее самой вполне достаточно? Что ж… Это хорошо. Не хочу, чтобы она поняла, насколько я жалок. Мне бы самому привыкнуть к этой мысли.

— Тогда я ничем не могу тебе помочь. Извини.

Олеся поворачивается к выходу из комнаты. Нерешительно комкает в руках полотенце.

— Сын — все, что у меня осталось, Тимур. Ради него я готова на все, что угодно.

— На все ли?

Олеся смотрит на меня. Растягиваю губы в улыбке… съезжаю ниже по дивану, на самый край, и широко расставляю ноги. Мягкая ткань обтягивает мой впечатляющий по всем меркам стояк. Не знаю, зачем это делаю. Просто нащупываю пределы. И когда она, будто обмякнув, шагает в очерченный ногами треугольник и опускается на колени, они становятся очевидными. Будто кто-то нацарапал их ржавым гвоздем прямо на моей плоти. И от этого тошно втройне.

— Иди к ребенку, Олеся, — отталкиваю ее руки. — Я не беру натурой.

Хотя, черт возьми, хочется. Да, я — идиот. Она не торопится подниматься с колен. И тогда я сам, перекинув ноги, встаю с дивана. Находиться рядом с ней — нет сил. Олеся тяжело опирается на руку и вслед за мной поднимается с пола.

— Ты позволишь остаться до утра? За окном метель, а у меня не осталось денег даже на гостиницу. Дома нас тут же найдут.

Киваю. Чеканя шаг, выхожу из комнаты. Зачем-то иду в ванную. Спотыкаюсь о так и валяющиеся там брюки. Лезу в карман, достаю деньги и возвращаюсь в кухню.

— Вот. На первое время.

— Мне от тебя не деньги нужны.

Ухожу, ничего не ответив. Достаю постельное и еще одно одеяло. Оставляю в ногах у спящего пацана. А потом набираю номер, по которому мне ответят в любое время дня или ночи.

— Олег? Добрый вечер. Кто у нас на завтра свободен? Нужно присмотреть за одной женщиной. Нет, это для меня… Да, сейчас скину информацию…

Сбрасываю вызов, а лучше бы ее бросил… И пусть сама свои проблемы решает. Дерьмо.

Глава 2

Олеся

Черт! Разве время не должно было изменить хоть что-то? В нем самом или… в моем к нему отношении. Добавить Тимуру седых волос, лишних килограммов — да чего угодно добавить, лишь бы только я не испытывала того, что почувствовала, заглянув в его темно-синие, так что чаще кажутся черными, знакомые до боли глаза?

Я очень надеялась на то, что бушующее в крови пламя поутихло, а та тоска, что сжимает мне сердце каждый раз, когда я о нем вспоминаю — это так, ничего серьезного, лишь отголосок творившегося между нами безумия. Но ведь нет… Нет. Кого я обманываю? Залипаю на его губах, искривленных насмешливой белозубой улыбкой, а слов не слышу. Шею будто удавкой сжимает страшное понимание — не отболело, не отгорело и не прошло. Ноги слабеют от сладкой беспомощности, телом бегут мурашки, и страх, что он не простит, что мне с ним ничего больше не светит — сковывает затылок. На несколько секунд я забываю даже о том, зачем вообще пришла. А ведь решение обратиться к Тимуру за помощью далось мне так трудно! Несмотря на все, что сделала с нами, я в общем-то неглупая. И хорошо понимаю, что будет, когда такой мужчина, как он, узнает об обмане.

Дурацкий день. Все вообще идет не по плану. Кажется, я просчиталась. Совершенно по-идиотски переоценила свою для него значимость.

— Ты не понимаешь. Я — владелец лучшего в стране охранного предприятия. Наши клиенты — президенты, арабские шейхи и члены королевских фамилий. Даже если ты продашь квартиру…

Бла-бла-бла. Опускаю голову ниже. Похоже, все еще хуже, чем я думала. У него же этих баб, наверное, не один десяток. Не всех же ему выручать? Вот, кто я ему по факту? Бывшая любовница? У нас и отношений-то толком не было. И быть не могло, если честно. Но, с другой стороны, пусть он этого и не знает, нас связывает намного-намного большее. Собственно, я именно поэтому здесь.

— Ничего сверху у меня нет. — Унизительная правда, которую мне приходится озвучить, не добавляет мне баллов в его глазах, но какое это имеет значение, если на кону жизнь нашего сы… Дамира. И моя жизнь?

Я готова просить, умолять, если понадобится. Я готова на все, что угодно, лишь бы только Тимур помог. Ведь если в этом мире существует человек, способный нас защитить, то это он — Тимур Белый. Мужчина, которого я использовала, обманула, и которого не сумела забыть. В общем, сама себя загнала в тупик.

— Тогда я ничем не могу тебе помочь. Извини.

Киваю, иду к выходу. Ноги подгибаются, в голове звучит досадное «скажи ему!», но я не могу. Не нахожу в себе сил озвучить правду. Может быть, потом — утром, или я не знаю…

— Сын — все, что у меня осталось, Тимур. Ради него я готова на что угодно.

— На все ли?

Поверить не могу! Он действительно намекает на это? Секс? Выходит — зря я волновалась? Он помнит. И хочет мне… что? Отомстить? Указать на место? И закрыть для себя этот вопрос раз и навсегда? Глаза обжигают слезы. Но правда в том, что злиться я могу лишь на себя. Поэтому, не давая себе раскиснуть, подхожу к Тимуру и опускаюсь перед ним на колени. Лица касается его горячее дыхание. Легкое алкогольное амбре туманит голову. Или это от того, что я впервые к нему так близко. За долгие-долгие годы. Руки, как и прежде, дрожат, так что мне приходится их встряхнуть, прежде чем приступить к…

— Иди к ребенку, Олеся, — отталкивает мои ладони. — Я не беру натурой.

Опускаю голову. Стискиваю кулаки.

Скажи ему, Олеся! Признайся!

Нет, не могу! Все, на что меня хватает — так это попросить Тимура не выгонять нас с сыном до утра. Идти мне и впрямь некуда. К счастью, он позволяет остаться. И даже, смешно, выделяет мне щедрую материальную помощь, прежде чем оставить одну в неуютной стерильной, будто операционная, кухне.

Смотрю на зажатые в кулаке купюры и чувствую себя просто хуже некуда. Жизнь — дерьмовая штука. И почему-то именно хорошим людям в ней живется сложнее всего. Но, наверное, надо обо всем по порядку…

Плетусь в гостиную, осторожно укладываюсь к сынишке под бок и, накрыв нас одеялом, отматываю назад ленту воспоминаний.

— Олесь, ну, сколько ты еще будешь возиться? Еще немного, и я не успею тебя отвезти!

Закрываю кран. Прячу коробочку с тестом на беременность в сумочку и закусываю дрожащие губы. Дышу ровно и глубоко. Ровно и глубоко… Убеждая себя, что все в полном порядке.

— Езжай без меня, Гурам, — кричу мужу, немного успокоившись. — Я доберусь на попутке.

— Точно?

— Да. Все нормально.

— Ну, смотри! Я позвоню, если получится забрать тебя вечером.

— Хорошо.

Ноги не держат. Опускаюсь на крышку унитаза и перевожу взгляд на сумочку. Знаю, что не увижу ничего нового, но руки сами собой тянутся за еще одной упаковкой. Другой фирмы. Мало ли. Может быть, первый тест врет. Ведь задержки не случаются просто так? Это же очевидно!

Входная дверь хлопает, закрываясь за мужем. Я так напряжена, что каждый резкий звук становится испытаньем для нервов. Вздрагиваю и таки достаю еще один тест. Обещаю себе, что уж он-то точно последний. В конце концов, даже я понимаю, как ненормально то, что сейчас происходит. Мое стремление забеременеть приобретает явно нездоровые формы. И с этим точно нужно что-то делать. Только проведу тест. Последний. Честное слово! Всхлипываю и тыльной стороной руки вытираю нос. Пальцы не слушаются, и у меня никак не выходит открыть плотную полиэтиленовую упаковку. Помогаю себе зубами. Достаю тест-полоску и, окунув в баночку, сверяюсь с часами. Время тянется бесконечно долго. Наконец, результат готов. Накрываю ладонью рот, глуша ужасные скулящие звуки, рвущиеся из горла. Потому что чуда не происходит. Все мимо… опять мимо.

Не знаю, сколько так сижу. Может, час. Может, два… Плевать, что у меня встреча.

— Ле-е-есь! Леська! Ты дома? Прикинь, варю я, значит, борщ, и в последний момент вспоминаю, что у меня нет капусты! Ле-е-есь…

Встряхиваюсь, пытаюсь подняться, чтобы выйти к соседке, но у меня нет сил. Наверное, это неправильно — то, что я позволяю этим неудачам ломать меня каждый раз так сильно, но… Я не могу забеременеть уже который год, и это тяжело. Очень.

— Леська, ты чего тут сидишь?!

— Не знаю…

— О боже, горе луковое, ну-ка, вставай! Ты опять эти тесты делала? Говорю же тебе, надо отвлечься. Не зацикливаться на этом, понимаешь? Тогда, может, чего и получится! Ну, пойдем-пойдем. Я тебе чаю сделаю. И ты, это, умойся, а? Зареванная — ужас просто.

Послушно умываюсь и плетусь на кухню, где хозяйничает моя соседка Катерина. Сажусь на табуретку, всунутую между столом и холодильником, отворачиваюсь к окну. На стол передо мной опускается огромная кружка чая с толстым ломтем лимона.

— Рассказывай!

— Да что рассказывать, Кать? Ничего нового. Я здорова — в один голос утверждают врачи. А то, что не могу забеременеть пять лет — это так, все еще будет. А когда будет? Когда? Мне уже тридцать!

— Ну, знаешь ли! Не все от бабы зависит. Я тебе давно уже говорю — не того вы обследуете!

Отвожу взгляд от окна. И залипаю на плотной фигуре Катерины. Мы не то, чтобы подруги. Просто, кроме нее, мне больше не с кем поделиться своими тревогами, и посоветоваться тоже не с кем. С друзьями у меня не срослось, как-то не до дружбы в профессиональном спорте. Да и с родней мне как-то не повезло.

— Не сыпь мне соль на рану. Ты же понимаешь… Гурам никогда не пойдет на это. И даже если дело в нем, — пожимаю плечами, — он никогда этого не признает. Восточный мужчина. Что ты хочешь?

— Я? Ничего не хочу! Это ты хочешь… ребенка. И знаешь, тебе его нужно родить как можно скорее, не то крыша совсем усвестит. А если твоему муженьку гордость важнее всего остального — делай выводы. Не так уж он тебя и любит.

Усмехаюсь. Послушать Катю — это так просто. Выводы делать… Ну, допустим. А дальше что? Разводиться? В тридцать лет начинать все заново? И как надолго это все опять затянется? Поиски подходящего мужчины, новые попытки забеременеть. Понимаю, что вот-вот опять расплачусь. Ну, надо же. Я никогда не была плаксой — и вот тебе на. Сердито шмыгаю носом.

— Я бы уже обратилась в банк спермы, ей богу. Но опять же — Гурам не согласится. Да и денег у нас нет на ЭКО.

— Еще бы они у вас были! Гурам за последние пять лет три тачки поменял.

На это мне сказать нечего. Поменял — и поменял. Зарабатывает — имеет право. Это я все никак не найду себе применения, после того как ушла из спорта. Кстати, об этом!

— Черт! Я же совсем забыла. У меня назначена встреча с владельцем зала! Черт-черт-черт…

Вскакиваю. Озираюсь в поисках телефона. Бегу в спальню, Катя, не скрывая любопытства, идет за мной. Ну, конечно! Три пропущенных с того самого номера. Вот же… твою мать! Перезваниваю. Прикладываю трубку к уху.

— Доброе утро! Это Олеся Авдалова, у нас была назначена встреча с господином Белым… Да-да, я бы хотела ее перенести, видите ли, случилось ЧП… Ах, это невозможно? Но как же… — блею я, глядя на соседку. — Но я все еще заинтересована в аренде этого помещения. Масса желающих? Да… Я понимаю, но, возможно…

Невозможно. Ровный голос на том конце связи объясняет мне то, что и так понятно. Я облажалась. Не явилась на встречу и даже не позвонила, чтобы ее перенести, зарекомендовав себя далеко не с лучшей стороны перед очень непростыми людьми. Никому не нужны ненадежные партнеры, тем более такие мелкие и незначительные, как я.

Вызов обрывается. Опускаю взгляд и тупо пялюсь на погасший экран. И такая злость во мне закипает! На себя, на собственную судьбу. Новое поражение одновременно выбивает меня из равновесия, но, в то же время — придает сил. Почему-то я уверена, что все еще можно исправить. Если надо — я буду ждать этого Белого Тимура Булатовича столько, сколько потребуется. Я сумею убедить его, что зал, который он собрался сдавать в аренду, мне нужнее всех! Глядишь, моя студия аэройоги не останется без помещения…

— Извини, Кать, мне нужно уйти, — бормочу я, ныряя в шкаф за одеждой. — Капуста, кажется, была где-то в холодильнике. Возьми!

— Ох! Точно! У меня ж борщ на плите… — всплескивает руками соседка. — Совсем ты меня заболтала, Олеська…

— Угу. Извини, что вываливаю на тебя свои проблемы.

— Да что ты? Все нормально. И это, знаешь, раз твой Гурам такой коз… хм… баран упертый, подумай, кто может сделать тебе ребенка вместо него!

— Ты что? Ты… ты что такое говоришь, а? — удивляюсь я, когда моя отвисшая челюсть возвращается на положенное ей место.

— А что такого? Будь умнее. Он ведь ничего не узнает. А у тебя появится шанс. Только, это, мужчинку черненького ищи. Твой-то самец — ясно, какой породы. Чтобы вопросов не было. Сама понимаешь.

Катька резвым козликом бежит в кухню, отыскивает в недрах моего холодильника злосчастную капусту и скрывается за дверями так же неожиданно, как и появляется. А у меня еще очень долго звенят в ушах её дикие… ну, ведь совершенно дикие рассуждения.

Одеваюсь, будто в тумане. Вызываю такси. Собраться получается лишь у самого офиса. На охране случается небольшая заминка, ведь я опоздала, и временный пропуск, который мне выписали — аннулировали. Но каким-то чудом мне все же удается пробиться внутрь. Скоростной лифт поднимает меня на нужный этаж. Мне немного страшно. Но я не стала бы той, кто я есть, если бы не умела от всего абстрагироваться. Из лифта я выхожу с гордо поднятой головой. Иду по шикарно отделанному коридору к приемной.

— Чем могу помочь? — интересуется блондинка модельной внешности, сидящая за столом секретаря.

— Я — Олеся Авдалова. У меня была назначена встреча с господином…

— Да. И вы опоздали. Тимур Булатович очень занятой человек…

— Безусловно. Я это понимаю. И подожду столько, сколько потребуется, чтобы он меня принял.

— Это совершенно бессмысленно, — заводит старую пластинку секретарша, но отвлекается, когда у нее звонит телефон. — Дань?! Ну, где ты ходишь? Все уже в тире! Тебе шеф голову оторвет, если не успеешь пересдать нормативы…

В тире? В том, что на первом этаже? Девица еще что-то говорит, но мне уже все равно. Я подхватываю свое пальто и мчу обратно к лифтам. Вот в тире я его и возьму. Тепленьким!

В глубине квартиры что-то подает. Я вздрагиваю, и возвращаюсь в реальность.

Глава 3

Тимур

Голова трещит просто нещадно. Тут либо догоняться надо, либо трезветь. В обнимку с минералкой и доброй порцией обезболивающих. Трезветь не хочется. Поэтому подхожу к бару и наливаю себе в стакан щедрую порцию виски. Иногда даже суперпрофессионалам стоит напиться.

Нет, какой все же херовый день! Так хорошо начинался, а закончился хуже некуда. Этот мир определённо катится к черту. И хрен его знает, что с этим делать.

Плетусь к окну и распахиваю его настежь. К ночи теплеет, столбик термометра неумолимо ползет вверх. Тянет болотной оттепелью и сырой землей. На дрогах снежная каша, а с неба все сыплет. Завтра город безнадёжно станет в километровых пробках, и я пытаюсь сосредоточиться на этом. Еще раз перебираю в голове маршруты передвижения наших основных клиентов, размышляю о том, какие встречи можно перенести, а какие отменить — в общем, стараюсь сконцентрироваться на работе и не думать о том, что всего в нескольких шагах от меня… она. Не вспоминать все, что было. Вот только делать это с каждой секундой мне все трудней. В конце концов, я сдаюсь. Ложусь на кровать, закидываю руки за голову и, впялив воспаленный взгляд в потолок, по которому неспешно гуляют тени, позволяю себе вернуться почти на четыре года назад.

Впервые я увидел Олесю в тире. У группы моих ребят была назначена тренировка с инструктором по огневой подготовке, и я, как обычно, когда имел на это время, спустился, чтобы лично понаблюдать за их работой.

Возбужденные мужики отрабатывали стандарты. Исходное положение — пятнадцать метров до линии огня, патрон в магазине, кобура в штатном, пистолет зафиксирован. По сигналу «вперед» парни начинали движение к линии атаки, стараясь выполнить максимально быстрый и точный выстрел. У кого-то получалось лучше — у кого-то хуже. В прошлый раз результаты были получше.

— Две секунды на выполнение упражнения? — вздергиваю бровь, глядя на одного из своих лучших бойцов.

— А у него вчера мальчишник перед свадьбой был. Кажется, кто-то перепил! — ржет другой, толкая в бок друга.

— Перед зачетом по огневой? — ухмыляюсь я.

— Ну, бля… У меня, может, в последний раз свадьба.

— Ну да, ну да. Мечты — мечты. Пацаны, кто-нибудь верит в то, что Марк в последний раз женится?

— А что? Всякое может быть. Татьяна женщина — что надо, — самый младший из группы, Кирилл Куек, возвращает оружие в кобуру и плавным движением рук рисует в воздухе впечатляющие дамские формы.

— Эй, придурок, ты вообще-то о моей жене говоришь! Берега не попутал? — огрызается Марк под раскатистый смех остальных бойцов и бросает в приятеля бутылкой с водой. Закатываю глаза. Взрослые мужики — а ведут себя, как трехлетки в песочнице. Окидываю взглядом помещение тира и неожиданно для себя замечаю незнакомую девушку, топчущуюся у стойки с винтовками. Брюнетка. Такая фигуристая. Все, как я люблю. Интересно, она-то что здесь забыла?

— Покажешь пацанам класс?

Нехотя отрываюсь от разглядывания девицы. Прикидываю, стоит ли вестись на провокацию тренера.

— Давай, Красавчик! Не надо стесняться… — подстегивает тот. Дим Саныч работал еще с отцом. Он — один из немногих, кто может себе позволить произнести мое прозвище вслух без всяких последствий для здоровья. Растягиваю губы в хищной улыбке. Делаю несколько наклонов головы, лениво разминая затекшую шею, встряхиваю руки и тянусь к кобуре. Но замираю на полпути, когда наши взгляды с брюнеткой встречаются.

— Это еще кто? — не скрывая своего любопытства, интересуюсь у тренера.

— Да хрен его знает. Выяснить?

Веду плечом. Вообще-то в этом тире может пострелять каждый, у кого на это есть средства. Но здесь редко появляются новые лица. Именно поэтому девица вызывает мой живой интерес. А может, потому что красивая…

— Похоже, ты заинтересовал девушку, — смеется Дим Саныч. — Вон, как смотрит! Эх! Одно слово — Красавчик! Где мои семнадцать лет? — принялся насвистывать тот.

Шутки шутками, но пора переходить к делу. Отсекаю все ненужные мысли. Делаю глубокий вдох и даю отмашку Дим Санычу.

— Вперед! — командует уже он.

Стремительное движение руки, приятная тяжесть ствола в ладони. Бах… Бах… Бах.

— Ну, что?

— Один и шесть!

— Да чтоб тебя! — завистливо тянут мужики.

Отточенным движением возвращаю пистолет в кобуру. Зачем-то снова перевожу взгляд к стенду, где все так же продолжает стоять незнакомка.

— Ну, что, ребята, есть, куда расти, да? Чего уставились, работаем!

Подмигиваю Дим Санычу, отталкиваюсь от стены и иду к стеллажам. По мере приближения нагло ощупываю взглядом фигуру девушки и понимаю, что она еще лучше, чем мне показалось издали. Глаза темные, темные же волосы, разбросанные по плечам. Неплохой костюм, подчеркивающий то, что нужно, и скрывающий… да нет, недостатки, похоже, я вряд ли найду. По мере моего приближения медовый взгляд темнеет — её зрачки расширяются, как ничто другое выдавая её ко мне интерес.

— Понравилось? — киваю в сторону парней и, включив на полную все свое обаяние, растягиваю губы в улыбке. Я почти уверен, что мне предстоит быстрая, как и всегда, победа, поэтому, когда незнакомка складывает на груди руки и небрежно бросает мне:

— Ничего. Меткость можно поправить, — завожусь с пол-оборота, конечно, внешне оставаясь холодным и отстраненным.

— Что не так с моей меткостью?

— Можно было лучше, — ведет плечами.

— Что б ты понимала, — улыбаюсь этой дурочке. — Лучше быть не может.

— Уверена, что надеру тебе задницу.

— Ты хотя бы пистолет держала в руках?

— Угу. Но разить цель предпочитаю из винтовки.

— Снайпер? — Недоверчиво суживаю глаза.

— Спортсменка. В прошлом. Слава богу, не комсомолка, — неловко шутит и переступает с ноги на ногу. Из-за спины доносится улюлюканье. Оборачиваюсь. Свидетелями нашего разговора становится с десяток моих самых лучших бойцов. Абсолютных придурков, кстати сказать, если дело не касается работы.

— К стендам! — рявкаю я, в своей реакции уходя от них не слишком сильно. Мальчики — такие мальчики, даже если большие.

— Ага. Бегу. Волосы назад.

Ну, что сказать? Я привык, что мои команды выполняются безоговорочно.

— А как же обещание надрать мне задницу?

Незнакомка хмурится. Оглядывается по сторонам, будто ищет кого-то, или никак не может решиться уже, наконец, ответить за свой базар. Одним словом — бабы.

— У меня здесь вообще-то деловая встреча.

— Здесь?

— Угу.

— Что-то я никого кроме нас не вижу… А вы, мужики? Похоже, нам лапши навешали, ребят. Отбой.

Если честно, я так не думаю. Вижу, как ей хочется подержать в руках оружие. И почему-то это меня заводит. Да чтоб его. У меня крепкий стояк. Дела-а-а! И еще глаза ее чумовые… Глубокие какие-то, совершенно потрясающие. А ведь она почти моя ровесница — плюс-минус, — вдруг понимаю я.

— Ладно, — вдруг соглашается она, облизав пухлые губы и снова воровато оглядевшись по сторонам (неужели и правда кого-то ждет?), нерешительно косится на с интересом наблюдающего за ситуацией администратора. — Как насчет СМ2? — это уже мне.

Эта винтовка довольно бабская. Не под мою руку. Но я ведь, мать его, джентльмен!

— Оставляю выбор оружия за дамой, — развожу руками и дурашливо кланяюсь. Ага. Вылитый пай-мальчик. Папа бы оценил. Но сначала бы надавал по шапке за то, что я вообще в это влез.

Пока администратор готовит для нас винтовки, девица принимается раздеваться. Снимает пиджак. Надо ли говорить, что мужики опять начинают изгаляться на все лады? Кто свистит, кто губами причмокивает. Да и пускай. Я в это не вмешиваюсь. У этих ребят слишком напряженная работа, и если именно так им нужно сбросить напряжение — пожалуйста. Тем более, незнакомка, кажется, против такого поведения не возражает. Лишь закатывает глаза, будто повышенное внимание десятка напитанных тестостероном парней — для нее обычное дело.

— Разрешите представиться, — подъезжает к ней Кир, — Кирилл Куек, ударенье на «у».

— Олеся.

Олеся… Вот так просто я узнаю ее имя.

— Ну? К барьеру, господа? — шутит Дим Саныч.

Киваю. Проверяю исправность оружия, то и дело поглядывая на соперницу. Чтобы обрести дополнительную устойчивость, она сбрасывает туфли на каблуках, растирает ладонью затекшие пальцы и наклоняется, пробно прицеливаясь. Право первого выстрела я тоже оставляю за ней. От меня не убудет, а ей приятно. К тому же бонусом мне — ее отставленная назад, обтянутая тонкой шерстью юбки, попка. Шикарная. Крепкая. Тренированная. Вызывающая обильное слюноотделение у всех, мать его, присутствующих мужиков. Даже у Марка, который вот-вот женится уже в третий раз, и на все похоже, что не в последний.

Олеся надевает наушники, оборачивается через плечо, мажет по мне насмешливым взглядом, возвращается к мишени и на выдохе плавно жмет на курок.

— Точно в яблочко! — поднимает два пальца вверх администратор.

Не знаю… Если бы меня так не возбудило происходящее, может быть, я бы и не облажался. Но случилось то, что случилось, и пятью выстрелами спустя… двумя ее и тремя моими, мне не остается ничего, кроме как признать поражение. Свой последний выстрел я немного смазываю, потому что эта зараза, наверняка специально, подходит ко мне поближе, и я впервые ощущаю пряный аромат ее разгоряченного адреналином тела, который напрочь выбивает почву у меня из-под ног.

— Ну, дела…

— Вот это да! — Доносится со всех сторон.

— Молодец, Олесь! Это ж где ты так науськалась?

— Говорю же — в спорте. Я биатлоном долго занималась, да и вообще… люблю пострелять. — Олеся улыбается парням, косится на маленькие часики на запястье, а сама шаг за шагом отступает к выходу. — Ну, ладно, ребят, я что-то совсем забыла о времени, а у меня дел выше крыши и вообще…

Бормоча под нос путанные объяснения, Олеся скрывается за дверями тира. Но меня это не устраивает. Мне нужна сатисфакция. Иду за ней.

— Постой!

— Да? Еще что-то?

Она нервно одергивает юбку и едва удерживает на лице серьёзное выражение. Смешно ей, выходит? Смешно? Оттесняю ее к стене, залипаю на пухлых, блестящих от влаги губах, скольжу взглядом ниже. Олеся не успела застегнуть полы пиджака, и сквозь тонкий хлопок голубой блузки я вижу, что она не меньше меня взбудоражена происходящим.

— Когда? — хриплю я в не то чтобы успешной попытке усмирить собственную плоть.

— Что, когда?

— Когда я смогу взять реванш?

— О, да брось. Ты же не корову проиграл.

— Плевать. Я хочу реванша. Так когда?

Олеся качает головой.

— Извини. Я здесь оказалась случайно…

— Да-да, у тебя была назначена встреча, — наклоняюсь все ниже, едва не касаясь щекой темного покрывала её длинных шелковистых волос. Нет, ну, как же она все-таки пахнет! Хочу.

— Да, встреча, — голос Олеси превращается в шепот. Зрачки расширяются, окончательно поглощая своей бездонной глубиной золото радужки.

— С кем?

— С одним из арендодателей.

И тут в моей голове будто щелкает!

— С кем? — повторяю настойчивей. — Ты скажи, вдруг я смогу тебе с этим помочь.

— Чем?

— Не знаю. Например, устрою вам встречу. Я здесь многих знаю. Ты же так его и не дождалась?

— На самом деле я опоздала. — Олеся тяжело вздыхает, и ее грудь на какой-то миг касается моего тела. Нас обоих подкидывает, будто от удара током. И пока я немного дезориентирован происходящим, Олесе удается вырваться из моего окружения. Делая вид, что ничего такого сейчас не было, она тараторит: — Мне нужен Белый Тимур Булатович.

Окей, хорошая моя. Никаких проблем. Будет вам встреча… Эпическая — я бы сказал. Мысленно потираю руки от предвкушения и заставляю себя отойти на шаг.

— Без проблем. Я знаю Тимура.

— Правда?!

— Угу. И все устрою сразу же, как отыграюсь.

— А что, если не выйдет? Отыграться? — Олеся опускает взгляд в пол и принимается нервно покусывать губу. — Или я буду вынуждена поддаться?

— Никак нет. Все по-честному. Еще один раунд и, вне зависимости от результата — я обещаю устроить тебе встречу с господином Белым.

Олеся раздумывает, кажется, целую вечность. А потом достает телефон и командует:

— Диктуй свой номер. Я позвоню, как только определюсь со своим графиком.

Воспоминания меркнут, растворяются… И мной овладевает глубокий сон.

Глава 4

Олеся

Мне кажется, я только-только уснула, когда Дамир меня будит.

— Что такое, сынок? — почему-то шепчу я, переворачиваясь на бок.

— Писять!

Оглядываюсь по сторонам. Сонно моргаю в попытке понять, который час. За окном серо, как может быть на рассвете, или если небо затянуто тучами. А значит, сейчас может быть как пять утра, так и все десять. И это совсем уж никуда не годится, учитывая то, что у меня имеется одно важное дело.

— Сейчас, мой хороший…

Съезжаю к краю дивана. Поднимаю на руки сына и, бережно прижав к себе его темную голову, жадно вдыхаю тонкий аромат детского шампуня и кондиционера для белья. Знаю, сейчас мне как никогда нужно быть сильной, но… я настолько беспомощна, что на глаза набегают слезы. Я хотела дать своему малышу все самое лучшее, а в итоге облажалась по полной.

Как и всегда, Дамиру быстро надоедают мои нежности, и он ужом выскальзывает из моих рук на пол. Трет глаза маленькими кулачками, а ладошкой неосознанно сжимает… ну, то самое. Торопливо веду сына к туалету, пока не случилось беды. У Тимура огромная квартира. Не знаю, зачем ему одному столько места. Была бы у него семья — другое дело, но судя по тому, что на полке в ванной нет абсолютно никаких женских принадлежностей, с этим у него до сих пор не сложилось. И самое страшное, что понимание этого откликается во мне чувством глубокого удовлетворения.

Вздыхаю. Стряхиваю с лица остатки сна и быстро осматриваюсь. Конечно, здесь не находится и специальной детской подставки под ноги, так что мне приходится усадить Дамира на унитаз. Ему это категорически не нравится, ведь так справляют нужду лишь девчонки, но выхода у нас нет.

После того, как история с туалетом благополучно завершается, я помогаю сыну умыться. Затем быстро привожу в порядок себя: воспользовавшись пальцем вместо зубной щетки, чищу зубы и возвращаюсь в комнату. Стараюсь не шуметь. Просто потому, что еще не готова к новой встрече с Тимуром. Лучше потом… Вечером. Когда я найду в себе силы сознаться ему в том, что сделала. После нашего ночного разговора я понимаю, что это — мой единственный шанс. Но как же тяжело, господи! Где мне набраться мужества, чтобы все ему рассказать? А главное, что будет потом? Когда все выяснится?

— Давай, мой хороший, одевайся, — говорю я, после возвращения в комнату.

— Зачем?

— Затем, что нам нужно забрать наши вещи у тети Кати.

Дамир кивает, как будто все понимает, и, зевая, садится на диван. Протягиваю ему свитер и колготки, с которыми он только-только научился справляться. Часы на телефоне, который, наконец, отыскивается в недрах сумки, говорят о том, что рабочий день Катерины вот-вот начнется. А значит, мы можем смело ехать за нашим барахлом к ней в магазин. Не знаю, что бы делала, если бы соседка не согласилась нам помочь. Возвращаться домой нам небезопасно.

Торопливо одеваюсь, озираюсь по сторонам — ничего ли не забыла, и, подхватив Дамира за руку, выхожу в коридор. Присаживаюсь, чтобы застегнуть ботиночки сына. На небольшом журнальном столике у двери лежат блокнот и ручка. Пишу Тимуру записку о том, что вечером мы вернемся, в надежде, что он увидит ее и дождется нас. Или сбежит… Тут два варианта. Да-да, я малодушничаю даже в этом.

В последний раз оглядываюсь через плечо и закрываю за собой дверь дома, где впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности. Мы находимся в центре. И несмотря на то, что благодаря Тимуру, денег у меня в избытке, я все равно плетусь на остановку. Не хочу ждать такси. Да и среди людей я чувствую себя более защищенной. Автобус приходит быстро. Подхватываю Дамира на руки и забираюсь внутрь. Час пик. Салон переполнен, но нам уступают место. Благодарю симпатичного паренька за возможность присесть и осторожно просачиваюсь на сиденье. Дамир с интересом оглядывается по сторонам — ему такой способ передвижения в новинку, а я отворачиваюсь к окну и, убаюканная легкой качкой, вновь возвращаюсь в прошлое…

Мой взгляд выхватывает его из толпы сразу же. Не знаю, почему. Просто он… выделяется. Не одеждой, даже не красотой, хотя, безусловно, таких красивых мужиков встретить можно не так уж часто, скорее… меня привлекает его манера держаться. Ну, и одна шестая секунды, которая требуется ему на поражение цели, чего уж — совсем неплохо. Даже более чем.

А еще меня ведет от его самоуверенности. От того, как он на меня смотрит. Есть в этом что-то ужасно привлекательное. И сексуальное… для меня. Да и вообще, мужик — вполне в моем вкусе. Темной масти. Ужасно большой. Чем-то даже похожий на моего мужа…

Совершенно некстати в голове всплывают слова соседки.

— И это, знаешь, раз твой Гурам такой… подумай, кто может сделать тебе ребенка вместо него! Будь умнее. Он ведь ничего не узнает… Только, это, мужчинку черненького ищи. Твой-то самец — ясно, какой породы. Чтобы вопросов не было.

И сразу за этим мелькает мысль — вот этого претендента Катерина бы точно одобрила. Решись я с ним переспать, чтобы забеременеть — Гурам бы в жизни не догадался, что ребенок не от него.

Чертыхаюсь про себя и гоню прочь безумные мысли. А когда вновь нахожу в себе силы посмотреть в сторону незнакомца — он уже направляется ко мне. Сердце подпрыгивает и, что есть силы, ударяет о ребра. Дыхание сбивается. Я невольно отступаю, а потом… Клянусь, я не знаю, зачем бросаю ему вызов. Догадываюсь, что ничего хорошего из этого не выйдет, но не могу себе отказать. Почему-то я уверена, что он сумеет оценить противника по достоинству. А мне почему-то так хочется, чтобы он меня оценил…

Я выигрываю с трудом. И, говоря откровенно, не слишком честно. Просто вижу, как он на меня реагирует, и беззастенчиво пользуюсь этим. Тело потряхивает от происходящего. Я просто теряю голову. Меня захлестывает волна желания такой силы, что просто сбивает с ног. А ведь я никогда еще такого чувствовала. Впервые в жизни, мне приходится напоминать себе о том, что я замужем. Потому что, клянусь, рядом с этим мужчиной, я забываю об этом напрочь. Это пугает так сильно, что уже даже восхищение, мелькнувшее в синих глазах незнакомца, меня не радует. Чувствую себя Золушкой. Еще немного, и моя карета превратится в тыкву.

Из тира бегу. Но даже не успеваю перевести дух, потому что он меня догоняет. Мы — взрослые люди и оба понимаем что происходит. Отнекиваться — смысла нет. Когда он наклоняется ко мне так близко, что наше дыхание смешивается, сохранять контроль над ситуацией становится почти невозможно, и это чудо, что мне удается от него отвертеться. Пусть даже для этого приходится пообещать ему новую встречу. Плевать. Я ни за что ее не допущу.

Выбегаю из здания. Как безумная, озираюсь по сторонам. Становится ощутимо прохладнее. Ежусь под пронизывающим до костей ветром. Мои трусики мокрые. Боже, как стыдно! Бежать… Бежать отсюда, куда глаза глядят. Ничего ведь не случилось! И на этом месте свет клином не сошелся. Если продолжить поиски, то я обязательно найду подходящее помещение. Надеюсь, за это время мои девочки не разбегутся — иначе грош цена мне, как тренеру.

Ловлю такси, потому что трястись до дома в автобусе у меня сейчас просто нет сил, и усаживаюсь на заднее сиденье. Так у меня гораздо больше шансов, что таксист не станет впутывать меня в диалог. В животе противно тянет, я не знала, каким мучением может обернуться неудовлетворенное желание. И вовсе не потому, что у нас с мужем все так хорошо в сексе. К сожалению, двенадцать лет совместной жизни не добавляют нашим отношениям огня. Скорее я просто не испытывала ничего подобного раньше. Вот так… чтобы болело все. Даже в самом начале наших отношений с Гурамом, я не хотела его так сильно. Я… знаете, я вообще не очень страстная.

— Девушка! Приехали…

Моргаю. Открываю сумку, достаю кошелек, отсчитываю деньги водителю. В коридорчике, который у нас один на двоих с соседями — пахнет борщом. Я вспоминаю, что не ела, но как только переступаю порог собственной квартиры, опять забываю об этом. У меня есть план. И все мои мысли вертятся вокруг него. Нет, конечно, не все… Кому я вру? Но я заставляю себя сосредоточиться именно на этом. Скидываю туфли, включаю компьютер и, пока тот грузится, стаскиваю с себя одежду. И тут понимаю, что живот у меня болит вовсе не из-за незнакомца в тире. У меня начались месячные. Опять… Вот такие дела. Утренняя истерика снова подкатывает к горлу, но я заталкиваю ее поглубже. Мне нужно найти новое помещение для студии, иначе мне не только детей не видать, но и собственного дела.

А ведь если бы ты попробовала переспать с красавчиком, все могло бы и выйти! — черти в моей голове почему-то разговаривают голосом Катерины. Мысленно велю им заткнуться и открываю поисковик.

Гурам приходит домой ближе к ночи. Обмениваемся ничего не значащими фразами о том, как прошел день. Пока болтаем, грею мужу ужин. Знаю, он недоволен, что я не успела приготовить что-нибудь свежее, поэтому старательно отвожу взгляд. Гурам ест без всякого аппетита и отставляет тарелку. А когда я принимаюсь убирать грязную посуду, без всяких прелюдий наклоняет меня над столом.

— У меня месячные, — шепчу я мужу, и он тут же отстраняется. Зачем? Почему? Непонятно. Я ведь не отказывала ему, просто предупредила. Раньше нас это не останавливало, но не теперь…

— Я тогда спать пойду. Устал жутко.

И все? Он даже не спросит, как я? Закусываю губу и гляжу вслед его удаляющейся фигуре. Поверить не могу… Наверное, Гурам, как и я, устал от того, что у нас ни черта не выходит. Но мне-то от этого не легче. Я хочу, чтобы он был рядом. Прижал к широкой груди. А я бы забралась к нему на колени, как делала раньше, и поделилась своею болью. Разве я так много прошу?

Стараясь не заплакать, убираю тарелки и возвращаюсь к компьютеру.

Я бьюсь как рыба о лед еще неделю. Но все безрезультатно. Как на грех, в нашем районе нет ни одного подходящего мне помещения, а переезжать в другой — означает терять большую часть клиентов. Девочки звонят, интересуется, когда занятия возобновятся, и я понятия не имею, что им говорить. А тут еще Гурам подливает масла в огонь…

— Просто признай, что это все не твое, — улыбается он и закидывает мои ноги себе на колени.

— Что именно?

— Бизнес. У тебя же ни черта не получается.

Сглатываю. Стараюсь не показать, как мне обидно. Если честно, за все время, что мы женаты, я уже даже привыкла к такому его отношению. Не то, чтобы я была вторым сортом для Гурама, нет… Но я — женщина. А он — восточный мужчина. Этим все сказано. И больно мне даже не от его шовинистических высказываний. А от того, что это «ни черта не получается» можно применить ко всей моей жизни. В спорте у меня тоже ничего не вышло. Да что там… Я даже забеременеть не могу, хотя у большинства женщин с этим вообще не бывает проблем.

Горло перехватывает. Жжет. Встаю с дивана…

— Эй, ты куда?

— Сейчас вернусь. Только позвоню в одно место.

Иду в спальню, достаю из кармана телефон, открываю контакты… Несколько секунд тупо пялюсь на них, не решаясь нажать кнопку вызова, и, вздохнув поглубже, все же прикладываю трубку к уху.

— Да! — слышу знакомый низкий голос на том конце связи.

— Добрый вечер. Это Олеся… Помните? Из тира. Вы говорили, что сможете мне устроить встречу с господином Белым.

Пауза в трубке давит на нервы — чем дальше, тем сильней.

— Добрый вечер, Олеся. Конечно, я помню. Вас очень трудно забыть. Тем более что мой реванш так и не состоялся.

— Собственно, я поэтому вам и звоню. Как насчет того, чтобы встретиться завтра? Вам удобно?

И снова пауза… Будто он всерьез раздумывает над моим предложением или сверяется со своим расписанием. Почему-то только сейчас я понимаю, что я ничего… абсолютно ничего не знаю об этом человеке, кроме того, что даже разговор с ним заставляет мое сердце биться сильнее.

— Хорошо, Олеся. Скажем, в восемь?

— Утра?

— Вечера, — звучит его тихий смех, — в восемь вечера. Вас устроит?

Глава 5

Тимур

Когда я просыпаюсь — время на часах близится к одиннадцати. Со стоном откидываюсь на подушку. Голова трещит, во рту пересохло, и меня со страшной силой мутит. Наверное, старею. Раньше я никогда не мучился похмельем. Заставляю себя отлепиться от кровати и иду в душ. Вряд ли я выдержу обязательную утреннюю тренировку, но ведь хоть с чего-то надо начинать этот проклятый день? Склоняюсь над раковиной и сую голову под обжигающе холодную воду. Так лучше… Вода с волос стекает по горячей коже под резинку боксеров. И похмельный озноб становится еще сильней. Мне бы согреться. Тянусь за полотенцем, нечаянно сбиваю рукой на пол мыльницу, а когда наклоняюсь, чтобы ее поднять, замечаю это… Изрядно потрепанного плюшевого оленя, который мог здесь оказаться, только если то, что я спросонья принял за сон — реальность.

Ноги отказываются держать. Тяжело опускаюсь на крышку унитаза и залипаю на игрушке в руках. По крупицам восстанавливаю в памяти события вечера, что довольно нелегко — ведь я был пьян, а потом еще и добавил сверху на старые дрожжи.

— Да чтоб его!

Сиди — не сиди, а что-то нужно решать. И для начала нам бы не мешало все обсудить по новой. На трезвую голову. Отстранившись от эмоций. Холодно и расчётливо. Но оттягивая неизбежное, я плетусь в душ и стою там так долго, что когда выхожу — ванную укутывает плотным облаком пара. Касаюсь пальцами запотевшего зеркала, ладонью стираю влагу. Красавчик! Чертов Красавчик… Так чего же так тошно, а?

Резко отворачиваюсь, толкаю дверь и выхожу в коридор. В квартире по-прежнему тихо. Я, конечно, ничего не знаю о детях, но разве это нормально — спать так долго? Заведенный донельзя, иду в кухню. Взгляд цепляется за две вымытые чашки, стоящие в пустой сушилке — еще одно доказательство того, что Олеся действительно здесь. Как будто мне мало гребаного оленя, чтобы в это поверить.

Залпом выпиваю свой кофе и делаю еще одну порцию, решив, что пока они спят, могу и поработать. Иду по коридору, с зажатой в руке чашкой, по сторонам не смотрю — чего я здесь не видел? — но в какой-то момент торможу так резко, что горячий эспрессо выплескивается из чашки и обжигает мне руку. Медленно оборачиваюсь. Ни куртки, ни голубого комбинезона. И обуви тоже нет. А ведь никто из нас не потрудился убрать это все в гардероб. Я — потому что был пьян. Олеся… очевидно, потому, что не считала себя вправе хозяйничать в моей берлоге.

Пульсирующая боль в глазу усиливается. Я прищуриваюсь в безуспешной попытке с ней справиться. Еще раз неверяще обвожу взглядом коридор и, медленно отставив чашку на высокий столик в углу, пересекаю холл. В гостиной никого. Постель убрана. А белье сложено стопочкой в кресле.

— Какого хрена? — спрашиваю у пустоты. — Какого, мать его, хрена?!

Из глубин подсознания на поверхность всплывает затаившаяся там ярость. Какого черта эта бесячья баба думает, что может появляться в моей жизни, переворачивать ее вверх дном и уходить — даже не попрощавшись? Хватаю первый попавшийся под руку предмет и, что есть силы, швыряю о стену. Резкий звук взрывается в голове, заставляя меня покачнуться от боли. Стискиваю челюсти, иду в кабинет, включаю записи камер и, отмотав назад, почему-то снова возвращаюсь мыслями в прошлое.

Она звонит, когда я практически забываю о той истории в тире. В моей жизни полным-полно других дел и забот. Да и красивых баб в ней достаточно. Посреди недели я срываюсь в Давос, где у одного из наших клиентов случается неприятность, и возвращаюсь только в воскресенье. Уставший и злой.

По телефону голос Олеси кажется еще более сексуальным, чем в жизни. Мы просто разговариваем, а у меня стоит. Давно со мной такого не происходило.

Первым делом с утра велю закрыть тир на спецобслуживание. Мне не нужны посторонние. Только она. Желательно на коленях. Мой план до банального просто — получить и успокоиться.

Олеся появляется ровно в восемь. Мне нравится то, что она не пытается набить себе цену, опаздывая. Будто чувствует, что я это вряд ли оценю.

— Привет. А где все? — интересуется она, обводя взглядом пустующее помещение.

— Здесь только ты и я.

Вижу, что мой ответ ее напрягает, но не спешу ничего объяснять. Олеся — умная барышня. И все понимает. По крайней мере, я на это надеюсь — глупые игры мне ни к чему.

— Странно.

— Что именно?

— Я думала, реванш тебе нужен для того, чтобы не ударить лицом в грязь перед друзьями.

— Ты ошибаешься, — пожимаю плечами, — мне уже давно ничего и никому не нужно доказывать.

— Такой крутой?

— Я бы сказал — самодостаточный. А ты?

Кажется, мой вопрос снова накаляет атмосферу, хотя в этот раз я не понимаю, что такого сказал.

— Да вроде тоже ничего. По крайней мере, никто не жаловался.

Опираюсь задницей о тумбу и, сложив руки на груди, обвожу Олесю ленивым взглядом. Она хватает винтовку и начинает проверять оружие. Немного нервными, но один черт отточенными движениями профессионала.

— Зачем тебе то помещение? — интересуюсь я, когда пауза, повисшая между нами, затягивается.

— Что? — Олеся отвлекается от своего занятия и смотрит на меня действительно непонимающе, будто вообще забыла, что я стою рядом.

— Спрашиваю, зачем тебе то помещение. Оно же абсолютно пустое и небольшое совсем.

— Откуда ты знаешь?

— Да так. Навел справки. Не так уж много у Тимура сдается добра. Так расскажешь, почему именно этот зал?

— Потому что моя студия аэройоги осталась без крыши над головой. А этот зал — единственный подходящий во всем районе, — отвечает Олеся, вновь склоняясь к винтовке, и, резко меняя тему, замечает: — Похоже, здесь сбит прицел.

Веду взглядом по ее круглым бедрам. Сегодня она выглядит совсем иначе, чем в день нашей первой встречи. На ней простые черные леггинсы и свободный вязаный свитер цвета маренго. Похоже, эта девочка готовится побеждать. Вон, даже наряд выбрала из соображений практичности, а не красоты. Хотя любая другая на ее месте — сто процентов бы поставила на последнее. Такому Олесиному подходу лично у меня есть два объяснения. Либо ей действительно на меня плевать — что маловероятно, учитывая всю ту химию, что между нами творится, либо она понимает на порядок больше других. И знает, что хорошая драка заведет меня побольше всяких сексуальных одеяний.

Подхожу к ней вплотную. Кожей чувствую, как она замирает в каких-то миллиметрах от меня. Сердце бахает в груди. Наклоняюсь. Практически накрываю своим большим телом ее. Повторяю контуры и изгибы. Лицом почти касаясь ее лица. Шелковая чернильного цвета прядка ложится на мою щеку, покрытую густой щетиной. У Олеси изумительная чистая кожа. Гладкая, без изъянов. Лишь маленькая родинка над бровью. Приникаю к ней губами… А она судорожно сглатывает и немного отстраняется, давая мне возможность проверить прицел. Передергиваю и… бах!

— Ты спятил?! — возмущается Олеся, телом отталкивая меня прочь.

— Ты просила проверить прицел.

— Но не так же!

Ее слегка потряхивает. Ладно. Я для того и выстрелил, чтобы выбить ее из колеи. Чувство опасности — странная штука. Оно заводит… В её глазах плещется ярость, но губы дрожат — выдавая страх и странную детскую беззащитность. Медленно поднимаю руку и прижимаю пальцем к зубам ее пухлые губы. Дрожь Олеси усиливается, передается мне. Мурашки бегут от пальцев вверх и стекают вниз по позвоночнику. Ярость из ее глаз уходит, уступая место… отчаянию. Не понимаю, что с ней не так? Но не могу остановиться, проанализировать. Особенно, когда она с тихим стоном капитуляции послушно приоткрывает рот. Осторожно проталкиваю палец. Она несмело касается его языком, и в этом движении вроде бы нет ничего такого, но оно буквально нокаутирует меня.

— Черт, милая…

Подхватываю ее под попку и усаживаю на высокую тумбу. По обе стороны от меня — ее широко разведенные ноги. Упираюсь двумя ладонями в дерево, не давая сбежать, и прячу лицо на её груди. Мне бы перевести дух, но как это возможно, когда прямо перед глазами Олеськины крупные, напряжённые так, что их видно сквозь толстый свитер, соски. Трусь лицом о левую грудь. Прикусываю вершинку зубами. Она тоненько стонет.

— Что такое?

— Подожди! Я не могу…

Но её голосу недостает твердости. И мы оба это понимаем. Смотрю прямо на нее и с силой прикусываю сосок зубами. Даю понять, что мне ни к чему эти игры. Олеся всхлипывает, подается назад и запрокидывает голову. Отлично… Идеально просто. Медленно-медленно, поигрывая с вязаным краем, задираю свитер к шее. Но она вновь перехватывает мою ладонь, сжав пальцы в вялой попытке остановить меня.

— Нет… Извини, я, наверное, пойду.

— Черта с два! Ты знала, зачем здесь.

— Нет!

— Да! Или это шлюшье белье на тебе оказалось случайно?

Прихватываю яркую сочную бусину вместе с белым кружевом и жестко фиксирую между пальцев. Пусть вас не обманывает белый цвет. Её белье действительно шлюшье. Тонкое, как паутинка. Абсолютно прозрачное. Не могу представить, чтобы кому-то пришло в голову носить такое просто так.

— Ублюдок!

— Лгунья!

Наклоняю голову. Один сосок продолжаю терзать пальцами, второй втягиваю в рот. Перекатываю на языке — в такой близости пряный густой аромат ее тела становится еще отчетливее. И это не духи и не парфюмерия. Она вся так пахнет. С головы до ног. Я уверен, что если зароюсь лицом между ее бедер… Мысли обрываются, когда мне на затылок ложится ее ладонь, а вторая опускается к моей ширинке. В ином случае я бы предпочел растянуть удовольствие, но сейчас — я слишком на взводе. К тому же мне интересно, как она отреагирует, когда поймет, с чем ей предстоит иметь дело.

— Ох… — выдыхает Леся, когда ее пальцы, наконец, проникают мне под белье. Раздвигаю губы в хищной улыбке. Что? Не ожидала? Отступаю на шаг. Глядя ей в глаза, сначала стаскиваю через голову футболку, а после опускаю на колени штаны. — Ох… — повторяет Олеся. И я просто хмелею от ее жаркого взгляда, хотя уже давно привык к тому, как бабы на меня реагируют.

Облизываю губы и озираюсь по сторонам. Дурдом. Мало того, что это место совсем не приспособлено для всего происходящего между нами, так еще и камеры пишут. Схему их расположения я могу начертить с закрытыми глазами. Впрочем, как и во всем этом здании. А еще я знаю обо всех слепых зонах, но почему-то не тороплюсь уходить из-под прицела камер.

Пока я медлю, Олеся соскальзывает с высокой тумбы на пол. Подхожу вплотную, опасаясь, что она опять даст деру, но ничего подобного не происходит. Она лишь достает презерватив из кармана и зубами надрывает фольгу.

— Ну, вот… И зачем только корчила из себя недотрогу? Плохие девочки мне нравятся намного больше… — с губ слетает сытый довольный смешок.

В ее глазах мелькает что-то такое, что заставляет меня насторожиться, но потом она резко опускает ресницы, чтобы осторожно впервые меня коснуться.

— Сильнее, милая. Я не хрустальный.

Не хрустальный — факт. И вообще любитель пожёстче. Но она не торопится следовать моим подсказкам. Просто натягивает презерватив и, секунду помявшись, поворачивается ко мне задом.

Дурацкая какая-то ситуация. Я абсолютно голый. Она — полностью одетая. Все как-то неправильно. И не так, как я планировал изначально. В небольшом отеле, который занимает в этом здании четыре этажа — от восьмого до двенадцатого — заказан номер, где нас ждет шампанское и клубника, а мы здесь… Как неприкаянные. Впрочем, никто ведь нам не запрещает продолжить, правда? А так… даже как-то пикантнее. Рывком спускаю ее штаны, провожу пальцами по промежности, проверяя, насколько она готова, и, убедившись, что готова полностью — плавно в нее вхожу.

Телефон звонит, обрывая поток моих воспоминаний на самом интересном месте. Я был так далеко, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы картинка перед глазами рассеялась.

— Да, Олег? Что-то случилось?

— Вы не сказали, куда топтунов присылать. Для девушки…

Зажимаю трубку плечом, иду в коридор, где, если верить камерам, растыканным по квартире, Олеся оставила мне записку. Беру в руки лист. Слава богу, эта дурочка додумалась написать адрес, и я диктую его Олегу.

Глава 6

Олеся

Горжусь ли я тем, что сделала? Нет. Нисколько. Наверное, мое отчаяние могут понять только те, кто раз за разом, в течение многих лет, пытался — и каждый раз терпел поражение. Каждый чертов раз. Один бог знает, сколько слез я пролила и как много боли мне досталось. Да, наверное, это не оправдание. И, может быть, я последняя дрянь. Но глядя на своего сына, я понимаю, что если бы мне дали возможность исправить прошлое — я бы ничего не стала менять.

— Хочу шарик.

Замираю посреди только-только открывшегося и еще практически пустого торгового центра. Опускаюсь на корточки, чтобы быть с сыном вровень. Дамир очень похож на своего отца, но осознание этого приходит не сразу. Его лицо по-детски округло, и это будто сглаживает, смягчает его черты. Но если поставить их рядом и сравнить по отдельности — форму губ, носа, или тот же разрез глаз с немного поднятыми к вискам уголками — только слепой не догадается, кто отец моего сына на самом деле. Если честно, я даже не знаю, хорошо это или плохо — то, что Тимур вчера не имел возможности его как следует разглядеть. Ожидание смерти много хуже ее самой… Факт, с которым сейчас я бы не стала спорить.

— Ничего, если мы купим шарик в другой раз?

Дамир пожимает плечами и снова послушно берет меня за руку. Он чудесный малыш. Разве что слишком серьезный для своего возраста. Другой бы на его месте закатил истерику, а этот… Чувство вины накрывает меня с новой силой. Выпрямляюсь во весь рост и решительно меняю курс.

— Знаешь, что? Думаю, ты прав. Мы купим его прямо сейчас, а то вдруг их все разберут, правда? — несу чушь, чтобы скрыть все сильнее нарастающую тревогу. — Только ты сам его понесешь. Хорошо? Я привяжу его к твоей ручке, чтобы он случайно не улетел.

Мой малыш кивает. Вместе мы идем к стойке с воздушными шарами и выбираем самый красивый. Дамир выглядит ужасно довольным. Улыбается, демонстрируя мелкие белые зубки, и в нетерпении переминается с ноги на ногу, пока я, снова опустившись на корточки, завязываю ленту на его запястье. От волнения мои пальцы немного подрагивают, и на все про все уходит немного больше времени, чем я рассчитывала. Исподлобья оглядываюсь по сторонам.

— Все!

Дамир запрокидывает голову, расставляет руки, подобно крыльям самолета, и вот так, не глядя под ноги, бежит вперед.

— Дамир, упадешь!

Догоняю сына у самого эскалатора. Беру на руки и звонко целую в нос. Он — все, что у меня осталось, с тех пор как погиб Гурам. Прижимаю его крепкое тельце сильней, в отчаянной попытке скрыть слезы. Не знаю, почему их во мне так много! Может быть, от того, что мне даже не позволили оплакать смерть мужа. Его брат объявился в день гибели Гурама в автокатастрофе и огорошил меня новостью о том, что теперь, по обычаям их народа, я должна выйти замуж за него. Ну, не смешно ли? Смешно. Вот и я рассмеялась… Я ведь тогда не знала, что этим нанесу ему оскорбление, хуже которого нет. Я вообще ничего не знала о семье Гурама, кроме того, что он оборвал с ними все контакты. И всё сказанное его братом я, как любой нормальный современный человек, восприняла как шутку. Не слишком удачную шутку человека со съехавшей набекрень крышей. Понимание того, что никто со мной шутить не собирается — пришло позже. А с ним пришел страх. И злость. Злость на покойного мужа, который никак не подготовил нас к тому, что случилось. И не защитил от людей, власти которых сама бы я ни за что не смогла противостоять.

Схожу с ленты эскалатора и снова озираюсь по сторонам. Праздники позади, но залы торгового центра все еще украшены искусственными еловыми ветками и рождественскими гирляндами. Дамир еле плетется, завороженно наблюдая за всем этим опостылевшим кому угодно, но не ему, великолепием. А между тем магазин одежды, в котором моя соседка работает продавщицей, находится в самом дальнем конце торгового зала, у пожарных выходов. На всякий случай дергаю дверь — и, к удивлению, она поддается. Хорошо… В случае чего — у меня, по крайней мере, будут пути отступления. Чувствую себя параноиком, но в той ситуации, что я оказалась, лучше сто раз перестраховаться. До этого мне просто чудом везло. Но я не могла полагаться на это везение и дальше. Именно поэтому, после долгих раздумий, я и пришла к Тимуру.

— Ну, наконец-то! Господи, знаешь, как я волновалась?! Почему ты не позвонила? — Катя выскакивает мне навстречу из-за кассы, привлекая ненужное внимание к нам с сыном.

— Чего ты орешь? — шепчу я.

— А как тут не орать?! Я уже думала, этот сумасшедший до вас добрался! — шипит соседка, подталкивая меня в сторону примерочных.

— Я не могла позвонить! Вдруг мой телефон прослушивается? Или на нем какой-нибудь маячок…

— Господи! Я совсем об этом не подумала! А оно ж может быть, Олесь! Ну, вот как я своему Даньке часы купила… Я тебе говорила? Там даже прослушка есть. Жмешь на кнопочку, и все, что в радиусе десяти метров у него там происходит, слышишь! Представляешь, до чего дошли шпионские технологии?!

— Представляю.

— Может, тебе тоже такие часы Дамиру купить?!

— Зачем?

— Ну, как же? Чтобы знать, где он находится!

— При желании их можно влёгкую сорвать с руки. Что толку, если я буду знать, в каком месте его похитили? Тем более что я его никуда от себя отпускать не собираюсь. Не в ближайшую сотню лет — так точно.

Тяжело опускаюсь на обитую лиловым бархатом банкетку в примерочной. Что-то чем дальше — тем страшней. Противный холод сковывает затылок и тоненьким ручейком стекает вниз по позвоночнику. Может быть, зря я доверилась Катерине — энтузиазма и смелости в ней с избытком, а вот ума…

— Ну?! А что, если они за тобой пришли?!

Катерина высовывает голову за шторку и с подозрением оглядывает зал.

— Кать, прекрати! Мне и так страшно! А ты еще нагнетаешь… Лучше скажи, тебя кто-нибудь видел с сумками?

— Вот еще! Я их ночью в Колину машину перетаскала.

— А ночью зачем? — отвожу ладони от лица. — Ты же этим только внимание привлекла, если за домом следили! Какой дурак таскает сумки ночью в машину и никуда потом не едет?!

— Ну, если бы я куда-то поехала ночью с сумками — тоже так себе вариант.

С этим не поспоришь. То, что сумки можно было вынести к машине утром, Кате почему-то в голову не приходит. Наверное, она пересмотрела бандитских сериалов. Растираю лицо руками и выглядываю из закутка примерочной.

— Дамир, не отходи далеко…

Дамир, который занимается тем, что отодвигает туда-сюда шторки в других примерочных, послушно кивает и вприпрыжку бежит ко мне. Красный шарик невротично подпрыгивает у него над головой.

— Так, где ты была?! Рассказывай!

— У отца Дамира, — вздыхаю. Глаза Катерины округляются. Челюсть плавно отъезжает вниз.

— Я так и знала, что Дамир не от Гурама! Вот сердцем чувствовала. А ты, еще подруга называется, лапшу мне на уши вешала!

— Да тише ты! Всему магазину об этом знать не обязательно.

— И как он отреагировал?

— На что? — начинаю жалеть о том, что все рассказала, буквально в ту же минуту, но слово — не воробей, чего уж.

— На то, что у него есть сын!

— Э-э-э… Ну, как бы до этого у нас речь не дошла.

— Зачем же ты к нему ходила?!

Вопрос на миллион. Подтягиваю к себе сумку, чтобы выиграть немного времени, бестолково дергаю молнию.

— Потому что у него такая профессия… В общем, думаю, он сможет нас защитить. Дамир! Сынок, иди сюда! — снова одергиваю сына, который отбежал в сторону на пару метров.

— Он что, мент?! — вскидывает брови Катерина.

— Кто? — туплю я.

— Да ведь отец Дамира! Кто ж еще?!

— А-а-а. Тимур?

— Ну, уж не знаю. Тимур или Вася Ветров!

Улыбаюсь, довольная тем, что Катерина, сама того не ведая, дала мне отличную подсказку. Все же она абсолютно не понимает серьезности ситуации, раз думает, что мне хоть чем-то сумеет помочь какой-то там мент. Киваю:

- Да… Да, он из… полиции.

— Тогда ты правильно сделала, что к нему пошла!

— Очень на это надеюсь, — застегиваю баул с вещами и делаю глубокий обжигающий легкие вдох. Я не говорила Катерине, какую сумку ей следует взять, она остановила свой выбор на огромной спортивной сумке Гурама, с которой он обычно ходил на тренировку. Сердце полосует боль. Не могу смотреть равнодушно на эту вещь. С ней связано столько воспоминаний… Медленно выдыхаю. Закидываю длинную ручку на плечо и подхватываю рюкзак поменьше. — Мы, пожалуй, пойдем. Спасибо тебе за все.

— Найди способ сообщить мне, как вы! Надеюсь, все скоро закончится!

Я тоже очень на это надеюсь. Мне тяжело и ужасно жарко от того, что я так и не сняла куртку, но я один черт медлю и обнимаю Катерину, перед тем как уйти. Тем более что Дамир в кои веки послушался и затаился мышкой в двух шагах от меня.

К выходу из магазина идем, не оглядываясь. Еще немного, и я снова почувствую себя в безопасности, хотя… Меня не покидает мысль, что гнев Тимура может оказаться более страшным, чем даже свадьба с чудовищем, от одного вида которого у меня все внутри стынет.

Ободряюще улыбаюсь сыну и тяну на себя дверь, ведущую на лестницу. Из динамиков торгового центра льется не надоедающий «Джингл беллз», в котором тонет крик Катерины. (293f8)

— Олеся! Авдалова! Стой!

Оборачиваюсь. Катя несется ко мне через зал, вытянув перед собой мою дамскую сумку. Вот же черт. Дырявая моя голова — я чуть действительно ее не забыла! Хлопаю себя ладонью по лбу, отвлекаюсь на какую-то долю секунды, а когда вновь перевожу взгляд на сына, его уже тащат прочь от меня. Катя начинает орать и махать руками. Прохожие тормозят, но все произошло так быстро, что они не успели осознать то, что случилось. Вряд ли кто-то мне сможет помочь! Паника ударяет под колени. На секунду я теряю равновесие — меня парализует дикий первобытный ужас, но потом в мозгу будто что-то щелкает. И я, сорвавшись, со всех ног бегу… Я забываю все… Все на свете. И то, что скорость — не мой конек, а меткость, я забываю в первую очередь. Сейчас мне все равно. Это не долбаные соревнования! Я несусь вниз, перепрыгивая ступеньки, в отчаянном рывке хватаю за куртку нападающего. Но он бьет меня что есть сил по лицу. На какой-то миг я вновь теряю координацию, и как раз в этот момент, наверное, самый неудачный момент из возможных, появляются другие… Они говорят на языке, который я не понимаю. А может быть, просто в плаче моего мальчика теряется всякий смысл их слов. Рвусь к нему, как дикая кошка. Мне плевать на кровь, струящуюся по губам из разбитого носа, как плевать и на то, что только этими увечьями никто не планирует ограничиваться. Я кусаюсь, царапаюсь и бью ногами, пока меня не вырубают.

Сознание уплывает. Меня качает. Как-то чудом я понимаю, что нас затолкали в машину, но, сколько ни пытаюсь открыть глаза — не могу. И самое страшное, что чем больше я прикладываю к этому усилий, тем слабей становится моя воля. В конечном счете, я будто проваливаюсь в невесомость. Настоящее теряется в окутавшем тумане. Меня затягивает прошлое, но эти воспоминания настолько хаотичны, что я не могу надолго остановиться ни на одном из них.

— Подожди! Я не могу… Ублюдок…

— Лгунья!

Он бьет точно в цель. Я действительно лгу… Лучше бы мне прекратить все, пока я окончательно не пропала! Но испорченный презерватив жжет через плотную ткань одежды, а мечта, ставшая вдруг такой реальной — слепит глаза. Должно быть, я выгляжу заинтересованной! Но все, чего я хочу в этот момент — это, наконец, забеременеть. Окончательно сдаюсь в плен охватившего меня сумасшествия. Поворачиваюсь задом и прогибаю спину. Он ужасно большой, и я не пойму, почему он все никак не заканчивает, потому что дискомфорт, с которого все началось, постепенно перерастает в настоящую боль.

— Кончай! — хрипит он, — ну же! Давай! Сейчас…

Ах, вот оно в чем дело! Господин — джентльмен. Мягко стискиваю его внутренними мышцами и даже что-то пищу на выдохе, имитируя оргазм. Но с облегчением выдыхаю, когда он сам заканчивает глубоко-глубоко во мне.

Глава 7

Тимур

Не нахожу себе места. Брожу из комнаты в комнату, но не могу избавиться от странного сосущего ощущения внутри. Почему-то мою тревогу совсем не гасит тот факт, что я подстраховался и послал за Олесей парней, которые непременно за ней приглянут. Мой внутренний голос вопит. А я всегда прислушиваюсь к своему предчувствию. Эта отточенная годами тренировок коммуникация спасала мою задницу столько раз! Останавливаюсь посреди холла. Закрываю глаза и, погружаясь в глубины собственной психики как можно глубже, усилием воли вгоняю себя в легкий транс. Отсеиваю все суетное. А секундой спустя хватаю с вешалки первую попавшуюся куртку и в чем есть выбегаю из дома.

Пока машина греется, прокручиваю в голове наш ночной разговор с Олесей. Воскрешаю перед глазами ее образ и, будто сорвав этим засовы с тайников своей памяти, в который раз за эти проклятые сутки возвращаюсь назад. Не хочу вспоминать… Но, гори оно все в аду, не могу ничего с этим сделать, как ни пытаюсь.

Оргазм взрывается в моей голове ослепляющей белой вспышкой сверхновой. Окружающая действительность меркнет. Её нет. Перед глазами — круги. В ушах — ее тихие всхлипы, в носу — её аромат, а на языке — вкус. Сейчас она — моя единственная реальность. Веду широко открытым ртом по её покрытой испариной шее и, не в силах остановиться, подкидываю бедра снова и снова. Олеська извивается. Понятно, что после оргазма ей это все может быть не слишком приятно, ведь все чувства обострены, но я не могу себе отказать и вновь осторожно начинаю ласкать ее соски пальцами. Какое-то сумасшествие…

— Что ты делаешь?

— Продолжаю.

Толкаюсь сильней и понимаю, что и впрямь уже вполне могу продолжить.

— Подожди… Мне нужно… нужно привести себя в порядок.

Раздумываю каких-то пару секунд и, понимая, что она права, нехотя отстраняюсь. Член и не думает падать! Растягиваю губы в улыбке, рывком снимаю резинку и натягиваю штаны. В полуметре от меня одевается и Олеся.

— В тире душа нет, но на пару этажей выше у нас заказан премиленький номер с отличным джакузи…

Олеся отводит взгляд и кусает и без того воспаленные губы.

— Ну, а туалет здесь есть?

— Да, конечно. Выйди из тира и до конца налево.

— Я тогда пойду… — шепчет она.

— Иди. А я пока здесь все закрою и поставлю на сигнализацию. Подожди меня у лифтов.

Я справляюсь быстро. Так быстро, что если бы Олеся соизволила меня дождаться, то не успела бы даже соскучиться. Вот только её и след простыл. Набираю номер, который сохранил в памяти телефона, но она раз за разом сбрасывает вызов. А я так зол, что она похерила мне все планы! Но в то же время самую малость заинтригован. Интересно ведь, что за тараканы у нее в голове… Поэтому утром, после обычной каждодневной оперативки, первым делом прошу свою секретаршу перезвонить моей несостоявшейся арендаторше. Следом убегаю на встречу, участвую в тренировке по рукопашному, которую по старой памяти проводит отец, а потом надолго зависаю с ним, обсуждая дела компании. Работы полно. В общем, когда Лена докладывает о том, что таки согласовала время встречи с Авдаловой, туплю пару секунд, прежде чем вспомнить, кто это вообще такая.

— И? Она подтвердила, что будет?

— Да. Но мне показалось, что Олеся Юрьевна была не слишком уверена.

— Опоздает хоть на минуту — шли лесом, — пожимаю плечами и возвращаюсь к себе.

Мне очень любопытно, как Олеся отреагирует на то, что я и есть тот самый Тимур Булатович Белый. И это довольно забавно. Давно я не испытывал таких эмоций. Даже банального интереса к кому-то. А тут… что уж говорить — зацепила. Наверное, поэтому утром следующего дня я провожу у зеркала чуть больше времени, чем обычно. Придирчиво выбираю костюм, которых у меня очень много — я люблю дорогие качественные вещи и, насколько это возможно, слежу за модой. То, что для отца и брата — постоянный повод для шуточек, для меня — необходимость. Наши клиенты — самые богатые и влиятельные люди мира. И поскольку я — лицо нашей компании, мой внешний вид действительно имеет значение.

К удивлению, Олеся опять опаздывает. Ей назначено на одиннадцать. Но на часах одиннадцать ноль одна, а ее все нет. Меня охватывает досадное чувство разочарования. Почему-то я решил, что ей чужды все эти бабские игры, которые я терпеть не могу. Сую руки в карманы и, нервно поигрывая мелочью, отворачиваюсь к окну. Дело близится к весне — так что транслируемая картинка совсем не радует. Грязный пожухший снег, проплешины голой земли на клумбах и озябшие потемневшие от февральской сырости деревья.

А потом дверь в мой кабинет открывается и вновь захлопывается за посетителем. Напряженно застываю, вслушиваясь в нерешительный перестук каблуков.

— Добрый день, Тимур Булатович. Я — Олеся Авдалова. У нас назначена встреча, но вашего секретаря не оказалось на месте, поэтому я взяла на себя смелость войти без приглашения.

Грудной голос Олеси обволакивает меня. Я закрываю глаза и с наслаждением погружаюсь в этот звук с головой. Перед глазами тут же проносятся картинки нашей последней встречи. Я воспламеняюсь мгновенно. Медленно оборачиваюсь, пока не оказываюсь к ней лицом.

— Что за… — шепчет она, отступая к дверям. — Какого…

— Добрый день, Олеся.

— Где Белый? Как ты все это подстроил?!

— Белый — перед тобой, — оскаливаю зубы в улыбке. — Собственной, так сказать, персоной.

Олеся открывает рот, но тут же прячет лицо в ладонях. В то время, как я сам со все возрастающим интересом наблюдаю за происходящим. Удивительно, но, в отличие от нашей последней встречи в тире, на этот раз Олеся принарядилась. Еще один костюм. Не тот, что я уже имел счастье на ней лицезреть. Узкая юбка-карандаш, обтягивающая ее шикарные бедра, жилет и кипенно-белая блузка под горло, как у какой-нибудь зубрилы. Словом, довольно скучно, но почему-то я все сильней завожусь.

— Надеюсь, ты вдоволь посмеялся, — усмехается Олеся.

— Только не говори, что обиделась.

— Нет. Просто выставила себя идиоткой. Впрочем, мне и поделом.

Растерянно пожав плечами, Олеся разворачивается на сто восемьдесят градусов и шагает к двери. Но я успею вовремя среагировать.

— Эй, погоди. Мы ведь не закончили.

— С чем? — интересуется она, впиваясь в меня прямым немигающим взглядом.

— Со всем, Олеся, — с намеком отвечаю я, абсолютно не скрывая своего интереса. — Но сейчас речь о договоре аренды. Или твоя студия больше не нуждается в помещении?

— Нуждается. Я не заинтересована в отношениях, — выдает эта дурочка, нервным движением поправляя ремешок дамской сумочки, болтающейся у нее на плече. Нет, все интереснее и интереснее! Не заинтересована она… Ну-ну. Внутренне я уже в стойке, но внешне остаюсь абсолютно спокоен.

— В отношениях я не заинтересован тоже, — замечаю мягко. — Но речь не о них, ведь так?

Олеся отворачивается. Она выглядит такой растерянной и сбитой с толку, что мне ее даже жалко. Впрочем, камон! Это ведь просто шутка.

— Так ты взглянешь на договор? — бросаю взгляд на часы, давая ей понять, что у меня не так много времени и, вздернув бровь, отступаю к столу. Приглашающим жестом указываю на стоящее напротив кресло. Олеся нерешительно подходит. И поскольку теперь нас разделяет довольно приличное расстояние — я могу вдоволь насладиться видом ее красивой формы ног. Она не худышка. Но такая ладная и пропорциональная, что лучше фигуры для бабы сложно и представить.

Олеся садится — я подсовываю ей договор. Аккуратные пальчики замирают, коснувшись добротной кожаной папки, будто не решаясь ее открыть.

— Что-то не так?

— У меня вопрос.

— Пожалуйста.

— Ты… Вы…

— Давай на «ты», думаю, после всего, что у нас было, довольно глупо официозничать, — вновь растягиваю губы в улыбке. А она… краснеет. Клянусь. Румянец зарождается на ее точеных скулах и плавно стекает вниз под застегнутый на все пуговицы воротничок.

— Ты всегда проводишь личную встречу со всеми своими… — Олеся облизывает пересохшие губы, — потенциальными партнерами?

— А чем вызван этот вопрос? — интересуюсь я вместо того, чтобы ответить.

— Тем, что ты, должно быть, важная птица. А это все, — небрежный жест в сторону папки, — явно не твой уровень. Так?

Киваю. Логика Олеси действительно мне понятна. Но дело в том, что мы — охранное предприятие. И да, в целях безопасности, я хотя бы раз встречаюсь со всеми своими партнерами вне зависимости от их значимости.

— Не мой. Но я предпочитаю иметь собственное мнение обо всех, с кем мне придется так или иначе столкнуться.

— Почему?

— Потому что я никогда не ошибаюсь в людях и их мотивах.

— А что, если… ошибешься?

— Такого не случится, — морщусь я, не совсем понимая, чем вызван ее интерес. — Если хочешь, могу рассказать что-нибудь о тебе.

Олеся резко отрывается от разглядывания папки и качает головой из стороны в сторону.

— Нет. Лучше перейдем к делу. Не хочу тебя задерживать. — замечает она, после чего, уже не раздумывая, открывает наш стандартный контракт и принимается за чтение.

— В договоре не изменилось ни слова с тех пор, как ты видела его в последний раз, — усмехаюсь, выбираясь из кресла. Олеся делает вид, что меня не слышит, и продолжает внимательно изучать проклятые бумажки. Она явно тянет резину и, может быть, даже раздумывает над тем, как бы ей соскочить! Словами не описать, как я удивлен. Мне даже приходится соврать Олесе, отсекая той пути к отступлению:

— Вчера мои люди установили крепления под гамаки. Вы можете приступать к занятиям в самое ближайшее время.

— Как установили? Уже? — она явно шокирована.

— Угу. А чего тянуть-то? Вместе с ключом-картой от студии тебе отдадут ключи от душевых и уборной. Они совместные с нашим спортзалом. — И опять я кошусь на часы, напоминая Олесе о том, как дорого стоит мое время. Сейчас я действительно не планировал затягивать нашу встречу. У меня полным-полно других дел. К тому же мне явно не помешает усыпить Олесину бдительность, чтобы потом, конечно же, воспользоваться этим.

Она таки ставит свои подписи под каждой страничкой договора и нерешительно встает. Прощаемся сухо. Делаю вид, что мне до неё нет дела — сейчас не тот случай, когда следует проявлять свой интерес. Пусть подумает над своим поведением. И пожалеет…

Когда за Олесей закрывается дверь, я первым делом звоню завхозу. Чтобы поручить тому до завтра каким-то чудом успеть установить гребаные крепления.

Нет, она реально хотела сбежать? От меня… в самом деле?

Господи, каким же идиотом я был в то время! Трясу головой, возвращаясь в реальность, и окидываю взглядом указатели торгового центра. Магазин, который мне нужен, находится на втором этаже. Поднимаюсь на эскалаторе. У пожарных выходов в торце торгового зала — какая-то суета. Прибавляю шагу…

— Он схватил ребенка, а эта рванула за ним!

— Нужно вызвать полицию!

— Зачем? Наверняка это какие-то семейные разборки…

Мое сознание автоматически выуживает нужную информацию из общего потока праздной болтовни. Мгновенно анализирует любые поступающие сигналы. Пару секунд спустя я уже приблизительно понимаю, что здесь случилось. Гашу в себе нелепый порыв кинуться следом. Сейчас это ничего не даст. Похитители, кем бы они ни были, уже давно не здесь. Бросаю взгляд на часы. Мои парни вот-вот должны подтянуться. Но я не могу терять ни секунды. Прикладываю трубку к уху.

— Гарик? Белый. Мы потеряли клиента. Нужны картинки камер в Молле, и пришли Петровича…

Я сворачиваю разговор как раз тогда, когда подтягиваются мои ребята.

— Тимур Булатыч, — мгновенно напрягается Девятый.

— Порученную вам девчонку похитили. Задача — найти живой, невредимой и как можно скорей. Работаем.

Парни не нуждаются в дополнительных указаниях. Порядок действий в таких ситуациях отработан и описан в инструкциях. В висках пульсирует дикая ярость и страх, в котором я даже сам себе сознаюсь не сразу. Игнорируя кипящие внутри чувства, быстро осматриваюсь. А вот и тот долбаный магазин, в котором Олеся должна была встретиться со своей соседкой.

— Добрый день. Мне нужна Катерина Куликова…

— Это я, — шмыгает носом плотная темноглазая тетка.

— Олеся оставила записку, что поедет к вам…

— Вы — отец Дамира! — ахает та.

— Нет. Отец мальчика погиб. Я… друг Олеси.

— Нет, — горько всхлипывает Катерина. — Вы же Тимур? — киваю. — Олеся просто не успела вам рассказать! А теперь и не успе-е-е-ет!

Боль в висках усиливается. И хоть ничего непоправимого еще не произошло, я жопой чувствую приближение катастрофы. Во рту пересыхает.

— Что она не успела мне рассказать?

Катерина поднимает на меня воспаленные, красные от слез глаза и тихонько шепчет:

— На самом деле Дамир — ваш сын.

Глава 8

Олеся

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я прихожу в себя. Медленно поднимаю ресницы и снова резко зажмуриваюсь от яркого света, бьющего в салон даже через затемненные окна микроавтобуса.

— Очухалась?

С трудом заставляю подчиниться онемевшее тело и прикладываю руку козырьком ко лбу в безуспешной попытке разглядеть лицо похитителя. Перед глазами плывет.

— Где мой сын?

Мой голос больше похож на хрип. А во рту сухо так, что я с трудом ворочаю языком.

— Мальчик с отцом.

— Его отец умер! — ору я непонятно как и чем — ведь у меня нет ни сил, ни голоса. Меня вообще будто бы не стало. Я вся превратилась в страх, завернутый в оболочку избитого женского тела.

— И теперь у него новый отец. Алан. Будешь хорошо себя вести — вы скоро увидитесь. Нет — не увидитесь вообще. Все понятно?

Поспешно киваю. Все, что угодно… Все, что угодно, лишь бы обнять моего мальчика. Лишь бы его утешить, ведь он наверняка напуган.

— Когда? — облизываю запекшиеся губы. — Когда я могу увидеть сына?

— Скоро. Вот, возьми. Вытрись.

Опускаю взгляд. Резкое движение отдает в голове новой отчаянной вспышкой боли. И почему-то мне кажется, что эта боль со мной навсегда. Проще ей подчиниться сразу. Дрожащей рукой забираю из смуглых рук мужчины упаковку салфеток. Достаю сразу две и начинаю судорожно оттирать лицо от подсохшей крови. И то ли от ее металлического аромата, то ли от страха, меня начинает мутить.

— Послушайте, как вас зовут? — сглатываю подкативший к горлу ком.

— Это неважно.

— Ладно… Хорошо. Как бы там ни было… клянусь, что больше не доставлю вам проблем. Не сейчас, так точно. Вы не могли бы… не могли бы сказать Алану, что я…

— Будешь вести себя паинькой?

— Да… — как болванчик качаю головой.

— Посмотрим.

Он отворачивается к окну, а я с большим трудом гашу в себе порыв вцепиться ему в морду. Потому что это не самая лучшая идея сейчас. Мне нужно дать понять похитителям, что от меня не стоит ждать проблем, чтобы усыпить их бдительность.

Господи, ну, зачем… зачем я пошла за этими проклятыми тряпками? Ведь как чувствовала, что ничем хорошим это не закончится, и все равно пошла! Хорошо хоть записку Тимуру оставила. Вот, кто нас спасет… Эта мысль неожиданно прибавляет мне смелости. Я цепляюсь за нее, как утопающий за спасательный круг. И держусь… Десять минут, пятнадцать… Пока наш микроавтобус не останавливается.

— Где мы?! — озираюсь по сторонам, но не вижу ничего, кроме заснеженных уходящих за горизонт полей.

— Сиди тихо!

Понятно, что мне никто и ничего объяснять не станет. Обхватываю плечи руками и опускаю голову низко-низко, повторяя про себя как мантру: держись, Олеська, держись! Может быть, этот спятивший Алан и не самый милый персонаж на планете, но ведь он считает Дамира своим племянником, а значит, тому ничего не угрожает! Ведь так? Ведь так, правда?! С губ срывается тихий протяжный вой. Сидящий напротив мужчина вскидывает голову.

— Что такое? Тебе плохо?

Сжимаю ладони на плечах сильней, так хоть как-то можно контролировать все усиливающуюся дрожь, от которой даже зубы начинают стучать.

— С моим сыном все будет хорошо?

Я выгляжу жалко, и жалко звучу. Возможно, когда я обниму Дамира, ко мне вернутся храбрость и силы, но пока я полностью опустошена. Меня трясет так, что еще немного, и наш микроавтобус начнет подпрыгивать вместе со мною.

— Эй! Успокойся. Никто пацана не обидит.

Качаю головой. Да… Не обидит! Разве не в этом я пытаюсь себя убедить?

— К-когда й-а й-его увиж-жу?

— Да не знаю я! Когда решится вопрос со взлетом.

— Взлетом? — мои брови взмывают вверх.

Палец похитителя тычет в окно, и, проследив за ним, я, наконец, понимаю, куда мы на самом деле приехали. Это похоже на небольшой аэродром. Ангар, выкрашенный кирпичного цвета краской, а в стороне — на очищенной от снега площадке рядом стоят два маленьких самолета и ярко-красный, похожий на огромную стрекозу, вертолет. А еще я замечаю несколько припаркованных у барака машин. Неужели в одной из них мой сын? Прилипаю носом к окну и совершенно некстати, может быть, чтобы не сойти с ума от от собственного бессилия и страха, мысленно возвращаюсь в прошлое.

Белый Тимур Булатович. Так вот ты какой… Выхожу из его кабинета на негнущихся ногах и иду мимо появившейся-таки секретарши. Окружающая роскошь давит. Теперь я смотрю на неё совсем другими глазами. И мне становится страшно. Очень страшно. Ведь абстрактная фигура донора спермы, коей для меня был этот мужчина, на глазах обретает вполне реальные очертания очень непростого и наверняка влиятельного человека. Меня бросает в озноб. Я ругаю себя на чем свет стоит за то, что не положила конец этой истории. Ведь если все у меня получится, заключенный договор утратит всякий смысл. Я не смогу показаться ему на глаза беременной. Но, с гораздо большей вероятностью, ничего у меня не выйдет. И тогда работа станет для меня, пожалуй, единственной возможностью отвлечься. А значит, я просто не могу позволить себе ей пренебречь. Захожу в лифт и запрокидываю гудящую от мыслей голову к зеркальному потолку. Все в одночасье так сильно запуталось! Зато как день ясно, что от Тимура мне следует держаться подальше. Видит бог, он не из тех мужчин, кого можно использовать в своих целях. Его вообще очень сложно представить использованным…

В сумочке разрывается телефон. Я вздрагиваю и нашариваю мобильник.

— Привет! Ну, что там твоя встреча? Если закончилась — могу тебя подхватить.

Затравленно озираюсь по сторонам, будто кто-то мог услышать наш разговор с мужем, ну, не глупо ли? Заставляю себя расслабиться и голосом, в котором намного больше радости, чем есть на самом деле, отвечаю:

— Я подписала договор. У меня есть студия. Представляешь?

— Серьезно?

— Угу. Ты не рад?

— Дома поговорим. Я подъеду к тебе минут через двадцать…

— Не надо! — резко обрываю мужа. — То есть… не к офису, ладно?

— Это еще почему?

— Потому что Катерина мне порекомендовала отличную овощную палатку неподалеку. Я хотела туда заскочить, кое-что купить к ужину. Подхватишь меня возле остановки?

Таким своим ответом я убиваю сразу двух зайцев. Во-первых, даю понять мужу, что не собираюсь забрасывать свои обязанности по дому из-за работы, а во-вторых, исключаю возможность их случайной встречи с Тимуром. Торопливо прощаюсь с Гурамом и резвым козликом скачу по подтаявшей снежной каше мимо здания бизнес-центра, во дворы, к той самой палатке, разрекламированной Катериной. Никакой очереди нет, с покупками я справляюсь быстро, и к приезду мужа даже успеваю изрядно замерзнуть, стоя без перчаток на пробирающем до костей ветру. Пакет с овощами закидываю в багажник и, бегом оббежав машину, ныряю в тепло салона. Подставляю покрасневшие от холода руки под струи горячего воздуха из обдува. Сил посмотреть на Гурама прямо не находится.

— Как тренировка?

— Никак.

— Опять колено?

Гурам кривится, и я понимаю, что эту тему мы обсуждать не будем. Он — спортсмен. Борец. Борец, который с каждым годом не молодеет и обрастает новыми и новыми травмами. Вполне возможно, что совсем скоро ему придется уйти из спорта, в котором он так и не добился каких-то серьезных результатов. На одной из Олимпиад он занял четвертое место — пока это самое большое его достижение.

— А я все же получила тот зал. Даже не верится.

— Стоимость аренды просто баснословная.

Мы это сто раз обсуждали. Какой смысл продолжать муссировать эту тему, тем более что все уже решено? Успокаивающе поглаживаю мужа по руке и достаю телефон, чтобы сообщить своим девочкам о возобновлении тренировок. Встреча с Тимуром так сильно выбила меня из колеи, что я забыла, поднялась в зал, чтобы еще раз осмотреть помещение. Но, думаю, раз крепления установлены — с остальным я справлюсь довольно быстро. Подвесить гамаки не такая уж и проблема. А все остальное можно сделать и по ходу дела.

Стоит мне написать о том, что у нас, наконец, появилось новое помещение, как до этого молчавший несколько дней кряду чат начинает гудеть с прежней силой. Конечно, как я и думала, девчонки сокрушаются по поводу повышения стоимости абонемента, но все не так критично, как я боялась.

— Кстати, девочки нормально отреагировали на повышение стоимости, — сообщаю мужу на всякий случай.

— Посмотрим, когда придет время оплаты, — говняется тот, но это уже не может испортить мне настроения. Даже ужин в тот день я готовлю с улыбкой, то и дело заглядывая в чат, в котором девчонки уже просто болтали на темы, мало связанные со спортом.

— Олесь, мне надо форму постирать.

— Угу, сейчас!

Ставлю мясо в духовку, вытираю грязные руки и иду в ванную. Катерина утверждает, что Гурам меня эксплуатирует, а я вот привыкла за столько лет, что вся работа по дому — женская.

Расстегиваю спортивную сумку, с которой Гурам ходит на тренировку, достаю его барахло. Сую в машинку. На полу в ванной — его грязные трусы и носки. Подбираю их тоже и замираю, впившись взглядом в красные разводы на голубом трикотаже. Уже не больно. Лет восемь назад еще было, теперь — уже нет. Лишь горечь во рту, а в ушах слова мужа о том, что я сама в этом виновата, потому что недостаточно страстная.

— Ну, мы скоро будем есть, а?

Сглатываю. Брезгливо заталкиваю находку в стиралку и только после этого оборачиваюсь к мужу:

— Еще минут тридцать. Подождешь?

— Ага…

Гурам уходит. Я выдыхаю. Мою несколько раз с мылом руки и возвращаюсь в кухню. Скандалить — нет смысла. Ведь это ничего ровным счетом не даст. Гурам не изменится, а я один черт не смогу его бросить. Потому что в самый тяжелый, самый мучительный период моей жизни он не бросил меня. И он… он хороший муж, несмотря на все нюансы. И будет хорошим отцом. Я уверена.

К счастью, всю неделю потом у меня банально нет времени, чтобы загоняться по поводу очередных похождений мужа. Сначала я весь день провожу, подвешивая гамаки к креплениям. Потихоньку возобновляю тренировки и параллельно с ними перетаскиваю остальное, необходимое для них снаряжение — коврики для йоги, валики и утяжелители, которые все это время дожидались своего часа у нас на балконе. И это не так уж просто, учитывая то, что своих колес у меня нет, а привлечь к этому делу мужа, по понятным причинам, нельзя. К концу недели я устаю так сильно, что после последнего назначенного на вечер занятия забираюсь в гамак и долго-долго лежу там, раскачиваясь, не в силах заставить себя подняться хотя бы для того, чтобы просто сходить в душ. В голову лезут всякие глупости. Например, я не могу не думать о том, что зря волновалась по поводу Белого. Трахнув, он потерял ко мне всякий интерес, а я накрутила себя, как последняя дура. Придумала что-то… Тяжело вздыхаю, выбираюсь из гамака и, подхватив собственную сумку со сменной одеждой, плетусь через коридор к душевым. Стараясь не намочить голову, делаю воду погорячей и долго-долго стою под обжигающими струями, уже ни о чем не думая. Просто наслаждаясь происходящим. А потом мне на талию ложатся мужские руки… Меня накрывает паника, и я дергаюсь, сбивая на пол пузырек геля для душа.

— Тише, тише… Это же я, — сжимая между пальцев мои соски, змеем искусителем шепчет мне на ухо тот, о ком я буквально минуту назад вспоминала.

— Не надо! — пищу я, кажется, каждой клеточкой ощущая горячее мужское тело и особенно — отдельную его часть, прижимающуюся чуть повыше моей попки.

— Чего не надо? Не надо так? — пальцы сжимаются сильнее. — Или так? — опускаются ниже и замирают у кромки волос, легонько поглаживая.

— Эй! Эй, ты! Слышишь?

Всем телом вздрагиваю. Отворачиваюсь от окна и встречаюсь взглядом с темными глазами своего похитителя.

— Полет согласован. Сейчас мы подъедем к взлетке. Там будут Алан и твой ребенок. Не делай глупостей, и все будет хорошо. Поняла?

Судорожно киваю и первой тянусь к ручке.

— Подожди! Я тебе русским языком говорю, мы подъедем. Там будут посторонние. Никаких фокусов.

Глава 9

Тимур

— На самом деле Дамир — ваш сын…

Эти слова взрываются в моем мозгу подобно мощной свето-шумовой гранате. Они оглушают, слепят, лишают ориентиров, закручивая картинку перед глазами волчком…

— Что?

— Гурам, так звали Олеськиного мужа, не мог иметь детей. Я всегда об этом догадывалась. Ведь сколько лет они пытались — и ничего не получалось. И тут — беременность. Я-то, глупая, думала, мало ли… Ошиблась, поспешила с выводами. И Леська ж еще — хитрая лиса, даже мне не призналась! Только сегодня, когда припекло… — громко сморкается Катерина. — Она на вас очень рассчитывала… Я понимаю, это все очень неожиданно, но вы ведь ей поможете? Скажите, что поможете!

Катерина впивается ногтями в мою ладонь, но я не чувствую боли. Освобождаю руку из ее захвата и киваю, потому что слов нет. Силюсь осознать произошедшее, но это все настолько чудовищно, что просто не укладывается в моей голове, как я ни стараюсь. Это то, чего в моей жизни просто не может быть.

— Почему Олеся ничего мне не сказала? — я догадываюсь, но просто не хочу… не могу в это поверить.

— Она хотела! Сегодня… Но не успела.

— Нет. Я сейчас не об этом, — спешно уточняю я, видя, что моя собеседница вот-вот снова заплачет, и тогда я вообще вряд ли добьюсь хоть каких-то ответов. А может, оно и к лучшему? Гашу в себе эту нелепую трусливую мысль и все же спрашиваю: — Почему она мне не сказала, когда забеременела?

Катерина открывает рот, но, так и не найдясь с ответом, смущенно отводит красные, заплывшие от слез глаза. Лишая меня всякого повода и дальше отрицать очевидное. Я понимаю… Я, мать его все дери, понимаю. И каким дураком был я сам. И какой сукой оказалась Олеся… В моем сердце зарождается черная жгучая… нет, это даже не ярость. Это ненависть чистой воды. Растираю лицо ладонями. По крупицам перебираю вчерашний день, а в груди горит… тлеет что-то страшное. Делаю рваный вдох. Кислород врывается в легкие, раздувая огонь. Он как лава течет по венам, выжигая до пепла нутро. Я ведь даже не рассмотрел его… Помимо всего того, что уже и так пропустил… Я ведь даже не запомнил, как он выглядит.

Мой сын.

Отступаю на шаг. Закрываю глаза. Мне нужно пару секунд на то, чтобы вернуть себе самообладание.

— Тимур Булатыч…

— Да?

— Здесь все отработали. Пленки есть. Доступ к городским камерам — тоже. Мы можем продолжить работу в офисе?

— Да, конечно. Отчитываетесь лично передо мной.

Моим людям требуется два часа, чтобы собрать полную информацию на Олесю и Дамира Авдаловых, и немного больше — чтобы узнать хоть что-то об их похитителях. Я перебираю эти долбаные бумажки снова и снова, и каждый раз возвращаюсь к маленькой черно-белой фотографии, сделанной на загранпаспорт.

Он похож на меня. Мой сын…

Дверь в кабинет открывается. Высокая фигура отца на миг застывает в дверях и плавно, подобно тени, перетекает в комнату.

— Что тут у нас за кипиш? — интересуется он, усаживаясь в кресло напротив

Растираю виски. Я думал о том, как ему это все объяснить, но так ничего и не придумал.

— Одна женщина попросила меня о защите. Но её похитили прежде, чем наши парни успели приступить к работе.

— Что за женщина?

— Ты ее не знаешь, па. Она… не из наших обычных клиентов.

Если отец и удивлен, а он удивлен, я знаю, то никак этого не показывает. Ведет широкими плечами, ударяет ладонями по столу:

— Окей. Если будет нужна помощь… — договорить не успевает, потому что дверь в мой кабинет снова распахивается, на этот раз перед моим братом.

— Что тут у нас за кипиш? — один-в-один, как отец, интересуется Руслан, жмет ему руку, затем мне, садится в кресло и окидывает меня насмешливым взглядом. — Как сам? Голова не болит?

Пикировки со старшим — для меня особенное удовольствие. Но не сейчас.

— Да ну тебя.

— Я что-то пропустил? — усмехается отец.

— Еще бы! Все веселье. Тиман вчера порядком расслабился.

А ведь и правда. Это было вчера. Но с тех пор произошло столько событий, что кажется, будто тот день и этот отделяет не один год.

— Он меня спаивал. А сам чай фигачил вместо виски.

— Виноват, — белозубо улыбается старший. — Но у Милки режутся клыки, и мне нужно было…

Все держать под контролем. Руслан не договорил. Но я его и без того услышал.

— Капризничает? — это уже отец.

— Моя принцесса? Вот еще. Мужественно все сносит. Только слюни до колен и пальцы во рту постоянно. Мои тоже, кстати сказать. Их она обгладывает с каким-то особенным удовольствием.

Когда Руслан начинает говорить о своей дочке — его не переслушать. Да и, чего греха таить, обычно меня забавляют эти рассказы. Но не теперь. Когда каждое слово брата и каждая блаженная улыбка лишний раз мне напоминают о том, чего был лишен я сам.

— Так что все же случилось? — будто почувствовав что-то неладное, осекается Рус. Повторяю и для него уже озвученную отцу версию. Руслан кивает и подтаскивает к себе папку.

— Алан Авдалов. Что-то знакомое.

— Он дурью барыжит на пару соседних областей. Такое…

— Вы их засекли?

— Прямо сейчас нанятый им самолет должен приземлиться в T***

— Что думаешь делать?

Хороший вопрос. Для начала заберу своего сына. А там — посмотрим.

— Есть у меня кое-какой план.

— Если вдруг понадобится помощь…

— Господи, Рус, я большой мальчик.

— Я знаю. И не лезу в твои дела. Просто знай, что можешь на меня рассчитывать.

Он опускает взгляд на ту самую фотографию. Смотрит на нее несколько секунд, и я понимаю, что от него ничего… абсолютно ничего не укрывается. Дерьмо! Качаю головой. Уверенный в том, что брат поймет меня правильно и не станет требовать ответов на свои вопросы сию секунду. И он не подводит. Задумчиво чешет бровь и расслабленно откидывается в кресле. Я знаю, это временная передышка. Но рано или поздно мне придется все объяснить семье. Кто бы еще подсказал, как признаться им в том, что меня… меня! так ловко обвели вокруг пальца. Этому нет объяснения. Их просто нет, гори оно все огнем.

— Просто пойди и забери их.

И это говорит мне мой старший брат? Руслан-сто-раз-перестрахуюсь-Белый? Просто пойди и забери? Серьезно? Впрочем, случись что-то подобное с его семьей, Рус наверняка бы так и сделал. К счастью, хоть отец не лезет в детали, доверяя мне на все сто. Да и не та это ситуация, из-за которой тот стал бы нервничать. Дерьмо случилось до того, как наши ребята приступили к работе. А значит, это не наш прокол.

— Лично?

— Что, пап?

— Я спрашиваю, ты планируешь этим заняться лично?

Да чтоб тебя! Я ведь уже было решил, что пронесло.

— Да.

— Почему?

— Потому что это была личная просьба ко мне.

Отец кивает лысой головой, с удивительной для такого почтенного возраста ловкостью встает из-за стола и, бросив Руслану «Подстрахуешь», выходит из кабинета.

— Это что сейчас было?

— Мне было велено подстраховать твою задницу.

— Дерьмо.

Следуя примеру отца, тоже поднимаюсь. Снимаю со спинки кресла небрежно брошенное пальто. Барберри смотрится довольно странно поверх линялой футболки и практически белых от постоянной стирки джинсов. Да и кроссовки, которые первыми попались мне под руку, когда я выбегал из дому — тоже выбиваются из привычной картины. Плевать…

— Хочешь, поговорим об этом?

— Нет! — сгребаю ключи, недолго думая забираю и папку.

— Ты же ничего не знал о ребенке?

— Рус! Прошу, не сейчас.

— А когда?! Когда ты окончательно загонишься по этому поводу?

Я знаю, что брат хочет как лучше. Я знаю, что он любит меня и переживает. Но не могу… Даже с ним не могу сейчас обсуждать эту тему.

Молча выхожу. Спускаюсь в паркинг. Сажусь в холодный салон машины и возвращаюсь назад…

Я даю ей неделю на то, чтобы пообвыкнуться на новом месте и заскучать, прежде чем перехожу в наступление. Мой план прост — застать Олесю врасплох. И тут на моей стороне имеется огромное преимущество — камеры, растыканные по всему этажу. Поэтому наша встреча в душе — совсем не случайна. Я ждал этого целый вечер.

Зал — закрыт. Кроме нас — никого. Но она об этом не знает. Тем острее все то, что происходит, когда я присоединяюсь к ней. Пальцы безошибочно находят полную грудь, трут, оттягивают соски, пока эта дурочка срывающимся голосом пытается меня убедить, что нам не стоит этого делать.

— Не надо…

— Как не надо? Так? — опускаю руку вниз, веду пальцами по волоскам на лобке. Она едва слышно стонет и, вряд ли отдавая отчет своим действиям, прогибается. Ну, вылитая кошка в ожидании ласки. Меня заводит то, как отчаянно того не желая, она все же подчиняется своим инстинктам. Смеюсь ей на ушко, прикусываю мочку и опускаюсь ниже, раздвигая плотно сжатые, как у невинной девочки, которой она отнюдь не является, губы. Олеся замирает в моих руках. Я кусаю ее сильней, глажу мягкие гладкие складочки и, резко толкнувшись двумя пальцами внутрь, неспешно их вынимаю. А она, со стоном капитуляции, поднимается на носочки и бесстыже тянется за моей рукой. Я много чего повидал, но вид ее поджавшихся смуглых пальцев с ярко-алым лаком на ногтях возбуждает меня как ничто в этой гребаной жизни. Я залипаю на ее узких ступнях в сланцах, как упоротый фетишист. Скулы сводит от дикого неконтролируемого желания и отдает легкой тянущей болью в затылок. Вода бьет по плечам, стекает вниз по груди и колом стоящему члену. Поднимаю ее бедра чуть выше. Для удобства сам немного сгибаю ноги в коленях и веду головкой по нежной плоти. О, да! Олеся откидывает голову мне на плечо, а руками упирается в стену. Ловлю ее губы ртом. Легонько прикусываю и тут же зализываю языком место укуса. Олеся что-то бессвязно бормочет, слабо сжимает пальцы вокруг моих широких запястий, то ли чтобы прекратить это все, то ли давая понять, что ей хочется большего.

— Я на таблетках…

— Что?

— Я на таблетках.

Идея трахнуть ее вот так — кожа к коже, довольно заманчива. Но я всегда использовал презерватив, с тех пор как отец будто бы между делом сунул мне их в карман джинсов, когда мне было четырнадцать. В общем, несмотря на всю заманчивость этой идеи, разум возобладал. Я отрываюсь от Олеси на пару секунд. Натягиваю резинку и с силой, зная, что она справится, невзирая на мой размер, рывком погружаюсь внутрь.

— Черт! Ты не мог бы полегче?!

Не мог. Почему-то с ней к чертям собачьим летит вся моя выдержка. Это особенный кайф, когда женщина словно под тебя выкроена. Во всех отношениях. Бедра, изгибы талии, грудь. Сочная, спелая. Все при ней. Прям как под мои руки… Такую не страшно сжать посильнее.

— Выдержишь. А потом понравится. Еще добавки будешь просить.

Сгребаю мокрые волосы в охапку, наращиваю темп, вновь и вновь ударяя бедрами. Губами опять сминаю рот, хотя до этого не особенно любил целоваться. Да это и не поцелуй. Я пью её стоны, глотаю хрипы… Сжимаю соски, мну грудь. Пять минут, десять, пятнадцать. От пара нечем дышать…

— Кончай! — хриплю, нащупывая пальцами влажный скользкий бугорок между ног. — Кончай, Олеся, ну же… Детка.

Она снова запрокидывает голову и кричит. Я так сильно перевозбудился, оттягивая свой оргазм, что даже не чувствую ее сокращений. Грязно выругавшись, выхожу из нее рывком. Окончательно стягиваю сползший презерватив и вновь погружаюсь. И… вот оно… Вот. Жадные, ритмичные сжатия… Толкаюсь в самый последний раз и, наконец, кончаю.

В реальность меня возвращает свет фар проезжающей мимо машины. Интересно, она тогда забеременела? В душе? Когда соврала мне, что на таблетках, а я какого-то хрена поверил? Прикидываю в уме дату рождения мальчика и понимаю, что нет. Это случилось позже. И правда в том, что все это время, время, когда я, размякнув, как идиот, привязывался к ней все сильнее, сама Олеся не питала ко мне никаких чувств. Я был не просто ее любовником при живом муже. Я был для нее чем-то вроде быка-производителя или племенного жеребца.

Утихнувшая, было, ненависть охватывает все мое тело. Олеся правильно решила, что я смогу ее защитить от Алана Авдалова. Вот только кто потом защитит её от меня?

Глава 10

Олеся

Мы тормозим чуть в стороне от небольшого, я такие только в кино видела, самолета. В нашей стране не слишком развита малая авиация, и, похоже, это один из немногих аэродромов, приспособленных под её цели. Здесь почти нет людей, но я один черт тайком озираюсь по сторонам в надежде, что нам хоть кто-нибудь поможет.

— Даже не думай, — толкает меня в спину мой надзиратель. И от этого мои ноги в удобных ботинках на плоском ходу начинают разъезжаться на скованной льдом дорожке. С трудом удержав равновесие, окидываю тревожным взглядом взлетную полосу. Надеюсь, она находится в лучшем состоянии, чем подъездной путь, иначе наше путешествие может закончиться, так и не начавшись. Не то, чтобы я горела желанием куда-то лететь…

Тру лицо озябшими ладонями, отгоняя усталость, а когда вновь открываю глаза, из небольшой конторки, в сопровождении брата мужа, выходит мой сын. Я замираю на секунду, прижав руку к горлу, и, сорвавшись, со всех ног бегу, забыв о том, что ноги меня не держат…

— Сынок! — падаю на колени, прижимаю к себе его крепкую фигурку. Для ребенка трех лет Дамир — очень большой мальчик. Большой… но еще такой маленький. Покрываю его лицо быстрыми поцелуями, не замечая, как по моим щекам соленым нескончаемым водопадом катятся слезы.

— Мама! — всхлипывает тот.

— Прекрати. Ты — мужчина. Веди себя соответствующе.

От боли за моего маленького мальчика не могу дышать. Только с силой сжимаю пальцы на его комбинезоне и медленно от него отстраняюсь. Маленькие губки Дамира дрожат, а в карих глазах плещутся невыплаканные слезы. Одна крупная капля повисает на длинных-предлинных ресницах и срывается вниз. Стираю ее дрожащими пальцами.

— Все хорошо, слышишь? Мамочка с тобой. И всегда будет.

Медленно выпрямляюсь, ладонью прижимая голову сына к собственной ноге, и поднимаю взгляд на того, кого бы мои глаза не видели! Мне хочется убивать. Клянусь, если бы у меня была хоть какая-то возможность это сделать, прямо сейчас я бы не раздумывала ни секунды. Но пока такой возможности нет, я должна… просто вынуждена быть покладистой.

— Ты понимаешь, что это преступление?

— То, что наша семья, наконец, воссоединилась? — холодно усмехается тот.

— У нас нет семьи.

— Но будет. Уже совсем скоро. И лучше бы тебе к этому времени научиться должным образом уважать и почитать мужа. Гурам тебя слишком разбаловал.

Меня полосует холодный брезгливый взгляд черных глаз. Брат мужа совсем на него не похож. Он выше и тоньше в кости. Наверное, Алан даже красивее. Но от того, как он на меня смотрит, у меня внутри все стынет и будто покрывается коркой льда. Он… опасный. По-настоящему опасный. Теперь я это понимаю.

— Зачем тебе я? На дворе двадцать первый век, а ты производишь впечатление вполне современного человека. Могу поклясться, у тебя на примете есть девушка, которая с радостью согласится выйти за тебя замуж и будет тебе гораздо лучшей женой, чем я.

— Это не обсуждается. И запомни первое правило. С этого момента ко мне ты можешь обращаться, только если я это разрешу. А теперь помолчи.

Голос Алана звучит ровно и холодно. По привычке я открываю рот, чтобы высказать все, что я о нем думаю, но затыкаюсь, как только наши взгляды вновь скрещиваются. Тонкие губы мужчины растягиваются в скупой змеиной улыбке. Кажется, он доволен произведенным эффектом.

— Все готово. Мы можем подняться на борт.

— Постой! Я… могу узнать, куда мы летим?

— Домой.

Мне хочется заорать, что мой дом здесь. Но я только сильней стискиваю в руке маленькую ладошку. Выдыхай, Олеся, выдыхай! Сосредоточься на сыне… Подхватываю Дамира на руки. Конечно, он напуган, но даже в такой ситуации его любопытство берет свое. Он с интересом пялится на самолет, в котором нам предстоит лететь, и тот самый красный, похожий на стрекозу, вертолет, стоящий чуть поодаль.

— Мы сейчас полетим. Хочешь полететь? — улыбаюсь я, торопливо шагая вверх по невысокому трапу. Дамир качает головой. Голубая шапка с помпоном съезжает ему ну лоб. Тайком озираюсь по сторонам. С ужасом понимаю, что бежать мне некуда, а медлить больше нельзя. Высокая фигура Алана скрывается в салоне самолета, и я шагаю следом за ним, опасаясь, что нас с сыном вновь разлучат в наказание за мою строптивость. Брат Гурама располагается в ближайшем к выходу кресле, в окружении охраны. Я же, напротив, прохожу в хвост. Признаться, мне уже все равно, куда мы летим. Я истощена, а боль в голове становится такой сильной, что я начинаю опасаться, как бы у меня не было сотрясения. Пристегиваю себя и Дамира, который, конечно же, пожелал сесть у окна, и, закрыв глаза, откидываю голову на подголовник. Я держусь только из-за сына. Он все, что у меня осталось. И единственное, что имеет смысл. Снова сжимаю в ладони его маленькую, но такую, знаете, по-мужски скроенную руку и повторяю, как мантру: Все будет хорошо. Тимур спасет нас. Иначе просто не может быть.

Тимур…

Самолет выезжает на взлетную полосу и, разогнавшись, взмывает ввысь, а я снова мысленно возвращаюсь в прошлое.

Вода бьет по плечам и стекает вниз по груди, которая стала непривычно чувствительной. Каждый вдох дается с трудом. Я зажата между стеной и телом вздрагивающего на мне мужчины. Но даже если я задохнусь — ни за что не отстранюсь от него первой. Пока он изливается глубоко-глубоко во мне. Сжимаю его сильней. Плывите-плывите, сперматозоиды… Если бы это было возможно, я бы и в позу березки встала, говорят, так шансы забеременеть увеличиваются. Только вряд ли мои упражнения остались бы незамеченными Белым, так что… Я просто замерла мышкой и не шевелюсь.

Тимур выскальзывает из меня спустя несколько долгих минут. Но отстраняться полностью не спешит. Ведет губами по подрагивающему плечу. Прихватывает кожу и, с силой сжав ладонью мою ягодицу, пальцами второй руки опять толкается внутрь. А вот это точно лишнее… Отстраняюсь.

— Что такое?

— Мне нужно идти, — выхожу из душа, хватаю полотенце и заворачиваюсь в него, забыв промокнуть волосы.

— Да брось. Давай сходим куда-нибудь поужинать.

— Кажется, я говорила, что не заинтересована в отношениях. Ужин… это что-то из этой области, нет? — торопливо натягиваю спортивный лифчик, тянусь за трусиками. Тимур наблюдает за мной, прищурившись.

— Я предлагаю просто поесть.

— Я не могу, — оглядываюсь по сторонам — ничего ли не забыла, накидываю мастерку и подхватываю сумку, в которую небрежно смахнула все свое барахло.

— Хочешь просто трахаться?

Замираю. Поднимаю взгляд. Я не могу отрицать того, что с Тимуром это все намного приятнее, чем я того бы хотела. И потому меня охватывает чувство вины. Вины перед мужем. А еще… разочарования. В голове звучит немного задушенный голос тренера: «Ты жене хочешь пропустить чемпионат, м-м-м, Олеся?». Каждый раз, когда я испытываю к мужчине что-то большее, чем ничего, этот голос из прошлого, будь он проклят, гасит зарождающийся огонек желания, не давая ему перерасти в пожар.

— Разве это я пришла к тебе?

— Нет. Я пришел сам. Но и ты была совершенно не против.

Не была. А должна была. Я ведь уже решила, что Тимур Белый — не тот человек, которого можно использовать. Так какого хрена я позволила ему… себе… то, что случилось?

Желание стать матерью делает меня безумной. Других объяснений этому я не нахожу.

— На этом и остановимся, — веду плечами и выхожу прочь из душевой.

В тот день я возвращаюсь домой в растрепанных чувствах. Гурам весь вечер ходит недовольный тем, что мне пришлось задержаться, а у меня нет сил на извинения. Я ложусь в кровать и, поджав к груди ноги, тихонько плачу. Плачу по той девочке, что во мне умерла… Обычно я стараюсь об этом не думать. Не трогать то, что, если не тревожить, и не болит.

Я лишилась невинности со старшим тренером юниорской сборной по биатлону. Технически происходящее не было изнасилованием. Кирилл Викторович Плетнев сделал все, чтобы я пришла к нему сама и по доброй воле. Он внушил мне, что это правильно. И ничего такого в том нет. Я ведь не хочу вылететь из сборной, правда? Я не хотела… И он использовал мой страх по полной. Однажды я попыталась поговорить об этом с матерью, но она… она просто не поверила мне. В прошлом спортсменка, она хотела, чтобы я достигла тех высот, что самой ей оказались не по плечу. Мои медали были для нее важнее, кажется, даже меня самой. Мне помог лишь Гурам. Но к моменту нашей встречи с мужем во мне уже что-то безнадежно сломалось.

В следующий раз мы с Тимуром встречаемся на парковке. Я как раз пытаюсь извлечь из багажника такси баулы с выстиранными и отпаренными гамаками, когда он возникает у меня за спиной.

— Нужна помощь?

У него необычайно красивый завораживающий голос. Низкий и глубокий, с иногда пробивающейся хрипотцой. Я стараюсь не думать о нем, и у меня получается. Но когда он так близко, что облачка пара, вырывающиеся у него изо рта, обжигают мое лицо, я… реагирую.

— Нет, я справлюсь.

А ему плевать на то, что я там говорю. Он делает шаг вперед, заставляя меня отступить, и резким сильным движением выуживает из багажника такси сначала один узел, а затем и второй.

— Ну, и как ты собиралась это донести сама?

Мне хочется сказать, что это не его дело. Почему-то после его слов мне опять становится себя жалко. И это не дело! У меня все хорошо… Я справлюсь. Я всегда справлялась.

— Как делала это уже много раз.

— Отойди…

Баулы не такие уж и тяжелые. Просто объемные. И нести их не очень удобно. Нет… он правда решил мне помочь? Сам? В этом… этом костюме и пальто от… я не знаю, от кого, совершенно не разбираюсь в этом. Просто по тому, как на нем сидят эти вещи, нетрудно догадаться об их цене.

Богатый мальчик решил поиграть в джентльмена?

Семеню за ним следом. На парковке еще темно. Я специально приехала пораньше, чтобы подвесить чистые гамаки на крепления к началу первой десятичасовой тренировки. Сейчас шесть утра. Что он здесь делает в такую рань? А главное, как можно в это раннее время выглядеть так… так фантастически?

— Погоди! Куда ты идешь? Лифты там!

— И здесь тоже. Так будет быстрее.

Нам наперерез из сторожки охранника выбегает парень:

— Тимур Булатыч, помочь?

— Справимся, — отмахивается Тимур. Прикладывает что-то вроде ключ-карты к месту, где должна была бы находиться кнопка вызова лифта, и спустя какую-то секунду двери расходятся.

— Зачем тебе отдельный лифт? — прохожу за ним следом в шикарную кабину. Что ни говори, а те деньги, что я плачу за аренду зала именно в этом бизнес-центре, стоят того.

— Из соображений безопасности. У меня охранное предприятие и… Словом, бывают нюансы.

Киваю, будто бы мне все понятно, и перевожу взгляд выше. На экран, ведущий счет остающимся позади этажам. Я стараюсь не дышать, потому что в кабине лифта аромат парфюма и тестостерона, исходящий от Белого, становится таким плотным, что от него ведет, как от забористой дури. Не то, чтобы он переборщил с духами, нет… Я не знаю, как это объяснить. Еще немного, и я не выдержу. Просто не выдержу… Лифт дзынькает и плавно останавливается. Я первая выскакиваю в коридор и глубоко-глубоко вдыхаю, неживой, отфильтрованный новенькой системой вентиляции воздух офисного помещения. Так лучше.

— Сейчас налево и прямо.

— Я сама…

— Олесь, успокойся. Я просто помогу тебе с этими гребаными баулами. Это так много?!

Замираю посреди коридора, безвольно опустив руки. Много ли это? Наверное, да. Если, как я, привык рассчитывать лишь на себя. Это так много, что еще чуть-чуть, и я заплачу. От такой, казалось бы, мелочи.

В какой-то момент самолет начинает трясти, и я выныриваю из пучины воспоминаний. Дамир спит, утомленный событиями этого дня, и ему не приходится волноваться, что этот чертов кукурузник рухнет прямо посреди гор, над которыми мы летим. К счастью, все обходится без приключений. Мы начинаем снижаться и на этот раз довольно мягко садимся в самом настоящем аэропорту. Провинциальном, но для нас это ничего не меняет. Это — территория Алана Авдалова. И я не хочу думать, как надолго я здесь застряла.

Глава 11

Олеся

Мы прилетаем из зимы в весну. В самое ее начало. В момент, когда она только-только вступила в права и еще не успела укрыть своим пестрым ковром, оголенную землю. Еще некрасиво… Еще не цветут сады и травы, да и в воздухе пахнет отнюдь не весной, а стылой сырой землей. Солнце уже припекает, но ветер такой промозглый, что я невольно ежусь и торопливо натягиваю на голову капюшон.

— Куда мы сейчас?

Алан игнорирует мой вопрос и взмахом руки велит мне отдать ему спящего сына. Отчаянно трясу головой. Его лицо становится жестче.

— Ты поедешь с Мирзой за нами.

— Послушай, я хочу быть с моим сыном…

— Ты либо отдашь мне Дамира по доброй воле, либо я его заберу, и не факт, что твоя истерика его не испугает.

— Он просто ребенок, которому нужна мама! Он совсем малыш… — мои скрюченные пальцы цепляются за голубую куртку спящего сына, но когда Алан забирает того из моих рук, я послушно их разжимаю. Этот ублюдок прав. Не хочу, чтобы Дамир испугался. Закусываю до крови губу, чтобы не закричать, и провожаю взглядом удаляющуюся фигуру мужчины… Это самое ужасное, что со мной когда-либо происходило. А сколько таких моментов у меня впереди? Я не могу об этом думать — иначе просто сойду с ума. И я не буду об этом думать! Злым резким движением вытираю набежавшие на глаза слезы. Меня так просто не сломить. Я так просто не сдамся…

— Садись в машину!

Сажусь. Может быть, у меня начинается стокгольмский синдром, но из всех мужчин, которых я видела рядом с Аланом, Мирза кажется мне наиболее адекватным. И… человечным, что ли?

— В этом же нет никакой необходимости, так? Он просто меня наказывает?

Мирза не подтверждает мои слова. Но и не опровергает их. Просто закрывает за мной дверь и взглядом велит заткнуться. Не повиноваться я не могу. Потому что машина, в которой находится мой сын, трогается. Нашариваю ремень безопасности и без напоминания пристегиваюсь.

— Так бы и сразу, — довольно кивает Мирза и протягивает мне огромные солнцезащитные очки.

— Зачем?

Он стучит пальцем по зеркалу. Я приподнимаюсь и замираю, вглядываясь в свое отражение. Красотка. Разбитый нос опух, а под глазами образовалось два симметричных наливающихся багрянцем фингала. Послушно натягиваю на нос очки и отворачиваюсь к дороге. Я так пристально слежу за огнями мчащейся впереди машины, словно от этого зависит вся моя жизнь, но, признаться, с каждым километром пути оставлять глаза открытыми мне дается все тяжелее. Пульсирующая боль в голове изматывает.

— Долго нам ехать?

К удивлению, Мирза отвечает:

— Нет. Еще с полчаса.

— А там что? Мне вернут сына?

— Ты будешь жить на женской половине. Дамир — на мужской. Но вы сможете встречаться, если…

— Если я буду хорошо себя вести.

— Вот именно.

Киваю. И все же закрываю глаза. Мне не нужно… действительно не нужно об этом думать. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-то хорошем, и предательница-память вновь возвращает меня к Тимуру…

Я открываю дверь в студию своим ключом и нашариваю ладонью выключатель на стене. Пальцы дрожат, и тот находится не сразу. Я не успела здесь ничего толком поменять, украсить помещение, как планировала, поэтому оно выглядит по-прежнему неуютно. Тимур сгружает тюки у стены, проходит в центр зала и внимательно осматривается, будто видит здесь все в первый раз.

— Спасибо за помощь, — бормочу я и с намеком кошусь на брошенные им баулы. — Боюсь, мне нужно работать…

Тимур несколько секунд просто, не мигая, на меня смотрит. А потом небрежным движением плеч снимает с себя свое шикарное пальто, за ним следует пиджак, а когда черед доходит до запонок с ониксами, я не выдерживаю:

— Ты меня слышишь?! Мне нужно работать! Мне сейчас не до… не до…

— Не до чего? — вздергивает он черную бровь. И да. Я большая девочка. Но что-то не дает мне произнести то самое слово. Словно оно добавит ненужной пошлости всему тому, что происходит между нами.

— Ты знаешь, — шепчу я и отвожу взгляд.

— А ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме секса? Эта стремянка надежная?

Какая стремянка? Чего он хочет? Что вообще происходит?

— Олесь! — одергивает меня Тимур, подворачивая уже второй рукав рубашки. Залипаю на его сильных смуглых предплечьях, перевитых жгутами вен.

— Что? — облизываю губы я. А этот… этот взрослый сильный мужчина смеется. Абсолютно уверенный в себе и в собственной неотразимости.

— Стремянка меня выдержит, как думаешь?

— Ты что, собираешься мне помочь?

— А на что это похоже?

Опускаю взгляд на небрежно валяющееся на полу пальто. На подкладке принт, в котором даже непосвященный запросто угадает Барберри. Закусываю губу и отворачиваюсь к сумкам. Похоже, я здорово опростоволосилась, когда решила, что Тимур вновь собирается меня… трахнуть. Про себя я не стесняюсь называть вещи своими именами, да. Дергаю замок, достаю первый аккуратно свернутый гамак.

— У тебя, наверное, дела… Спасибо, но…

— Да что с тобой не так? Я же сказал, что помогу!

Ну, что ж… Я честно попыталась от него отделаться, но если он так настаивает…

— Стремянка должна выдержать. Но там хитрые крепления и…

— Я разберусь.

Тимур пододвигает стремянку, с лёгкостью, удивительной для его веса, взмывает на три ступеньки и начинает крепить первый карабин. Ну, надо же… какой он огромный. А мне приходится забираться на самый верх. В зале повисает тишина. Изредка раздается лишь звон креплений, да мои короткие подсказки:

— Подожди! Здесь перекрутилось, — или, — вот тут пониже отпусти…

Это самое странное из того, что со мной могло произойти сегодня. Да и вообще… Не знаю, зачем Тимур мне помогает. Ведь я бы и сама со всем справилась. Я сильная. Мне по плечу любые проблемы. Вот только совершенно не представлю, как относиться к чужой доброте и участию. Я, наверное, какой-то урод. Но я действительно не знаю… Это немного слишком чересчур для меня. И мне хочется плакать. В который раз за последнее время.

— Ну, вот и все.

Тимур спрыгивает со стремянки, закрепив под потолком последний гамак. Мне нужно что-то ему сказать. Поблагодарить. Или… Наверняка для таких случаев имеется какой-то свой протокол. Но у меня так сильно пересохло во рту, что я не могу пошевелить языком. Только губами дергаю. Некрасиво. Как выброшенная на берег рыба.

— Я бы справилась сама.

Он оборачивается. Смотрит на меня как-то так странно. Заставляя все сильнее нервничать, а ведь я и так на взводе.

— Да. Ты бы справилась, — кивает он.

Какой странный диалог. Вместо положенных «спасибо» и «пожалуйста». Еще немного, и я действительно поверю, будто он что-то во мне разгадал. Увидел то, что я прятала глубоко-глубоко в душе. На самом ее дне… А мне и даром не нужно все это сентиментальное дерьмо. От него мне нужен только ребенок. Улыбаюсь дрожащими губами и делаю шаг вперед. Обхватываю его темно-синий в голубой рубчик галстук и медленно тяну на себя.

— Как думаешь, я заслужил что-нибудь вкусненькое?

— О, да… — глухо смеюсь и впечатываюсь грудью в его.

— Тогда, может быть, ты меня покормишь? Кофейня на первом уже открылась. А до твоей тренировки еще полным-полно времени.

Вздрагиваю и отступаю на шаг. Я не знаю, стоит ли это делать, потому что не хочу в него углубляться. Завтрак… это слишком интимно. Намного более интимнее того, что я сама готова была ему предложить… К тому же нас могут увидеть.

Бросаю взгляд на часы.

— Это же просто завтрак… — бормочу, непонятно кого в том убеждая — себя или его.

— Да, — посмеивается Тимур. — Это просто завтрак.

Веду плечами и не то чтобы решительно подхватываю свой рюкзачок.

— Он тебе точно нужен?

— Здесь кошелек с деньгами.

— А деньги тебе зачем? — интересуется Тимур, воюя с запонками.

— Затем, что завтраками бесплатно не кормят, — огрызаюсь я.

— А вот это брось. Я заплачу.

— Разве завтрак — это не моя тебе благодарность?

— Конечно. Ты составишь мне компанию. Этого будет достаточно.

Заявление довольно сомнительное. Но я так сильно выпотрошена своими же эмоциями, что на спор нет сил. Мы спускаемся на первый этаж, на этот раз в общем лифте, и усаживаемся за маленький столик в закутке у окна. К нам подходит красивая длинноногая официантка. Мажет по мне равнодушным взглядом и широко улыбается Тимуру. Чувствую себя неуютно и не на месте. Тимур делает заказ, и по тому, как он это делает, я понимаю, что он здесь довольно частый гость. Я заказываю сырники и кофе, отмечая заоблачные, как для обычной кофейни, цены, а потом… я сама не знаю, как, он вовлекает меня в разговор. Первый наш с ним разговор ни о чем и обо всем сразу.

— Эй, ты! Мы приехали.

Моргаю. Даже это легкое движение век взрывается в моей голове адской болью. С губ срывается стон.

— Что такое?

— Голова. Очень болит. Похоже на сотрясение.

— Не нужно было сопротивляться. Вела бы себя умней — нам бы не пришлось…

— Идти на преступление? — через силу выдавливаю из себя. На то, чтобы открыть дверь, нет сил. Но, похоже, это тоже мои проблемы. Вываливаюсь из машины. Раскачиваясь из стороны в сторону, как на изрядном подпитии, подхожу к машине Алана. Дамир выходит из нее первым. Зареванный и несчастный.

— Он всю дорогу ныл и требовал маму!

— Это нормально. Ему всего три.

Боль придавливает к земле, но я один черт осторожно подхватываю сына на руки. Шапка слетела с его темненькой головы. Я зарываюсь носом в темные волосы на макушке:

— Все хорошо, мой малыш. Все будет хорошо. Я рядом.

Ноги подкашиваются. Я начинаю заваливаться. Но, к счастью, меня успевают подхватить прежде, чем я падаю. Сквозь окутывающий меня туман слышу громкий рев Дамира. Чью-то отрывистую женскую речь, слышу Алана… Но, как ни стараюсь прийти в себя, реальность уплывает. Сознание гаснет. Уходит боль, и я погружаюсь в беспамятство.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я прихожу в себя. Голова все еще болит, и перед глазами все расплывается.

— Очнулась? Как ты? Что-нибудь болит?

Склонившаяся надо мной женщина говорит правильно, но с акцентом.

— Где мой сын?

— С ним все хорошо. Он выкупан и сыт.

— Я хочу его видеть!

— Увидишь. Как только наступит утро.

— А сейчас…

— Сейчас третий час ночи. Ты очень долго спала. Врач сказал, что у тебя легкое сотрясение.

— Меня осматривал врач?

— Конечно. Ты же не думаешь, что нас не волнует твое здоровье?

На языке вертится злой ответ, но это женщина так добра ко мне, и мне бы не хочется ее обидеть.

— Кто вы?

— Я — Зарина. Мать Алана.

— И Гурама, ведь так?

— Гурам навлек позор на нашу голову…

— Но от этого он не перестал быть вашим сыном, не так ли?

Зарина молчит. Хмурит темные брови и отводит взгляд, будто сам разговор об этом для нее невыносим.

— Алан поручил мне организовать вашу свадьбу. Поскольку положенный траур не выдержан, это будет скромное торжество…

— А вы в курсе, что я не давала согласия на брак

— Закон не требует твоего согласия. Это… обычай, которому тысячи лет.

Понимаю, что ничего не добьюсь и, стиснув зубы, спускаю ноги на пол. Ступни утопают в ворсе богатого ковра.

— Ты куда? Доктор велел тебе отлежаться!

— Я хочу видеть сына. Где он?

— Нельзя!

— Вы же сами мать! Неужели так трудно понять, что я… — в глазах темнеет, и я зажмуриваюсь, пережидая, пока головокружение пройдет. — Я просто хочу увидеть своего сына. Сейчас. Пожалуйста…

Зарина ловко вскакивает. Качает головой. Что-то бормочет под нос, но, когда я на подворачивающихся ногах шагаю к двери, подхватывает меня за руку.

— Ты и десяти метров не пройдешь! Глупая… Только хуже себе сделаешь!

— Пожалуйста…

И, может быть, что-то в моем голосе заставляет Зарину сдаться. Она крепче обхватывает меня за талию и ведет по полутемному коридору. Потом толкает дверь в тупике и подводит меня, окончательно ослабевшую, к широкой двуспальной кровати.

— Это моя комната. Но ты, наверное, можешь остаться… — неуверенно шепчет она. Я осторожно опускаюсь на чужую постель. Подгребаю сына под бок и в блаженстве утыкаюсь носом ему в макушку. Все хорошо… Скоро все будет хорошо. Тимур спасет нас.

Глава 12

Тимур

Время… Бесконечно долгая величина. Особенно когда ждешь. Ждешь, когда можно будет начать действовать. Именно ожидание всегда дается мне сложнее всего. Бездействие убивает. Но, что бы ни говорил мой брат, я понимаю — в этой ситуации нельзя иначе. Я не могу рисковать мальчиком. Своим сыном… И пока остается хотя бы крохотный шанс, что он пострадает, я… Наступаю на горло всем своим первобытным инстинктам воина и включаю голову. Иного выбора нет, как бы сильно меня не ломало.

По факту Алан Авдалов- птица не такого уж и высокого полета. Человеку моих возможностей прижать его не составит труда. И все, что для этого нужно — лишь немного времени, чтобы нарыть нужную информацию. Её я и жду… Жду, сходя с ума от беспокойства и черной, выжигающей все внутри ярости. Со стороны, наверное, страшное зрелище. Даже мои парни… бесстрашные, чего только не повидавшие парни при встрече обходят меня стороной. Нет, я не срываюсь, не кричу, не требую сиюминутного результата, но, как любые хищники, они чувствуют мое состояние. И боятся…

Порой мое ожидание становится невыносимым. И тогда я делаю всякие глупости. Например, еду в квартиру к Олесе. Вскрываю дверь отмычкой и, зайдя внутрь, сажусь прямо на пол, давая себе отдышаться. В груди печет. Я не решаюсь включать свет, хотя и знаю, что наблюдение за домом было снято еще в день похищения. Я просто сижу и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте. Когда я смогу рассмотреть окружающую обстановку детальнее, чтобы… Я не знаю. Может быть, чтобы стать ближе к мальчику. Настроиться на него. Понять, как много я упустил, и решить, как это все исправить.

Квартира Авдаловых — небольшая двушка, купленная в ипотеку. Довольно тесный коридор, совмещенная с гостиной кухня перенесена в большую комнату, а на её месте оборудована детская. В торце коридора еще одна дверь. В спальню. Туда мне лучше не ходить… Это я понимаю сразу. Поэтому, сглотнув, прохожу прямиком в детскую. Подсвечиваю себе фонариком. Кровать в виде гоночного болида, разрисованный шкаф, а у противоположной стены — несколько полок и ящики с игрушками. Подхожу ближе. На полках стоят несколько альбомов. То, что я и хотел найти. Так почему не могу себя заставить взять их? Делаю шумный вдох и растираю лицо ладонями. Сгребаю альбомы, пячусь к кровати. Всего один шаг — здесь и развернуться-то негде. Опускаюсь медленно и осторожно на незастеленную постель. Почему-то мне кажется, что кровать просто не выдержит моего веса — мебель хоть и новая, но недорогая. Зажимаю ручку фонарика зубами. Открываю первую страницу и… задыхаюсь.

На первой фотографии — мой сын на руках у Гурама Авдалова. Ярость, раскаленная до состояния плазмы, с такой силой жжет меня изнутри, что мне хочется содрать с себя кожу, чтобы выпустить ее наружу. Мне хочется содрать с себя кожу… Но вместо этого я дергаю воротничок рубашки и снова опускаю взгляд вниз.

Когда я узнал, что сын Олеси — мой сын, первый вопрос, который я себе задал — почему именно я? И до этого момента у меня не было на него ответа, хотя теперь я отчетливо понимаю, что все это время он был на поверхности. Дело во внешнем сходстве. И ничего более. Просто мы с ее бесплодным покойником-мужем оказались парнями одной, не самой распространенной масти. С таким же успехом на моем месте мог оказаться вообще кто угодно.

Снова растираю лицо.

Я пытаюсь уложить в голове то, что меня развели, как последнего лоха, и… не могу. Потому что, без ложной скромности, я — первоклассный физиономист, лучший из ныне живущих аналитиков. Ну, может, разве что за исключением моего же отца, но тот уже практически полностью отошел от дел… Я — тот, кто может просчитать, как поступит любой даже специально обученный скрывать свои мысли человек еще до того, как он сам это осознает. А меня просто сделали. На моей же территории. Моим же оружием. И кто? Женщина, у которой для этого не было ни знаний, ни навыков, ни даже банального понимания того, кто перед ней находится. Ведь, если бы оно было, вряд ли бы Олеся посмела ко мне сунуться.

С шумом выдыхаю и переворачиваю страницу. На следующей фотографии, на фоне стены с нарисованными в полный рост аистами, запечатлена вся семья в полном составе. У меня начинает дергаться глаз. Дальше листаю, стараясь не задерживаться на тех фотографиях, где Дамир снят вместе с Авдаловым. Потому что это невыносимо. И останавливаюсь лишь на тех фото, где мальчик сфотографирован один.

Я уже говорил, что он похож на меня?

Мой сын.

Повторяю его имя про себя снова и снова. Перекатываю на языке, как дорогое вино, в попытке распробовать весь его букет, каждую тонкую нотку…

Запрокидываю голову к потолку, с шумом выдыхаю. И, как последний мазохист, снова открываю альбом. Вот Дамир еще даже не держит головку. А вот — уже лежит на животе и широко улыбается в камеру. Тянется за погремушкой, сидит на горшке… Делает первый неуверенный шаг, нахмурив темные брови и неуклюже балансируя в воздухе руками.

Она отняла у меня все это.

И я не знаю, как… Но она за это заплатит.

Перед глазами темнеет. Я захлопываю альбом и, накренившись набок, скрючиваюсь на детской кровати. Мне кажется, на простынях еще сохранился запах ребенка, и я не могу им надышаться. Как зверь, который по аромату способен отличить своего детеныша от чужого.

Хотя я знаю… Я знаю, что это мой сын. Результаты ДНК-текста хранятся в плотном белом конверте у меня на столе. Я сделал этот тест для себя. Чтобы окончательно прояснить ситуацию и исключить тот вариант, что соседка Олеси ошиблась. Они не имеют какой-либо юридической силы, в суд с ними не пойдешь. Да я и не собираюсь.

Мой суд уже состоялся. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Виновна.

Я никогда не знал, что если сердце бьется, то сразу вдребезги. В мелкое кровавое крошево, хрустящее под ногами.

А теперь знаю. Она объяснила на пальцах.

Зажмуриваюсь, чтобы отогнать опять нахлынувшие воспоминания, но ничего не получается. Я снова там… В прошлом. Том прошлом, которое, сколько ни пытайся — забыть теперь не получится. У моего прошлого есть продолжение. И у меня есть продолжение тоже…

После завтрака в кофейне я опять пропадаю. Усилием воли заставляю себя отстраниться и не донимать Олесю дня три или четыре… Мне нужно это время, чтобы понять, что происходит. Определенно это все выходит за рамки моего прежнего опыта. То, как меня к ней тянет. То, насколько сильно мне хочется ее разгадать. Мне достаточно просто дать команду, нажать пару кнопок в компьютере — и я узнаю все ее тайны. Но впервые… впервые за всю свою жизнь я не тороплюсь это делать. Так не интересно. Я так не хочу. Мне нужно чтобы она сама мне обо всем рассказала. Хочу проникнуть к ней в голову, в мысли… хочу стать их главной частью. Потому что мне мало обладания телом. Впервые я хочу большего. Это невозможно объяснить. Это абсолютно иррационально. На уровне интуиции, чувств, химии и биологи… И, конечно, я понимаю, к чему идет дело. И мало того, смиренно принимаю то, что однажды должно было случиться. Но торопить события не спешу.

Торопись медленно… Вот, чему меня учил отец всю мою жизнь.

В следующий раз я иду к Олесе в четверг. Занятие у нее в студии только закончилось, и мне приходится даже немного подождать, пока все уйдут. Нам ни к чему свидетели, хотя я ничего такого и не планирую. Просто не хочу, чтобы она на кого-нибудь отвлекалась. Как оказалось, я — очень жадный парень.

Когда за мной закрывается дверь, Олеся резко оборачивается. Малярная кисточка я ее руке безвольно повисает вдоль тела, пачкая ее старые джинсы.

— Что ты здесь делаешь? — нервничает она. Снова нервничает, а ведь я думал, что это все в прошлом. С ответом не тороплюсь. Окидываю взглядом стены, внешний вид которых претерпел немалых изменений с тех пор, как я здесь был в последний раз.

— Это ты рисовала? — интересуюсь вместо того, чтобы ответить на ее вопрос.

— Да, но…

— Ты нарушила третий пункт девятого раздела договора.

— Ч-что? — Олеся облизывает губы и опускает кисточку на специальный поддон для краски.

— Девятый пункт нашего договора гласит, что без согласования с арендодателем арендатор не вправе вносить изменения в дизайн помещения.

— Серьезно?

— Угу. Там даже штраф за это предусмотрен, — улыбаюсь я. — А это что?

— Это табличка… Я планировала присверлить ее на дверь. Это… можно сделать без согласия с арендодателем? — выпускает коготки Олеся.

— Тебе вообще многое можно. Просто попроси…

Подхожу вплотную. Беру ее руку, испачканную краской, веду пальцем вверх, а сам наклоняюсь еще ниже и вдыхаю полными легкими пряный аромат ее тела, разгоряченного тренировкой.

— Не надо. Я ужасно грязная… и вообще.

— Грязная, говоришь? — веду носом по нежной коже на шее. Не знаю, в каком месте она грязная, мне все нравится. Очень. Так бы и съел. — Мы можем сходить в душ. Помнится, там было весело.

Олеся ежится, на ее коже появляются мурашки, и я завороженно наблюдаю за ними в режиме онлайн.

— Послушай, может, тебе кажется, что я сплю и вижу, когда ты почтишь меня своим присутствием, но на самом деле мне нужно закончить с этим всем, — все сильнее нервничая, Олеся обводит рукой, банки с краской, таблички и всякое барахло типа кистей и шпателей, разложенное по полу. Я тоже опускаю взгляд. Несколько секунд разглядываю раскинувшееся у ног безобразие и, немного поразмыслив, киваю:

— Без вопросов. Закончим. Но потом ты составишь мне компанию в бассейне. Ты хорошо плаваешь?

— Неплохо. Но в этой дисциплине вряд ли составлю тебе достойную конкуренцию. Ты же этого хочешь? Опять с кем-то посоревноваться?

— А ты хороший спортсмен?

— Некоторые считали, что да.

— Так почему же ты ушла из профессионального спорта?

Я почти уверен, что она промолчит. Но Олеся меня удивляет. Она пожимает плечами и замечает негромко, вновь наклоняясь за кисточкой:

— Не выдержала гонки. Сломалась. На самом деле было озвучено довольно много версий.

— А как все было на самом деле?

Олеся окунает кисточку в краску и широкими мазками начинает прорисовывать перья на крыльях, эскиз которых набросан на стене зала карандашом:

— Да так и было в принципе.

— Ты жалеешь?

— О том, что ушла? Нет. Скорее о том, что вообще этим всем занималась. У меня и детства-то не было нормального. Юности… С мальчиками, и теми не встречалась, — улыбается грустно она.

— Так ты теперь вроде как наверстываешь?

— Думай, как хочешь. Я не стану тебя переубеждать.

Кто ж знал, что все намного… Намного хуже? Уж точно не я. Иначе после, повесив эту гребаную табличку и не закончив с рисованием крыльев, ни за что бы не разложил ее прямо там. На сложенных в стопку ковриках для йоги. И не оттрахал бы до звезд перед глазами.

Я что-то себе придумал. Что-то, намного большее того, чем это было на самом деле. И я ошибся. Глобально ошибся. В ней. В себе. В мотивах происходящего.

Встаю с кровати-болида. Забираю альбомы. Уже завтра я увижу своего сына живьем. Загляну ему в глаза, так похожие на мои собственные, и, как взрослому, пожму ему руку. Но кроме этого я увижу и его мать. Именно поэтому я здесь. Чтобы лишний раз напомнить себе о том, что она со мной сделала. И не забыть. Хотя такое, наверное, забыть вряд ли получится. Потому что уже завтра я вместе с сыном получу и её. Ту, которую ненавижу.

Выскальзываю из квартиры так же незаметно, как в нее и вошел. Сажусь в машину, еду по никогда не спящему городу. Руслан звонит в момент, когда я притормаживаю на светофоре.

— Когда выдвигаемся? — напряженно интересуется он.

— Ты — никогда, Рус. План поменялся.

— Какого хрена? — интересуется старший.

— Я просто заберу ее, как ты и сказал.

— А потом?!

— А потом и созвонимся.

Глава 13

Олеся

Не знаю, с чего я взяла, что Тимур нас спасет. Хотя нет, тут как раз все понятно… Я была уверена, что он ни за что не бросит в беде своего ребенка. И наверняка бы так все и было. Если бы я нашла в себе смелость во всем ему признаться до того, как потеряла эту возможность. А теперь поздно… И только я одна в том виновата! Осознавать это мучительно больно. И страшно. Ведь чем дольше мы остаемся здесь, среди высоких бескрайних гор, тем меньше я верю, что нам хоть кто-то поможет. Наверное, так только в дурацких фильмах бывает. А в жизни… В жизни приходится рассчитывать лишь на себя.

В приоткрытую форточку с улицы доносятся голоса. У моей комнаты не слишком удачное расположение, и двор просматривается лишь под углом. Чтобы разглядеть, по какому поводу шум, мне приходится прижаться носом к стеклу, но и в таком положении видно не слишком много.

— Что тебя там так заинтересовало?

Вздрагиваю. Оборачиваюсь к Зарине.

— Алан куда-то уезжает?

— У него возникли дела… Но не переживай, к вашей свадьбе он точно вернется.

Вернется… А лучше бы не возвращался! Лучше бы его водитель не справился с управлением на скользкой горной дороге, и они упалив ущелье…

— И долго его не будет?

— День. Или два. Алан — очень занятой мужчина. Большой, уважаемый в этих краях человек. Ты должна ценить то, что тебе достался такой завидный жених.

Молчу, потому что спорить с Зариной бесполезно. Это я уже поняла. Она целиком и полностью на стороне сына. И глупо ожидать чего-то другого от женщины, воспитанной в этих традициях. Хорошо уже то, что она добра ко мне, чего не скажешь об остальных обитателях дома.

— Да… Наверное.

— Он будет отличным отцом Дамиру.

А вот в этом у меня тоже большие сомнения. Алан вообще не имеет представления о воспитании детей. Все, что он может — так это сломать ему психику. Чтобы не допустить этого, мне нужно придумать хоть какое-нибудь подобие плана и без оглядки бежать. Но, сколько я ни стараюсь, ничего толкового на ум не приходит. Мы же посреди чертовых гор! У меня нет машины, нет документов и нет абсолютно никаких навыков выживания в экстремальных условиях на случай, если нам придется скрываться.

Паника захлестывает, и с каждой минутой мне все тяжелее с нею бороться.

— Эй! Ты куда?

— К Дамиру. Он скоро проснется, и мы планировали погулять с ним у реки, пока не стемнело.

— Мирза приглянет за вами.

Вымучено улыбаюсь и выхожу из комнаты. Мне так хочется побыть в тишине, наедине с собственными мыслями, но с тех пор, как нас с сыном похитили, я каждый раз ощущаю чье-то присутствие рядом.

Когда я захожу к Дамиру, он уже не спит. Болтает о чем-то с Мирзой и весело подхихикивает.

— Мама, мама, а у Мирзы есть лошадка!

Обычно Дамир ведет себя очень сдержано. Его неприкрытый детский восторг заставляет меня улыбнуться. Кошусь на Мирзу.

— Фантастика! Может быть, он тебя на ней когда-нибудь прокатит.

— Правда? — маленький ротик недоверчиво округляется. Мирза пожимает плечами, не спуская с меня внимательных умных глаз. Наверное, он понимает, что я что-то затеяла, но никак не может определить, что именно.

- С этим какие-то проблемы? — вскидываю бровь. Мирза усмехается в бороду и качает головой:

— Да нет. Никаких проблем. Если мальчишке понравится — я оседлаю коня.

Поверить не могу! Неужели мы останемся в доме одни? Похоже на то. Остальная охрана уехала вместе с Аланом… Меня охватывает волнение, которое я не знаю, как обуздать. И будто почувствовав его, мой надзиратель останавливается уже у самого выхода из комнаты и бросает на меня еще один пристальный взгляд через плечо.

— Выходите во двор минут через пятнадцать.

Улыбаюсь онемевшими губами и качаю головой, но как только Мирза выходит за дверь, улыбка вмиг слетает с моего лица, словно ее и не было. Я выжидаю несколько секунд и осторожно выглядываю в коридор. В противоположном крыле дома находится кабинет Алана. В котором, возможно, хранятся наши с Дамиром документы. Если мне удастся их выкрасть… То что? Понятия не имею! Один черт, нам отсюда не выбраться… Но я должна предпринять хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Растираю лицо. Подхватываю сына на руки и, торопливо миновав коридор, замираю у двери. Сердце колотится так, что, кажется, еще немного, и выпрыгнет из груди.

- Мама!

— Тш-ш-ш!

Осторожно нажимаю ручку двери и, к удивлению, та поддается. Кабинет Алана, как и все в доме, поражает показной роскошью. Но пришла я сюда не за тем, чтобы полюбоваться интерьерами. Спускаю Дамира на пол, и пока тот заинтересованно осматривается по сторонам, я быстро подхожу к столу и начинаю перебирать лежащие на нем документы. Ничего! Открываю ящик, и еще… и еще! Руки дрожат, жжет за грудиной.

— Ты что-нибудь потеряла?

Резко оборачиваюсь и замираю, глядя в карие глаза Мирзы. Слезы бессилия закипают, жгут веки, из горла рвется крик. И чтобы не закричать на весь дом, как безумная, я впиваюсь в губу зубами.

— Бумагу. Я искала бумагу, чтобы Дамир мог порисовать.

Конечно, Мирза не верит ни единому моему слову. Лишь усмехается уголками губ и указывает взглядом на выход. Больше мы не говорим о том, что случилось. И это хорошо, ведь я совсем не уверена, что мне хватит сил врать ему и дальше. Я наблюдаю за скачущим на лошади сыном и понимаю, что, вероятно, теперь именно эта жизнь и есть моя реальность, с которой мне придется смириться. А ведь все могло быть по-другому. Поведи я себя иначе, тогда, в самом начале, все могло бы сложиться иначе. Воронка памяти закручивается и возвращает меня в те дни, о которых я стараюсь не вспоминать.

— Это всего лишь на две недели, — говорит Гурам, закрывая замок на сумке. У него впереди очередные соревнования. А я… я, хоть и привыкла к тому, что время от времени он уезжает, на этот раз так сильно боюсь остаться одна, что никак не могу заставить себя отцепиться от мужа.

— Может, ты не поедешь?

— Ну, что за глупости, Олесь?

Да! Конечно… Ему это кажется глупостью, что и немудрено. Ведь мой муж не знает, что только его присутствие рядом удерживает меня от… другого мужчины, чувства к которому возникли вдруг, будто ниоткуда, и захватывают меня все сильней. И я не справляюсь с этим наваждением. Мне все труднее удерживать дистанцию между нами и игнорировать попытки Тимура сблизиться… Если еще и Гурам развяжет мне руки своим отъездом — понятия не имею, куда меня это всё заведет. Точнее, куда, понятно. А дальше что? Я совершенно не готова к переменам. Мне так страшно… Так нереально страшно! Я не хочу впускать что-то новое в свою устаканившуюся жизнь. Я боюсь этого, пожалуй, так же сильно, как и собственных чувств, которых не знала прежде.

— Ну, что такое? У тебя опять месячные? Странная ты какая-то.

— Да, месячные. Извини, что-то я на взводе.

— Тебе пора перестать зацикливаться.

Молча киваю головой, хотя… Не знаю, прямо сейчас мне хочется врезать ему за толстокожесть. Я еще никогда не была такой ранимой, как сейчас. Иду в кухню, делаю себе чай. До вечерних тренировок, которые следуют одна за другой, еще есть время. Но если я не потороплюсь, то опоздаю. Гураму и в голову не приходит предложить меня подбросить. И если раньше я воспринимала это как должное, то теперь… Теперь я думаю, а как бы поступил на его месте Тимур? И почему-то мне кажется, он бы точно не позволил мне толкаться в маршрутке.

Провожаю мужа и с тяжелым сердцем еду на работу. На душе так плохо, что если не дать этому выход, меня просто-напросто разорвет. Поэтому я убиваюсь на тренировке, хотя обычно стараюсь особенно не усердствовать. Мое дело — показать элемент и проследить, чтобы ученицы повторили его правильно. Но не сейчас… Сейчас я работаю наравне со всеми и даже больше. Игнорируя тянущую боль в животе. Девочки пыхтят, обливаются потом и просят пощады. Я же из последних сил улыбаюсь и подстегиваю их работать над собой усерднее, ведь на носу весна и пляжный сезон, к которому не мешало бы привести себя в форму. Когда девочки расходятся, я чувствую себя так, будто по мне проехал каток. Из душа выползаю. Возвращаюсь, чтобы закрыть студию, старательно игнорируя зарождающееся в душе разочарование. Так глупо… наверное, я все же надеялась на то, что увижу Тимура. Не знаю, в какой момент это желание вышло на первый план и отодвинуло все другие. Едва переставляя ноги от усталости, шаркаю к лифтам.

— Выглядишь, как после хорошей драки.

Облизываю губы и медленно оборачиваюсь.

— Где-то так я себя и чувствую.

Тимур такой красивый в этом очередном своем супермодном костюме. Сердце подпрыгивает куда-то к горлу и мешает вдохнуть.

— Хреново. Я хотел тебя куда-нибудь пригласить.

— Ничего не выйдет. Я жутко устала, и у меня месячные. Что? Почему ты так смотришь?

— Да вот… Думаю, когда тебе надоест сводить все к банальному перепихону.

Ком в горле достигает поистине гигантских размеров. Я делаю судорожные попытки сглотнуть, но ничего не выходит. Низ живота скручивает болезненный спазм. Я отворачиваюсь к лифту, но в ту же секунду Тимур подходит ко мне вплотную и кладет руку чуть ниже резинки на моих спортивных штанах.

— Болит?

С шумом втягиваю носом воздух. И медленно киваю. От заботы Тимура в который раз мне хочется плакать. Он какой-то нереальный… этот мужчина. Разве такие бывают?

— Кажется, я знаю, что тебе нужно. Пойдем.

— Тимур, я правда еле переставляю ноги.

— А тебе не придется ими двигать. Просто доверься мне.

Я тяжело вздыхаю и послушно плетусь за ним в лифт. Это все так неправильно! Мне самой от себя тошно. Я просто хотела использовать его, но в какой-то момент все пошло не по плану. Что говорить? Это в принципе был идиотский план!

Мы едем вниз, но не на первый этаж, а на третий.

— Кинотеатр? — удивленно вскидываю брови. — Ты привел меня в кинотеатр?

— Это не простой кинотеатр. Подожди меня здесь…

Когда мы заходим в зал, сеанс уже начался. На большом экране идет очередная серия нескончаемых Звездных войн. Но мое внимание привлекает не это, а то, что вместо обычных кресел здесь установлены самые настоящие диваны. Что ж… Теперь я понимаю, почему в руках у Тимура — свернутый плед.

— Вон наши места.

Я оглядываюсь. Не знаю, насколько рентабелен этот кинотеатр, кроме нас здесь всего еще две парочки и небольшая компания на галерке.

— Ну, вроде ничего? — спрашивает Тимур, первым укладываясь на диван. Неловко сажусь рядом.

— А ты здесь в первый раз, что ли?

— Угу. — Тим подгребает меня под бок, кладет руку на низ живота и накрывает нас пледом. — Ты же не стала бы приглашать меня к себе?

— Нет.

— И ко мне бы не пошла, правильно?

— Не пошла бы.

— Тогда это единственное место, где бы мы могли побыть вот так… — Тимур целует меня в волосы и переводит взгляд на экран. А у меня все внутри обрывается… От его нежности. И я не смею пошевелиться, я не смею даже дышать, чтобы не спугнуть это ощущение счастья.

— А ты знаешь, что оргазм способен блокировать сигналы боли, поступающие в головной мозг? — несколько минут спустя шепчет Тимур, поглаживая пальцами кожу на моем животе. И хоть мне уже гораздо лучше, я поднимаю на него взгляд и вот так, глядя в глаза, спрашиваю:

— Правда?

— Хочешь проверить? — его пальцы ныряют под резинку моих штанов, в трусики, и замирают, когда он уточняет: — Ты же используешь тампоны?

— Да…

Мое сердце мучительно сжимается. Я никогда… ни единого раза не испытывала оргазма с мужчиной и уже даже не верю, что когда-нибудь испытаю, но когда его пальцы спускаются ниже и осторожно касаются меня в самом чувствительном месте, я разрешаю себе хотя бы попробовать… с ним.

— Мама, мама! Смотри, как я умею!

Стряхиваю с себя наваждение. Ловлю взгляд Мирзы.

— Уже темнеет. Нужно возвращаться в дом.

Я послушно возвращаюсь в свою тюрьму, но воспоминания преследуют меня весь вечер, чем бы я ни занималась, и не дают уснуть ночью. Я не могу найти себе места от непонятной тревоги. Все уже давным-давно спят, когда я выбираюсь из постели и иду в комнату сына. Ступая осторожно, чтобы никого не разбудить, открываю дверь и, плотно прикрыв ту за собой, шагаю к его кровати. И лишь тогда замечаю склонившуюся над Дамиром тень.

Глава 14

Тимур

Я успеваю понять, что это она, буквально в последнюю секунду, в момент, когда удар уже невозможно остановить, но еще можно немного приглушить его силу. Но и этой малости вполне достаточно, чтобы сбить её с ног. Поэтому еще одним стремительным движением я дергаю Олесю на себя, удерживая вертикально, и, накрыв ладонью в перчатке её перекошенный от страха рот, шепчу:

— Это я. Тимур. Кивни, если тебе понятно.

Как и всегда, когда я на задании, работа всех моих органов чувств обострена. И даже в тусклом свете ночника я вижу мурашки, выступившие на ее идеальной коже, а во все нарастающем гуле в ушах слышу звуки ее сбившегося дыхания.

И меня кроет…

Олеся кивает. Я медленно выдыхаю и спускаю ладонь с ее губ на шею. Которую мне так хочется свернуть.

Тормози, Тимур. Возьми себя в руки! Дышу. И она, будто понимая, чего мне стоит эта сдержанность, стоит, опустив голову, и даже не шевелится. Только ее тяжелая, ничем не скованная грудь взволнованно вздымается, и в сумасшедшем ритме колотится пульс. Невольно стискиваю пальцы сильней. Её губы приоткрываются, и с них слетает короткий испуганный звук.

Мать твою, мужик, приди в себя!

— Сейчас ты его разбудишь. Проследишь, чтобы парень не шумел. Оденешь потеплей и оденешься сама. Кивни, если тебе понятно.

Олеся конвульсивно передергивает плечами и, что есть силы, трясет головой. А потом чуть поворачивает и шепчет мне прямо в ухо:

— Здесь есть охранник и еще одна женщина.

— Они обезврежены. Действуй.

Нижняя челюсть Олеси плавно опускается вниз. Во взгляде мелькает ужас, причину которого я понимаю не сразу. А когда до меня доходит, растягиваю губы в хищной улыбке. Пусть думает, что я их устранил. Так даже лучше.

Я хочу, чтобы она боялась.

Кошусь на часы. Дерьмо. Наша беседа слишком затянулась, и хоть я уверен, что нам ничего не грозит, не могу сказать, что мне это по душе. Я стараюсь думать о чем угодно, только не о мальчике, который спит, широко раскинув на постели руки и ноги. Да, о нем я стараюсь пока не думать.

— Эй, мой хороший. Вставай… Открывай глазки. — Малыш и не думает просыпаться. Недовольно хнычет и переворачивается на бок. — Пожалуйста, сынок! Это очень важно…

Кое-как Олесе удается одеть ребенка. Она старается действовать быстро, но ее длинные пальцы так сильно дрожат, что не все получается гладко. В какой-то момент в молнию на комбинезоне попадает ткань. Олеся чертыхается и дергает собачку сильнее. Замок поддается.

— Сейчас у нас будет приключение. Мы… — она оборачивается ко мне, потому что не в курсе моего плана, и вопросительно вскидывает брови. Но, как я сказал, мы находимся здесь непозволительно долго.

— У тебя есть минута на то, чтобы одеться, — повторяю бесстрастно и, отделившись от стены, шагаю к кровати. На секунду мне кажется, что Олеся вступит со мной в спор. Но ей хватает ума этого не делать. Она подхватывает сына на руки и вместе с ним шагает к двери. Я качаю головой и протягиваю к ней обе ладони:

— Он побудет со мной. У тебя осталось… Сорок секунд.

Она стискивает зубы, но все же отдает мне сына и, пятясь, выходит за дверь. А я, наконец, опускаю взгляд ниже.

Он почти невесомый… Мой сын. И ужасно серьезный.

— Привет, приятель, — бормочу я, чувствуя, как за грудиной вновь начинает печь, будто кто-то насыпал раскаленных углей мне в глотку. Все те блоки и все контроли, которые я с таким трудом выстраивал, слетают, будто их и не было. А на поверхность вырывается бурлящая во мне ярость.

— Мама! — зовет Дамир, и его маленькая губка начинает дрожать. — Мама!

Мой сын совсем не знает меня. Он не знает меня и боится… Это тоже ее вина. Растягиваю онемевшие губы в улыбке:

— Все будет хорошо. Пойдем, я тебе что-то покажу…

— Мама!

Еще ни разу за всю свою жизнь я не чувствовал себя настолько беспомощным. Никогда. Толкаю дверь, тенью скольжу по коридору и выхожу на улицу. Мальчишка в руках начинает отчаянно брыкаться. С удивительной для такой крохи силой. Голубая шапочка слетает с его головы и падает в грязь. Быстро подбираю ее и шагаю дальше, не оборачиваясь. Кажется, если я остановлюсь, бушующий внутри огонь перекинется на мое тело.

Несколько секунд спустя за спиной хлопает дверь.

— Ты его пугаешь! — рычит Олеся, догоняя нас. Забегает вперед и упирается мне в грудь обеими ладонями в нелепой попытке меня остановить. Я же полностью их игнорирую и шагаю дальше.

— Мама! — плачет Дамир.

— Все хорошо, сынок. Это просто приключение. Хочешь, дядя… дядя Тимур покатает тебя, как лошадка?

Дядя Тимур. Дядя Тимур, будь оно все проклято. Перед глазами растекается алый, и, клянусь, лучше бы она заткнулась. Потому что искушение загнать ей в глотку это проклятое «дядя» становится невыносимым.

— Как лошадка? — Дамир перестает плакать и заинтересованно приоткрывает рот. Олеся отчаянно трясет головой и переводит на меня полный мольбы взгляд:

— Ты можешь посадить его на плечи? Дамир любил кататься на плечах у отца.

— Его… отец… я.

Слава богу, что мои руки заняты сыном. Слава богу! Не знаю, что бы с ней сделал, будь они свободны. Дышу медленно. Вдох. Выдох. Еще раз улыбаюсь Дамиру, который, конечно же, ни черта не понимает из нашего разговора. И усаживаю его на плечи. Две ножки в синих ботиночках опускаются мне на грудь. Маленькие ручки обхватывают щеки. О том, какие ощущения во мне вызывает все это — лучше не думать. Потому что я не справляюсь. Я, мать его, не справляюсь с этим дерьмом. Поэтому, не зная, как с собой совладать, просто прибавляю шагу, так что Олесе вообще приходится за мной бежать. Некоторое время идем молча. А потом откуда-то сверху на меня обрушивается странный звук. Я прислушиваюсь и понимаю, что это Дамир смеется.

— Я первый! Не догонишь… — дразнит он мать, принимая за игру все происходящее. В этот самый момент мой раскачивающийся во все стороны мир замирает. И обрушивается прямо на мою голову, придавливая к земле тяжелыми бетонными плитами. Не нужно никаких генетических тестов, чтобы узнать себя в этом маленьком мальчишке. В детстве я тоже обожал соревноваться с братом. «Я первый…» — первые слова, которые я произнес.

Останавливаюсь. Осторожно снимаю Дамира с плеч и, задержав на уровне глаз, принимаюсь внимательно его разглядывать. Но спустившаяся на горы ночь не союзник мне в этой затее. Я и вперед-то иду на голых инстинктах…

— Значит, ты любишь соперничать?

Мой голос звучит непривычно глухо. Будто надтреснуто. Дамир игнорирует мой вопрос и опять начинает извиваться всем телом в безрезультатной попытке высвободиться.

— Дай ему к тебе привыкнуть, — шепчет Олеся, укладывая свою ладонь поверх моего напряжённого бицепса. Идиотка. Похоже, она вообще не имеет понятия, что происходит. Это же все равно, что совать голову в пасть голодному льву. Резким движением плеча сбрасываю ее руку и, вновь усадив сына на плечи, шагаю дальше. И, кажется, до Олеси что-то доходит. Потому что дальше она идет, не проронив ни звука. Боится? И правильно делает! Говоря откровенно, вся эта ночная вылазка затеяна лишь для того, чтобы подогреть ее страх. В ней не было абсолютно никакой необходимости. После всей той информации, что я нарыл на Авдалова, он бы сам передал мне Олесю с рук на руки, если бы я того пожелал. Но зачем ей об этом знать? Пусть боится. Пусть страх жрет ее изнутри, как голодный пес кость.

За спиной раздается тихий вскрик. Я оборачиваюсь, но не сбавляю шага. Еще пара минут, и мы доходим до места, где я спрятал машину. Запрокидываю голову к небу. Красивому. Высокому. Звёздному. С яркой, усыпанной бриллиантовой крошкой лентой Млечного пути, протянувшейся между горных хребтов.

— Садись! — командую, не отрывая взгляда от звезд и не торопясь снимать с плеч сына. За спиной что-то шуршит. Потом раздается звук открывающейся двери, следом — едва слышный хлопок, с которым она закрывается. — Ну, что, сынок? Прокатимся? Хочешь покататься?

— Я хочу к маме.

Это я мог предположить. Поэтому и позволил Олесе присоединиться к нам, вместо того чтобы поддаться искушению и оставить её Авдалову. Видит Бог, за то, что она здесь — ей следует благодарить сына. Осторожно спускаю его с плеч, открываю дверь и усаживаю Дамира в специально купленное для него автокресло. Пристегиваю ремень и, обойдя машину, сажусь за руль.

— Спасибо тебе, — доносится в спину. Отрываюсь от дороги и встречаюсь с Олесиным внимательным взглядом в зеркале заднего вида. Дамир спит, свесив голову на бок. Его быстро укачало на сплошь покрытой колдобинами и рытвинами узкой горной дороге.

— Я сделал это ради сына. Не ради тебя.

— Об этом я догадалась. Откуда ты узнал, что…

— Что он мой сын? Твоя соседка сказала.

— Катя? Значит, ты все же прочитал мою записку… Господи, я так волновалась, что этого не случится.

— На твоем месте я бы волновался о другом.

О том, что будет теперь. Теперь… когда между моей яростью и тобой нет никаких препятствий. Когда я могу сделать все, что угодно… Потому что ты абсолютно и полностью в моей власти.

— Я должна извиниться перед тобой. Объяснить…

Объяснить?! Клянусь, я воспитывался в атмосфере абсолютного уважения к женщине. Я ни разу в жизни не обидел ни одной представительницы слабого пола, если, конечно, это не касалось работы. Я всегда, еще с гребаного детского сада… всегда их защищал. Но прямо сейчас мне хочется её ударить. Сжимаю пальцы крепче на руле и отвожу взгляд.

— Знаю, такое сложно понять, но…

— Просто заткнись. Даже не пытайся… — слова даются мне с трудом. Будто весят не одно тону, и мне приходится поднатужиться, выталкивая их из себя.

— Тимур…

Этот грудной голос с придыханием… Я запретил себе его вспоминать. Но не забыл. Теперь я это понимаю.

— Если ты не заткнешься, я высажу тебя прямо здесь. Как и планировал.

Она ежится. А может быть, эту иллюзию создают колеблющиеся вокруг тени. Плевать. Я стараюсь этого не анализировать. Просто отпускаю то, что бурлит внутри, позволяя ярости течь по венам. Ярость — все же лучше той пустоты, что во мне поселилась. Ярость — это хоть что-то. Если и она уйдет, что останется от меня самого? Не хочу драматизировать, но… Черт! Как же я зол…

К счастью, в какой-то момент Олеся это понимает. И дальнейшие минут сорок мы молчим. А потом у меня оживает прикрепленная к уху гарнитура.

— Наша птичка возвращается раньше, чем ты рассчитывал. Минут через двадцать встретишься с ним на дороге.

Матерюсь под уж слишком веселый для такой ситуации смех брата. Наконец мне становится понятным то странное ощущение, которое преследовало меня все это время на каждом шагу.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — вздыхаю устало.

— Слушай, мне отец сказал прикрыть твою задницу — я прикрываю. Разбирайся с ним сам, если что.

— Ты всегда был чертовски послушным мальчиком.

— Кто-то из нас должен был им быть. Иначе бы мама поседела раньше срока, и папе это явно бы не понравилось.

Зажмуриваюсь всего на секунду. Голос Руслана окутывает меня подобно легкому пуховому одеялу, и я немного… совсем чуть-чуть оттаяв, сворачиваю разговор.

— Ч-что случилось?

Молчу. Я не собираюсь ничего ей объяснять. Съезжаю с дороги, останавливаюсь в тени деревьев и выключаю фары. Могла бы выйти отличная заварушка, но пока в машине Дамир, я не могу рисковать. Пока ждем, откидываюсь на подголовник и прикрываю глаза.

— П-пожалуйста, Тимур, нам… Дамиру угрожает опасность?

Открываю один глаз. Нет. Она все же не понимает. Вообще ни черта обо мне не знает и не понимает. Впрочем, так даже лучше. Будет веселей.

— Нет.

Олеся захлебывается кислородом. Я слышу булькающий звук, с которым она проглатывает слова, готовые сорваться с губ. И мне неожиданно нравится это. То, как она собой владеет в любой ситуации. Дерьмо. Закрываю глаза и усилием воли заставляю себя отключиться от всего происходящего. Мы сидим в кромешной тьме минут десять. А потом ущелье освещается рассеянным светом фар. Дыхание сидящей у меня за спиной женщины обрывается. Она выпрямляется на сиденье и впивается пальцами в мой подголовник, но больше не произносит ни звука. Я даже не слышу, чтобы она дышала. Очень странно она реагирует, как для обычного, не подготовленного к таким ситуациям человека. Олеся не суетится, не истерит, не сыплет бесконечными вопросами… Делаю себе зарубку подумать об этом и, когда свет фар кортежа Авдалова скрывается за горой, и себе завожу мотор.

Глава 15

Олеся

Я понимаю, что Тимур меня наказывает, и не отрицаю, что заслужила это… Более того — я готова заплатить любую цену, которую он назначит, чтобы искупить свою вину. Но не сейчас. Сейчас мне нужна передышка. Мои силы подходят к концу, и пока у меня нет никаких соображений насчет того, как полнить их скудный резерв. Ощущение, что я разваливаюсь на части. События последних дней будто подвели меня к пропасти, на краю которой я балансирую из последних сил. Но самое странное, что у меня, похоже, развился Стокгольмский синдром. Мне ужасно жаль Мирзу, которого Руслан обезвредил. Что вообще означает это страшное слово? Он убил его? Или… как вообще это понимать?!

Обнимаю себя дрожащими ладонями. Стараясь не смотреть на водителя, поджимаю заледеневшие, сбитые в кровь ноги и закрываю глаза. Меня немного потряхивает от озноба, я то выныриваю из забытья, то снова в него погружаюсь.

— Олеся! Нас тормознули гаишники. Если что — ты моя жена. Мы едем на отдых в *ск.

Пока я отчаянно тру глаза, Тимур съезжает на обочину, открывает окно и приветствует подоспевшего полицейского.

— Ваши документы.

У меня стынет кровь. У нас нет документов! Вряд ли у Тимура было время их найти, а если так… что теперь будет? Ну, не станет же он обезвреживать и полицию?! Или станет? Если эти ребята на стороне Авдалова… Господи! Он уже успел обнаружить нашу пропажу?! Меня охватывает такая паника, что зубы начинают выбивать дробь. Еще немного, и я просто оттяпаю себе пол-языка.

— Пожалуйста, — Тимур протягивает что-то в приоткрытое окно, но я не успеваю рассмотреть, что именно.

— Куда направляетесь?

— Решили отдохнуть с женой и сыном. Здесь неподалеку есть славное местечко с горячими источниками.

— Отличный план, но будьте осторожны. Чуть выше по трассе днем случился камнепад, сейчас уже дорогу расчистили, но лучше перестраховаться.

— Спасибо за предупреждение, офицер. Буду иметь в виду.

— Счастливого пути.

И все? Счастливого пути? Я умерла тысячей смертей, а нас просто отпустили?

— Думаешь, Алан еще не обнаружил, что мы сбежали? — интересуюсь, стуча зубами.

— Понятия не имею.

Ну, по крайней мере, он ответил, а не промолчал. Вот только это ни черта… вот вообще ни черта не прояснило. Меня убивает его спокойствие! Неужели Тимур не понимает, что у Авдаловых в этих краях все схвачено?!

— Когда начнутся поиски, наверняка первым делом сунутся к полицейским. А тем не составит труда сложить дважды два. Вряд ли у них по горам ночью разъезжает много народу. Тем более пар с детьми.

— Помолчи. Ты отвлекаешь меня от трассы.

— Ты не слышал, что я сказала? — в отчаянии впиваюсь обломанными ногтями в обивку сиденья.

— Это ты меня не слышала. Я велел тебе заткнуться, если не хочешь, чтобы я высадил тебя прямо здесь.

Мой запал быстро проходит. Я отвожу взгляд и устало тру лицо чуть подрагивающими от эмоций ладонями. Тело ломит, дергающая боль в израненной ноге становится все сильнее по мере того, как мое озябшее тело согревается в тепле машины. Когда он успел включить обогрев? Неужели заметил, как я замерзла? Или самому стало холодно? Это вряд ли…

— Просто скажи, сколько нам еще ехать?

— Совсем недолго.

Вот и весь разговор. Уж лучше бы он орал на меня.

Минут десять спустя, которые для меня растягиваются на долгие годы, мы съезжаем с основной дороги на узкий, уходящий в гору серпантин. К тому моменту мне уже настолько плохо, что становится абсолютно плевать на то, куда и зачем мы едем. Наверное, у Тимура имеется какой-то план. А если нет… какие у меня варианты?

— Приехали. Оставайся здесь, — врывается в вязкое болото моего полусна. Я приподнимаюсь, опираясь на ладонь, выглядываю в окно. Похоже, что мы приехали на какую-то горную базу. Разве это не опасно? Я надеялась, что Белый вывезет нас хотя бы за пределы области! Но по всему выходит, что нет… Даже думать боюсь о том, что он задумал.

С делами Тимур справляется довольно быстро. На этот раз мы едем совсем недолго и останавливаемся у небольшого шале.

— Приехали, — сухо замечает Тимур. Я киваю, выхожу следом за ним из машины, не в силах поверить, что уже совсем-совсем скоро я смогу прилечь и хоть немного перевести дух. Пока Тимур возится с замками, я успеваю освободить от ремней Дамира, но взять сына на руки мне не позволяют.

— Я донесу! — рявкает Белый, отодвигая меня с дороги. Пожимаю плечами и, стараясь ступать максимально осторожно, плетусь следом за ним. Щелкает выключать. И этот звук, словно контрольный мне в голову. Все… Не могу больше. Опускаюсь на деревянную тумбочку, а затылком касаюсь стены. Такой теплой, что я с наслаждением жмурюсь.

— Твою мать! Где твоя чертова обувь?

Я слышу… слышу его вопрос. Но не могу себя заставить как-то отреагировать. Лишь когда его руки касаются моих плеч, чтобы хорошенько встряхнуть, отмалчиваться и дальше становится невозможно. Я с трудом поднимаю налившиеся свинцом веки.

— Где Дамир?

— Я раздел его и уложил спать, — цедит сквозь зубы Тимур и снова меня встряхивает, — так что не так с твоими сапогами?

— Я тоже хочу спать. Безумно… Пожалуйста, я могу лечь?

— Нет. Пока ты не ответишь. Ну?!

Тимур отшатывается от меня, будто ему становится невыносимо меня касаться. Понимая, что иного выхода нет, я еще сильнее вжимаюсь в стенку и, едва ворочая языком, терпеливо ему объясняю:

— У меня была всего минута. Я не успевала…

— Ты не успевала обуться?

Его голос звучит так холодно, что, кажется, замораживает все кругом. А глаза… в них даже смотреть страшно! Я и не смотрю…

— В моей комнате не было обуви. За ней нужно было идти в холл у парадного входа. Но я успела сунуть ноги в тапочки. Правда, один потеряла по дороге к машине.

На секунду в доме повисает благословенная тишина. Но секундой спустя Белый просто слетает с катушек.

— Марш за мной! — сипит он. И я хочу… Я правда хочу сказать ему, что физически не могу двигаться, но что-то во взгляде Тимура заставляет меня заткнуться. Прилагая нечеловеческие усилия, неуклюже соскакиваю с тумбочки. Но ноги предательски подгибаются, и я начинаю заваливаться вбок. В последний момент меня придерживает Тимур. Матерясь, на чем свет стоит, подхватывает меня на руки и, будто я ничего не вешу, идет со мной через весь дом. Он останавливается лишь у французского окна, чтобы, открыв его, вынести меня на… террасу? Пока я обдумываю происходящее, горячие пальцы Тимура опускаются вниз по моему телу и задирают кофточку. Нет, ну какого черта?! Он решил меня заморозить? Это такой новый вид пыток?

— Да подними же ты руки!

Я поднимаю. На спор с Тимуром, как и на все остальное, у меня просто нет сил. Кое-как ему удается меня раздеть. Снять кофту и спортивные штаны. Я остаюсь практически голая. Из белья на мне только белые прозрачные трусики. Времени на поиски лифчика мне не оставили.

— Осторожно. Да открой ты глаза! Здесь небольшая ступенька…

Раненую ногу обжигает. И лишь поэтому я наконец распахиваю веки, но один черт ничего не могу рассмотреть, потому что картинка перед глазами размыта слезами боли. Тимур затаскивает меня в огромное джакузи под открытым небом, полное бурлящей обжигающе-горячей воды.

— Горячо, — хриплю я, смаргивая набежавшие слезы.

— Вода промоет раны. И ты согреешься.

Это звучит так хорошо, что я, забыв о своих протестах, послушно опускаюсь в воду. Постепенно боль отступает, и меня окутывает сонное блаженство. С губ срывается томный стон. Наверное, будь во мне немного больше сил, я бы оценила окружающую нас красоту: розовые краски, на сером полотне неба, величественные хребты гор, ломаным контуром уходящие за горизонт, и робкие мазки только-только начавшего зеленеть луга. И звезды… меркнущие звезды на небосклоне. Но пока мне совершенно не до того. Мои веки такие тяжелые, что я вообще не могу открыть глаз.

— Постарайся не утонуть, пока я схожу за полотенцем.

— А что… ты будешь жалеть, если это случится?

Тимур молчит. И мне чудится, будто я слышу, как скрипят его зубы, а потом и этот звук тонет в легком поскрипывании половиц. Я понимаю, что Белый уходит, и с наслаждением вытягиваюсь в воде в полный рост. Концы волос намокают и прилипают к спине. Я зажимаю нос и погружаюсь в воду с головой. Господи, как же хорошо… Вот так — одной. Знаю, что потом будет плохо. Обязательно будет… Обещание этого таится в глазах Тимура, он даже не пытается его скрыть… Но сейчас мне хорошо. Пузырьки воды ласкают мое уставшее тело, и где-то совсем-совсем близко журчит горный ручей. И больше ничего. Абсолютное безмолвие, подчиняясь которому умолкают даже голоса в моей голове. Наверное, я все же выключаюсь.

— Я принес полотенце.

Выныриваю из воды, чувствуя себя невесомой, как розовое облако, наползающее на горизонт. В голове в кои веки пусто. Во мне вообще не осталось чувств, надежд, страхов… И уж тем более не осталось стыда. Я выхожу из ванны, не испытывая абсолютно никакой неловкости перед Тимуром. Послушно засовываю руки в рукава огромного банного халата и, прихрамывая, шагаю в распахнутые настежь створки французского окна. Мне ни капельки не интересно, как он отреагировал на мою наготу. Плевать… Плевать, даже если ему не понравилось то, что он увидел. Я выносила и родила ребенка. Мое тело изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз: грудь стала больше, бедра шире. К тому же я не молодею…

— Переночуешь здесь.

Здесь так здесь. Падаю на постель, как есть, в сыром халате и абсолютно мокрых трусиках. И хоть кто-то заботливо сдернул с неё покрывало, мне не хватает сил, чтобы накрыться им. Несмотря на царящее в спальне тепло, я почему-то вновь начинаю зябнуть. Холодной ноги касаются горячие пальцы Тимура.

— Ум-м-м… — с наслаждением тяну я.

— У тебя открылась рана и пошла кровь, — рычит Белый. А мне плевать, даже если я этой кровью истеку вся. Я нечеловечески зверски устала. И единственное, чего хочу, чтобы меня оставили в покое. На какой-то миг мне кажется, что моим желаниям суждено сбыться. Тимур уходит, но практически тут же возвращается, и мою ногу полосует острая боль. Я с громким криком вскакиваю.

— Ты спятил? — скулю я в безуспешной попытке вырвать свою стопу из его рук. — Мне больно!

— Когда ты в последний раз прививалась от столбняка?

— Я не помню! Какое это имеет значение?!

— Неизвестно, чем ты могла заразиться. Как тебе вообще… Как тебе пришло в голову…

Я, наверное, не в себе. Но мне кажется, что этот сильный мужчина не может справиться… Прямо сейчас он не может справиться с… чем-то. Тимур выглядит дико. Его грудная клетка ходит ходуном, а вместо слов с губ срываются нечленораздельные звуки. От него волнами исходит энергия такой силы, что, не лежи я сейчас на кровати, меня бы запросто сшибло с ног.

— Ты… идиотка! Конченая… на всю голову идиотка! — наконец выдает Тимур и, вскочив с кровати, отходит в сторону. Некоторое время он просто стоит у окна, сжав в могучие кулаки ладони и, как маятник, покачиваясь с пятки на носок. Потом, все же овладев собой, возвращается. На его лице царит безмятежность, глядя на которую трудно поверить, что еще пару минут назад этот мужчина метал гром и молнии. Но когда он вновь берет в руки мою израненную ступню, чтобы нанести на рану заживляющую мазь, я понимаю, что все это напускное. Потому что его пальцы дрожат. Слегка… Самую малость. И, может быть, мне это только чудится, но…

— Я отключаюсь, — шепчу, с трудом ворочая языком, — и, наверное, даже не услышу, если Дамир проснется. Разбуди…

Я засыпаю на полуслове. Сквозь сон я чувствую, как Тимур, стаскивает с меня мокрый халат, трусики и закутывает в одеяло. И все… Предохранители перегорают напрочь, и меня окутывает благословенная тишина.

Глава 16

Тимур

Я просыпаюсь от легкого, но довольно резкого тычка под ребра. С непривычки вскидываюсь, зажав в руке спрятанный под подушкой Глок, и только потом понимаю, в чем дело.

— Привет, — шепчу я, глядя в самые синие, сейчас еще немного мутные со сна глаза сына.

— Я хочу к маме.

— Мама спит. Как насчет того, чтобы ее не будить? — Спускаю ноги с кровати. Тянусь к часам на прикроватной тумбочке. Защелкиваю браслет и ободряюще улыбаюсь мальчишке, который следит за моими движениями так, словно не ждет от меня ничего хорошего. Схлынувшая, было, ярость поднимается со дна души и оседает мерзкой горечью на языке. Сглатываю.

— Я хочу к маме! — повторяет, как заведенный, Дамир.

Стучу пальцем по циферблату:

— Еще очень рано. Мама очень устала, и ей нужно выспаться. Понимаешь?

— Хочу к маме! И в туалет!

Медленно выдыхаю, потому что с этим я уж точно справлюсь. Наклоняюсь к сыну, тайком вдыхаю его аромат и, подхватив крепкое тельце на руки, шагаю к двери. В шале довольно просторная ванная комната. Я опускаю Дамира на пол возле унитаза, а сам отхожу к раковине, чтобы умыться. Но вместо того, чтобы заняться делом, мальчишка опускает плечи и всхлипывает так горько, словно на него обрушились все беды сразу. Я откладываю щетку и вновь шагаю к ребенку.

— Эй! Приятель, что не так?

Дамир тычет пальцем в унитаз и всхлипывает еще громче. И пока я судорожно соображаю, что к чему, делает свои дела на штаны. Именно в этот момент незапертая дверь в ванную вновь распахивается.

— Что здесь происходит? — шипит Олеся, оттесняя меня от сына.

— Он надул в штаны.

— Еще бы! Как ему, интересно, было дотянуться до унитаза? Дома мы использовали специальную подставку под ножки!

Меня обжигает полный ярости взгляд, но мне плевать! Не на того напала.

— Может, тебе напомнить, почему я до сих пор не в курсе этих деталей? — интересуюсь голосом, от которого стынет вода в кране. Олесе хватает совести смутиться и отвести взгляд. Но мою злость погасить не так просто. Я держусь лишь из-за сына. Не хочу его напугать. Нам и без того на сегодня достаточно драмы.

— Извини, — шепчет Олеся, так на меня и не посмотрев. А я бы, конечно, сказал, куда она может сунуть свои извинения, но ведь не при сыне! Поэтому, вложив в свой голос все презрение и всю ненависть, что к ней испытываю, я бросаю лишь короткое:

— Переодень его, — и выхожу из ванной.

На террасе довольно свежо. И это то, что мне сейчас нужно, чтобы остудить гудящую голову. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько разбалансированным. Поступок Олеси… он выбил почву у меня из-под ног. И я ненавижу её за это каждой клеткой своей души. Я её презираю. Мне хочется вырвать из груди ее черное сердце и разбить его вдребезги. Именно так, как она разбила мое своим поступком. Но когда я перехожу к действию, внутри срабатывает какой-то блок. Я не могу сделать ничего из того, что планировал сделать. Это идет вразрез со всеми теми принципами, что в меня вдалбливали с детства, противоречит всей моей мужской сути. В запале я думал, что запросто уничтожу ее, сломаю… А на деле сломался сам. Когда увидел ее окровавленные ступни, я… сломался. И я ненавижу себя за то, что так сильно размяк и стал уязвимым. Какой-то замкнутый круг. Наказывая ее — ненавижу себя, но пожалев — ненавижу еще сильнее.

Встряхиваю головой. Скрещиваю на голой груди руки и, спрятав ладони в подмышки, стою так до тех пор, пока от холода не начинают стучать зубы.

— Тимур…

Оборачиваюсь в полупрофиль.

— Что?

— Дамир проголодался. Ты не мог бы заказать завтрак или… я не знаю.

Мои плечи каменеют, в груди сжимается.

— Я не знаю, что он любит… Позвони на ресепшен и выбери из меню все, что захотите.

— Молочная рисовая каша. Или панкейки с бананом и Нутеллой.

— Что?

— На завтрак он всегда выбирает молочную рисовую кашу. Или панкейки… Ну, знаешь, такие, то ли блины… то ли оладьи…

— Я знаю, что такое панкейки, — вытаскиваю ладони из подмышек и со всей силы вцепляюсь в перила, ограждающие террасу. В глазах жжет.

— Тимур…

— Ну, что еще? — рявкаю.

— Здесь очень холодно, а ты не одет…

— Иди в дом, Олеся.

За спиной шуршит тюль, поскрипывают половицы, а потом становится тихо-тихо. Я выдыхаю. Тру ладонями лицо, понимая, что пора заканчивать рефлексировать и брать себя в руки, но… Черт! Как же это тяжело. Не думаю, что хоть когда-нибудь смогу простить Олесю за то, что она сделала. А если не простить, то как… Как нам всем дальше жить?

Когда я возвращаюсь в дом, не чувствуя от холода ног и рук, Дамир с Олесей завтракают. Теми самыми долбаными панкейками… На нем зеленая футболка из тех, что я сам выбирал, и песочного цвета шорты. А ведь я угадал, что вещи надо брать на размер больше. В горле собирается ком, который я с трудом сглатываю, прежде чем тихо спросить:

— Кофе еще остался?

— Полно! — Олеся вскакивает, хватается за эмалированный кофейник и наливает мне огромную кружку, игнорируя крохотные чашки для эспрессо. То, что она запомнила, как я люблю, неожиданно. — Я и яичницу тебе заказала. С беконом и томатами… — Она отводит взгляд, а я, напротив, глаз с нее не спускаю. Олеся начинает суетиться, пододвигать мне соус, салат… Хватается за булочку, разрезает ее пополам и тянется за масленкой. И я залипаю на мягком покачивании ее грудей под тонким трикотажем моей же футболки, которую Олеся позаимствовала без спроса. Она стала другой. Это я еще вчера заметил. Но судя по тому, как стоит мой член, не менее привлекательной.

— Сядь! — рычу я, разозлившись на самого себя. Из рук Дамира выпадает вилка, и он невольно придвигается к матери в поисках защиты. Дерьмо! Я опять его напугал.

— Я просто хотела подать тебе завтрак, — голос Олеси дрожит, как и ее пальцы, которыми она ласково гладит сына по волосам.

— На твоем месте я бы поберег ногу.

Она молчит. Опускает взгляд на покрывающую стол скатерть и молчит… Яркий солнечный свет проникает в окно и рассыпается по полу мелкой бриллиантовой крошкой. Хорошая погода на улице так сильно диссонирует с невидимыми тучами, сгустившимися над нашими головами, что я просто не понимаю, почему до сих пор не грянул гром.

Поев, Дамир сползает с высокого стула, и Олеся на некоторое время отходит от стола, чтобы включить ему мультики. Но потом возвращается, чуть припадая на ногу, и, тяжело опустившись на стул, говорит:

— Я все же чувствую, что должна тебе объяснить…

— Это вряд ли, — выливаю остатки горького кофе в рот.

— Почему ты не хочешь меня выслушать? Разве я много прошу? Поверь, нам всем станет легче, если…

— Не станет! Поняла?! Мне никогда не станет легче! Ты обманула меня, обокрала и лишила самого ценного… Кто мне вернет упущенное? Не подскажешь? Кто мне, сука, это вернет?!

— Я знаю, что это было аморально.

— Аморально?! Аморально, мать его?! Я думал, между нами что-то проскочило, я впервые… — Вскакиваю и начинаю расхаживать по комнате туда-сюда, как запертый в клетке зверь. Меня раздирают самые противоречивые эмоции. И самое удивительное, что я себе их позволяю! Вот так, в открытую… не загоняя вглубь себя, как давно привык. Мне хочется знать, какого хрена тогда случилось! И не хочется, потому что, как бы там ни было — этому нет оправдания.

— Ты впервые…

— Ничего… Не бери в голову. И даже не думай, что я прощу тебя. Этого не случится.

— Понятно… — она нервно передергивает плечами и, будто застыдившись своей реакции, обхватывает их ладонями. — Но… как в таком случае ты представляешь нашу жизнь?

Останавливаюсь посреди комнаты, поворачиваю голову в профиль. Как раз, чтобы найти ответ на этот вопрос, я и свернул с маршрута. Мне нужно решить для себя, как жить дальше, прежде чем вернуться домой, к семье.

— Думаю забрать у тебя Дамира.

— Ты не посмеешь, — ахает Олеся и, подбежав ко мне, резко дергает меня на себя за руку. — Я тебе не позволю, слышишь?! Будь ты хоть трижды такой весь из себя крутой. Я найду на тебя управу! Я… я убью тебя! Сброшу со скалы… Подсыплю яд в твой проклятый кофе! — по ее щекам начинают течь слезы. Обычно такая сдержанная, она вмиг утрачивает над собой весь контроль, хотя и дураку понятно, что я просто ее запугиваю.

— Прекрати! — велю я, одной рукой перехватывая обе ее ладони. Но эта зараза не собирается сдаваться так просто и лягает меня ногой что есть сил. Я ухаю. Толкаю ее к стене и блокирую любое ее движение собственным телом. Я нависаю над ней, как скала, подавляя своим размером и массой.

— Ты не сделаешь этого! — горько всхлипывает Олеся.

— Этого? Нет, — сипло соглашаюсь я и, не совладав с собой, накрываю ее соленые губы своими. Олеся тоненько стонет. Я поднимаю её руки над головой и фиксирую их. А второй ладонью соскальзываю вниз к полной груди и легонько её сжимаю. Губы опускаются вниз по шее и замирают на яремной впадине, разгоняя ее пульс до запредельных отметок. Заставляя потерять контроль над собой. Мне хочется вгрызться ей в глотку. Мне хочется ее целовать… Отскакиваю в сторону и брезгливо вытираю рот ладонью. — Но я найду способ заставить тебя пожалеть о том, что сделала.

Олеся с шумом выдыхает. Сползает по стенке вниз и упирается ладонями в колени, будто бегун по окончании дистанции. Она дерьмово выглядит. Под глазами мешки, щеки горят нездоровым лихорадочным румянцем, а я все равно ее хочу до безумия.

Ненавижу! Ее… И себя. Просто, мать его все, ненавижу…

— Я жалею о том, что сделала, каждую минуту своей жизни. И не жалею…

— О, брось, я сейчас расплачусь!

— Ты не знаешь, как я жила… Почему решилась на такой шаг. Ты ни черта не знаешь.

— Значит, это я во всем виноват?

— Нет. Если честно… ты единственный мужчина в этой жизни, который отнесся ко мне по-человечески.

— И как ты меня за это отблагодарила!

— Когда все началось…

— Когда ты решила меня поиметь! Прошу, не стесняйся! Называй вещи своими именами…

— Да! В это самое время… я ведь даже не знала, кто ты. Ничего о тебе не знала. Ты был… — она замолкает, будто подбирая слова, трет лицо, — ты был для меня просто… абстрактной фигурой.

— В первый раз я воспользовался презервативом.

— Моим. Он был испорчен.

— Ну, ты и… — Глотаю готовое сорваться с губ ругательство и пячусь к выходу, не совсем уверенный, что смогу сдержаться. Кто ж знал, что я окажусь совершенно не готовым ко всем этим дерьмо-подробностям.

— Когда мы сблизились…

— Заткнись. Вот лучше помолчи сейчас, правда!

— … я решила, что не могу так с тобой поступить, клянусь! Но было уже поздно.

— Ты могла во всем мне признаться! Еще тогда… Гори оно все в аду, ты должна была мне признаться!

— Я не смогла. Мне… не хватило духу. Прости меня. Пожалуйста, прости… — Олеся нерешительно шагает ко мне. Я отступаю в сторону. Она без сил опускает вдоль тела руки и устремляет взгляд в пол. — Что ж… пожалуй, это действительно бесполезно. Умолять.

— Будь уверена.

— Тогда мы снова возвращаемся к вопросу о том, что будет дальше?

— Сегодня я планировал погонять с Дамиром на квадроциклах.

— Ты спятил?

— С чего вдруг?

— Нас ищут люди Авдалова! Мы и так потеряли целую кучу времени…

— Забудь о нем. Он больше тебя не тронет.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что.

— У него наши документы.

— Плевать. Они один черт не действительны.

— То есть как это?

— А вот так. Никакой Олеси Авдаловой в принципе не существует. Как и Дамира Гурамовича Авдалова.

— Ч-что ты хочешь этим сказать? — Олеся ежится, настороженно на меня глядя. — Ч-что ты… что ты наделал?

— Восстановил справедливость, — горько усмехаюсь я, а потом, чтобы уже закрыть этот вопрос навсегда, достаю и бросаю ей под ноги документы. Новый паспорт, свидетельство о рождении сына и о нашем браке. Олеся торопливо опускается на колени, хватает паспорт и подносит к лицу. Ее руки дрожат, когда она, пролистнув страницы, откладывает его в сторону. И берется за следующий документ…

— Они настоящие? — интересуется она, спустя несколько рваных вдохов.

— Более чем. Еще вопросы?

— Да… Пожалуй, есть один.

— Валяй, — пожимаю плечами.

— Кто ты, мать его, такой?

Глава 17

Тимур

— Кто я такой?

— Да! — Олеся собирает разбросанные по полу бумажки и встает, помогая себе рукой.

— Тебе не кажется, что этот вопрос ты должна была выяснить немного раньше?

В ее глазах мелькают растерянность и боль. Она выглядит как никогда ранимой. И я кайфую от этого, как дорвавшийся до дури наркоман. На долю секунды мне становится так сладко, что от удовольствия подкатываются глаза. А потом все без следа исчезает, уступая место долбанному стыду. И я становлюсь сам себе противен.

— Когда все началось, я думала, что ты обычный парень.

— Я тебе хотя бы нравился?

О, да господи! Какого хрена? Что это вообще за вопрос? Ты давай еще расплачься, Белый!

— Тимур, о таком мужчине, как ты, любая женщина может только мечтать. И ты это прекрасно знаешь, — устало вздыхает Олеся.

— В данный момент меня не интересуют другие женщины. Я задал вопрос тебе. И хочу услышать правду.

Правду! И пожалуйста, только не отводи взгляд, потому что иначе… О, нет! Нет… Господи, я ведь реально её даже не привлекал. Это же… Это же… твою мать!

— Я об этом не задумывалась тогда. Поначалу это был просто порыв. У нас с мужем много лет подряд ничего не получалось, а я будто свихнулась на этой идее…

— Но ты была здорова?

— Да. Думаю, это Гурам…

— Не произноси при мне его имя! — снова повышаю я голос, и из-за этого Дамир отвлекается от своих мультиков и настороженно вытягивает шею, чтобы посмотреть, что у нас стряслось. Олеся ободряюще улыбается сыну и переводит на меня взгляд усталых, цвета потускневшего золота, глаз.

— Тогда просто скажи мне, кто ты…

— Тот, кто выбьет из тебя все дерьмо! — цежу я. Понимая, что ни черта не справляюсь, вылетаю из комнаты, хватаю с вешалки куртку и выхожу из дома. Все намного хуже, чем я полагал! Намного-намного хуже. Испытывала ли она хоть что-нибудь? Нет… Я судорожно прокручиваю в голове воспоминания о том, как у нас все начиналось. И понимаю, что все было обманом. От начала и до конца. Все было гребаным… сводящим с ума обманом.

В кармане джинсов звонит телефон. Я вынимаю трубку и нерешительно застываю с занесенным над кнопкой пальцем.

— Только не начинай… — прошу брата, отходя к самым перилам.

— Даже не думал. Но с веранды ты все же свали.

Окидываю взглядом высокие горы. Где-то там, в гораздо худших условиях, чем я сейчас, затаился мой брат. Прикрывая мою задницу, как и велел отец. А ведь мог бы быть сейчас дома с семьей. Малышкой-дочкой и обожаемой женой. Даже представлять не хочу, как тяжело ему дается эта разлука.

— Помаши ручкой, Рэмбо… — улыбаюсь я.

Практически тут же небольшой солнечный зайчик замирает на перилах и исчезает так же быстро, как и появился.

— А теперь вали к жене. Потому что мне ничего не угрожает.

— Какого черта ты вообще решил зависнуть именно здесь?

— У меня отпуск. Я могу отдохнуть?

— Можешь… — после секундной заминки соглашается Руслан.

— Это означает, что, проверив здесь все и вся, ты решил, что твоему маленькому братику ничего не угрожает?

— Ты и сам прижал Авдалова по самое не балуйся. Я даже заскучал…

Хмыкаю:

— Бедненький.

— Но меня другое волнует…

— А вот в это лучше не лезь.

— Окей. Только, пожалуйста, не наломай дров, Красавчик.

И хоть голос старшего брата звучит удивительно мягко, я вспыхиваю только так.

— Ты ни черта не знаешь!

— Так расскажи. Я вроде не дурак.

Не могу! Я просто не представляю, как это сделать. Как объяснить родителям появление у меня сына, я не знаю тоже. Рассказать все, как есть, означает навсегда испортить отношение стариков к Олесе, а, несмотря ни на что, я не уверен, что хочу этого. Из-за сына… — убеждаю себя.

— Потом, Рус. Когда сам разберусь со всем этим дерьмом.

— Значит, я сваливаю?

— Вали с чистой совестью. Авдалов связан по рукам и ногам. Мы в безопасности.

— Тогда до связи и…

— Да?

— Она красотка, Тимур, серьезно… Тебе под стать.

— Угу. Красотка… будь проклята ее черная душа.

Сбрасываю вызов, возвращаю телефон обратно в карман и таки отхожу от перил. Прав Руслан — береженого бог бережет. Нечего изображать из себя живую мишень, даже тогда, когда тебе ничего не угрожает. Поворачиваюсь к дому и натыкаюсь на горящий огнем взгляд Олеси. Вздергиваю бровь.

— Что значит: «Авдалов связан по рукам и ногам»?

— Тебе не говорили, что подслушивать некрасиво?

Она стискивает повисшие вдоль тела руки в кулаки, будто с трудом гася желание впиться мне в лицо ногтями, и с силой, так что выступают желваки, сжимает челюсти.

— Тимур! Объяснись. Пожалуйста. Может быть, я и не заслуживаю хорошего к себе отношения, но вон там, — Олеся указывает в сторону дома большим пальцем, — находится наш сын. И чтобы не сойти с ума, мне важно понимать, что происходит на самом деле. Кто ты? — в который раз спрашивает она. — Почему мы застряли здесь?

— Потому что у меня отпуск. И я решил, что было бы неплохо отдохнуть в этих горах.

— Под самым носом у Авдалова?

— Плевать мне на него, поняла?

— Потому что он связан по рукам и ногам?

— Именно. Он вас не тронет. Довольна?

Устремляюсь к дому, удивляясь сам себе. И тому, с какой легкостью эта женщина выводит меня из равновесия. А ведь о моем владении собой в любых ситуациях, без ложной скромности, ходят легенды.

— Нет! — догоняет меня Олеся и хватает за локоть. — Не довольна! Я хочу знать, была ли в этом всем маскараде с похищением хоть какая-то необходимость…

— Ты же умная девочка. Подумай, — бросаю я, прежде чем зайти в дом. Дамир сидит у телевизора, так, как мы его и оставили. Для меня это странно. Не то, чтобы я уж слишком разбирался в детях…

— Эй, приятель, привет… — усаживаюсь рядом с ним на диван. Дамир отрывается от экрана, бросает на меня недовольный взгляд и, нахмурив темные бровки, вновь возвращается к своему занятию. — Не надоело тебе сидеть в четырех стенах? — молчание. — Хочешь, погуляем на улице? Или прокатимся на квадроциклах. Знаешь, что это такое?

Качает головой из стороны в сторону, даже не соизволив на меня посмотреть. И вот хрен его знает, что делать дальше. Никогда не думал, что у меня могут возникнуть какие-то проблемы с воспитанием сына. У меня перед глазами был самый лучший пример из всех возможных. Я полагал, что, следуя ему, все будет так, как надо. И, может быть, так бы и было, не лиши она меня этой возможности…

Встаю. Не зная, как действовать дальше, подхожу к мини-бару. Достаю маленькую бутылку виски и скручиваю пробку.

— Ему просто нужно время, — слышу за спиной ставший ненавистным голос. Игнорирую глупые попытки меня утешить. Подношу к губам горлышко и делаю первый жадный глоток. Мне так хреново сейчас, что хочется, чтобы ей стало еще хуже, поэтому, вытерев губы ладонью, я издевательски замечаю:

— Что ты за мать, если для твоего ребенка лучшее развлечение — мультики?

Ее глаза широко распахиваются. Она отшатывается от меня, будто я ее ударил, и в каком-то странном беззащитном жесте касается горла рукой.

— Оно не лучшее… Просто в последнее время Дамир лишился всей своей привычной жизни. А мультики… они как раз из неё. Думаю, он погружается в них, убегая от реальности.

Быстро проанализировав ситуацию, я прихожу к выводу, что, скорее всего, так оно и есть. Но все равно не могу обуздать злобу. Делаю еще один жадный глоток и раздраженно отбрасываю опустевшую посудину. Ну, вот и что это за фасовка на два глотка? Вновь склоняюсь над мини-баром.

— Дерьмо. Всего одна мензурка! Да за те деньги, что я плачу, могли бы хоть парочку сунуть.

— Ты ведь хотел меня испугать… Именно для этого все и затевалось?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Наш ночной забег через горы. Ты просто хотел меня запугать?

— Мне хотелось размяться.

— И поэтому ты устранил двух человек? Пожилую женщину и единственного мужчину, который проявил к нам с сыном участие?

— Этот единственный мужчина — ебарь Авдалова. На твоем месте я бы радовался, что он больше не имеет свободного доступа к нашему сыну.

На моих глазах с лица Олеси сходят все краски. Рука, которую она так и не убрала с горала, сжимается, будто ей проще задушить себя, чем все это вынести. На ее глазах выступают слезы, а рот искривляется в болезненном оскале. Я шагаю к ней, понимая, что перегнул своей правдой палку, но Олеся отшатывается, делает шаг назад, разворачивается пьяной юлой и пулей вылетает из комнаты.

Да чтоб его!

Мчу за ней. Олеся заскакивает в ванную как раз в тот момент, когда ее начинает выворачивать наизнанку. Я касаюсь ее плеча, однако она сбрасывает мою ладонь и хрипит:

— Уйди!

Но я не могу оставить ее одну в таком состоянии. Постепенно рвотные спазмы стихают. Тяжело опираясь на руку, Олеся встает с холодного пола и, пошатываясь, подходит к раковине.

— Ты ведь не убил его, да?

— Нет, конечно.

— А надо было, — хрипит она. — Я бы убила.

— Ты — хороший снайпер, — усмехаюсь, чуть понижая градус напряжения.

— Да брось. Думаешь, я не в курсе, что в снайперы не берут бывших спортсменов?

Это правда. Не берут. Но что-то мне подсказывает, Олеся могла бы справиться с этой работой.

— Все ты знаешь.

Олеся выключает воду и прячет лицо в махровом полотенце.

— Если бы… Если бы он обидел Дамира, ты бы…

— Я бы его убил. Но об этом не беспокойся. Ему ничего не грозило. Я это сказал, чтобы заставить тебя понервничать.

Просто не могу ей не сознаться в этом, после того, что только что видел.

— Спасибо.

— За то, что повел себя, как мудак?

— За то, что сказал мне правду.

— Проехали, — бурчу я, потому как все, что между нами стояло, оно ведь никуда не девается.

— Ты… очень большой человек. Я ведь даже не догадывалась, насколько, правда?

Веду плечами. Я не привык скромничать. Но и вот так бахвалиться своими достижениями и связями своей семьи не стал бы. Все те, кому может быть интересна эта информация, в курсе неё и так. В определенных элитарных кругах слава о нашей компании передается из уст в уста, как добрая притча. Сорок лет безупречной работы — дорогого стоят.

— Лошади… — вдруг шепчет Олеся.

— Что, прости?

— Оказалось, что Дамиру очень нравятся лошади. Предложи ему прокатиться, и он навеки твой.

Олеся развешивает мокрое полотенце на змеевике и, прихрамывая, выходит из комнаты. А я стою, как дурак, в попытке разобраться в том, что сейчас случилось. По факту, она вложила мне в руки козырь. Зачем ей это? Откровенность за откровенность? Не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?

Выхожу из ванной, задумчиво почесывая отросшую за эти дни бороду. Олеся лежит на диване. Дамир сидит рядом и по-прежнему пялится в телевизор. У меня екает сердце, когда я вижу их, таких расслабленных и домашних. Подхожу ближе. Парень, наконец, отвлекается, мажет по мне взглядом, но смотрит будто сквозь меня. Как если бы меня не существовало. Я понимаю, что он всего лишь ребенок. И, наверное, Олеся права в том, что его психика включила защитные механизмы. Это отрицание — один из них, но… Черт! Как же тяжело… Все было бы гораздо проще, если бы Дамир был открыт для меня.

Сглатываю. Сажусь на подлокотник дивана. Некоторое время сижу так, наблюдая за собственным сыном. Впитывая в себя каждую его черточку… Только сейчас понимаю, как они похожи с Милкой. Маленькой дочерью моего брата-близнеца. Поначалу это не бросается в глаза совершенно. Дамир — крупный мальчик, Милашка — крохотная, в мать, девочка. Но, блин, они реально похожи! Вот так сюрприз.

— Эй, сынок, я видел на въезде сюда конюшню… Мама сказала, что ты крутой наездник. И я тут подумал, что ты мог бы захотеть прокатиться на лошади.

Дамир молчит. Олеся поднимает на меня полный страдания взгляд и включается в игру:

— А я в окошке видела овечек. Хочешь посмотреть?

Мальчик качает головой, переворачивается на живот и задом ловко соскакивает с дивана.

— Я лучше прокачусь на лошадке.

Стараясь не показать своих чувств, я ободряюще киваю сыну и медленно-медленно выдыхаю. Не знаю, когда теперь я смогу дышать нормально.

Глава 18

Олеся

Я — ходячее несчастье. Идиотка… Все, за что бы я ни бралась в этой жизни — обречено на провал, и не понятно только одно — зачем я каждый раз рву жилы, осознавая, чем все закончится. Ничего у меня не получается. Ни-че-го. Ни в спорте, ни в любви, ни в жизни. Все не так, как у нормальных людей.

В биатлоне я была очень меткой. Но моя скорость оставляла желать лучшего. Тренер, посмеиваясь, говорил, что меня тянет назад моя огромная задница. А потом жадно мял ее руками и нашептывал всякую грязь на ухо… И я верила ему. Отказывалась от еды, доводя себя до полного истощения. Как морального, так и физического. Вряд ли в таком состоянии можно было говорить о медалях, но я была маленькой глупенькой девочкой, которая не видела в своей жизни ничего, кроме спорта. У меня не было никакой поддержки. А мой жизненный опыт не позволял разобраться с ситуацией самостоятельно. Я принимала все, что мне говорили, за чистую монету. И просто сжирала себя. Моя самооценка падала все ниже и ниже, точно так же, как и результаты, которые я показывала на соревнованиях. В какой-то момент я решила, что больше так не могу. И сделала величайшую глупость в своей жизни, которой не имела права распоряжаться.

Дело было на сборах. Не знаю, как так получилось, что в спортивном лагере вместе со сборной по биатлону очутились борцы. Но когда я попыталась покончить со всем этим дерьмом, спас меня один из этих крепких, не слишком разговорчивых ребят. Гурам… Что и говорить, в нашем с ним знакомстве не было ничего романтичного. Ведь именно он, ругаясь, на чем свет стоит, снимал меня с окна. Именно он неуклюже утешал меня и гладил по волосам, когда со мной случилась истерика. Именно ему я первому рассказала обо всем, что со мной происходило. И именно он за меня отомстил, переломав в темной подворотне руки и ноги моему тренеру… Впрочем, было уже поздно. Я решила не возвращаться в спорт. Можно было попробовать себя в стрельбе, но я… перегорела, сломалась. Меньше всего мне хотелось соревноваться и дальше. Пожалуй, лишь об этом в то непростое время я могла судить с полной уверенностью, а вот что касается всего остального… Боже, какой растерянной и напуганной я была! После ухода из спорта у меня ничего не осталось. Ни профессии, ни образования, ни каких-либо перспектив. Поэтому, когда Гурам предложил мне пожениться и взять на себя все заботы обо мне, я согласилась. Пусть я не любила его той любовью, о которой пишут в глупых книжках, нас связывало что-то гораздо большее. Да и в постели с ним было приятнее, чем с тем, о ком я старалась не вспоминать. Да, приятнее. Но и только. В большом сексе, как и во всем другом, я тоже не сумела реализоваться. Наверное поэтому, когда Гурам загулял, я восприняла это как неизбежность. И решила сосредоточиться на другом… Материнстве.

— Мама, мама, смотри! Это называется рысь!

Перевожу взгляд на восторженную мордашку сына и чуть сильней стискиваю ладони. Есть что-то дикое, первобытное в картинке, открывающейся моему взгляду… То, что заставляет мое сердце биться чаще. В отличие от Мирзы, Тимур взбирается в седло сам и только потом усаживает Дамира перед собою. Они так похожи — отец и сын. Так невыносимо похожи. Может быть, если бы я набралась смелости рассказать Тимуру о своей жизни, он бы сумел понять меня… Но, о чем говорить, если я никогда не решусь на это? Да и он вряд ли станет слушать… Очень похоже, что я опять облажалась по полной.

— Ты большой молодец! — перекрикиваю свистящий в ушах ветер. Дамир самодовольно задирает нос и улыбается, мол, ну, еще бы, это же я! Он так похож на отца и в этом совершенно неприкрытом, абсолютно бессовестном самодовольстве, что невольно я улыбаюсь.

Тимур пускает лошадь галопом, и Дамир визжит от восторга, в то время как моя улыбка медленно гаснет.

— Мама, мама! Мы летим!

Прибавляю шагу, но, конечно, мне их не догнать.

— Тимур, достаточно! Тимур! — кричу я, опасаясь, как бы наша прогулка не закончилась плохо. Конь рвет вперед намного быстрее, чем хромаю я, а ветер, будто специально, относит мои крики далеко-далеко. Останавливаюсь, понимая, как глупо за ними бежать. Прикладываю ладонь к сердцу, которое колотится так, будто вот-вот вывалится из груди прямо на сочную, только пробившуюся из-под голой земли траву. Наконец, Тимур разворачивается на небольшом пятачке и уже чуть медленнее ведет коня обратно. Не в силах оставаться на месте, я выдвигаюсь им навстречу.

— Ты совсем спятил?! Он мог вывалиться… Мог шею свернуть… — шиплю я, вынимая сопротивляющегося сына из седла.

— Ничего подобного не произошло бы.

— Ты не можешь этого гарантировать! Не смей вытворять такое с моим сыном!

— Если ты забыла, он и мой сын тоже. И я не позволю тебе растить его неженкой.

Тимур спешивается, грациозно соскакивая с коня. От огромной, разгоряченной бегом туши волнами расходится тепло и легкий аромат мускуса и навоза.

— Я ращу его неженкой?! Вот, значит, как ты думаешь?

Тимур берет огромного жеребца под уздцы и вскидывает на меня взгляд темных холодных глаз:

— Это не имеет значения. Теперь его воспитанием буду заниматься я. Так что парень вырастет нормальным мужиком. Будь уверена.

Я молчу только потому, что Дамир, сидящий у меня на руках, начинает беспокоиться. Он с тревогой поглядывает то на меня, то на отца. Мне все еще непривычно воспринимать Тимура в этой роли. А ведь ко всему прочему он еще и мой… муж. До сих пор не могу в это поверить. Не знаю, зачем ему это понадобилось, ведь и без всяких формальностей ясно, что я в его власти. Так уже было в моей жизни. Зависимость от мужчины всегда выходила мне боком. А ведь у этих мужчин не было повода меня ненавидеть. Даже страшно представить, что меня ждет теперь…

— Ты несправедлив, — шепчу я. А Тимур обжигает меня презрительным взглядом и дальше шагает молча.

Что ж… Он прав. Не мне вести разговоры о порядочности.

После катания на лошадях мы с Дамиром зависаем на детской площадке, а Тимур бродит поблизости, повиснув на телефоне, и то и дело бросает на нас с сыном хмурые взгляды. Как я успела понять по тем скудным обрывкам разговора, наш отпуск Тимур не планировал. Это было спонтанное решение. И я бы многое отдала, чтобы узнать, чем оно вызвано. В этих горах, чтобы он ни говорил, мне один черт тревожно. Больше всего я хочу уехать отсюда как можно скорее. Мои нервы не выдерживают напряжения. Страх становится моим вторым я. Превращает меня в параноика. В момент, когда Тимур пропадает из виду, меня настигает паника.

— Дамир, сынок, ну-ка, слезай… Пойдем в дом.

— Не хочу! — топает ногой.

— Мы выйдем еще погулять, когда ты поспишь. Хорошо?

До того, как наша жизнь покатилась к черту, с Дамиром можно было запросто договориться, но в последнее время он ведет себя совсем не так покладисто, как я привыкла. И мне с большим трудом удается увести его с площадки. По дороге к нашему удаленному домику мы то и дело натыкаемся на других туристов. Я шарахаюсь от них, как от прокаженных, в каждом видя угрозу, которой нет. Немного спокойней становится лишь в нашем домике. Но стоит мне только спустить сына с рук и чуть перевести дух, прислонившись к закрытой двери, как кто-то начинает колотить в неё со всей дури.

— Открой немедленно. Ты что за цирк устроила?!

Тимур! Судорожно выдыхаю. А Дамиру, кажется, и дела нет до того, что происходит, катаясь по полу, он стаскивает с себя комбинезон. Трясущимися пальцами нажимаю на ручку, и замки открываются сами собой.

— Не смей без меня никуда уходить!

— Уходить? Но ведь ты сам куда-то подевался. Что мне нужно было делать?

— Ждать! Я был в двух шагах. Заказывал нам обед в ресторане.

— Ну, извини. Твои мысли я читать не умею.

Меня накрывает откатом. Телом проносится дрожь. И я натягиваю посильней рукава толстовки, пряча в них озябшие руки. Тимур внимательно за мной наблюдает.

— Обед подадут минут через пятнадцать. Переодевайтесь. — говорит он и, оттолкнувшись от стены, уходит прочь. Перевожу дух, собираю разбросанные Дамиром вещи, вешаю их в шкаф и заставляю сына вымыть руки после прогулки. Сама бы я с радостью искупалась, но времени на это, похоже, нет. Может быть, после. Когда покормлю Дамира и уложу его спать.

Обед проходит в гробовом молчании. Точнее, молчим мы с Тимуром, а вот Дамир заливается соловьем. Определенно ему пошла на пользу верховая езда, вот если бы еще Тимур не гнал лошадь так сильно. Я готова думать о чем угодно, только не о своих страхах. Но они все чаще захватывают меня в свой плен. И такое лезет в голову… от чего остатки моих нервов натягиваются до предела и лопаются… лопаются… лопаются…

— Я пойду, уложу Дамира спать.

— Еще ведь рано?

— Ему всего три. Он спит днем.

— Тогда я уложу его сам. Ты не против, сынок?

— А ты прочитаешь мне сказку?

Тимур снова переводит взгляд на меня. Выражение его лица абсолютно непроницаемо, и на всякий случай я поясняю:

— Ему по-прежнему три.

— Я в курсе, — цедит Тимур и, опалив меня напоследок презрением, берет нашего сына за руку и выводит из комнаты прочь. С трудом гашу в себе желание побежать за ним следом. В конце концов, он сам этого захотел, вот пусть теперь и выкручивается. Чтобы скоротать время — начинаю убирать со стола. Складываю грязные тарелки и чашки, а когда работы больше не остается, иду к себе. Снимаю осточертевшие джинсы, толстовку, чтобы переодеться во что-то более удобное, да так и застываю с открытым ртом.

— Ты изменилась, — резюмирует Тимур, неторопливо ко мне приближаясь.

— Я родила ребенка, — шепчу я севшим голосом и поднимаю руки, чтобы прикрыть наготу. Если снизу на мне остались хотя бы трусики, то вверху я полностью обнажена. Скрещиваю руки на груди, но практически тут же Тимур разводит их в стороны и прижимает к бокам, не сводя горящего взгляда с тугих вершинок, которые по мере того, как он на них пялится, становятся все больше и ярче.

Тимур облизывает губы, неторопливо поднимает ладонь и задумчиво касается костяшками пальцев сначала одного соска, потом другого. Я закашливаюсь, втянув в легкие больше кислорода, чем они могли бы вместить.

— Ты кормила Дамира грудью?

Во рту пересыхает. Нет. У меня и с этим ничего не вышло. Казалось бы, что сложного в том, что делают сотни миллионов женщин по всему миру? Но я не смогла наладить даже грудное вскармливание.

— Нет.

— Фигура оказалась важнее здоровья ребенка?

Слова ударяют точно в цель. По самому больному месту… Не думаю, что он мог это предугадать, но если хотел причинить мне боль — у него получилось.

— Моя фигура здесь была ни при чем.

— Почему кесарево? — пальцы с груди переместились вниз. На аккуратный, почти незаметный шрамик чуть выше линии роста волос.

— Потому что не получилось иначе.

— А ты пробовала?

О да, милый. Знал бы ты, чего мне это стоило. Впрочем, я не в обиде. В этой жизни мне ничего не давалось легко.

— Я пыталась.

— Но тоже не справилась, так? Удивительно, такая с виду цветущая, но ни на что не годная… Знаешь, у жены моего брата — врожденный порок сердца. Беременность ей была категорически противопоказана. Но она так горела этим… что, рискуя жизнью, родила чудесную девочку. И, что характерно, выкормила ее… Хотя сама — такая хрупкая, что кажется, дунь — рассыплется.

Молчу. Что тут скажешь? Моя тяжелая грудь взволнованно вздымается. Мне так хочется это все прекратить, но что, если этим еще сильнее его разозлю? Зубы начинают выбивать дробь. И к моменту, когда его твердые пальцы проскальзывают под резинку простых трикотажных трусиков, меня уже конкретно подкидывает.

— Ч-что ты делаешь?

— Пользуюсь одним из немногих преимуществ супружества?

Длинный палец проникает внутрь, темная голова склоняется к груди, опаляя жаром дыхания.

— Ты ч-что… правда планируешь спать со мной?

— А с кем же мне спать, как не с собственной женой? Помнится, раньше ты ничего не имела против…

— Не думаю, что это хорошая идея. — Мой голос дрожит, я обхватываю пальцами его руку, но с таким же успехом я могла приказать урагану остановиться. Он так силен, что я не смогу ему помешать, что бы он ни захотел со мной сделать. — Я вообще не понимаю, зачем ты устроил нашу женитьбу. В этом не было никакой необходимости. Я бы не стала препятствовать вашим встречам с сыном и так…

— А ты бы и не смогла мне препятствовать.

— Тогда тем более не понятно, зачем это все! — шиплю я на грани истерики.

— Не знаю… Вдруг ты сможешь убедить меня над тобой сжалиться? — к первому пальцу добавился второй. — Попробуй меня убедить…

Глава 19

Тимур

Она такая тугая, что у меня сносит крышу. В одно мгновение. Напрочь. Или это случилось гораздо раньше, когда я увидел ее голой? Или я всегда хотел лишь её одну, но сам себе в этом не признавался… И даже думать о том не позволял?

Развожу пальцы, тяну ее, изучаю… Не может женщина ее возраста быть такой узкой. Ее гребаный муж погиб не так давно. И тогда получается, что они либо вообще не спали вместе, либо у него большие проблемы с оснащением.

Господи, зачем я об этом думаю? Зачем накручиваю себя сверх меры? Ведь мне не нужно большего, чтобы ее ненавидеть. Больше просто некуда!

Опускаю расфокусированный взгляд. Ловлю ее… панический. Зрачки расширены, как у наркоманки после прихода, длинные ресницы трепещут. Я ей верил, мать его все дери! Я ей действительно верил… Как я мог не заметить, сколько в ней дерьма? Как… я… мог?

Поднимаю руку вверх, зарываюсь пальцами в волосы и осторожно тяну, запрокидывая её голову выше. Мышцы на шее натягиваются, пульс частит. А я вдруг понимаю, что просто не могу на нее смотреть, иначе… Просто убью. Резким движением вытаскиваю руку из трусиков и рывком поворачиваю Олесю лицом к стене. Она приглушенно всхлипывает. Но послушно прогибается, выпячивая вперед свою шикарную задницу. У нее идеально женственная фигура. Упругие ягодицы, крутые бедра. Может быть, продолжает заниматься дома, ведь, как мне известно, с тех пор, как я вытурил ее из своей студии, новой она не открыла.

Со шлепком опускаю руку на попку. Сжимаю пальцы. Выпороть бы ее по самое не хочу, может быть, полегчало бы? Но я лишь сильнее впиваюсь пальцами в кожу и подхожу к ней вплотную. Прикусываю зубами трапецию и свободной рукой освобождаю член.

Надежды на то, что меня попустит, когда я выпущу пар, практически нет. Но я не теряю этой самой надежды…

И все же… Каким непроходимым идиотом я был! Как легко она меня одурачила… В памяти всплывает картинка нашей последней встречи.

Как обычно, у меня полным полно дел, но, как ни стараюсь, я просто не могу на них сосредоточиться. Впервые. И виной тому… женщина. Это так странно, но в то же время ожидаемо. Я знал, что рано или поздно встречу своего человека. Как однажды мой отец встретил мать. Поэтому, когда это, наконец, случается, я принимаю происходящее, как должное. Меня даже минует этап отрицания, обязательный для каждого сильного мужика. Свои чувства я принимаю смиренно. Я готов к ним. Хотя осознание собственной уязвимости переживается довольно странно. Судьба не готовила меня лишь к одному. К тому, что женщина, которую я без колебаний впустил в свою душу, окажется лгуньей…

Я стою в дверях студии и жду, когда Олеся, наконец, закончит, как вдруг за моей спиной возникает мужчина. Ниже меня. Коренастый. Примерно одного со мной возраста, но кажется старше. Переломанные уши и нос выдают в нем борца гораздо больше, чем даже спортивный костюм с логотипом федерации, в который он вырядился. Незнакомец рассматривает меня с нескрываемым интересом, а после переводит взгляд на Олесю, которая занята тем, что собирает коврики для йоги в стопку. Обычно я помогаю ей в этом занятии. Но в этот раз она сказала, что осталось совсем чуть-чуть, и взмахом руки велела мне оставаться на месте.

— Помощь нужна?

Олеся вздрагивает. Ее плечи каменеют. А я, хоть и не могу понять такой реакции, все равно остаюсь расслабленным и спокойным.

— Гурам?! Ты… как… Еще ведь… — она не может закончить ни один свой вопрос. А этот… он на моих глазах преодолевает зал и подхватывает ее на руки.

— Не ждала так рано? А я, вот, вырвался. Ну, так что? Тебе помочь? Или уже домой поедем?

Глаза Олеси бегают. От меня… к нему… От меня… к нему! Я вскидываю бровь. Внутри меня начинает закручиваться что-то невыносимое. Но пока это все еще можно контролировать. «Объяснись! — велю ей настойчивым взглядом. — Немедленно…»

А она так смотрит… Умоляюще и… виновато.

«Нет! — я отступаю на шаг. — Нет. Только не говори мне, что…»

— Д-да… Да, я уже закончила.

— Супер. Я тогда вызову такси. Дома есть что-нибудь пожрать, или ты голодала, пока меня не было?

Этот… Гурам, он давно уже ее отпустил и воткнул в приложение такси на телефоне. А у меня все равно перед глазами — его руки. На её заднице…

Ну, нет! Я не мог так ошибиться! Стою дурак дураком. Хотя все предельно ясно. Но почему-то я не могу это все прекратить.

— А вы… — оборачивается ко мне.

— А это Тимур Булатович Белый. Мой арендодатель. Мы кое-что обсудили… по перепланировке, — быстро-быстро тараторит эта… эта… я не знаю, как ее назвать. Картинка перед глазами заливается алым, как в так любимых мною фильмах Тарантино. — А это мой… муж. Гурам Авдалов.

— Приятно познакомиться, — протягивает широкую ладонь.

Ну, нет. Это выше меня. Я игнорирую его руку и смотрю только на неё. Фактически глаза Олеси — единственное, что я могу различить.

— Ну, вот и все. Я закончила, — Олеся проводит языком по сухим губам. — М-мы можем ехать?

Она утверждает? Или спрашивает? Су-у-ука!

— Если есть такое желание.

Что? Что?! Будь оно трижды проклято? Я что? Я даю ей шанс? Остаться со мной? После того, как она меня обманула? Я все еще даю ей гребаный шанс? Выбрать меня? Положить конец браку?

Олеся раздвигает губы в улыбке и снова задерживает на мне этот умоляющий взгляд. О чем она просит? К чему взывает? Простить? Или не выдать мужу её маленький грязный секрет? Скорее последнее. С моих глаз будто пелена спадает. Все еще не веря, что так сплоховал — разворачиваюсь на девяносто градусов и неторопливо, будто меня прямо сейчас не подгоняют все демоны ада, шагаю за порог.

Ничего. Я справлюсь. Я, как никто другой, умею вычеркивать из жизни ненужное. Вот только не сейчас. Сейчас мне следует опуститься на самое дно… Иначе я вряд ли усвою урок. Развязываю узел галстука, который душит. Засовываю его в карман и иду к лифтам. Спиной чувствую чей-то взгляд. Её? Или его? Плевать… Поднимаюсь в офис. Сбрасываю осточертевший пиджак. Спортзал или бутылка? Что-то из этого точно поможет.

Зачем-то стягиваю с ног туфли. Меня как магнитом тянет к окну, хотя я прекрасно понимаю, что не увижу её, даже если очень захочу это сделать. Останавливаюсь у бара. Наливаю полный стакан виски и осушаю его до дна, даже не поморщившись. Я так радовался тому, что постепенно… Шаг за шагом она ко мне привыкает… Тому, как прячутся ее колючки, и она становится податливой, как изголодавшийся по ласке котенок… Все оказалось ложью. Все. От начала и до конца.

В действительность меня возвращает Олесин вскрик. Я слишком увлекся своими воспоминаниями и, наверное, переусердствовал…

— Хватит! Пожалуйста… Если хочешь — бери свое, только… прекрати эти игры.

Упираюсь лбом ей между лопаток. Я хочу… очень хочу взять свое. Вот только мое ли это? И надо ли оно мне? Насколько сильно я хочу повторения?

Обхватываю ладонью член, чуть сильней прогибаю ее, сам сгибаю ноги в коленях. Она абсолютно сухая. Касаюсь ее губ пальцами:

— Оближи!

Олеся послушно открывает рот. Но и там сухо, будто в пустыне. Похоже, она здорово напугана. Этот факт на секунду тормозит меня, но потом я со злостью все же проталкиваю пальцы ей в рот. В конце концов, разве не этого я хотел? Не ее страха?!

Влажными пальцами опускаюсь вниз. Нахожу спрятанный в складочках бугорок, а второй рукой разминаю звездочку ануса.

— Ч-что ты делаешь?

— Я тут вдруг вспомнил, что у меня нет презервативов… — сиплю, приставляю головку и легонько надавливаю, заставляя подчиниться ее одеревеневшие мышцы. Олеся шипит, хнычет, но поддается. И я понимаю, что даже такой секс для нее не в новинку. Именно это почему-то окончательно выводит меня из себя. Я отскакиваю в сторону. Мне так тошно, что просто нет сил. Тошно от неё. От себя такого… От того, что все идёт наперекосяк, и чем дальше идёт — тем только хуже. И нет этому ни конца, ни края.

— Я ни в чем не буду первым, да? Ты уже все успела попробовать.

Господи! Что я несу? Ей… сколько? Тридцать четыре? Она была замужем, и, судя по тому, с какой легкостью наставила мужу рога, нужно быть идиотом, чтобы допускать хотя бы мысль о её непорочности…

Мои слова камнями ударяют в её будто окаменевшую спину. Секунду она стоит вот так. Даже не пытаясь уклониться от обстрела. А потом медленно-медленно, будто в замедленной съемке, оборачивается.

— Ты мог бы стать первым мужчиной, под которым бы я кончила. Но, на счастье… или на беду, так и не стал.

Олеся закусывает изнутри щеку, в тот же миг пожалев о своих словах, опускает ресницы и обводит глазами комнату. Замечает брошенный на спинке кровати халат и берет его, чтобы одеться. А я продолжаю стоять, пялясь на нее, как полнейший кретин. Постойте… Это… это что же… она со мной даже не кончала? Вообще ни с кем? Никогда? Какого дьявола? Каждый раз, когда мне кажется, что хуже уже ничего быть не может, Олеся доказывает мне, как я ошибался.

Делаю неуверенный шаг по направлению к ней. Но она… она вздрагивает всем телом, и я вновь отшатываюсь. А потом и вовсе выскакиваю из комнаты, что есть силы хлопнув дверью.

Привычная сдержанность отказывает мне. То, что я решил остаться здесь на некоторое время, чтобы найти ответы на мучающие меня вопросы, ошибка… Потому что с каждой проведенной с ней рядом секундой, с каждым мигом этих вопросов становится все больше. Их так много, что я уже ни в чем не уверен. Ни в себе, ни в своих решениях, ни, тем более, в ней.

Может быть, мне стоило побыть одному? Дать себе время привыкнуть. Но… черт! Я уже и так упустил столько времени из жизни сына, что от одной только мысли об этом все во мне встает на дыбы. Не знаю, что делать. Даже, мать его, не представляю. Наверняка бы родители подсказали мне что-то умное, но, черт, как им все объяснить? Что они подумают? Те, чье мнение меня действительно волнует. Какой-то замкнутый круг. Еще немного, и я начну верить в нависшее над нашей семьей проклятье. И отец, и мой брат-близнец выстрадали свою любовь, свое счастье. Но они знали, за что борются, а я? Я… понятия не имею. Было бы проще, умей я прощать, но… разве это не та ситуация, простить которую невозможно? Растираю лицо ладонями и задыхаюсь. Мои пальцы пахнут ею. И я так сильно её хочу, что это тоже путает мне все карты. Почему-то мне кажется, что я проиграю. В любом случае. К какому бы решению я ни пришел, это не та ситуация, из которой можно выйти победителем.

Все так плохо, что хуже уже вряд ли может быть. Тогда… может быть, стоит попробовать все наладить? Понятно, что между нами уже не будет тех отношений, на примере которых я рос, но… У нас есть сын. Мы можем попробовать. Мы должны попробовать. Хотя бы ради него.

Придя к такому решению, я медленно выдыхаю. К счастью, разочарование мне больше не грозит. Я прозрел, а значит, нахожусь в безопасности. Я возвращаюсь в дом успокоенный и… разочарованный. Потому что, как ни крути, я не так представлял свою жизни.

В шале по-прежнему тихо. Лишь вода в ванной шумит. Я осторожно толкаю дверь, и, к удивлению, она поддается. Олеся стоит под душем, вода льется ей на голову и стекает по безупречному телу вниз. От двери тянет сквозняком. Она ежится. Потом замирает испуганной птицей и оборачивается в профиль. По ее настороженному лицу можно понять, что она не ждет от меня ничего хорошего.

— Ты права. Нам нужно поговорить. Я… подожду в гостиной, когда ты закончишь.

Олеся обхватывает себя руками и, соглашаясь, кивает. Ее лицо залито водой и… слезами. На какой-то миг во мне опять вспыхивает злость, потому что она одна виновата в том, что произошло! Лишь она одна… Но так же быстро пламя моей ярости гаснет. И не остается вообще ничего. Лишь отупляющая пульсирующая в висках усталость.

Глава 20

Олеся

Дверь за спиной хлопает, но и теперь я не могу ни выдохнуть, ни вдохнуть. Я даже не могу стоять, держа спину прямо… Поэтому, вжавшись ладонями в стеклянную дверь душевой, я медленно соскальзываю вниз, пока мои колени не касаются твердой поверхности поддона. Я сижу так долго. Выхожу, оставляя на мраморном полу лужи, лишь когда в баке не заканчивается горячая вода. Боль, сожаление, неуверенность, страх… Внутри меня столько чувств, что места для воздуха не остается. И если бы дело было только в Тимуре, ожидающем меня за стеной, все было бы намного проще. Но то, что сейчас кипит во мне, имеет к нему весьма посредственное отношение. Ситуация, сложившаяся между нами, стала той лакмусовой бумажкой, на которой проявилась вся моя жизнь. Без прикрас. Со всеми углами, которые я, сколько себя помню, пытаюсь сгладить. Со всей её уродливостью линий.

Невыносимая апатия охватывает все мое тело. Я подхожу к зеркалу, которое даже не запотело — вот, что значит пятизвездочный люкс! Вытяжки работают исправно. В тренировочных лагерях, где прошли мои детство и юность, такого и близко не было. Горячая вода и та была не всегда. А когда такая роскошь случалась, клубы пара окутывали все кругом плотным молочным туманом. Веду пальцами по лицу. Мне скоро тридцать пять. И я такая же растерянная, как и в девятнадцать, когда ушла из спорта. С той лишь разницей, что тогда впереди у меня была вся жизнь, а теперь… дай бог, чтобы еще столько же.

— Олеся, у тебя все в порядке?

Качаю головой из стороны в сторону, не отрывая взгляда от своих мертвых глаз в отражении. Я не в порядке. Я уже давно не в порядке.

— Да, — сиплю я. — Все прекрасно. Уже выхожу!

Тянусь к халату. Стягиваю полы, насколько это возможно, и потуже затягиваю поясок. Тимур стоит у окна в гостиной, сунув большой палец одной руки под резинку спортивных штанов, а другой рукой упираясь в стекло. Его темноволосая голова опущена, плечи напряжены. Если бы во мне осталось место еще хоть для каких-то эмоций, мне бы стало его наверняка жаль — таким опустошённый он выглядит.

— Хм… — откашливаюсь, чтобы дать знать о своем присутствии. Тимур оборачивается. Смотрит на меня… так странно, что если бы у меня осталось место для каких-то эмоций… Ну, вы в курсе. Я бы смутилась, да. Вместо этого я снимаю с головы полотенце и хорошенько растираю им волосы, избавляясь от влаги. — Так о чем ты хотел поговорить?

— О том, что так не может больше продолжаться.

— Как — так, Тимур? Я не понимаю…

— Мы не можем жить, как кошка с собакой.

— Я к этому и не стремилась.

— Зато стремился я. Согласись, имел полное право. — Вижу, что он опять начинает заводиться, и, чтобы его не спровоцировать, молчу. — Тебе что, совсем нечего сказать?

— Зависит от того, что ты хочешь от меня услышать.

— Так, ладно… Наверное, сначала мне стоит озвучить свое видение ситуации.

— Отлично. И что потом?

— О чем это ты?

— Наше видение ситуации… оно может не совпадать? Или…

— Или! — рявкает Тимур. — Я предлагаю тебе попробовать двигаться дальше вместе. Чтобы у Дамира была полноценная семья. Мама… папа… бабушка, дедушка, дядя, тетя, сестра! Словом, правильный пример перед глазами.

Закусываю губу. Нормальная семья… я мечтала об этом всю свою жизнь. Тимур предлагал мне так много! Если бы не одно «но».

— Ты предлагаешь… Означает ли это, что я могу тебе отказать?

Его лицо каменеет. Плечи, руки… напрягаются. Он, словно дикий зверь, становится в стойку, и у меня от этого, от исходящей от него доминантной хищной ауры приподнимаются волосы на затылке, а взгляд опускается в пол. Кажется, он сейчас на меня набросится. И я не хочу этого видеть… Мне страшно.

— Нет. В этом вопросе у тебя нет права голоса. Боюсь, ты его утратила.

В противовес всему тому, что я себе успела надумать, голос Тимура звучит удивительно буднично. И даже немного устало. Это обнадеживает меня и придает смелости. Я замечаю, не отрывая взгляда от пола:

— Ты же ненавидишь меня… Как мы сможем жить бок о бок?

— Я справлюсь. Ты тоже.

— Не представляю, как…

— Ты пятнадцать лет прожила в браке, Олеся. Не мне тебя учить!

— Мой муж не изводил меня, Тимур. Не вымещал на мне злость. Даже если это то, что я заслужила.

— Ты меня не поняла. Я предлагаю зарыть топор войны и начать заново.

Мои глаза удивленно расширяются. Я, наконец, вскидываю лицо и впиваюсь в его темные глаза недоверчивым взглядом.

— Разве это возможно?

— Не попробуем — не узнаем. Так?

Не нахожусь с ответом. Я просто не представляю, что здесь можно сказать. За последние два месяца моя жизнь перевернулась с ног на голову. Еще совсем недавно я провожала Гурама на работу, и вот теперь Гурам погиб, а моим мужем стал другой мужчина. Мужчина, которого я так сильно обидела! Но который, несмотря ни на что, предлагает мне защиту. И поддержку. Взамен на…

— То есть ты хочешь быть моим мужем… во всех отношениях?

— Я не хочу, Олеся. Скорее не вижу иного выхода. И да… в этом случае я хочу пользоваться всеми преимуществами брака. Для меня их не так уж и много в сложившейся ситуации. Согласись.

Знаете… А так даже лучше. Секс никогда не имел в моей жизни какого-то особенного значения. С самого моего первого раза, мое тело — это банальная плата. За лояльность тренера. За заботу мужа, без которого бы я в тот момент не выжила. Словом, ничего нового для меня. Это игра, правила которой я давным-давно изучила.

— Понятно.

— И все?

— Ну, а что еще ты хочешь услышать, когда ясно дал понять, что может быть только так и никак иначе?

— О, да брось! Можно подумать, у тебя есть какой-то другой выход. Думаешь, я не знаю, что тебе банально не на что купить продуктов, с тех пор как твой муженек ушел в лучший мир? Как ты собиралась содержать сына? На что?

Он воткнул кинжал в незаживающую рану и провернул ручку. Я задохнулась от боли. Вновь опустила взгляд и рефлекторно накрыла ладонью грудь, но тут же отдернула руку. Расставила пальцы, удивляясь, почему они чистые, если я истекаю кровью?

— Я планировала найти работу.

— Что?

— Й-я… планировала найти работу. Когда Дамиру исполнилось три, и нам дали место в садике… Но Гурам погиб, потом объявился Алан…

Я облизала губы и покачала головой, мысленно ругая себя за то, что стала оправдываться. Наверняка любая другая женщина нашла бы, как с этим справиться. Но не такая неудачница, как я…

— К черту! Сейчас это не имеет значения.

«Имеет! — вдруг понимаю я. — Еще как имеет! Я не хочу больше так… Не смогу! Не выживу… Надо что-то менять, иначе от меня вообще ничего не останется».

— И все же я бы хотела работать, Тимур.

— Да, пожалуйста. А что касается всего остального?

— Я согласна.

— Отлично.

Удивительно, но в его взгляде мне чудится облегчение. Хотя на самом деле с чего бы ему там быть?

— Тебе нужно кое-что знать.

— Да?

— Это касается моих родителей. В целом… семьи. Я не хочу их расстраивать, поэтому не вздумай рассказывать о том, как Дамир появился на свет. Им не следует знать о твоем обмане. Ясно?

— Но… как же ты им объяснишь рождение сына?

— Скажу, что мы были вместе, а потом наши пути разошлись из-за роковой ошибки. В общем, что-нибудь придумаю. Собственно, вопрос не в этом.

— А в чем?

— Мне нужно, чтобы они поверили, что мы без ума друг от друга.

Не понимаю, зачем ему нужен этот обман. Но надо — так надо.

— Я всегда хотела, чтобы у Дамира были любящие бабушка и дедушка.

— Для этого тебе нужно было всего лишь все мне рассказать.

Тимур хмурится. И что бы он там ни говорил о топоре, который мы, якобы, с ним зарыли, я понимаю, что он не переболел, не простил и не свыкся… Даже думать не хочу о том, что нас ждет. Хотя, если подумать, существует один довольно действенный способ задобрить мужчину. Может быть, нам стоит его попробовать?

— Ку-ку!

Синхронно оборачиваемся на звук. Дамир стоит в дверном проеме, сонно растирая глаза кулачками.

— Это кто тут у нас проснулся? — подхватываю сына на руки, трусь носом о его нос, а потом нерешительно кошусь за спину, на наблюдающего за нами Тимура. — Отведешь Дамира в туалет?

Тимур теряется, помня о постигшей их неудаче. Быстро озирается по сторонам, снимает с книжной полки несколько томиков из коллекции классической литературы и, подмигнув сыну, забирает того из моих рук. Вместе они выходят из комнаты, а уже через пять минут возвращаются, страшно довольные собой и друг другом.

— Завтра утром мы уезжаем, — ставит меня в известность Тимур, когда мы, одевшись, выходим на улицу прогуляться.

— Хорошо. Я соберу вещи.

— Ничего своего не бери. Я… Мы купим тебе все новое.

Послушно киваю. Он может купить все, что угодно, но только не наше прошлое. Даже глядя на меня в новых дизайнерских тряпках, которые по статусу наверняка положены его жене, он будет видеть ту, которая его обманула.

— С сегодняшнего дня мы будем спать вместе.

Мой шаг немного сбивается, я ловлю напряженный взгляд Тимура и снова, соглашаясь, дергаю головой.

— Дамир, смотри под ноги, когда бежишь! Упадешь ведь!

— У него отличная координация. Это в меня.

— Наверное. Он вообще очень на тебя похож.

— Дома я начну его тренировать.

— Никаких тренировок! — вмиг ощетиниваюсь я. Если меня чему-то и научила жизнь в большом спорте, так это тому, что от него стоит держаться подальше. Здоровье целее будет. Не говоря уже о нервах.

— Отец тренировал нас с братом с пеленок. Думаю, ни одному мужчине не помешают навыки самообороны.

— Ах, ты об этом… Тогда я не против. Но профессиональный спорт — только через мой труп.

— Почему?

— Потому что это очень грязная штука.

Прибавляю шагу, явно давая понять, что не хочу обсуждать эту тему. А Тимур, хоть больше ничего и не спрашивает, потом весь вечер сверлит меня изучающим надоедливым взглядом. Мы ужинаем в небольшом кафе у центрального подъемника. И даже распиваем одну на двоих бутылку местного розового вина. Свежий горный воздух буквально валит с ног. Дамир засыпает, даже до конца не раздевшись. Переглядываемся с Тимуром и улыбаемся, глядя на свисающую с его ноги штанину. Может быть, впервые улыбаемся так открыто. Друг другу… В горле образуется ком. Я сглатываю и осторожно снимаю с сына штанишки. Целую его в лоб. Веду рукой по волосам.

— Ты хоть его любишь? — хрипло интересуется Тимур.

— Его… очень люблю. Больше жизни.

— Значит, не все потеряно.

Пожимаю плечами и, поскольку причин оставаться в комнате сына больше нет, выхожу. Я думала, что Тимур тут же последует за мной. Он ясно дал понять, что сегодня мы спим вместе. Но, к удивлению, проходит пять минут, десять, а его все нет. Мое напряжение растет. В какой-то момент я не выдерживаю. Набрасываю халат поверх трикотажной футболки, которая заменяла мне в эти дни ночную сорочку, и отправляюсь на поиски… мужа.

Он находится на террасе. Темная фигура на сером фоне величественных гор, озаренных догорающим багрянцем заката. Плечи гордо распрямлены. Подбородок задран вверх. Победитель по жизни. Но побежденный мною. Большой мужчина. С большой душой. И я… такая мелкая. Такая… ничтожная в его отражении.

Шагаю мягко. Но он все равно настораживается. Поворачивает голову в полупрофиль. Не знаю, откуда во мне берутся силы и смелость его обнять. Но, клянусь, я делаю это! Он твердый, как камень, под моими руками. Он неуступчив. И я знаю, что рядом с ним мне будет нелегко. Может быть, невозможно будет…

Прижимаюсь лбом к местечку между его лопаток. Губами почти касаясь кожи:

— Извини меня. Пожалуйста… Извини!

Целую, пробираюсь пальцами одной руки под футболку. Веду по будто высеченным из камня кубикам на его прессе, второй рукой проникаю под резинку штанов, сжимаю пальцы вокруг его напряженной плоти, которая от моей ласки становится еще сильней, еще тверже, веду носом по лунке позвоночника, трогаю большим пальцем бархатистую головку… И практически тут же на мою руку сверху ложится его рука. Не для того, чтобы помочь или направить, нет… Он отводит мою ладонь. Отступает на шаг в бок, лишая меня тепла и защиты…

— Иди спать, Олеся. Уже поздно. Я… я скоро тоже приду.

Глава 21

Тимур

— А вот это будет твоя комната. Ты будешь в ней жить. Нравится? — Дамир смотрит мне в глаза и качает головой из стороны в сторону. — Почему?

— Здесь нет моего трактора. И вертолета.

Озадаченно провожу рукой по лбу, а потом, вспомнив кое-что важное, выхожу из комнаты, стараясь не замечать настороженного взгляда Олеси.

— Зато у меня есть вот это!

Торжественно вытаскиваю из-за спины, зажатого в руке плюшевого зайца.

— Морковка! — визжит Дамир. Радостно сверкая глазищами, забирает игрушку.

— Так вот, где мы его забыли. А я думала, потеряли, — улыбается Олеся.

— Я нашел его на полу в туалете.

Она кивает и снова пронимается вертеть головой, разглядывая мою бывшую гостевую.

— Если хочешь, здесь можно все изменить. Купить новую мебель… Кровать в форме гоночного болида, или все, что угодно.

Олеся замирает. Медленно отводит волосы от лица и, нервно растерев руки, интересуется:

— Откуда ты знаешь про гоночный болид?

— Я был в вашей старой квартире.

— И что же ты там делал? — сглатывает она. — Шпионил?

— Нет! — рявкаю я. — Знакомился со своим сыном! Хоть так… чтобы не спятить.

— Понятно… — опять смутившись, бормочет Олеся. А я не могу на нее смотреть. Меня рвет на части снова и снова. И после этого я собираюсь в тысячи разных причудливых комбинаций, в которых не знаю себя. Наверное, вообще глупо надеяться, что я когда-нибудь стану прежним.

В комнате повисает натужная тишина. Стены давят.

— В общем… Вы располагайтесь.

— А ты куда? — вдруг забеспокоилась Олеся.

— В магазин. Куплю сыну игрушек.

— Это необязательно делать прямо сейчас. К тому же мы можем их забрать из нашей старой квартиры.

Да я скорее сдохну, чем сделаю это! Мне ничего не нужно из той квартиры. И им… не нужно. Я не желаю, чтобы они возвращались в ту жизнь. Не хочу, чтобы воспоминания о ней просачивались в наш дом вместе со старыми перекочевавшими в него вещами. Поворачиваюсь к двери.

— Постой! Оставь нам хотя бы ключи.

— Они вам не понадобятся.

— Я думала, мы твоя семья, а не пленники!

Голос Олеси дрожит. Черт… До чего же она меня достала! Достаю из кармана связку и бросаю ей. Она неуклюже ловит.

В магазине игрушек я — гость привычный. Вот уже почти год, с тех пор как у старшего брата родилась дочка, и мне пришлось ступить на эту Терра инкогнито в первый раз. Но если с выбором подарков для девочки я каждый раз испытываю затруднение, то с выбором игрушек для сына таких проблем не возникает. Я просто сгребаю с полок все, что вижу. Домой возвращаюсь часа через два, обвешанный пакетами, как елка. Замираю на пороге, почувствовав запах гари. Стаскиваю туфли и как есть, в пальто, иду в кухню и застаю там практически идеалистическую картину. Олеся с Дамиром обедают, сидя за столом.

— Что у нас сгорело?

У нас… Как странно звучит это «у нас»! Я давлюсь им, как рыбной костью. Олеся вскакивает со своего места.

— Немного подгорели котлеты. Ты голоден? — Она хватает тарелку и начинает выкладывать на нее макароны да изрядно зажаренные кривобокие котлеты.

— Мои мать с невесткой отлично готовят. Можешь взять у них пару уроков, — веду по отросшей щетине рукой, хмуро разглядывая разваренные в кашу макаронины. На секунду мне кажется, что Олеся вот-вот взорвется. Я будто наяву вижу, как внутри нее закручивается стальная пружина. Но потом она обмякает. Кивает, как кукла, головой и возвращается на свой стул. Отчего-то мне становится тошно, как если бы я незаслуженно ее обидел. Отсекая от себя эту мысль, поворачиваюсь к Дамиру, который сметает с тарелки все, с видимым удовольствием. Отмечаю, что для него Олеся выбрала неимение подгоревшие котлетки. Похоже, не быть моему сыну гурманом. Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

— Вкусно? — интересуюсь я, ласково касаясь его волос.

— Угу.

— Не помню, чтобы у меня здесь были продукты. — Это уже Олесе.

— Их и не было. Но Дамир хотел есть, и мы сходили в магазин. Денег у меня практически не было. Так что пришлось взять все самое дешевое. Поэтому макароны не самого лучшего качества. — Олеся морщится, будто необходимость оправдываться вызывает у нее зубную боль, и, не договорив, замолкает. Мои пальцы на приборах сжимаются. Я, тот, кто может предусмотреть, кажется, все в этой жизни, не учел того, что моему ребенку просто нечего есть.

— Извини.

Мне кусок в горло не лезет. Откладываю приборы, медленно выхожу из-за стола. На этот раз она даже не спрашивает, куда я иду и зачем. И когда двумя часами спустя я вновь возвращаюсь, на этот раз из продуктового, никак это не комментирует.

— А где Дамир? — выбираю наиболее нейтральную тему, разбирая первый пакет. Олеся переступает с ноги на ногу и нерешительно присоединяется ко мне. Вытаскивает пакет овсянки. Крутит его в руках, будто раздумывая, куда тот приткнуть. Я киваю на шкафчики. — Они все свободны. Ставь, куда тебе удобно.

Она слабо улыбается и кивает.

— Он уснул. Представляешь, вот еще распаковывает очередную машинку из той кучи, что ты купил, а секундой спустя смотрю — он уже в отрубях. — Олеся экспрессивно взмахивает руками и сбивает с барной стойки пакет с зеленью. Наклоняется, чтобы его поднять, и меня будто в голову торкает. Ступаю к ней. Обхватываю ладонями крепкую тренированную задницу. Она медленно выпрямляется, от чего наши тела соприкасаются.

— Так он уже не проснется до утра? — почти касаясь губами уха, спрашиваю я. Олеся ежится:

— Его вымотал перелет. Спит как убитый.

— Хорошо…

Мну ее сильней. Жадничаю. Теряю контроль. И это… бесит! Это — лишнее! Поэтому, когда Олеся дрожащим голосом предлагает для начала все же закончить с продуктами, я сцепив зубы отступаю. Правда, один черт тороплюсь разложить их по местам. На все про все уходит минут пятнадцать от силы. А когда причин откладывать неизбежное не остается и наши глаза встречаются в будто потрескивающем от напряжения пространстве, я беру Олесю за руку и веду за собой.

— Ч-что ты задумал?

— Это ванна с гидромассажем. Она поможет тебе расслабиться.

Теперь её оргазм — для меня дело чести. А поскольку оргазм женщины — у нее в голове, для начала ей нужно выбросить из неё все дерьмо… В этом смысле вода — отличный помощник. Вода смоет все…

— Раздевайся, — бросаю я и выхожу из просторной комнаты. У меня неплохая коллекция вина. Я выбираю бутылку красного, наполняю два бокала и возвращаюсь. За время, что меня не было, Олеся разделась и забралась в ванну, спрятавшись от меня под густой шапкой пены. Протягиваю ей бокал, отставляю свой на мраморную столешницу раковины и, глядя ей прямо в глаза, снимаю сначала футболку, а затем и штаны. Олеся сглатывает, уставившись на мою напряженную плоть. Я усмехаюсь и, обхватив себя, неторопливо скольжу ладонью — вверх-вниз. Сегодня она даст мне то, чего я хочу вот уже сколько времени. Но, будь я проклят, взамен она получит не меньше!

Олеся прячется за бокалом, но я уже успел заметить, как потемнел ее взгляд. Я подхватываю свой стакан и переступаю через борт ванны, присоединяясь к жене. В тот же миг она вся сжимается, словно опасаясь меня коснуться. Я качаю головой. Расставляю свои ноги по обе стороны от её, пальцами свободной руки обхватываю тонкую щиколотку и осторожно опускаю Олесину ножку себе на пах. Её стопы, пальцы с алым педикюром — мой кинк еще с давних времен. Я мечтал об этом… ладно, лучше не думать, сколько. Олеся с шумом вздыхает, но все же не убирает ноги. Напротив, она начинает осторожно надавливать подушечками пальцев на мои поджавшиеся яйца и поглаживать ствол. Это так охренительно сладко, что я забываю свой изначальный план. План о том, что это ей должно быть хорошо.

Синхронно отпиваем вина каждый из своего бокала. Олеся сглатывает. Я отставляю посудину, плавно меняю положение и тяну ее на себя. Из пены показывается грудь. Тяжелая, сочная, спелая. Обхватываю сосок зубами. Пододвигаю Олесю к себе еще немного и нажимаю волшебную кнопочку. Её глаза широко распахиваются, когда теплая струя воды ударяет куда следует, с губ срывается легкий вскрик. Она ерзает, пытается соскочить, но я не даю.

— Ч-что ты делаешь?

— Я делаю тебе приятно, — губы смыкаются на втором, еще не обласканном соске и с силой втягивают в рот. — Разве не ты жаловалась, что никогда не кончала?

Олеся хмурится и, извернувшись, отодвигается в сторону. Зря я завел об этом разговор, но что толку теперь уж ругать себя.

— Вот такая вот я неправильная.

Голос Олеси звучит равнодушно. Так, будто ей до этого дела нет. Что, если она и впрямь фригидная? Но… разве фригидная женщина может так реагировать? Наливаю в ладонь немного геля для душа, поднимаюсь сам, заставляю подняться её и принимаюсь медленно, неторопливо скользить по шикарному телу жены скользкими от пены руками. Олеся упирается ладонями в стену для устойчивости. Я мну ее грудь, спускаюсь по животу, к тонкой полоске волос. Касаюсь сердцевины пальцами… Она скользкая, влажная и податливая. И совершенно точно не фригидная.

Быстро домываемся. Абсолютно голые идем в спальню. Я так сильно ее хочу, что внутри все как будто вибрирует. Толкаю Олесю на кровать, сажусь между ее ног на колени. И снова сжимаю пальцы на щиколотке.

— Завтра… Я запишу тебя в один хороший салон. Сделаешь алый педикюр. И все, что захочешь. Только… волосы не трогай. Не обрезай…

— Но Дамир…

— Я с ним побуду, — прикусываю выступающую косточку, раскрываю ее пухлые губы и осторожно ввожу один палец внутрь, а губами обхватываю клитор. Я еще не знаю женщины, которая бы не кончила от этой ласки, а в этом случае я стараюсь особенно усердно. Глаза Олеси широко распахиваются.

— Ты что… Зачем… Я… — лепечет бессвязно. Мне надоела ее болтовня, и я сжимаю зубы на клиторе чуть сильнее, без слов намекая заткнуться. Олеся послушно расслабляется и ложится, откинувшись на локти. Запрокидывает голову к потолку. Постепенно я начинаю чувствовать, как напрягается ее тело, стремясь к оргазму. Это как спираль, которая закручивается внутри живота с космической скоростью… Но на последнем витке что-то отбрасывает её назад, что-то каждый раз отбрасывает. Я стараюсь сильней… На ее животе и груди выступают бисеринки пота. С губ срываются тихие мяукающие звуки. Олеся то напрягается, приближаясь к финишу, то со всхлипом, полным разочарования, откидывается на подушки.

— Давай! Давай, слышишь!

Губы немеют. Язык не слушается. Уже три моих пальца свободно движутся там, где с каждым разом становится все жарче и жарче.

— Все! Не могу! — неожиданно взрывается Олеся. Отстраняется от меня и, чуть не плача, хрипит: — Пожалуйста… Не мучай меня. Просто сделай это…

— Что сделать? — цежу сквозь стиснутые зубы.

— Трахни меня! Ты же этого хотел?

Смотрю на нее несколько долгих секунд. Потом срываюсь с места, подтаскиваю за ноги к себе и погружаюсь в нее одним стремительным, мощным движением. Я трахаю ее с силой. Как одержимый. Не забывая стимулировать клитор, губы соски. Целую ее, лижу, глажу. Терплю из последних сил. На пределе возможностей. Пот льется просто ручьем. Каждый вдох через хрип. Еще немного, и у меня, блядь, инфаркт случится… А потом я чувствую это. Легкие ритмичные благословенные сокращения, и меня просто выбрасывает за пределы вселенной… Олеся что-то пытается мне сказать, но в моих ушах такой рев, что я ни черта не слышу. Падаю сверху и долго-долго выплескиваюсь максимально глубоко в ней. Это какой-то новый, запредельный кайф. С ней. До конца. Без резинки… С большим трудом поднимаю голову, потому что Олеся так и продолжает подо мной брыкаться. Ловлю ее взгляд. Усталый и… равнодушный. Только-только стихнувший рев в голове вновь набирает обороты.

— Ты ведь симулировала… Ты… мать его, симулировала, так?

Она отводит взгляд и откатывается к краю кровати.

— Это неважно. Главное, что теперь мне нужно в аптеку.

— Зачем?

Самый простой вопрос из тех, что взрывают прямо сейчас мою голову.

— Затем, что ты кончил. Я не предохранюсь. Нужно купить постинор. Это такой препарат для экстренной контрацепции.

Ее слова доходят до меня с опозданием. А вот анализирую я их мгновенно. Через обуревающую меня удушающую ярость пробивается понимание, что…

— Никуда ты не пойдешь, — тяну Олесю за руку, не давая ей встать.

— В каком смысле?

— Я пропустил твою беременность, рождение сына, первые годы его жизни… и не имею ничего против наверстать этот опыт, пусть и с другим нашим ребенком.

Несколько секунд она тупо пялится на меня. Округлив глаза и воспаленные от моих поцелуев губы. А затем тихо шепчет.

— Зато против я.

— Это твои проблемы, милая. Но будет лучше, если ты привыкнешь к этой мысли.

Укладываю ее рядом с собой, страшно довольный тем, как послушно она реагирует. Накрываю ладонью низ живота, с каким-то ненормальным болезненным восторгом думая о том, что совсем скоро в нем начнет расти мой ребенок. Спускаюсь вниз, к покрасневшим, натертым, влажным от моей спермы лепесткам и, чувствуя, как ко мне возвращается схлынувшее желание, довольно вздыхаю.

Глава 22

Олеся

Утро врывается в мой сон ярким солнечным зайчиком. Я открываю глаза, и тут же будто тысячи острых игл впиваются в мою сетчатку. Веки воспалены. Я практически не спала этой ночью — и вот результат. Не хочу думать о том, что произошло. Не могу… Не выдержу! Снова открываю глаза, медленно поворачиваю голову и… выдыхаю. Потому что, к счастью, просыпаюсь одна.

Даю себе пару минут на то, чтобы окончательно прийти в себя, и спускаю ноги с кровати. Прежде всего мне нужно помыться. Теперь-то, наверное, можно, а ночью… не позволил Тимур. Видите ли, мой муж боялся, что это снизит вероятность зачатия. Мой муж… Оборачиваюсь к зеркалу и улыбаюсь. Ужасной неестественной улыбкой, от которой мне становится страшно. И тошно… Меня саму от себя мутит. Отворачиваюсь. Дрожащими, как у алкоголички, руками набрасываю на плечи халат и выхожу из спальни.

Я понимаю, что Тимур хотел меня наказать. И не спорю, что заслужила это. О, да! Теперь он может считать себя отомщенным. Роль племенной кобылы такая же унизительная, как и роль племенного жеребца, которую я отвела ему в разыгрываемом мной спектакле. Вот только остановится ли он на этом? Или будет наказывать меня каждый раз? Спазм перехватывает мое горло — я не могу ни выдохнуть, ни вдохнуть. Так страшно… Каким-то чудом мне все же удается втянуть немного воздуха, и пока он вновь не закончился, я выхожу из спальни. В квартире тихо. Лишь из комнаты в тупике коридора доносятся звонкий голосок Дамира и обволакивающий баритон Белого. На носочках захожу в ванную, закрываю хлипкий замок и для пущей надежности подпираю дверь спиной. Неосознанным жестом рука опускается на живот. Вчера я полночи гадала, когда у меня были последние месячные, да так и не вспомнила. В последнее время я вообще забываю очень много вещей. Моя память то и дело сбоит. Каждый раз… Будто во мне включается какой-то защитный механизм, блокирующий неприятные воспоминания. Или, может, это просто последствия сотрясения. Не знаю. Мне все равно, что тому предшествовало. В любом случае это пугает меня до трясучки.

Я долго моюсь. Тру себя мочалкой, пока кожа не становится красной, как при лихорадке, и болезненно чувствительной. Выбираюсь. Растираю саднящее тело полотенцем, чищу зубы, долго расчесываю волосы — словом, оттягиваю новую встречу с Тимуром так, как только могу. Не потому, что злюсь на него, или что-то такое. Будь это так, мне, наверное, было бы легче. Но я не злюсь… Ведь хорошо его понимаю. За то недолго время, что мы провели вместе, я успела узнать Тимура чуть лучше. И этого вполне достаточно, чтобы восхищаться им. Или любить… Если бы я окончательно спятила и позволила себе это чувство. А пока я в своем уме, мне остается только жалеть. И я честно жалею, что повстречалась ему. Жалею, что так с ним поступила… Жалею, что он вляпался в меня, как в дерьмо. А ведь мог стать счастливым рядом с какой-то хорошей женщиной. Такой же идеальной, как его мать, или жена брата, которая родила, несмотря на порок сердца, и выкормила ребенка грудью. И у которой никогда не пригорают котлеты…

Горько улыбаюсь. На самом деле я не такая уж плохая хозяйка. По крайней мере, готовка — это то немногое, чем я всегда гордилась. Но вчера все пошло наперекосяк. Дамир смел со стола сахарницу, и пока я за ним убирала — котлеты здорово подгорели, а и без того хреновые макароны взялись комом. Впрочем, разве дело в этом? Тяжело вздыхаю, затягиваю потуже поясок и выхожу из ванной. И тут же осекаюсь, потому что входная дверь распахивается, и на пороге появляется женщина. Невысокая, худенькая, но с формами и с шикарной гривой светлых волос. Свет в холле выключен, и я не могу ее разглядеть, как следует. Но мне и так понятно, что это женщина Тимура. Застываю, как соляной столп, понимая, что нам не избежать отвратительной сцены. Но совершенно неожиданно, вслед за женщиной, в квартиру проходит мужчина. Со всех сторон обвешанный пакетами. Что за черт?

— Поль, свет включи, а? Ни черта же не видно.

— Это потому, что кому-то давным-давно пора выписать себе очки, но этот кто-то слишком упрям, чтобы это сделать, — фырчит незнакомка, но послушно щелкает выключателем. Отбрасывает упавшие на лицо волосы и… тут происходит две вещи. Во-первых, я понимаю, что эта женщина несколько старше, чем я полагала, а во-вторых, она совершенно точно не любовница Белого, потому что… похоже, она его мать.

— З-здравствуйте.

— Ох… Э-э-э… Здравствуйте, — бормочет в ответ и переводит на мужа растерянный взгляд.

— Похоже, мы не вовремя, — чешет лысую голову тот, просканировав меня темным холодным, как зима в Арктике, взглядом. Таким знакомым, что на секунду я еще больше теряюсь.

— Нет-нет, что вы. Все в полном порядке. Наверное… — бормочу я, с силой стискивая полы халата. Большой мужчина (я так про себя его назвала) вздергивает черную бровь. Высокий лоб собирается в гармошку, но это его не портит. Совсем. У него какое-то совершенно удивительное лицо, на котором я залипаю. Ну, а что мне остается делать, если не пялиться? Я понятия не имею, как себя вести. К тому же просто не могу заставить себя взглянуть еще раз на мать Тимура. На фоне этой замечательной во всех смыслах женщины я чувствую себя толстой, ни на что негодной коровой. И ведь она еще не знает, как я поступила с её сыном… Даю себе обещание поработать над собственной самооценкой, которая и так была не на слишком высоком уровне, а после метких подколов мужа сошла на нет вовсе.

— Извините, я должна переодеться.

Я шагаю к спальне. Дверь в тупике распахивается, и в коридор, распрямив руки, как крылья, с громким гудением выбегает Дамир.

— Иисусе, — выдыхает Большой мужчина. На его квадратных плотно обтянутых смуглой кожей скулах выступают желваки. Взгляд бегает от сына к внуку… От внука к сыну. И так продолжается ровно до тех пор, пока стоящая рядом с ним женщина не начинает оседать. Вот тогда-то Большой мужчина, каким-то непостижимым образом уловив начало этого движения, бросается к ней, забыв о своих гляделках. Вовремя подхватывает жену и осторожно опускает на тумбочку.

— Тимур, звони в неотложку! И, блядь, предупреждай в следующий раз!

Если честно, я не думала, что в этом мире есть человек, способный разговаривать с моим мужем так. Но, похоже, он передо мной. Единственный… Вожак. Матерый волк. Рядом с которым даже Тимур — щенок. И меня от его голоса, тихого, сиплого, наверняка, от переживаний за жену, бегут мурашки.

— Не надо никакой неотложки. Я в норме. Просто… — на глазах женщины выступают слезы. Она вяло стряхивает с себя сильные руки мужа и, придерживаясь за ту самую тумбочку одной рукой, садится на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с моим сыном. — О, господи… — шепчет она дрожащими губами. — О, господи, Тимур… Как же так?

Тонко уловив повисшее в воздухе напряжение, Дамир смущенно тупится и бочком продвигается ко мне, пока не обхватывает крепкой ручкой меня за коленку.

— Думаю, кому-то следует объясниться. Сейчас, — командует Большой мужчина. И поскольку мурашки и не думаю прекращать свой забег, я обхватываю себя за плечи. В тот же миг Тимур решительно шагает к нам. Настойчиво оттесняет меня от отца и прячет за свою спину.

— Я объяснюсь. Только сбавь, пожалуйста, обороты. Ты пугаешь мою женщину.

Даже эту просьбу он произносит с уважением и… почтением… да-да, наверное, так… И меня еще больше трясет. Но уже не от страха. А от того, как он это сказал… «Моя женщина». Его женщина… мамочки! Его женщина…

Опускаю голову и упираюсь лбом в напряженную спину Тимура. Одной рукой обхватываю его за пояс. Так робко, опасаясь, что он оттолкнет. Но этого не происходит. Напротив, Тимур кладет свою руку поверх моей и легонько ободряюще сжимает. Меня накрывает волной облегчения такой силы, что я даже покачиваюсь. Просто не могу поверить, что он так безоговорочно встает на мою защиту, после всего, что я сделала.

— Я пугаю тебя? — звучит тихий голос.

— Нет. Я бы сказала — подавляете мощью.

— Тогда выбирайся из своей нычки и посмотри на меня.

— Отец…

— Нет, все в порядке, — успокаиваю мужа. Перевожу взгляд на притихшего сына и беру его на руки. Ну, во-первых, потому что вряд ли меня станут убивать у него на глазах, а во-вторых…

— Дамир, помнишь, ты говорил, что хочешь, чтобы у тебя тоже были бабушка и дедушка? — Мой малыш настороженно косится на притихшую пару и нерешительно кивает. — Вот там — твои бабуля и… эээ…

— Дед, — бесстрастно подсказывает мне Большой мужчина.

— Да… И дед. Хочешь с ними познакомиться?

Дамир долго тянет с ответом. В окутавшей нас тишине слышно лишь его сопение и редкие всхлипы матери Тимура. Даже не знаю, чем я накликала на свою голову больше бед: тем фактом, что утаила их внука, или тем, что невольно заставила эту женщину плакать? Наконец, я нахожу в себе силы подойти и поднять глаза… Женщина мне кажется смутно знакомой, но я не успеваю додумать эту странную мысль до конца. Потому что она широко улыбается, стряхнув плечом слезы со щек, и тянет к моему сыну руки:

— Пойдешь к бабуле?

Он кивает темной головкой и как обезьянка прыгает с моих рук в её. Я охаю. Но у моей свекрови — просто отменная реакция. Она успевает перехватить Дамира прямо в воздухе.

— Значит, ты — Дамир?

— Угу.

— Очень красивое имя. И под отчество подходит, да?

— Если это такой способ выпытать, на кого записан мой сын, то я облегчу вам задачу. Я его отец во всех смыслах.

— Если бы ты нам обо всем рассказал, то нам бы ни черта не пришлось бы выпытывать!

— Булат, не заводись! — хмурит брови Большая женщина. И если Большой мужчина — вожак, то его жена… даже не знаю… колдунья? Она гасит его запал просто по волшебству.

— Почему бы нам не пройти в дом? Не выпить чаю… или чего покрепче? — предлагаю я, с трудом преодолевая робость.

— И правда! Что мы, зря столько понатащили?! Ты извини… — свекровь теряется, вдруг осознав, что даже имени моего не знает, и я подсказываю ей:

— Олеся.

— … Олеся, я не знала, что этого обормота есть кому кормить. Поэтому мы с отцом, вот, собрали кое-чего в качестве гуманитарной помощи… — она кивает головой в направлении сумок и ласково прижимается лицом к волосам Дамира. — Там сырники есть. Ты любишь сырники?

— Я все люблю!

— Наш человек! — усмехается Большой мужчина, отбирая у жены внука. — Черт. Все же какие гены, а, Поль?

— Хорошо, что не пропали. С вас бы сталось, — фыркает та и вновь касается Дамира, будто не может больше его не касаться. И, знаете, даже если эти люди потом меня возненавидят, мне все равно. Главное, что у моего сына будут такие дед и бабуля. Впервые с тех пор, как он родился, на меня снисходит покой. Я уверена, что мой сынок не пропадет, даже если со мной что-то случится.

Почему я об этом думаю?

— Пойдем, — одной рукой Тимур обнимает меня за талию, другой — подхватывает сразу два стоящих на полу пакета. Что-то звякает.

— Осторожней. Там в банках баклажаны по-грузински и варенье из алычи.

Напряжение понемногу ослабевает, пока мы разбираем сумки и накрываем завтрак на стол. К счастью, мне ничего не нужно готовить, поэтому я сосредотачиваюсь на том, чтобы как можно красивее разложить все по тарелочкам. Моя задача в значительной мере упростилась бы, если бы я знала, где и что у Тимура лежит. Но пока я не освоилась в роли хозяйки. В суете я не сразу обращаю внимание на то, как на меня смотрит свекровь.

— Ч-что-то не так?

— А ты не узнаешь меня?

— Нет… — трясу головой и перевожу непонимающий взгляд с мужа на свекра, которые настороженно замерли посреди кухни.

— Неудивительно. Мы же тебя еле-еле с того света вытащили.

Глава 23

Тимур

— О чем это ты говоришь? — щурюсь я.

Мама заправляет за ухо светлый локон. Кладет руку на предплечье отца, мажет взглядом по всем присутствующим и останавливается на удивленной Олесе.

— О родах, конечно. О чем же еще?

— Ой! — сглатывает она. — Ой… Вы ведь Полина Сергеевна, да? Вы извините, у меня что-то с памятью в последнее время. Наверное, последствия сотрясения. Или старею…

Олеся слабо улыбается, глядя куда угодно, но не на меня. А я вдруг понимаю, что не спросил даже… ни разу, блядь, не спросил, как она себя чувствует, хотя о том, как ей досталось на той лестнице в торговом центре, знаю не понаслышке. Я тысячу раз просматривал записи камер и своими глазами видел, как отчаянно она защищала ребенка.

— Можно подробнее про тот свет? — сиплю я, впрочем, кажется, понимая, к чему идет. Я же гребаный аналитик. Кто лучше меня может сопоставить факты и сделать выводы? Отец? Закусываю щеку.

— Да что об этом говорить? Все хорошо — и ладно.

— Не ладно!

Оба родителя впиваются в меня взглядом. А я не могу… Не могу, внутри меня поднимается волна странных, ужасающих в своей мощи чувств. И рвется… Рвется наружу. Мне нужно на что-то отвлечься, иначе просто не знаю… Подхожу к отцу, забираю сына и принимаюсь осторожно поглаживать его по спине. Но в моих руках Дамиру уже не так интересно, как в дедовых или бабулиных. Дамир начинает брыкаться, требуя, чтобы я спустил его на пол. И я послушно отпускаю сына, лишая себя последнего якоря.

— Мам…

— Скажем так — это были очень тяжелые роды. И я даже не буду спрашивать, почему ты до сих пор не в курсе.

— Насколько тяжелые?

— Думаю, тебе лучше будет обсудить это с Олесей.

Медленно веду головой.

— Почему ты мне ничего не сказала? — наверное, это совсем последнее дело — выяснять отношения при родителях, но я просто не могу удержаться.

— Не знаю. Наверное, не думала, что это важно спустя столько лет.

— У тебя дважды останавливалось сердце. Это важно, сколько бы лет ни прошло, — мягко замечает мама. А отец… мой сильный отец… как никто, понимая, что со мной сейчас происходит, подходит ближе и ободряюще касается рукой предплечья. Дышу. Просто заставляю себя сосредоточиться на этом. Вдох — выдох. И снова вдох.

— Думаю, вам стоит поговорить. Олеся, вы не против, если мы умыкнем внука на денек? Отвезем его в зоопарк… Или планетарий.

— Отличная идея! — поддерживает мать отца. — И почему мне самой это не пришло в голову?

Да. Наверное. Это точно нам нужно. Поговорить без помех. Да и старикам нужно наверстывать упущенное в общении с Дамиром. Так почему же я не спешу рассыпаться в благодарностях? Неужели боюсь того, что услышу? А Олеся? Почему она так настороженно смотрит?

— Что?

— Я не совсем уверена, что это безопасно.

Брови отца взмывают вверх. И в первый раз за весь этот день я замечаю в его глазах тень улыбки. Но она быстро гаснет, когда отец переводит взгляд на меня, задавая безмолвный вопрос: существует ли хоть какая-то угроза на самом деле? Веду головой. Это даже не отрицание. Так, едва заметное движение, понятное лишь нам одним. Отец медленно моргает. Давая понять, что мое сообщение принято.

Поворачиваюсь к Олесе.

— Ты мне доверяешь?

— Конечно. Что за вопрос?

Удовлетворенно киваю. Мне нравится то, что между моим вопросом и ее ответом не последовало никаких пауз. Это немного успокаивает ревущие чувства внутри.

— С родителями Дамиру ничего не грозит.

От меня не укрывается её секундное колебание. Но, несмотря на все свои сомнения, Олеся кивает, оставаясь до конца верной своему слову.

— Дамир, хочешь поехать с бабушкой и дедушкой в зоопарк?

— На большой машине? — загораются глаза Дамира.

— Не знаю… — смеется Олеся. — Судя по всему, на огромной, — добавляет она, окидывая отца смеющимся взглядом. А тот хмыкает в ответ. Я вижу… и знаю, что он еще не принял Олесю в семью. Я даже не надеялся, что это случится быстро. Он вообще очень сложный… мой отец. Ему нелегко понравиться. А тут… он ведь не дурак, и многое видит. И то, что он видит — ему не нравится. Что, впрочем, понятно, учитывая все нюансы.

— Ну, если никто не против, то выдвигаемся сразу после завтрака. Что скажешь, Поль?

— Ну, конечно!

Завтрак проходит довольно шумно. Дамир, ободренный всеобщим вниманием, балуется. Едва ли не на голове стоит. Отец с матерью смеются, глядя на него, то и дело касаются, вспоминают какие-то байки из нашего с Русланом детства. Наверное, это действительно смешно, но я будто не слышу их. Ковыряю вилкой золотистые сырники, а сам взгляда не могу отвести от Олеси.

— Расскажи мне все, — требую я, когда родители, прихватив Дамира, уходят. Олеся отводит взгляд от окна, из которого махала сыну на прощание.

— Ты о родах?

— Обо всем, что имеет значение. Чего я еще не знаю?

Олеся тяжело вздыхает. Вытягивает ногу, вторую сгибает в колене, усаживаясь на высокий барный стул.

— Да нет ничего такого, — качает она головой, задумчиво кроша недоеденную сыном булку. — Я вроде бы все рассказала. А то, что роды тяжелыми были… Ну, были, и были. Что уж теперь?

— Почему ты меня не послала?

— Когда?

— Когда я упрекнул тебя в том, что ты не рожала сама?

У меня зубы сводит от понимания того, как я был к ней несправедлив. Просто зубы сводит. А она смотрит на меня как-то так… непонимающе. Будто для нее такое отношение привычно. Я все больше убеждаюсь в мысли, что она намного глубже, чем позволяет казаться. И намного-намного сложнее. Вполне возможно, что тот странный надрыв, который я в ней изначально увидел, намного серьезней, чем я полагал.

— Наверное, потому, что ты прав. Я действительно не слишком справилась…

— Ты?

— Я пыталась, правда. Двенадцать часов адских мук. Мне попался… не очень внимательный врач. Он не верил, что что-то не так. Думал, у меня просто истерика… А когда стало понятно, что сама я не рожу, ситуация была уже критичной. Хорошо, что его смена закончилась, и пришла твоя мать. Не знаю, что было бы, если бы не она, и не реаниматолог.

— Ты знаешь, что что-то пошло не так, но все равно винишь себя в том, что не справилась?

— Я не знаю, — Олеся встает с табурета, нервно растирает руки и опять подходит к окну. — У меня все не как у нормальных людей. Обычно после кесарева роженицам удается наладить грудное вскармливание, вот, как твоей невестке, а у меня и тут ничего не вышло. Наверное, ты имеешь право предъявлять мне претензии на эту тему. Я и сама себе их предъявляю.

— Нет! — хриплю я. — Не имею! Это было абсолютно недопустимо. На твоем месте я бы себе хорошенько врезал. Извини…

— Что? — она удивленно моргает.

Мне нелегко извиняться. А уж тем более повторять это снова. Но я оплошал. И это меньшее, что я теперь могу сделать:

— Извини. Я вел себя как мудак, когда обвинял тебя в том, о чем не имел понятия.

— Ох… Ладно.

Олеся выглядит действительно шокированной, и я никак не могу избавиться от мысли, что, судя по всему, она привыкла к необоснованным наездам. И даже более того. Их она воспринимает как что-то, само собой разумеющееся. Будто иначе не может быть. И мне это не нравится. Совершенно. Я обещаю себе разобраться со всем этим дерьмом. А пока…

— Какова вероятность того, что этой ночью ты забеременела?

— Ох… — снова повторяет Олеся. — Я не знаю. Правда. В последнее время я не слишком слежу за своим циклом. А… что?

— А то, что теперь ни о каких детях не может идти и речи. Тебе следовало дать мне по башке, вместо того чтобы безропотно подчиняться. — Эмоции душат. Я запрокидываю голову к потолку и закусываю щеку.

— Ты сказал, что у меня нет выбора…

— Что?

— Ты сказал, что у меня нет выбора. Я…

— Что ты? — повторяю, как придурок.

— Я боялась, что ты приведешь в действие свою угрозу.

Мое кровяное давление подскакивает до опасных отметок. Я слышу, как шумит кровь в ушах, как оглушительно громко колотится сердце. Сглатываю. Но мне не становится легче.

— Какую угрозу? — сиплю я. Олеся отводит взгляд в сторону. Потому как откуда ей знать, насколько мне важно сейчас видеть её глаза?

— Я боялась, что ты отнимешь у меня Дамира. А я… понимаешь, я не думаю, что смогу это пережить. Может быть, я и не самая лучшая мать на планете, но я стараюсь. И правда очень… очень его люблю!

Я мог бы спросить, за кого она меня принимает. Если бы не знал ответа на этот вопрос. Я сам её запугал. Специально. Взвесив каждое свое слово. Точно зная, что они попадут в цель.

— То лекарство… Для экстренной контрацепции… Его еще можно принять?

— Зачем? Ты… больше не хочешь, чтобы я забеременела?

— Конечно, нет! Ты же чуть не умерла в родах!!

Почему я на нее ору? Я ведь сам затеял это дерьмо! Наплевав на ее мнение по этому поводу. Потому, что хотел ее сломить, наказать… И указать на место. Но в то же время еще и потому, что мысль о ней, носящей моего ребенка, была настолько заманчивой, что я просто сошел с ума. Окончательно спятил…

И кто я теперь? Зная, что она мне уступила из страха… Кто я теперь? Кем меня делает ее молчаливая покорность? Как насчет насильника?

Закрываю глаза. Не могу на нее смотреть — и все тут. Опускаю голову.

— Так что с лекарством? — повторяю. — Оно будет эффективно, если принять его сейчас? — выхожу в коридор, Олеся идет вслед за мной. Наверное, я выгляжу диковато, потому что она вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, вдруг спрашивает:

— Тимур…

— Да?

— Ты как вообще себя чувствуешь? Все… в порядке?

Нет. Не очень. Потому что, вполне возможно, сегодня ночью я заложил ей в утробу бомбу с часовым механизмом. Срок отсчета — девять месяцев. А потом…

— В полном. Так ты мне скажешь, что это за препарат? Или мне звонить матери?

— Постинор. И знаешь, я не думаю, что тебе стоит идти в аптеку…

— Почему это?

— У меня нерегулярный цикл. Вряд ли я забеременею с первой попытки.

— А Дамир? Он… с какой получился попытки?

Олеся обнимает себя ладонями и вновь отводит глаза. Хватаю брошенную на комоде куртку, сую ноги в кроссовки и выхожу из дома. На улице слякотно, но довольно тепло. Детвора из соседних домов дурачится на детской площадке. Притормаживаю, наблюдая за их весельем. Я никогда не мечтал о семье. Но всегда знал, что она у меня будет. Я вообще не думал о детях, но никогда не сомневался, что их будет, по меньшей мере, двое. Потому что сам я не представлял своей жизни без брата и всегда хотел, чтобы и у моих детей был тот, кто подстрахует, если понадобится, или прикроет спину. Теперь же мне придется свыкнуться с мыслью об одном сыне. Сыне, первые годы жизни которого я пропустил…

Покупаю проклятый Постинор и, повертев в руках пачку Дюрекса, заказываю все имеющиеся препараты для местной женской контрацепции. После того, как я был с ней без резинки, возвращаться к ним не хочется категорически. Иду домой. Выкладываю на стол упаковку Постинора и вытаскиваю инструкцию. У препарата довольно внушительный перечень побочных эффектов. Меня охватывает сомнение.

— Ты когда-нибудь принимала его?

— Нет…

— Ах, да. Забыл, что твой бывший — бесплодный. А кроме? — интересуюсь вдруг, нервно постукивая коробочкой по столу.

— Что кроме?

— Кроме мужа. Я же не единственное твое приключение?

— Единственное. Но ты же все равно мне не поверишь?

Ну, почему же? Если ей от мужика в постели никакого удовольствия, то… Все может быть. Веду плечами.

— Должен быть кто-то еще.

— Почему?

— Потому что обычно женщины говорят, что ты у нее третий.

— Наверное, у тебя в этом большой опыт.

— Что есть — то есть. Ну, так что? Я угадал?

— Хочешь знать, сколько в моей жизни было мужчин?

Не очень-то. Зачем я только завел этот глупый разговор?

— Нет.

— Чего же ты хочешь?

— Хочу, чтобы у моего сына был брат. Или сестра. Но этому не бывать… Так что иди уже выпей эти долбаные таблетки.

Глава 24

Олеся

Определенно, мой муж — самый непостижимый мужчина из всех, что я когда-либо знала. Я до сих пор не могу поверить в то, что он извинился передо мной. Это было так неожиданно! Это было больше, чем я заслуживала, после того, что сделала с ним. И со всеми нами… Мне все трудней отделаться от мысли, что я глобально ошиблась. И все мои неудачи до встречи с Тимуром — ничто. А вот то, что я его потеряла… Моя самая большая ошибка. Да… Теперь я понимаю, что все могло бы быть по-другому. Если бы во мне нашлось достаточно смелости расстаться с Гурамом… Все могло бы сложиться иначе. Почему-то мне кажется, Тимур смог бы меня простить.

Меня охватывает странное волнение. Я выдавливаю на ладонь таблетку, наливаю в стакан из-под зубных щеток воды и замираю, пристально вглядываясь в отражение своих возбужденных глаз в зеркале.

Я больше не могу. Не хочу его разочаровывать. Мне кажется, дальше просто некуда. И хуже не может быть. Стараясь не анализировать то, что делаю, выбрасываю таблетку в унитаз. Надавливаю на кнопку слива и, вцепившись в край раковины побелевшими пальцами, свешиваю на грудь отяжелевшую голову.

Мне так страшно, что трясутся колени. И даже зубы стучат… Но сейчас, как никогда, мне нужно быть сильной. Потому что, ко всему прочему, я, наконец, понимаю — он блефовал. Когда угрожал мне, когда давил, когда хотел казаться безжалостным… и у него получалось. На самом деле — он играл роль, которая ему была чужда. Роль, которая давалась ему нелегко. Тимур и не думал воплощать в жизнь свои угрозы. Не знаю, как мне искупить вину за то, что я подвергла его еще и этому испытанию. Я виновата во всем. Только я. С какой стороны ни посмотри. Но самое худшее, что я ничего не могу исправить. И даже пожалеть его не получится… Такие мужчины не терпят жалости.

Но я могу… Быть может, мне все же по силам… сделать его счастливым. Тимур сказал, что хочет брата или сестру для нашего сына. Что, если…

Обхватываю ладонью низ живота. Шансы на то, что я забеременела, конечно, ничтожны. И, если я не ошиблась в муже, это вообще мой последний шанс. А потому я готова за него побороться, несмотря ни на что.

Как же быстро все меняется в зависимости от нюансов. Еще ночью от самой только мысли о возможной беременности у меня живот сводило от страха, а сейчас… я подписываюсь на это сама. Добровольно. Без всякого принуждения. Потому что понимаю Тимура намного лучше. Потому что восхищаюсь им… и, наверное, даже люблю. За человечность. За внимание ко мне. За готовность пожертвовать собственной мечтой в угоду обстоятельствам.

Я буквально слышу звук, с которым ломаются, крошатся льды, сковавшие мое сердце. Это странный треск — шур-шур-шур… От которого мне все сильней хочется плакать. Впервые за долгое-долгое время я чувствую, что, может быть… только может!.. для меня еще не все потеряно. И я хоть на что-то сгожусь. Если сумею сделать его счастливым так, как того заслуживает этот невероятный мужчина.

— Олесь, ты в порядке?

Отпускаю край раковины, мну затекшие, потерявшие чувствительность пальцы.

— Да… Да, я сейчас.

— Открой!

Шагаю к двери, проворачиваю замок, но и он не сразу поддается моим неловким рукам. Тимур шагает внутрь, оттесняя меня в глубину ванной. Сканирует взглядом пространство. Распотрошённую коробочку, неполный стакан воды. Еще немного — и его взгляд сосредоточится на мне. Испытывая. И предупреждая это, я сама шагаю к нему. Обнимаю, не глядя, прячу лицо на широкой груди… Тимур, кажется, совсем не ожидал от меня такого. Он теряется… Этот сильный большой мужчина теряется. Застывает в моих руках ледышкой, но, когда я уже начинаю жалеть о своем порыве, неожиданно поднимает руку и накрывает мой затылок поверх волос.

— Все хорошо?

— Да.

— Тогда… что случилось?

Веду ладонью вниз по его бедру, пока моя ладонь не касается его ладони. Нерешительно закусываю губу и переплетаю наши пальцы.

— Как думаешь…

— Ну, говори!

Судорожно выдыхаю:

— Если я буду очень стараться… может так получиться, что тебе меня будет достаточно? Ты… мог бы… мог бы стать счастливым?

Нет. Конечно, нет. Я знаю! Тимур достоин самого лучшего… Но ведь у нас с ним — без вариантов. Мы в одной связке. Он сам так решил. В страхе зажмуриваюсь. Сердце колотится, едва не выпрыгивая из груди.

— А ты? Ты… могла бы?

Недоверчиво откидываюсь в его руках. Мне все еще ужасно неловко, но его вопрос… его чертов вопрос добавляет мне смелости, и я поднимаю взгляд.

— Да, — облизываю пересохшие губы. — Ты мне нравишься. Очень… Думаю, если мы перестанем друг друга донимать, я вполне могу стать счастливой.

— Ты не донимала меня.

— Да. За мной числится гораздо худшее преступление. Но если ты сможешь отсрочить казнь… — неловко растираю руки, потому что даже мне самой собственные слова кажутся ужасно напыщенными. — Я сделаю все, чтобы заслужить прощение. Все, что угодно, Тимур.

— Нет. Так дело не пойдет.

Мое сердце останавливается. Подпрыгивает в груди и, оборвавшись, ухает вниз.

— Правда?

— Ты не должна стараться одна. Я… тоже был не прав. Поддался ярости.

— По крайней мере, тебя можно понять.

— А тебя?

— А тут как посмотреть. Скорее нет, чем да. Теперь я понимаю, что у меня был выход, а тогда казалось, что — нет. Я боялась что-то менять, Тимур. И от этого мы все пострадали. Наверное, это неправильно, что такому смелому человеку, как ты, досталась такая трусиха.

Он молчит. Смотрит на меня, что-то там себе думает… И молчит. А пространство вокруг нас будто потрескивает, а может, это снова те льды, взявшие сердце в плен? Не знаю…

— Мы над этим поработаем.

— Правда?

Наверное, в моем голосе прозвучало слишком много надежды. Слишком много внутренней боли, которую я не хочу на него вываливать, потому что… не желаю, чтобы он знал, какое я на самом деле ничтожество. Я постараюсь стать лучше. Для него — постараюсь. И эта улыбка на его губах… Еще не мягкая. Далеко не нежная… Но уже улыбка. Это ведь добрый знак, так?

Опускаю взгляд, убираю ладони. Вновь касаюсь его ладоней, спокойно повисших вдоль тела. Но этот покой — обман. Его мышцы каменно-твердые от напряжения, которое только это и выдает.

— Как ты думаешь, твои родители… они нескоро вернутся?

— Если Дамир не запросится к тебе, думаю, они проведут с ним весь день. А что?

Я не могу этого объяснить. Мне не хватает смелости. Поэтому я говорю совсем не то, что планировала.

— Он может рассказать им о Гураме.

— Они не станут расспрашивать.

— Я знаю, но он ребенок… И у него не отшибло память.

— Считаешь, я поторопил события, назвав его своим сыном?

— Нет. Он слишком маленький. И ничего не понимает. Лучше так. А потом… все другое забудется.

— Что-то подсказывает мне, что ты не к этому вела наш разговор.

Молчу. Терзаю зубами губы, пока он не прекращает это все одним движением. Просто высвобождает свою ладонь, поднимает ее вверх и мягко касается пальцами рта.

— Можносегоднявсебудетдлятебя? — выдаю я скороговоркой, иначе мне просто не хватит смелости.

— Для меня?

— Да. Я хочу… чтобы тебе было хорошо.

— Мне хорошо с тобой.

— Но будет лучше, если ты не будешь каждый раз думать…

Не договариваю. Но Тимур понимает меня без слов. Ему будет лучше, когда он перестанет думать о моем удовольствии и перестанет себя сдерживать. Знаю, что секс — это не решение наших проблем. Но Тимур был так добр ко мне, так заботлив, что мне хочется отплатить ему хоть чем-то. Нерешительно касаюсь резинки на его штанах-карго и медленно поднимаю взгляд вверх. Я знаю, что ему сложно переступить через себя. Наверняка он из тех любовников, от которых женщины пищат в постели, и, когда этого не происходит, Тимур, невольно начинает думать, что дело в нем. Каким бы он ни был самоуверенным.

— Ты ни в чем не виноват. Я хочу, чтобы ты понимал это. — Он хмурится и смотрит на меня упрямо. Облизываю губы. Веду пальцами вверх по его лицу, разглаживаю тревожные складочки. — Мне будет хорошо, если хорошо будет тебе.

Задираю футболку. Провожу вверх по мышцам пресса. Очерчиваю кубики, выступы и впадинки, и дальше вверх по безволосой груди. Чувствую, как он расслабляется. Медленно, будто заставляя себя сделать это усилием воли. Помогает мне стащить футболку через голову и небрежно отбрасывает ту в сторону. Обхожу Тимура по кругу. Касаюсь, как, наверное, Микеланджело касался своего Давида. Щедро делюсь дрожью, сконцентрированной на кончиках пальцев. Захожу за спину. Касаюсь губами лунки позвоночника, будто пробуя на вкус, веду языком вниз. Он шипит, и я настороженно замираю, прижавшись лбом между его лопаток. Меня слегка потряхивает, потому что никогда раньше я такого не делала. Не ласкала мужчину так. Никому из них это не было нужно, а уж мне — так и подавно.

— Продолжай, — сипит он. — Почему остановилась?

Требовательный. Жадный. Ненасытный. Как и любой мужчина. Но в то же время я знаю, каким заботливым, каким щедрым он может быть, и осознание этого все для меня меняет.

Продолжаю. Веду пальцами по его ребрам, косым мышцам пресса вниз по стрелке, уходящей под резинку штанов. Спускаю. Обхватываю ладонью его внушительную эрекцию и, хорошо помня, как он любит, с силой сжимаю пальцы и прохожу вверх-вниз. Шипение, которое слетает с его губ, становится резче, отчетливее. И, может быть, я что-то делаю не так, но он мне не мешает. Грудь, которой я вжалась в его широкую спину, тяжелеет. Соски наливаются и вытягиваются, становясь восприимчивыми к малейшему движению Тимура. Он просто дышит. Его спина вздымается и опускается. То сильнее надавливая, то ослабевая соприкосновение тел, и эти нехитрые движения для меня — самая лучшая ласка. В который раз облизываю губы. Снова выхожу вперед. Озираюсь. Скидываю с дивана подушку и становлюсь на нее коленями. Тимур хмыкает. Сгребает волосы в ладонь и запрокидывает мою голову. Смотрит. И я смотрю. Обхватываю его головку губами, максимально, насколько могу. Ласкаю уздечку языком. Крылья его красивого идеально вылепленного носа подрагивают. Хватка на волосах становится жестче. Но я успела его изучить. И это меня не пугает. В какой-то момент он начинает меня тянуть с особенной настойчивостью. Я выпускаю его изо рта и просто жду, что он скажет.

— Тебе хоть нравится это? Самой… Тебе это нравится?

Я теряюсь. И он тут же это замечает. Отступает в сторону, но я не даю. Потому что, наконец, понимаю. Да! Мне нравится! Все, что он делает со мной. Все, что я делаю с ним… Доставляет мне удовольствие.

— О, да. Нравится. Очень…

Мгновения, в течение которых он что-то для себя решает, тянутся бесконечно долго. Мы так и провожаем стоять. Он — в одной эрекции. И я, полностью одетая, на коленях.

— Тогда расстегни пуговички и продолжай, — спустя миллионы лет говорит Тимур, глядя на меня через опущенные ресницы.

— Ты хочешь, чтобы я разделась?

— О, да, — повторяет он за мной, — ты очень… очень красивая, Олеся. Знаешь?

Стараюсь не расплакаться. Оказывается, я совсем не привыкла к комплиментам. Если Гурам и говорил мне их, то когда-то давно. Может быть, еще в самом начале наших отношений.

Улыбаюсь. Тянусь к пуговичкам на простом ситцевом сарафане и останавливаюсь, не решаясь спустить бретельки.

— Сними.

Кусаю губы и одним движением плеч спускаю свой сарафан до пояса. Его взгляд тяжелеет. Обволакивает всю меня, метит.

— Когда-нибудь я тебя трахну и так, — Тимур ведет пальцами между моих тяжелых грудей. Мнет соски, то с силой сдавливая, то нежно, едва касаясь, поглаживая. — Что скажешь? — интересуется, оттянув вершинки.

— Все, что захочешь, Тимур.

— Да ты просто идеальная женщина.

— Нет. Но я стану ей для тебя.

Ему незачем знать о том, как я боюсь, что не смогу с этим справиться, поэтому я спешно сворачиваю наш затянувшийся разговор и вновь обхватываю плоть Тимура губами. И это сумасшествие длится, и длится… Пока он с тихим рыком не приходит к разрядке, кончая глубоко в моем горле.

Глава 25

Тимур

— Ну, наконец-то! — Руслан хлопает по столу и встает, чтобы пожать мне руку. Или… На этот раз обнять и даже похлопать по плечу. Мы близки с братом, но вот так явно проявляем чувства не очень часто, поэтому я растягиваю губы в улыбке:

— Вот это прием.

Руслан улыбается в ответ. Отходит на шаг и, сощурившись, обводит меня взглядом с головы до ног.

— Ты похудел.

— Да брось. Мы не виделись сколько? Каких-то десять дней.

— Ты похудел, — стоит тот на своем. — Похоже, кому-то пошел на пользу медовый месяц. Глядишь, так и в форму вернешься.

Как будто я ее терял! Ну, ладно… Может, самую малость. Закатываю глаза и сажусь за стол, игнорируя любопытство во взгляде брата, которое тот даже не пытается скрыть.

— Ну? И когда я, наконец, увижу её?

— Да когда угодно, — пожимаю плечами. — Как насчет ужина сегодня? Можем сплавить детей родителям и куда-то сходить.

— Вот так просто?

— А что здесь сложного?

— Ты прятал её от меня столько времени, а теперь говоришь о чертовом ужине.

— Как ты заметил, у нас был медовый месяц.

Откидываюсь в кресле и складываю руки на груди.

— И как оно?

— Ты хочешь, чтобы я поделился подробностями? — вздергиваю бровь. Руслан смеется и вскидывает перед собой руки:

— Мне достаточно знать, что ты счастлив.

Счастлив ли я? Не знаю. Я пытаюсь это понять. Когда дурачусь с собственным сыном, когда мне удается вызвать на его мордашке улыбку или рассмешить его. Когда мы с Олесей, уложив Дамира спать, садимся у телевизора посмотреть какой-нибудь фильм или болтаем о каких-то глупостях, или когда начинаем прелюдию, каждый раз перерастающую в жаркий секс… Я постоянно об этом думаю. Я анализирую, наконец, включив голову и отбросив прочь эмоции, которые раньше мешали мне сделать то, что я должен был сделать первым делом. Попытаться ее понять. Разобраться, что ею двигало. Залезть к ней в голову. Проникнуть в мысли. Постигнуть всю ее суть. Разгадать все ее тайны, которые не дают мне покоя. Довериться собственной интуиции, в которой она заставила меня усомниться. Собрать факты. И провести анализ. Для меня же нет ничего проще. По крайней мере, не было. До неё…

Ярость и боль застилали мои глаза. Но теперь, сумев обуздать свои чувства, усилием воли вытеснив их на второй план, я подмечаю все больше взрывающих мозг деталей. Ее неуверенность. Самоедство. Странную зацикленность на неудачах. Болезненное желание угодить… Такое количество трещин в её душе и надломов, что мне становится страшно. Нет, конечно, я не оправдываю то, как она со мной поступила. Но… Черт. Это сложно объяснить. Мне начинает казаться, что у той женщины, что прячется за тысячей масок, у той… непостижимой замороченной битой женщины… и выбора-то особого не было.

И я ищу. Я пытаюсь понять, что с ней случилось. Выпытываю ее и допрашиваю с искусством, которое оттачивал долгие годы. Она даже не понимает, что понемногу, по крупице сдает позиции, выдает информацию. Какие-то незначительные, как ей кажется, детали, по кальке которых я для себя рисую ее настоящий портрет.

— Тимур?

— Да? Извини, задумался… Что ты спросил?

— Счастлив ли ты?

Я мог соврать кому угодно, но только не брату. Даже если бы попытался — он бы меня разгадал.

— Думаю, мы на пути к этому.

Он смотрит на меня секунд пять. Потом кивает.

— Уверен, что все будет хорошо.

— Иначе просто не может быть, — подвожу итог и резко меняю тему: — Так что насчет ужина?

— Я за. Только Алисе скажу.

Руслан звонит жене, я отхожу к окну и, следуя его примеру, набираю Олесю. Почему-то именно в этот момент, когда мы с братом, стоя в разных концах кабинета, разговариваем со своими женщинами, я особенно остро осознаю быстротечность времени. Порой мне кажется, что нам все еще по пятнадцать… Но, черт… Это давно уже не так! Мы не мальчики. У нас свои дети, семьи. Родители стареют, жизнь бежит вперед с чудовищной скоростью… Я зацикливаюсь на этой мысли и далеко не сразу замечаю беспокойство в голосе жены.

— Эй. Стоп. Что-то не так? Если ты сегодня не хочешь…

— Нет-нет! Хочу… конечно. Но что мне надеть? Это будет какое-то пафосное место? Я должна выглядеть как-то…

— Ты никому ничего не должна. Просто приезжай, ладно? Я пришлю за тобой машину.

— Ладно, — она с шумом сглатывает. Я слышу этот звук в трубке и никак не пойму, что её так сильно растревожило.

— Все нормально? — уточняю я.

— Да. Я… буду готова.

Сбрасываю вызов и возвращаюсь за стол. Минутой спустя ко мне присоединяется брат. Разговор от личного переходит к рабочим моментам. За время, что меня не было, ничего критичного не случилось, зато у нас наметился новый довольно занятный клиент. Смотрю на фотографию женщины в своих руках. Красивая брюнетка экзотической внешности.

— Номер один в Форбс среди женщин. Селфмэйдвумен, — поясняет Руслан, хотя я и сам узнаю лицо на фото. Историю взлета этой женщины не знает разве что ленивый. — Вышли на нас сами. Назначили встречу.

— Думаешь, что-то серьезное?

— Понятия не имею. Может быть, дамочка посчитала, что достигла того уровня, когда положено иметь за спиной парочку крепких парней. А может, что-то серьезнее. По телефону, естественно, никто ничего объяснять не стал.

— Когда, говоришь, завтра встреча?

— В одиннадцать. Нормально?

Киваю и перевожу тему. У нас еще много вопросов, которые следует обсудить. Не могу нарадоваться, что Руслан подал в отставку и вошел в наше семейное дело, начатое еще отцом. Мне его ужасно не хватало. За год, что он с нами, я уже и забыл, как мы вообще без него справлялись. Но все же существовали вещи, которые я не могу перепоручить даже ему. Например, узнать о прошлом своей жены. О каждом ее шаге… Хочу докопаться до истины, потому что ощущение, будто я что-то упускаю, не дает мне спокойно спать. Тимур уходит, я достаю папку с документами, которые нарыл на неё, и начинаю перебирать их один за другим. Кручу полученную информацию с разных сторон. Ведь на первый взгляд — и прицепиться не к чему, но… Но! Что-то все же не дает мне покоя. Я просматриваю редкие фотографии с соревнований. Тогда интернет еще не был распространен так, как сейчас, и в сетке их очень мало. Перелистываю медицинскую карту. То, что рождению Дамира предшествовали долгие годы консультаций, я уже знаю. Листаю дальше, возвращаясь назад. У Олеси было крепкое здоровье, поэтому записей не так уж и много. В основном это травмы, наверняка связанные с её спортивной карьерой. Пара консультаций гинеколога. Гуглю назначение. Сверяюсь с рекомендацией. Это противозачаточные… Смотрю на дату. Стучу ручкой по столу. По идее, спортсменам совсем не до романтики. Так кем же был тот самый номер один? Я уже не сомневаюсь в том, что Олеся мне не врала, когда говорила о двух мужчинах до меня. Может быть, я и был ослом, но прямо сейчас моя голова холодная. Теперь, когда кровавая пелена ярости спала с глаз, я читаю язык её тела, как открытую книгу.

Ближе к семи звонит один из парней, которых я приставил к Олесе. Работы у него немного — та практически никуда не ходит, но зная, что она в безопасности, мне спокойней. Он говорит, что доставил ее и проводил. Но Олеся почему-то застряла в тире. Может быть, решила вспомнить, с чего все начиналось, — мелькает в моей голове. Я прячу папку в сейф и выхожу в приемную, где уже никого нет, кроме брата и его жены.

— Привет, студентка, — целую невестку в лоб и по привычке чуть задерживаю пальцы на ее пульсе. Видимо, старею, потому что она вмиг просекает мой маневр, хотя еще пару месяцев назад я мог проворачивать эти номера безнаказанно. Просекает — и уже даже не обижается. Алиса, как и моя мать, смирилась с тем, что остаток жизни ей придется провести с мужчинами, помешанными на контроле, и, похоже, даже начала получать от этого удовольствие.

— Привет, здоровяк. Ты похудел.

Закатываю глаза.

— Где Милка?

— Ее хотела забрать к себе мать, — Алиса виновато косится на Руслана, который по определенным причинам не позволял теще оставаться с внучкой надолго. — Но потом позвонил папа и сказал, что они забирают Дамира… В общем, я подумала, что с братом и дедом Милке будет веселей.

— Это точно, — проворчал Руслан, притягивая жену к себе поближе.

— Тебе нужно пересмотреть свое отношение к моей матери. Она очень старается.

— Ага. Когда-нибудь.

Что означает, скорее, ни за что. Я знаю брата и прекрасно понимаю, что он никогда не простит человека, который чуть было не свел его женщину в могилу. Пусть даже виной всему было психическое расстройство, над которым Алисиной матери пришлось поработать. Не в этой жизни…

— Ну, что? Где Олеся? Я ужасно проголодалась.

— Она уже внизу. В тире. Там ее и перехватим.

Алиса с Русланом переглядываются и пожимают плечами. Я звоню охраннику Олеси и велю ему оставаться на месте, чтобы не разминуться. Болтая ни о чем, мы спустились вниз. Свою жену я узнаю сразу. И не узнаю… Она выглядела просто на миллион долларов. Я всегда знал, что Олеся — красавица, но еще никогда не видел ее при параде. А она расстаралась не на шутку. Руслан пораженно запнулся, Алиса, которая не посчитала нужным особенно прихорашиваться, с сомнением покосилась на свои кеды. И крепче вцепилась в руку мужа. Все это время Олеся болтала с одним из администраторов, не замечая, какой произвела эффект.

— Привет. Шикарно выглядишь.

— Ох… Я, кажется, заболталась. Как ты меня нашел?

— Мне позвонил водитель и сказал, что ты здесь.

— Ох, — повторила. — Я опоздала, да?

— Нет. Алиса тоже только-только подъехала, — киваюв сторону брата и его жены. Олеся оглядывается и замирает с открытым ртом. И тут я понимаю — у нас никогда с ней не заходила речь о том, что мы — близнецы.

— Невероятно.

Задерживаю руку у нее на пояснице и легонько подталкиваю вперед.

— Руслан, Алиса… Это Олеся. Моя жена.

— З-здравствуйте. Оч-чень приятно, — запинается та. Руслан вскидывает бровь, сканирует её взглядом и улыбается скупо, когда я выхожу вперед на полшага, чтобы это все прекратить.

— Мы тоже очень рады, наконец, познакомиться, — сглаживает ситуацию Алиса и толкает мужа в бок. Олеся улыбается дрожащими губами, настороженная, будто одеревеневшая под моими пальцами.

— Все в порядке?

— Да. Может быть, мы уже пойдем? — нервно оглядывается по сторонам. Киваю. Потому что мы и впрямь остановились в не самом удачном месте. Дружно опускаемся еще на этаж. По дороге завязывается оживленный разговор. Олеся осваивается и постепенно включается в беседу. Отвечает на многочисленные вопросы Алисы и даже чем-то начинает интересоваться… Постепенно напряжение рассеивается, во многом благодаря стараниям обычно сдержанной женушки брата. Мы заходим в ресторан, располагаемся за столиком. Здешнее меню нам хорошо знакомо, и пока Олеся его изучает, Алиса жалуется на катастрофическую нехватку времени. Теперь ей приходится совмещать учебу на режиссерском с материнством и таким мужем, как мой брат, а это, скажу я вам, то еще дело.

— А ты?

— Что я?

— Чем занимаешься?

Улыбка застывает на губах Олеси. Она ведет плечами:

— Ничем. Пока я просто сижу у Тимура на шее. С профессией у меня как-то не срослось. Извините, я отойду припудрить носик.

— Я что-то не то сказала?

— Нет. Что ты. Ты вообще ни при чем, — успокаиваю невестку, и себе вставая из-за стола. — Я сейчас.

Иду вслед за женой. Догоняю её уже почти в конце зала.

— Эй! Ты как?

— Похоже, выставила себя полной дурой, — вздыхает Олеся. Я вижу, что она удивлена тем, что я пошел за ней. И в то же время как будто обрадована.

— Ничего подобного. Ну, посмотри же на меня… Нет ничего плохого в том, что ты посвящаешь все свое время воспитанию нашего сына.

— Я так не думаю.

— Хорошо. Тогда найди себе занятие по душе. Пойди учиться, или опять открой студию йоги.

— А можно я попробую работать в тире?

Вряд ли она могла удивить меня больше.

— В тире?

— Да. Я разговорилась с администратором… У него уходит сменщик, и… Я знаю, что, наверное, это не слишком подходящая работа для твоей жены…

— Чушь какая! — обрываю поток бессмысленных слов. — Если это то, чего ты хочешь — ради бога.

— Правда? — она улыбается той самой застенчивой улыбкой, от которой у меня сводит зубы, переводит взгляд куда-то мне за плечо и… каменеет. Встревоженный ее реакцией, я медленно оборачиваюсь, и тут, в один момент, в моей голове будто что-то щелкает.

Глава 26

Олеся

Дрожащими руками закрываю кран, вытираю руки душистым полотенцем и поправляю помаду. А когда повода оттягивать неизбежное не остается, бросаю на себя последний взгляд в зеркало и выхожу из туалета. Тимур все еще здесь. Стоит чуть в стороне, такой красивый, что у меня перехватывает дыхание, несмотря на раздрай в душе. Подхожу ближе, стараясь не замечать его внимательного взгляда.

— Все в порядке?

— В полном, — улыбаюсь кончиками губ, ведь и впрямь, ну, что такого случилось? Мы и раньше встречались с тренером. Даже в таком огромном городе порой этого было не избежать. Просто… как-то неожиданно все получилось. А мне и без этой встречи проблем хватает. Каким-то чудом я выдавливаю из себя приветствие и… отворачиваюсь, будто этот мужчина ничего для меня не значит. Будто мне не холодно и не жарко от того, что он сделал со мной. Будто это действительно не имеет значения…

— Тогда пойдем. Кажется, нам принесли закуски. — Тимур обвивает рукой мою талию и подталкивает меня ко входу в зал. — Кто это был?

— Где? — делаю вид, что не поняла.

— Мужчина, с которым ты поздоровалась.

Наверное, глупо было полагать, что от него что-то укроется. Веду плечами:

— Мой тренер.

— Тренер? Разве тренер для спортсмена не является кем-то вроде второй мамочки или… папочки?

Медленно сглатываю, потому что от его слов меня начинает мутить.

— Это ты сейчас к чему?

— Просто странно, что ты была с ним холодна.

Почему он так смотрит? Будто что-то знает… Улыбка застывает на губах, как приклеенная. Дыхание замирает, и сердце сбивается с ритма. К счастью, мы поравнялись со столиком. Хватаю бокал вина, делаю жадный глоток и делано-равнодушно пожимаю плечами:

— Правда? Не заметила.

Не желая продолжать разговор, перевожу взгляд на невестку. Не думала, что она окажется настолько молоденькой. Тимур так описывал ее, что я ожидала увидеть нечто среднее между Анджелиной Джоли и пресвятой девой Марией. Мне ужасно любопытно взглянуть на женщину, которой восхищался мой муж. Но в то же время я дико нервничаю перед встречей с этим совершенством и заочно её недолюбливаю. А еще так сильно боюсь ударить в грязь лицом, что даже покупаю себе новые туфли и платье, впервые воспользовавшись банковской картой, которую Тимур оформил на меня еще несколько дней назад. Наверное, в какой-то момент я здорово перегибаю палку, потому что, глядя на меня, всю такую расфуфыренную, Алиса явно смущалась того, что сама не посчитала нужным принарядиться, и то и дело извинялась за свой внешний вид.

— Ой! Вы только посмотрите… Папа прислал.

Алиса протягивает мне телефон с большим экраном, и я залипаю на фото Дамира в обнимку с маленькой темноволосой девочкой. Тимур наклоняется и тоже смотрит на экран. Наши взгляды встречаются.

— Они похожи!

Руслан берет в свою руку запястье жены и поворачивает экран так, чтобы и ему стало видно фото.

— Ничего удивительного. Милка похожа на меня. А Дамир — так и говорить не о чем.

— Тоже похож на тебя? — усмехается Тимур.

— А что? Похож ведь!

— Может быть, теперь, когда у родителей аж целых два внука, они перестанут так отчаянно баловать нашу дочь.

— Да, кто-то должен прекратить это делать. Иначе мы вырастим маленькое чудовище.

— Хорошо, что Мила теперь не одна.

— Угу… Но мы могли бы попробовать ей родить еще одного брата или сестричку…

— Только через мой труп, — хмурит брови Руслан. — Даже не думай, Алиса, я серьезно.

— Может быть, когда-нибудь потом, — миролюбиво замечает та.

— Ни сейчас, ни потом… Никогда.

— Ну, тогда нам остается рассчитывать только на вас, ребята, — грустно вздыхает Алиса.

— Мы тоже — пас, — качает головой Тимур и в ответ на вопросительный взгляд брата неохотно поясняет: — У Олеси были сложности в родах.

— Ох…Ну, надо же.

Роды — не та тема, которую мне хотелось бы обсуждать, и, понимая это, Алиса переводит тему на другое. Вечер, от которого я не ждала ничего хорошего, оказывается удивительно приятным. К его окончанию я уже и вспомнить не могу, почему так боялась встречи с семьей Тимура. Или почему ревновала мужа к Алисе…

— Думаю, нам не мешает повторить, — улыбается Руслан, когда мы прощаемся на стоянке.

— Почему бы и нет? Заглядывайте в гости в любой момент.

— Обязательно! И не забудь скинуть мне название того пятновыводителя… Милка терпеть не может слюнявчики, и поэтому вся ее одежда в пятнах, как у маленького бомжонка.

— Эй! Попрошу не оскорблять мою маленькую принцессу!

Улыбаюсь вслед удаляющимся фигурам Алисы и Руслана. Все же какая она малышка… наверное, чтобы поцеловать мужа, ей приходится взбираться по нему, как по дереву. Впрочем, любовь к маленьким женщинам у них семейная. Взять хотя бы мать и отца…

Садимся в машину. Переглядываемся в сумраке салона. У Тимура пиликает телефон, и он ненадолго отвлекается.

— Отец интересуется, не против ли мы, если Дамир останется у них до утра вместе с Милкой.

— Я не знаю. Он… никогда еще не ночевал отдельно.

— Если что-то пойдет не так — мы в любой момент сможем его забрать.

— Хорошо, — сглатываю, — давай попробуем.

Домой едем в молчании. По напряженному лицу Тимура скользят разноцветные тени неоновых огней, и я не знаю, почему (мы и раньше подолгу молчали), на этот раз мне хочется разбавить эту давящую тишину словами.

— Расскажи мне о своем первом мужчине.

Пораженно открываю рот. Говоря о словах, я немного не это имела в виду, если честно.

— Ч-что?

— О первом мужчине. Кем он был? Ты его любила?

Тимур паркуется на своем парковочном месте у дома и оборачивается ко мне.

— Я не обязана тебе это рассказывать! Более бредового вопроса я в своей жизни не слышала.

Не дожидаясь, пока он откроет мне дверь, дергаю ручку и неловко выскальзываю из салона. Узкая юбка задирается, и я судорожным движением ее одергиваю.

— Это не праздный интерес. Я думаю, твои проблемы с оргазмом — следствие неудачного первого опыта.

Дверь за Тимуром захлопывается, и он настигает меня на ступеньках крыльца. Не хочу это обсуждать. И не буду. С кем угодно, но только не с ним.

— Ты ошибаешься.

— Хочешь сказать, что тебе понравилось?

— Насколько может понравиться девушке её первый раз.

Сердце колотится где-то в горле, когда я торопливо шагаю вверх по ступенькам.

— Тебе было приятно?

Стискиваю зубы. Снимаю сумочку с плеча и деревянными непослушными пальцами нащупываю ключи.

— Секс с другим мужчиной — не та тема, которую хорошим девочкам следует обсуждать с мужем. Давай поговорим о чем-то другом, чтобы не испортить этот чудесный вечер.

Тимур смотрит на меня тем самым я-все-о-тебе-знаю взглядом, забирает из моих дрожащих, как у алкоголички, рук ключи и сам открывает дверь. Что ж… так даже лучше. Вряд ли бы я вообще попала в замочную скважину.

— Хорошо, — послушно кивает он и включает в прихожей свет. Я медленно выдыхаю, не в силах поверить, что он так просто сдался. Наступая на задники, скидываю туфли и касаюсь его щеки:

— Спасибо.

— О чем же нам поговорить? Может быть, о твоем тренере?

Моя улыбка увядает сама собой. Не понимаю, чего он добивается?

— Мне понравился твой брат. И Алиса… какая у них разница в возрасте?

— Шестнадцать лет. А у вас с тренером?

— Понятия не имею.

Вру. Ему было сорок три, когда все случилось. Но лучше бы больше. Возможно, будь он старше, у него бы не было таких сексуальных аппетитов.

— Почему ты бросила спорт?

— Потому что моя толстая задница тащила меня назад.

— Это тебе тренер сказал?

— Нет, я это видела каждый раз, как просматривала записи соревнований.

Иду в спальню, но Тимур неотступно следует за мной.

— Как ты познакомилась с мужем? Почему ты выбрала его?

Потому что он единственный, кто меня защитил. Потому что взял на себя все мои проблемы, когда я не смогла сама о себе позаботиться.

— Мы познакомились на тренировочной базе, как и куча других спортсменов. Будут еще вопросы? Или я могу принять душ?

Дергаю замок на платье, спускаю его вниз по бедрам, оставаясь в шикарном белье и чулках. Лицо Тимура темнеет, и он запинается, сбитый с толку. Трясет головой, заставляя себя собраться, но уже поздно. Я, наконец, вспоминаю о своем самом главном оружии. Пячусь к кровати, медленно облизываю губы и сажусь, широко расставив ноги.

— Олеся… — предостерегающе сипит мой муж.

— Иди ко мне…

Он идет. Идет ко мне, будто привязанный. Садится передо мной на колени, но когда я поднимаю ладонь, чтобы его коснуться, берет командование на себя. Опрокидывает меня на постель, рывком сдвигает мои бедра к краю и впивается ртом в мою плоть. Может быть, потому, что мои чувства до предела обострены, удовольствие накрывает. Каких-то пару секунд, и я начинаю сходить с ума и хотеть большего. Я ерзаю. Упираюсь пятками ему в плечи, отчаянно толкаюсь бедрами, будто трахая его рот. Заглушая стоны, кусаю пальцы. Пожалуй, еще никогда я так далеко не уходила от линии старта. К ласкам рта присоединяются пальцы. Один, второй… Медленные скользящие движения внутри… А потом все прекращается. Потрясенная, я приподнимаюсь на локтях. Грудная клетка поднимается и опадает, поднимается и опадает… Мышцы на бедрах мелко-мелко дрожат.

— Ч-что ты делаешь?

— Твой первый мужчина делал так?

Пальцы сгибаются и нажимают на сладкую точку внутри. Всхлипываю. Я не понимаю, зачем он это все делает. Когда льды, сковавшие сердце, растаяли. Когда все оно — открытая рана.

— Кто-нибудь тебе делал так?

— Нет.

Ненавижу его! Ненавижу… за то, что он заставляет меня возвращаться к тому, о чем я не желаю вспоминать. Слезы закипают в глазах. Еще немного, и я расплачусь.

— Ты любила его?

Закусываю губы, шмыгаю носом и… молчу.

— Он изнасиловал тебя?

Отчаянно трясу головой.

— Нет?

— Нет! Просто… н-не оставил м-мне вы-выбора.

Мои зубы начинают стучать. Я стремительно отползаю в сторону, подтягиваю ноги к груди и, обняв колени, низко-низко склоняю голову. Белизна простыней слепит. И я не могу понять, как они остаются такими белыми, подо мной, истекающей кровью? И почему мне так больно, когда все давным-давно должно было отболеть? Так больно, что я задыхаюсь…

— Й-я с-сама ему п-позволила. Й-я н-не хотела, но с-сама ему в-се позволила.

— Кому, милая? Кто это был?

Его нежность… Нежность, которой я не заслуживаю, пробивает брешь у меня в груди. Я буквально слышу, как ломаются мои ребра, и рвется плоть. Еще немного, и переполняющая меня боль выплеснется наружу. Обхватываю колени сильней. Не позволяю Тимуру изменить мое положение, хотя, может быть, в его руках мне бы и стало лучше.

— Просто расскажи мне.

— Не могу…

— Пожалуйста… У тебя передо мной должок, помнишь? Кто это был? Тренер?

Я сглатываю. Незаметно растираю грудь и будто с края пропасти вниз без страховки ухаю.

— Д-да… Т-тренер.

Потом становится легче. Но вот это самое первое «да»… оно мне будто вспарывает глотку. И все, что я говорю потом, каждое мое слово… оказывается горько-соленым на вкус. Как кровь. Или слезы, которых во мне слишком много. Мой рассказ льется бесконечным потоком. Потому что все мои несмелые попытки заткнуться заранее обречены на провал. Я просто не могу остановиться, меня прорвало… И его руки… его сильные руки, которыми он гладит меня по волосам… они ведь не добавляют мне твердости. Мне только хуже от них… Потому что я только сейчас… только в них до конца понимаю, чего же на самом деле лишилась. Это слишком больно. В какой-то момент моя психика просто не выдерживает напряжения, и я выключаюсь. Просыпаюсь утром от того, что на меня кто-то смотрит. Открываю воспаленные, будто свинцом налитые веки, щурюсь от слепящего солнца, льющегося из окна. Размытый силуэт приближается, обретая черты мужа.

— Привет.

— Привет… — Теплые пальцы касаются щеки.

— Я все проспала. Который час?

— Одиннадцатый. Не хотел будить тебя, но у меня назначена важная встреча.

— Да, конечно… Я понимаю.

— Никуда не уходи. Я вернусь, как только это станет возможным. Нам нужно поговорить. Хорошо?

Не могу заставить себя на него посмотреть после всего, что случилось, и просто киваю.

Глава 27

Тимур

Я нахожусь на полпути в офис, когда мне звонит Руслан и говорит о том, что клиент перенес встречу на вечер. Не то, чтобы такого в принципе не случалось — некоторые наши заказчики могут себе позволить незначительные подвижки в расписании, не в ущерб нашей работе, но в этот раз изменение планов злит меня, как никогда. Из-за этого, мать его все дери, я оставил жену одну. Не в самом лучшем психологическом состоянии, надо заметить, а теперь, выходит, что мне некуда было спешить.

Оглядываюсь по сторонам. Нахожу пустое место на стоянке у незнакомого паба, включаю поворотники и осторожно, чтобы не въехали в зад спешащие по делам автомобилисты, съезжаю с дороги. А вот что делать дальше? Не представляю. Я думал, работа сможет меня отвлечь, но, походу, не тут-то было.

Глаза воспалены и щиплют. Это Олеся вырубилась после своего рассказа, а я… Я не спал всю ночь. Я теперь вообще не знаю, смогу ли спокойно спать хоть когда-нибудь. Зная, что ей пришлось пережить. Понимая её мотивы. Забравшись к ней под кожу и испытав её боль.

Растираю помятое лицо, мну шею. Замечаю, что мои пальцы немного потряхивает, и это такое непривычное зрелище, что я несколько секунд просто пялюсь на свои руки. Если бы Олеся мне предложила посоревноваться прямо сейчас в стрельбе, я бы не попал даже в задницу носорогу. А вот она… она бы сделала точный выстрел. Моя девочка. Моя сильная слабая девочка… Я даже думать не хочу о том, сколько ей всего довелось пережить. Но я не могу об этом не думать. Меня ломает. Легче становится, лишь когда я размышляю о мести. Благодаря подключению к сетке и кое-каким своим шпионским возможностям, к утру я знаю все о бывшем Олесином тренере. Я понимаю, как его уничтожить. В моей голове — хладнокровный расчетливый план. Как выкинуть его из тренерского состава сборной. Как протащить через суд, лишая регалий и званий, втаптывая репутацию в грязь, отбирая все то, что имело смысл для этой мрази. Как посадить его и сделать так, чтобы он на собственной шкуре испытал все то, что испытывали девочки, которых эта сволочь ломала. Красивый… изящный план. Который совсем не вяжется с моим желанием действовать прямо сейчас, но, господи, какое же это искушение! Я закрываю глаза и представляю, с каким бы удовольствием переломал ему руки и ноги… Только об одной мысли об этом мне становится так хорошо, что спустя какие-то мгновения я уже и вспомнить не могу, почему решил от нее отказаться. Бросаю взгляд на свой Ролекс, сверяюсь с картой пробок… И, не оставляя себе шансов, визжа шинами, срываюсь с места. Это легко… Я знаю, где можно отыскать урода, и знаю время, когда это лучше сделать. Главное — мне нужно успеть добраться до загородной лыжной базы до того, как он уедет на перерыв. Снег уже давно сошел, весна в разгаре, но если верить той информации, что у меня имеется — именно там и теперь проходят тренировки по стрельбе.

Я успеваю как раз вовремя. Быстро переодеваюсь в удобный тренировочный костюм, натягиваю пониже на глаза бейсболку, а поверх нее надеваю еще и капюшон. Все эти предосторожности не имели бы смысла, не будь моя внешность такой примечательной. Машину оставляю между деревьев. Листва еще не такая густая, чтобы ту совсем не было видно, но и обнаружить ее вот так, не выискивая что-то конкретное — довольно сложно. Я все предусмотрел.

Здание тренировочное базы старое. Еще советской постройки. Но видно, что совсем недавно здесь проведен ремонт, заменены крыша и окна. Жаль, что у меня не было времени осмотреться. Передвигаясь незаметно, будто призрак, обхожу помещение и неподвижно замираю в тени деревьев. Мне не приходится ждать появления того, кто мне нужен, долго. Он выходит из здания с четырьмя спортсменками. О чем-то говорит, что-то объясняет, размахивая руками. В глаза бросается его легкая хромота. Из медицинской карты Плетнева я узнал, что примерно в то время, как Олеся объявила о завершении спортивной карьеры, он подвергся жестокому нападению. Мне не слишком нравится ГурамАвдалов, у меня к этому парню слишком много претензий, а моя ревность к нему вообще вряд ли дает мне шанс оценить его трезво, но… За то, что он тогда, почти полтора десятка лет назад, переломал ноги этому уроду, я бы пожал ему руку, будь он жив.

Я дожидаюсь, когда тренер останется на небольшой, заросшей сочной молодой травой стоянке один, и тихонько его окликаю. Кирилл, мать его, Викторович подходит ко мне:

— Да? Мы знакомы?

Качаю головой. Козырек отбрасывает тень на мое лицо, и я уверен, что тот не сможет меня опознать, даже если у него каким-то чудом останется память после того, что я с ним сделаю.

— Нет. Но ты надолго запомнишь урок, который я тебе преподам.

Наверное, до Плетнева что-то доходит. Он отшатывается в сторону, но уже слишком поздно. Я стремительным броском вырубаю его и тащу за собой в заросший парк, окружающий тренировочную базу.

Впервые с тех пор, как я, будучи семилетним пацаном, отмутузил соседского мальчишку, и отец выпорол меня за применение силы к заранее более слабому противнику, я бью неспособного дать мне отпор червяка. Звук ломающихся костей, его мольбы и хрипы доставляют мне садистское удовольствие. Я знаю, как убить его в одно касание, так что он даже не почувствует боли, но у меня другая задача. Я хочу, чтобы его мука была бесконечной. Только так мне станет чуточку легче. Ей — нет…

К машине возвращаюсь, даже не вспотев. А вот костяшки… в мясо. Давно я так не рубился. Может, вообще никогда. Мешок с дерьмом даже не сопротивлялся. Да что там… у него и шанса-то не было. Достать меня. Я ни за что не подставлюсь. Господи… я же профессиональный, тренированный лучшими специалистами в мире боец. Это в моей подкорке, в сознании… Безусловный рефлекс. Я бы, может, и был не против хорошего удара в голову, чтобы как-то переключиться, унять душевную боль и обрести утраченное равновесие, но я… просто… не могу… пропустить. Боль в разбитых костяшках — максимум того, что мне остается.

Нашариваю антисептические салфетки в отделении для перчаток, поморщившись, стираю сочащуюся кровь. На телефоне — несколько не отвеченных. Первый, кому я всегда перезваниваю, где бы ни был и чем бы ни занимался — отец. Когда он отвечает, мне даже не приходит в голову объяснять, почему я не взял трубку сразу. Не взял потому, что был занят чем-то действительно важным. Отец это понимает без слов.

— Привет, сын. Пытался дозвониться до твоей жены, да что-то она вне зоны доступа.

— Олеся? Серьезно? — хмурю брови.

— Угу. Я хотел спросить, когда возвращать Дамира.

— Хм… Ладно. Дай мне пару минут.

Только я отключаюсь, как телефон вновь подает сигнал. На этот раз звонит Олег. Парень, который приставлен к Олесе сегодня. Сердце пропускает удар, подпрыгивает и словно застревает в горле.

— Да, Олег. Что у вас?

— Если честно, я не понимаю.

— То есть? С Олесей все хорошо? Ты рядом?

— Она в норме. Но я стараюсь держаться подальше, потому что, кажется, она засекла меня и испугалась.

Дерьмо. Я так и не сказал ей, что за ней присматривают. Забыл…

— Где вы сейчас?

— У черта на куличиках. На трассе недалеко от Иванковичей.

Завожу мотор и выезжаю на дорогу, прижимая трубку к уху.

— Что вы там забыли?

— Понятия не имею, Тимур Булатыч. Она просто вышла из дома, прошла через парк, будто прогуливаясь, потом увидела меня и запрыгнула на подножку уходящего автобуса. Я еле успел догнать.

Тревога подкатывает к горлу. Я убеждаю себя, что ничего страшного не случилось. С ней мои люди, и все под контролем, но… у меня просто не получается взять себя в руки. Я гоню вперед, подгоняемый всеми своими демонами.

Неприметный серый Ниссан, принадлежащий нашей компании, замаскированный среди деревьев, я замечаю только потому, что остаток пути еле полз, сканируя взглядом окрестности. Съезжаю на обочину. Тут же навстречу мне выходит Олег. Маленький неприметный малый, который творит настоящие чудеса во всем, что касается наружного наблюдения. Тем удивительнее, что Олеся его засекла. Может, он и не прятался особенно, думая, что она в курсе?

— Где она?

— Во-он там, за деревьями. У реки.

Олег не показывает своего удивления, но он явно впечатлен моим внешним видом — я так и не успел переодеться. Да и подсохшая кровь видна на костяшках — он подмечает все.

— Тимур Булатыч!

— Да, Олег?

— По-моему, она немного не в себе.

Свожу брови, киваю и, глядя себе под ноги, переступаю небольшую канаву, отделяющую обочину от простирающегося насколько хватает глаз луга. Ноги в мягких ботинках топнут, увязают в густом черноземе. В воздухе пахнет сырой землей и только-только распустившейся листвой.

Олеся сидит на бетонной, наверняка еще не успевшей нагреться на робком весеннем солнце, плите. Я ступаю бесшумно — тоже привычка, и она не слышит моего приближения, а я не знаю, как бы мне дать о себе знать, чтобы не испугать её.

— Эй, милая… — не придумав ничего лучше, шепчу я.

Она вздрагивает, поворачивается ко мне… Но я не уверен, что она видит.

— Олесь… Это я. Тимур…

Её вид, её взгляд пугают меня до усрачки. Надеюсь, мой голос не дрожит, потому что это последнее, что нам сейчас нужно.

— Тимур?

— Да. Это я. Узнала?

— Д-да… — Олеся обхватывает руками озябшие плечи и, будто впервые по-настоящему видя открывающийся её взгляду пейзаж, с изумлением огладывается по сторонам.

— Все нормально?

Она опускает ресницы. Вцепляется в ткань легкой куртки, так что белеют пальцы, и… молчит. Лишь по тому, как судорожно дергается ее кадык, я понимаю, что она пытается мне ответить, но… просто не может. Физически…

— Эй, Олеся… Ну же, девочка, иди ко мне…

Тяну ее за куртку, заключаю в объятья. Прижимаюсь губами к волосам, тычусь носом… Ей плохо. Так плохо, что это все вокруг неё будто плотным туманом сгущается. И затягивает в свой эпицентр… её… меня. Укачиваю её в своих ладонях, мысленно ругая себя, на чем свет стоит. Как я мог не заметить, что передавил? Как я мог не увидеть, что она… такая закаленная и несгибаемая, просто сломалась?

— Как мы здесь очутились?

— Что?

— Я не помню, как мы здесь очутились.

Касаньем пальцев заставляю Олесю поднять голову. Веду по ее прохладной щеке, чувствуя, как мое сердце становится с каждой секундой все больше от переполняющих меня чувств.

— Ты ничего не помнишь?

— Нет…

Я знаю, что такое бывает, когда с людьми случается стресс. Они просто уезжают куда-то, а потом ничего не могут вспомнить. У этого явления даже имеется свое название, но я не могу его вспомнить. Да и какое это, к черту, имеет значение? Главное, что она здесь. Со мной. Главное, что с ней ничего не случилось.

— Ничего, моя хорошая… Это ничего.

Олеся кивает. Закусывает губу. И мы стоим так, бог знает сколько — я, нашептывающий ей всякие глупости, беспорядочно целующий ее губы, волосы, плечи… Она… вцепившаяся в меня, будто я ее единственный якорь. И все вроде бы хорошо. Пока я не понимаю, что хочу быть для нее кем угодно, но только не якорем. Пока я не понимаю, что люблю её. Люблю так сильно, что все это время… Все это чертово время и не дышал. Пока ее не увидел. Осознание этого ударяет по мне с такой силой, что я покачиваюсь. Стискиваю руки сильней, будто боясь, что если разожму их — навсегда ее потеряю. И далеко не сразу понимаю, что она изо всех сил пытается вырваться…

— Что такое? — трясу головой.

— Пойдем! Скорей… Пойдем же…

Задерживаю хрупкую ручку в ладони:

— Трасса там, — сиплю я, не сводя с нее глаз.

— Трасса?

— Угу.

Олеся обхватывает голову ладонями.

— Так, ладно… С тем, как мы тут очутились, я разберусь потом…

— Да что случилось-то?

— За мной следили! Я думаю, это люди Алана… Наверное, ты мне не веришь, но, клянусь, что…

— Невысокий? Невзрачный? Редеющие волосы?

— Откуда ты знаешь?

Запрокидываю голову к чистому весеннему небу и выдыхаю:

— Пойдем в машину. Я тебе все объясню. И больше ничего не бойся. Никогда… Слышишь? Я слишком люблю тебя, чтобы позволить кому-то тебя обидеть.

Глава 28

Олеся

Он сказал это один раз… Всего один раз. И никогда больше не повторял. Разговор как-то сразу перешел на Авдалова, и то, что Тимур поведал мне, было настолько шокирующим, что я невольно отвлеклась от других его, пожалуй, самых главных для меня слов. Я потом много раз пыталась вернуться к ним, воскрешала в памяти низкий голос Тимура, но… так и не смогла поверить в то, что это на самом деле случилось. В конце концов, я прихожу к выводу, что его признания — результат игры моего моего больного воображения. То, что у меня явные проблемы с головой, даже не обсуждалось. Иначе я бы не очутилась за двадцать пять километров от города, не помня себя… Но знаете, даже осознание этого не в силах омрачить моего счастья. Разве что самую малость. Потому что Тимур наполняет счастьем каждый мой новый день. И чтобы вернуть ему хоть малую часть тех эмоций, чтобы хоть как-то ему соответствовать, я во многом иду на уступки. Например, соглашаюсь на работу с психологом. В отличие от Тимура, поначалу я не слишком верю в то, что это будет иметь хоть какой-нибудь смысл. Просто, видя, как он старается, не могу ему отказать. Но со временем, с каждым новым сеансом, мое мнение на этот счет меняется. Закрывая за собой дверь в кабинет врача, после очередного визита я чувствую себя… выхолощенной и разбитой. Но… не больной. Уже не больной. А ведь я даже не понимала, как глубоко ранена своим прошлым. И, наверное, не поняла бы, если бы не Тимур. Сейчас, когда все хорошо, мне и представить страшно, как бы сложилась моя жизнь без этого удивительного мужчины. Я могла бы стать женой Алана Авдалова… Каждый раз, когда я об этом думаю, меня бросает в холодный пот. Особенно страшно понимать, что этому человеку была нужна даже не я. А мой сын. Потому что Алан оказался бесплодным, абсолютно равнодушным к женщинам геем. Естественно, это не афишировалось, потому что большего позора для семьи и быть не могло. Но меня волновало даже не это… Каким-то образом Тимуру удалось узнать, что оба брата с детства подвергались насилию. Поэтому, наверное, Гурам и оборвал со своей семьей все контакты. А вот Алан — не сумел, или не захотел… Может быть, его все устраивало. В любом случае, я даже думать не хочу о том, что могло случиться с Дамиром в таком окружении. Это действительно страшно. Поэтому я стараюсь сосредоточиться на настоящем…

— О чем задумалась? — щеки касаются твердые пальцы. Тянусь за ними лицом, Тимур смеется и почесывает меня за ухом, будто я кошка.

— О том, что приготовить на ужин?

— Я могу кинуть пару кусков мяса на гриль. А ты отдыхай.

— Я не устала.

— Ты отработала смену в тире.

— О! Это было весело. Сегодня пострелять приходили детишки твоих ребят. Разве это не славно, что они так дружны? У Димки Карасева явный талант. И у Арины Евсеевой, — подумав, добавила я. А Тимур чему-то улыбнулся. — Что означает эта улыбка?

— Они обожают тебя.

— Кто?

— Да все. Дети. Их родители… Ты не думала бросить эту дурацкую работу в тире и перейти на должность тренера?

— Эй! Моя работа не дурацкая!

Еще недавно я бы промолчала. Но теперь… рядом с ним, я ощущаю себя намного более уверенной. Возмущенно толкаю его стопой в бедро — не знаю, что у Тимура за фетиш, но он просто обожает мои ноги, и каждый раз, когда мы располагаемся на диване, закидывает их себе на колени и подолгу гладит, мнет стопы, пальцы, щекочет пятки и очень придирчиво выбирает лак, которым я покрываю ногти. Извращенец… Черт, но как же это меня заводит!

— Из тебя вышел бы отличный тренер по стрельбе.

Закусываю губу. Его вера в меня такая всеобъемлющая, что я каждый раз теряюсь, не находя ответа на вопрос, как такое может быть? А потом вспоминаю все наши занятия с психологом и… Ладно. Может быть, мне пора к этому привыкнуть.

— У меня нет специального образования…

— Ты мастер спорта международного класса. Мне кажется, что этого вполне достаточно. Но если ты хочешь поступить в институт, то я не пойму, что тебе мешает. Вот-вот начнется вступительная кампания.

На самом деле мешает мне многое. Какой дурак поступает в моем возрасте в институт? Мне уже тридцать четыре! К тому же… вполне возможно… я боюсь об этом думать, но все же похоже на то, что я все-таки беременна, и тогда… Ну, какой институт, господи? Какой институт…

Но скорее я просто боюсь. Боюсь опять потерпеть неудачу. Боюсь не поступить, не справиться. Не вытянуть нагрузку. Боюсь просто попробовать что-то новое и неизведанное.

— Жарко, — замечаю я, уходя от темы, и одергиваю прилипшее к телу платье. Система кондиционирования в квартире неожиданно навернулась, а мастер, которого Тимур вызвал, чтобы ее починить, обещал прийти лишь ближе к вечеру. Жара просто невыносимая, и от неё ничуть не спасают распахнутые настежь окна.

— О, да, — соглашается Тимур, ведет вверх по моим покрытым испариной икрам, и когда я уже думаю, что он оставит меня в покое, усмехаясь, командует: — Но ты все же подумай над моим предложением. Даже мои ребята не отказались бы от того, чтобы ты их тренировала.

— А ты что?

— А я слишком собственник, чтобы это позволить. С детишками как-то спокойней.

С моих губ срывается тихий, приглушенный смешок, который по мере того, как руки Тимура пробираются выше, перерастает в стон.

— Нравится?

— Очень. Ты же знаешь…

Он знает. Несмотря на то, что я так и не испытала оргазма, с каждым разом с Тимуром, я подбираюсь к нему все ближе. Занятия с психологом помогли мне обнаружить надежно скрытый психологический блок, и теперь, когда я понимаю, что меня в последний момент останавливает, дело сдвигается с мертвой точки. Выслушав мой сбивчивый рассказ, мой психолог высказал предположение, что подсознательно я воспринимала происходящее со мной насилием, а поскольку нормальный человек… женщина вряд ли могла получать удовольствие в таких обстоятельствах, мой мозг стал блокировать любые положительные ощущения, которые мне в принципе мог подарить секс. Поразмыслив, я пришла к выводу, что так оно на самом деле и было.

Выявить причину происходящего для меня оказалось гораздо проще, чем потом обсудить ее с мужем. Но с его помощью я справилась и с этим… Между нами с Тимуром не осталось недосказанности. Существует лишь одна тема, которую я не могу заставить себя поднять, потому что, узнав мужа чуть лучше, став частью его большой дружной семьи, я понимаю, что эта самая тема просто взорвет ему мозг. Серьезно… Если окажется, что я беременна, Тимур окончательно съедет с катушек. Есть что-то дикое в отношении мужчин этой семьи к женщинам, которых они считают своими. В том, как они их оберегают. Насколько возводятся в культ их благополучие, здоровье и самые незначительные потребности. Кому-то это может показаться чрезмерным, но для меня все происходящее — сущий кайф. Не выиграв ни одной толковой битвы, я чувствую себя возведенной на пьедестал. Более того… впервые в жизни я ощущаю, что мне вообще не нужно соревноваться, чтобы заслужить чью-то любовь и восхищение. Они уже мои. Просто так. Пусть даже мне никто не говорит о любви…

— Пап, мам… Я проснулся!

Взмыленный от жары Дамир заглядывает в гостиную и сонно потирает глаза. Я сажусь, спускаю ноги с коленей мужа, зная, что прямо сейчас наш сын со всех ног рванет к отцу. Так и происходит. Тимур подхватывает Дамира на полпути, подбрасывает над головой и, поймав, прижимает к груди. Мы много раз обсуждали с мужем мой поступок, и хоть я знаю, что он больше не держит на меня зла, самой себя простить мне довольно сложно. Я надеюсь лишь на то, что время притупит боль от осознания своей ошибки. Ведь прошел всего месяц… какой-то месяц с тех пор, как мы стали жить вместе.

— Он мокрый, как мышь…

— Да уж. А до того, как придет мастер, еще как минимум три часа.

Тимур бросает взгляд на часы и, будто раздумывая над чем-то, закусывает щеку.

— Вы с Дамиром можете поехать со мной. У меня встреча с клиентом, которая откладывалась и переносилась уже сто раз.

— Та женщина?

— Угу.

— Мы пойдем к папе на работу? — загораются счастьем глаза Дамира. Тимур улыбается, отчего в уголках его глаз собираются тонкие лучики морщинок, и переводит на меня вопросительный взгляд:

— Что скажешь? Там и поедим.

Скажу, что за одну его улыбку сделаю все, что он попросит. Скажу, что ухвачусь за любую возможность побыть с ним подольше, потому что без него все другое теряет смысл. Краски блекнут. Чувства притупляются. И время тянется бесконечно долго.

— Хорошо. Но сначала мне нужно в душ! Только конец мая, даже страшно представить, какая жара будет летом…

— Говорят, летом будут дожди.

Качаю головой, бормочу что-то об изменениях в климате и бреду в душ, улыбаясь, как последняя дура. Еще совсем недавно я не могла представить, что это возможно. Что мы будет вот так, без всякой горечи и злости говорить на посторонние темы или советоваться, какое купить постельное взамен того, что Дамир испортил красками, или выбирать страну, в которой проведем отпуск… Но ведь получилось! У Тимура — меня простить. У меня — стать чуть-чуть смелей, чуть более его достойной. Еще немного, и я начну гордиться собой… Эта мысль делает мою улыбку чуть шире.

Мы опаздываем на встречу, потому что на перекрестке, почти у самого въезда в паркинг, попадаем в большую пробку. Какой-то лихач въехал в бок газели, и та перегородила половину дороги. Тимур сам отстегивает Дамира, хотя я и убеждаю его подниматься без нас, чтобы не терять время. Но он лишь качает головой и делает все на свой нос. Пока мы возимся, несколько в стороне от нас паркуется статусный Мерседес. Я бы не обратила внимания на эту машину, если бы она не была один-в-один, как наша собственная. Наша… Мне так просто отождествлять себя с Тимуром.

Освободившись от ремней, Дамир соскакивает с подножки и принимается скакать по тротуару на одной ноге. Тимур улыбается и, окликнутый следовавшим за мной охранником, отходит в сторону. Дожидаясь, пока он освободится, я одергиваю Дамира и от нечего делать начинаю глазеть по сторонам. Смотреть особенно не на что. Чего я не видела на стоянке? Поэтому я останавливаюсь взглядом на том самом Мерседесе. Из которого выходит сначала водитель, а следом, не дожидаясь, пока перед ней откроют дверь, темноволосая женщина. Тимур тоже обращает на нее внимание. Хмурит брови, что-то говорит Олегу, скользя по полутемной парковке настороженным взглядом. А потом все кругом приходит в движение. Тишина взрывается визгом шин несущегося между рядами байка. Тимур с Олегом срываются с места ему наперерез, и я понимаю, что сейчас моего мужа либо задавят, либо застрелят… Я так отчетливо вижу зажатый в руке байкера пистолет, что в голове мелькает глупая мысль о скрытых в моем теле суперспособностях. Собственно, может быть, по этой причине, а может, потому, что просто не знаю, как буду жить, если с Тимуром что-то случится, я и срываюсь с места. В этот миг я не думаю о том, что скорость — не мой конек. Я забываю слова тренера о своей толстой заднице… Я просто бегу, понимая, что если дам себе слабину, малейший повод в себе усомниться — потеряю нечто гораздо более важное, чем все упущенные мной медали. Так уж получается, что я ближе всех к нападающему. В наиболее выигрышной по отношению к нему позиции. В отчаянном прыжке я выбиваю его из «седла» и, прежде чем отключаюсь, успеваю услышать глухие звуки выстрелов.

Глава 29

Тимур

Сумасшедший дом. Я не знаю, как можно работать. Давать показания, отвечать на вопросы, когда за дверью палаты она… Даже если все говорят, будто ничего непоправимого не случилось. Даже если с ней все хорошо, если верить все тем же людям. Я просто не представляю, как можно сдержаться и не послать все к черту, чтобы просто быть с ней. Как оставаться на месте, пока ее осматривают, обработают раны и оказывают всю необходимую помощь, и не сойти с ума от беспокойства, стягивающего в узел кишки.

Может быть, заодно попросить их провести ей лоботомию? Чтобы она больше не прыгала на движущиеся мотоциклы с вооруженными киллерами за рулем. Чтобы не разыгрывала из себя бессмертную, на всю голову отбитую супер-женщину. Я бы сам ей шею свернул за то, что она выкинула, если бы… Если бы так страшно не волновался. Если бы так сильно, так одуряюще оглушающе сильно её не любил. Я бы просто её прикончил за то, что она посмела рисковать своей жизнью. За то, что еще чуть-чуть, и её не стало бы у меня. Её у меня не стало…

— Может быть, я могла бы все же вам чем-то помочь? — в который раз интересуется моя несостоявшаяся клиентка. Хотя, если киллер, покушающийся на ее жизнь, не расколется, вполне возможно, нам все же придется заняться её безопасностью. Крутая, чтоб ей пусто было, Этери Фархатовна. Номер один Форбс среди женщин… И, по всей видимости, среди потенциальных смертников — тоже номер один. Не колбась меня сейчас так сильно, я бы даже заинтересовался, кому перешла дорогу эта женщина. (от автора: друзья, у Этери есть своя история. Она называется "Куплю счастье. Дорого")

— Нет, спасибо, — в который раз отказываюсь я от помощи и, не вытерпев ожиданья, встаю. Отец, который показывает что-то Дамиру в окне, оборачивается. Ловит мой взгляд. Вот уж кому точно не нужно говорить, как я благодарен за то, что они с мамой так быстро приехали. Он и сам знает. Пока мы переглядываемся, дверь в палату открывается.

— Мама…

Она тяжело выдыхает. Отодвигает медицинскую шапочку, чтобы почесать лоб, и только потом поднимает на меня взгляд:

— Нам нужно поговорить.

Мое сердце останавливается, и чтобы не отдать богу душу прямо в это мгновение, мне нужно знать…

— С Олесенькой все хорошо.

Да-да, именно это. Перевожу дух и расстегиваю рубашку еще на пару пуговиц, будто это они меня душат. Откашливаюсь:

— Тогда что ты хотела обсудить?

Скорее чувствую, чем слышу приближающиеся шаги. Медленно оборачиваюсь. Встречаюсь с такими знакомыми глазами брата. Схлынувшее волнение возвращается с прежней силой. Если родители подключили тяжелую артиллерию в виде Руслана, значит, дело — труба.

— С Олесей все хорошо, — повторяет мама, — но она очень взволнована, так как считает, что может быть беременной. И боится, как это все скажется на малыше.

Отец вновь поворачивается в нашу сторону. И Руслан не сводит с нас с матерью глаз.

— Ты услышал? — интересуется он, когда пауза, повисшая в воздухе, затягивается. А я слышу, да, просто ничего не могу ответить. Будто кто-то накинул мне на горло удавку.

— Чтобы успокоить Олесю, я предложила ей сделать УЗИ. Думаю, ничего плохого не случится, если ты побудешь с ней рядом.

— Сейчас? — сиплю я.

— Ну, конечно, — мама уверенно улыбается и, как будто мне снова пять, поглаживает меня по щеке. — Так ты идешь?

Киваю. Зажмурившись, шагаю в приоткрытую дверь… И наши взгляды с Олесей встречаются. Словно мы настроены друг на друга. В моей голове кружатся миллионы вопросов. Например, почему она не рассказала мне о своих подозрениях, но… я молчу, опасаясь все испортить. Сглатываю, тяжело опускаюсь на край кушетки, так пристально вглядываясь в родное лицо. Ее колени забинтованы, на руке гипс, и один только бог знает, удастся ли избежать операции на бедре, где уже наливается огромная черная гематома. Возможно, оно и лучше было бы — её вскрыть… Но пока даже этот вопрос отходит для меня на второй план. Потому что…

— Ну-ка… Лягте чуток повыше… Разведите ноги.

Я так далек от этого всего, что поначалу не понимаю, зачем на какую-то странную трубку натягивают презерватив. Доходит, лишь когда врач принимается за дело. Олеся чуть сильнее сжимает мою ладонь. Её глаза панически расширены, и я, впервые не зная, как ей помочь, с ума схожу от своего бессилия. А врач, как назло, молчит… Я склоняюсь над моей девочкой. Касаюсь лбом ее лба. И сижу так, кожей впитывая ее дыхание, отчего сковавшая меня паника хоть немного, но отступает. Где-то на заднем плане хлопает дверь.

— Ну, что, родители-бабушки-дедушки… Все верно. Беременность есть. Полина Сергеевна, глянь… Вот здесь ты можешь видеть одного своего внука, а во-о-от тут — второго. Все хорошо. Матка даже не в тонусе, так что волноваться не стоит. А вот с обезболивающими, которые вам выписали, надо что-то решать, их применять нежелательно…

В палате поднимается шум. Мама что-то весело отвечает нашей докторице. Травматолог, который все еще остается с нами, вторит ей что-то в ответ. Кто-то поздравляет нас, кто-то шутит. А я вроде слышу их, и не слышу. Шум доносится до меня смазанный, будто преодолев не один миллион километров, прежде чем достигнуть моей… нашей с Олесей галактики.

— Их, что, двое? — шепчет моя хорошая, слизывая с запекшихся губ слезы, а я, так и не обретя дар речи, киваю. Олеся смеется влажно, немного задушено. Гладит меня по волосам.

— Я же тебя ни за что не уговорю от них избавиться? — говорю я, в общем-то понимая, что не этого любая мамочка ждет, глядя в глаза отцу своих малышей. Почти готовый к презрению, которое за этим последует, но один черт надеющийся, что она не станет… не захочет собой рисковать.

— Ни за что, — шепчет Олеся, улыбаясь… Она ведет себя совсем не так, как я ожидал. Так, словно она все-все про меня знает. И понимает… как никто, понимает меня. — Когда все пройдет успешно, ты поймешь, что оно того стоило.

Может быть. Если прежде не сдохну от волнения. А ведь пульсирующая боль в голове усиливается. Уж не знаю — аневризма это или тромб — в любом случае, ни черта хорошего.

На мое плечо ложится рука:

— Тимур, нужно решить, что будем делать дальше. Мы не можем занимать смотровую так долго.

— В смысле, что делать?

— Олеся останется в больнице или поедет домой? Я предлагаю все же перестраховаться и оставить её здесь. Хотя бы на ночь…

Олеся принимается протестовать, но я обрываю её. В этом вопросе у моей жены нет права голоса. И лучше ей меня не нервировать.

— Конечно. Она останется под наблюдением врачей.

— Я ее к себе в отделение оформлю. В одноместную VIP-палату. Если захочешь остаться — там есть диванчик. А Дамирчик побудет у нас.

— С ним все в порядке? — беспокоится Олеся.

— Он был немного напуган, но Булат о чем-то с ним пошептался, и в последний раз, когда я его видела, Дамир выглядел вполне довольным жизнью. Ты можешь вставать… Только постарайся не делать резких движений.

— Я хочу его увидеть…

— Конечно. Пока мы будем тебя оформлять.

Еще час уходит на оформление документов и прочую волокиту. Все это время рядом со мной отец и брат. А еще спустя минут пятнадцать подтягивается и Алиса с Милкой. Семейный десант в сборе… Один за всех, и все за одного. Как у Дюма. Если бы я не был так чертовски напряжен, улыбнулся бы. Но во мне столько чувств: сентиментальных, трогательных, сдирающих кожу чувств, что я боюсь разреветься, как девчонка. На плечо ложится ладонь отца. Твердые пальцы скользят вверх по голове, прижимая меня к его крепкому боку. Дерьмо. Я ведь таки заплачу…

— Все будет хорошо, слышишь?

Киваю. Спазм перехватил горло, в глазах жжет, и я вынужден зажмуриться, чтобы… ну, вы поняли.

— Я буду смеяться, если это девочки, — растягивает губы в белозубой улыбке Руслан.

— Скрещу пальцы. Может быть, когда вы переключитесь, у Милки появится шанс выйти замуж, — вступает в разговор Алиса.

— А сейчас что не так с ее шансами? — вздергивает бровь отец, с любовью наблюдая за бегающими по коридору детьми.

— Вы! Я даже не уверена, что на земле в принципе существует мужчина, которого бы вы одобрили для Милки в качестве пары.

— Нет такого, — на полном серьезе кивает Руслан, прижимая жену к груди.

Он немножко чокнутый — мой брат. Может быть, и я бы таким стал, будь у меня дочка. Но почему-то я на сто процентов уверен, что это будут мальчики. Снова…

Из палаты на своих двоих выходит Олеся. Она немного прихрамывает, и я тут же вскакиваю с места, чтобы ее поддержать.

— Извините, я понимаю, что вам сейчас не до меня, но я бы хотела вас лично поблагодарить за то, что вы сделали, и сказать, что вы всегда можете рассчитывать на мою ответную помощь.

Крутая! Я уже и забыл об этой женщине. А она все еще здесь и никуда не уходит. Олеся тоже выглядит немного растерянной. Она вообще, кажется, не понимает, кто перед ней. Удивленно оглядывается по сторонам, и ее глаза постепенно расширяются по мере того, как она понимает, что возле ее палаты собралась вся наша родня. Её запекшиеся губы дрожат. А когда к нам подходит отец и, ласково ее приобняв, целует в макушку, Олеся начинает тихонько плакать.

— Ну, все! Хватит мне расстраивать жену. Мам, где наша палата? — озираюсь по сторонам. — Перевожу взгляд с Крутой на Руслана. Вспоминаю о том, чего так и не сделал: — Пока следствие не вышло на заказчика, будет лучше, если наши люди приглянут за вами. Бизнесвуменша кивает. Под ее темными глазами залегли тени, она выглядит уставшей, но предельно собранной. Мне это нравится. Руслану тоже. С таким клиентом всегда приятно иметь дело.

— Я займусь этим, — бросает тот мне. — Идите.

Оставляя за спиной родню, идем вслед за матерью к лифтам. Проходим по длинному воздушному переходу, соединяющему два корпуса. Мама что-то рассказывает в попытке нас подбодрить, объясняет… А мы только киваем и… бросаем друг на друга долгие-долгие взгляды.

Палата, в которую нас помещают, и впрямь довольно милая. Но я сейчас согласился бы на что угодно, лишь бы только остаться с Олесей наедине. Забыться в ее объятиях.

— Мне нужно в душ…

— Я не уверен, что стоит.

— Я спрашивала. Мне разрешили. Главное, быстро, и чтобы вода не была горячей.

Такой обыденный разговор, в то время как на языке вертится совсем другое… Ну, и ладно. Нужно же с чего-то начинать.

— Тогда я пойду с тобой. На всякий случай…

Олеся кивает. Помогаю ей раздеться, включаю душ. Даже в такой ситуации, при виде ее, обнаженной, член в штанах вытягивается и твердеет. Наверное, мне стоит привыкнуть к такой реакции. Сажусь на крышку унитаза, с жадностью ощупываю взглядом ее женственную фигуру. Представляю, как изменит ее тело беременность… И понимаю, что это только еще больше меня заводит. Когда Олеся выходит из душа, я раскрываю перед ней полотенце и старательно отвожу взгляд. Изнывая от мучительно-острого желания, которое не получается обуздать.

Мое внимание привлекает огромная гематома на бедре Олеси. Едва касаюсь ее кончиками пальцев. В горле пересыхает, но я все равно командую:

— Никогда… Никогда, слышишь? Никогда не смей делать ничего подобного впредь. Пообещай мне.

Оттесненная мной к стене Олеся удивленно вскидывает брови. Руки, не поддаваясь контролю, скользят выше, по ее теплой и еще влажной коже.

— Пообещай мне! — пробираюсь под полотенце, укладываю руку ей на живот. Даю себе зарок, что не стану думать об осложнениях. В этот раз я буду лично все держать под контролем, а значит, ничего плохого не произойдет. Иначе и быть не может.

— Не могу. Потому что в таком случае я тебя обману, а я больше не хочу лжи между нами. — Мне на щеку ложится ее ладонь. — Я не смогу стоять и ничего не делать, видя, что тебе угрожает опасность.

Я могу ей объяснить, что такие мальчики, как я, могут постоять за себя и сами. Но в данный момент меня интересует совсем другой вопрос.

— Почему? — сиплю я, чувствуя себя если еще не в раю, то где-то очень и очень близко. — Почему, Олеся?

— Потому что я люблю тебя.

Аминь. В моих ушах звучит хор ангелов… А колени немного подкашиваются. Касаюсь её лба своим. Почти соединяя наши губы.

— И ты только сейчас говоришь мне об этом? Только сейчас говоришь…

— Ты тоже не очень-то многословен, — шепчет Олеся мне в губы. И я удивленно замираю… Неужели она права?

— Немногословен? Да я… я жить… я без тебя… — меня накрывает волной огромной силы. Горло сжимает спазм. Я должен собраться, должен это сказать. Сказать… и не сдохнуть. Судорожно хватаю воздух и, отстранившись, ловлю на себе все понимающий взгляд.

— Тяжело тебе, правда? Может, тогда просто покажешь?

— Что именно?

— Как ты меня любишь…

Олеся отбрасывает полотенце в сторону и голой возвращается в палату. Как под гипнозом, иду за ней.

— Нам, наверное, нельзя.

— Почему? С малышами все в полном порядке, — она опускается на довольно широкую койку, опираясь на локти, и призывно разводит ноги. Устоять — нет ни какой возможности. Стремительно пересекаю комнату и осторожно укладываюсь сверху. Губами захватываю ее губы, рукой — плотнее прижимаю бедра к себе, контролируя нас обоих. Олеся дрожит. Я осторожно погружаюсь в нее и выскальзываю, задеваю головкой клитор и снова толкаюсь внутрь. Сумасшествие… которое длится, и длится. Я чувствую, что она мелко дрожит, начиная свое восхождение. Я ощущаю, как она на самом деле близка. И все вдруг становится так просто.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя… Я люблю тебя.

Олеся закатывает глаза и с громким звонким криком кончает.

И если это не рай, то что же?

Конец

Content

Резник Юлия Владимировна Вдребезги