Э. К. Уайз

Дорогая Венди

A.C. Wise

Wendy, Darling

© Куралесина И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Всем, кто хоть раз мечтал летать

1. Дорогая Венди

Лондон, 1931

За окном детской парит мальчик.

Словно звёздный свет щекочет ей кожу, нашептывая «он здесь», – и нечто в воздухе меняет самый его состав и плотность. Она просто знает – знает, как свои пять пальцев, и поэтому срывается на бег. За спиной о пол грохнул гребень; босиком, по ковровым дорожкам и доскам паркета, она проносится мимо комнаты мужа и бежит к дочери.

Это не просто какой-то мальчик, это тот самый мальчик. Питер.

По коже, захватывая все тело, ползут мурашки; нежные волоски на шее встают дыбом – эта буря таилась внутри слишком долго и теперь набирает силу. Питер. Здесь. Сейчас. После стольких лет.

Хочется вопить, но непонятно, что именно, и она только скалится, пытаясь отдышаться после бега. Это не гримаса, не улыбка – так дышат перепуганные дикие звери.

Дверь детской приоткрыта. На полу разлито лунное серебро – оно слишком яркое, будто этот свет долетел до Лондона из самого Неверленда. Венди наступает на границу пятна и заглядывает в комнату, ещё не в силах переступить порог.

Она не шевелится, только сердце колотится, как у кролика. Знакомый силуэт в ореоле слишком яркого сияния: взлохмаченный худой мальчик, руки в бока, грудь колесом, подбородок гордо задран кверху. Это, конечно, Питер – парит за окном второго этажа. Она моргает, но картинка остаётся на месте, а не исчезает, как обычно на протяжении долгих лет. За эти годы она превратилась из девочки в женщину.

Ну конечно: пусть даже дом не тот, в котором она выросла, но это всё же её дом. Разумеется, он её нашёл – именно сейчас. Здесь и только сейчас, с горечью думает Венди.

«Нет, нет, пожалуйста, не надо», – кричит другая её часть, но слишком длинные пальцы уже стучат по стеклу. Окно распахивается, не дожидаясь её разрешения. Питер влетает, и сердце Венди подпрыгивает и падает – всё ниже и ниже.

Раз пригласили – всегда рады, вот как он считает.

Питер не замечает, как Венди распахивает дверь. Он облетает комнату по кругу, а она мечтает только о том, чтобы дочь не проснулась, а язык смог отлипнуть от нёба. Венди стоит на пороге, колени дрожат и подгибаются. Он так легко влетел внутрь, а она в собственном доме не может пошевелиться, не может просто сделать шаг и войти в детскую.

Это нечестно. Всё, что касается Питера, всегда было нечестно, и со временем ничего не изменилось. Много лет она тосковала, она лгала и она ждала, и вот он прилетел.

Но не за ней.

Питер опускается в изножье кровати Джейн. Покрывало едва приминается под его весом – словно он не мальчик, а только пустая оболочка. Джейн начинает просыпаться, сонно трёт глаза – ее разбудило движение или свет из открытой двери. Венди хочет закричать, предупредить, но губы не слушаются.

– Венди, – говорит Питер.

Когда он называет ее имя, Венди снова превращается в девочку, готовую взлететь навстречу великим и прекрасным приключениям. Да только он смотрит не на неё, а на Джейн. Венди кусает изнутри щёку, чтобы не закричать. Он хоть представляет, сколько времени прошло? Красновато-солёный привкус наконец возвращает ей дар речи.

– Питер, я тут. – Она не кричит, как собиралась, слова вылетают рваным полушёпотом.

Питер оборачивается, сверкая глазами в лунном свете. Прищуривается. Сначала не верит, потом хмурится.

– Врёшь, – резко, уверенно заявляет он. – Ты не Венди.

В доказательство он указывает на Джейн, но женщина обрывает его:

– Нет, я Венди. – Она старается говорить ровно, но голос дрожит. Слышит ли он эту дрожь?

Нужно бы позвать мужа, Неда, который – раз не услышал, как она мчалась по коридору, – или погрузился в чтение, или уже спит над книгами. Это было бы разумно. В доме, в комнате их дочки – посторонний. Джейн в опасности. Но Венди сглатывает комок в горле и не зовёт на помощь.

– Это я, Питер. Я выросла.

Питер смотрит на Венди с насмешкой, которую та уже позабыла. Джейн растерянно переводит взгляд с одной на другого. Надо бы приказать ей бежать. Или заснуть снова, потому что всё это ей только снится. Но издевка в голосе Питера больно колет Венди, отвлекая от главного.

– Ну и зачем ты это сделала?

Кожу вновь покалывает, Венди бросает то в жар, то в холод. Этот надменный изгиб губ, блеск в глазах, зовущий на приключения, приказывающий соглашаться с любым его словом.

– Так бывает. – Голос Венди крепнет, злость вытесняет страх. – С большинством из нас, по крайней мере.

Питер. Здесь. Настоящий. Не безумная фантазия, которой она прикрывалась от мира. Венди наконец-то заходит в комнату – и время летит вспять. Броня, которую она годами полировала, чинила и укрепляла, идёт трещинами. На один кошмарный миг она забывает про Джейн. Венди жаждет только, чтобы Питер перестал смотреть так холодно, чтобы он взял её за руку и позвал – летим!

Но его рука покоится на бедре, подбородок задран, и он свысока разглядывает её со своего места на кровати. Венди делает ещё шажок – броня снова с ней. Ещё шаг – злость вскипает и вытесняет это желание, эти тёмные воды, скрытые под толстым слоем льда.

Венди прижимает руки к телу, чтобы не тянулись предательски к Питеру. Она больше не та девчонка с разбитым сердцем, которую он бросил. Она то, что сама из себя лепила годами. Она помнила правду, даже когда Майкл и Джон забыли. Она выжила, когда её заперли за её бред, вынесла уколы, успокоительные и ледяную воду, которые были призваны спасти её от неё самой. Она боролась и никогда не сдавалась; она просто отказывалась отпускать Неверленд.

Одиннадцать лет назад она в последний раз видела железные заборы и высокие стены лечебницы Святой Бернадетты, хмурых сестёр и жестоких санитаров. Это заведение должно было исцелить её, но Венди знала, что и не была больна. И вот оно, доказательство, стоит на кровати её дочери.

Венди выпрямляется, стискивает зубы и глядит Питеру прямо в глаза. Последние одиннадцать лет она выстраивала жизнь для себя, мужа и дочери. Она больше не потерянная страдающая девочка, и у Питера больше нет власти над этой новой Венди.

– Питер… – она слышит свой собственный голос – строгий, предостерегающий. Это голос матери, но не той, какой хотел бы её видеть Питер.

Но прежде, чем она успевает продолжить, Питер трясёт головой единым резким движением, стряхивая её слова, как отмахиваются от налетевших мошек. Он одновременно бесится и скучает.

– Ты зануда, – говорит он и изящно, плавно разворачивается. Он будто размывается, и Венди решает, что он собирается улететь, но тот хватает Джейн за руку. – Ну ничего. Я заберу эту Венди вместо тебя.

Питер подпрыгивает и вздёргивает Джейн в воздух. Джейн испуганно вскрикивает, Венди тоже откликается коротким воплем. Она не успевает добежать до них – Питер плывёт к окну, таща за собой Джейн. На бегу Венди падает, больно ударяется коленом и хватается за подоконник.

Кончики пальцев скользят по пятке Джейн и хватают воздух. Питер спиралью взмывает вверх с ребёнком на хвосте – такое ужасное и такое знакомое зрелище. Не слышно, зовёт ли Джейн маму – в ушах звенит зов Питера, заслоняя собой весь мир, и два детских силуэта растворяются в звёздном поле.

Лондон, 1917

– Где мы? – спрашивает Венди.

Машина, которую они наняли, тормозит у тяжёлых кованых ворот в живой изгороди, такой высокой и плотной, что за ней ничего не разглядеть.

Сквозь прутья виднеется длинная дорожка из щебня, ведущая к внушительному кирпичному зданию. Пустые глаза-окна неотрывно следят за посетителями. Джон вздыхает и коротко отвечает:

– Это лечебница Святой Бернадетты, Венди.

Не дожидаясь водителя, он выходит из машины, открывает дверь со стороны Венди и берёт её за руку – то ли помочь, то ли чтоб не убежала.

– Мы с тобой это обсуждали – помнишь доктора Харрингтона? Он тебе поможет.

Венди кусает щёку. Ещё бы она не помнила. Это братья забывают, а всё, что остаётся ей – это помнить. Но некая часть её натуры мелочно и ожесточённо требует, чтобы Джону пришлось как можно труднее. Пусть объясняет снова и снова, как решил бросить её здесь, свою чокнутую сестричку, как он умывает руки. Что бы сказали родители? Если бы мама и папа не поплыли на том чёртовом корабле, который считался непотопляемым до встречи с айсбергом, разве бы они позволили Джону и Майклу так обращаться с ней? Она не раз бросала ему в лицо этот вопрос и любовалась, как он корчится. Но, несмотря на это, он не колебался.

Джон поджимает губы – он делает так с детства, пытаясь выглядеть старше и серьёзнее. Только в Неверленде он вёл себя как ребёнок: играл в «делай как я», гонялся за Питером среди древесных крон. Летал. Почему он вообще решил всё это забыть?

Пока они идут к воротам, Венди рассматривает Джона сбоку – солнце очерчивает линии горделивого носа и твёрдого подбородка, играет на стёклах очков, не давая разглядеть глаза. Воевать его не взяли из-за плохого зрения, зато на него свалилось так много других забот – и Венди в том числе. Он так молод, ему всего двадцать один год – вчерашний мальчик, а спина уже согнулась, как будто он вдвое старше.

Он наверняка чувствует её взгляд, но не поворачивается. Неясная тревога потихоньку превращается в настоящий ужас. Джон в самом деле собирается так поступить; он действительно хочет, чтобы она покорилась.

Венди вздрагивает, как пойманная птичка, когда мужчина в белой форме с равнодушным видом открывает грохочущие ворота. Джону как будто не по себе, и на минутку Венди смягчается. Ему хотя бы хватило совести самому отвезти её в тюрьму. Майкл не поехал. Хотя с чего бы ему ехать? То, как она с ним обращалась, и стало последней каплей воды, переполнившей чашу терпения Джона. Она орала на Майкла, на своего младшего брата, а он и так вернулся с войны раненым и сломленным. Так что у Джона просто не было выбора – он должен был отправить Венди под надзор для её собственного блага, а главное, ради Майкла.

Венди отворачивается и от брата, и от мужчины в белом. Горло перехватывает. Если она ещё раз взглянет на Джона, она не выдержит, а ей хочется войти в тюрьму с гордо поднятой головой.

Чтобы отвлечься, она рассматривает окрестности. Когда-то давно вместо лечебницы здесь было красивое загородное поместье, и кое-что сохранилось с тех пор. По обе стороны дорожки тянутся изумрудные лужайки, спереди доходящие до живой изгороди, а по сторонам окружённые высокими каменными стенами. То там, то тут виднеются клумбы, раскидистые деревья, из травы поднимаются воротца для крокета и столики со стульями. Всё так безмятежно и красиво. Тут можно позабыть о войне, бушующей снаружи. Можно забыть и то, что лечебница Святой Бернадетты – просто клетка, но Венди не собирается забывать.

Как она ни старается, паника закипает внутри и словно проступает ожогами на коже. Может, ещё раз поговорить с братом? Если лгать с чувством, убедительно, вдруг он разрешит ей остаться дома и ухаживать за Майклом? Нога Майкла ещё болит – это из-за шрапнели, которая растерзала плоть, но сны ещё хуже. Его стоны по ночам будили и Венди, и Джона – Майклу снилось, что он всё ещё в окопе или в госпитале, ждёт очередной операции перед отправкой домой. Если получится его поддержать, облегчить воспоминания, изгнать видения… может, даже сам Майкл со временем её простит.

Да нет, вряд ли. Братья, наверное, не замечали, но она вправду пыталась. И ничего не вышло. После гибели родителей она старалась стать им мамой, следить, чтобы оба были сыты и одеты. С ними жил дядя, который опекал их только на бумаге – ему не было до них дела. Это был мамин брат, и Венди до того видела его только один раз, когда была совсем маленькой. Дядя занимался лишь самым необходимым, остальное легло на плечи детей. Джон, вечно такой серьёзный, очень старался быть главой семьи, тащил на себе всю ответственность, какую только мог, и растерял по пути всё своё детство. Если он что-то и помнил после возвращения из Неверленда, то забыл в те годы. Он был всё-таки слишком взрослым, несмотря на свою юность, чтобы слушать дурацкие истории, играть в глупые игры и фантазировать.

Времени, чтобы оплакать родителей, ни у кого из них не было. Им его просто не дали. Дяде определенно не нравилось, если они горевали: любое проявление чувств считалось неподобающим поведением. Потом Майкл ушёл на войну и вернулся калекой. Невысказанные претензии между Венди и Джоном, между всеми тремя, только росли.

Следовало бы молчать и дальше, но правда вырвалась наружу. Венди не смогла удержаться, когда Джон взвалил на плечи всю тяжесть мира, а у Майкла в глазах поселились призраки войны. Дядя уехал, когда возраст позволил Джону в самом деле стать главой дома, и Венди хотела просто напомнить братьям о счастливых деньках – так она думала. Только вот она кричала вместо того, чтобы спокойно поговорить. Она ругалась, требовала, чтобы с ней соглашались, не слушала возражений. Чем больше ей противились, тем громче она орала. И так, пока уже не могла остановиться, пока разговор не стал невозможен.

Ярость стала привычной, а Неверленд превратился в способ защиты. Чем сильнее братья пытались вернуть её в реальность, тем глубже она пряталась в их общее прошлое, укрывалась от их попыток всё отрицать, спасая сам Неверленд, и чем больше они забывали, тем чётче помнила она. Нет уж, Джон мог бы с тем же успехом попросить её отрезать руку или ногу: забвение было бы равносильно ампутации. Она не хотела и не могла отринуть Неверленд. Даже сейчас.

Венди замирает: по дорожке к ним идёт доктор Харрингтон, одетый, как обычно, с иголочки. Невозможно отвести взгляд от его начищенных туфель: девушка даже дышит в такт его шагам. Белая щебёнка хрустит под ногами, качается цепочка часов, поблескивая на солнце. Венди изо всех сил старается не встречаться взглядом с человеком, который запрёт её в клетке бог знает на сколько.

Шаги стихают, но она не поднимает головы. Рядом со сверкающими туфлями доктора Харрингтона появляются ещё одни, потёртые, попроще на вид – того мужчины в белой форме. Он стоит за плечом доктора, и в этом видится некая угроза, так что Венди помимо воли смотрит на них. Доктор оказывается на голову ниже этого человека, какого-то квадратного, с широкими плечами и аккуратной короткой стрижкой. Интересно, почему он не на войне.

На нагрудном кармане вышито имя: Джеймисон. Он замечает, что она разглядывает его, и кривит губы в уродливой усмешке. Венди вздрагивает. Становится ещё страшнее. Она ничего не сделала этому человеку, но Джеймисон как будто хочет навредить ей. Такие, как он, встречались в Неверленде – задиры, которые хвостом ходили за Питером, но он всегда держал их в узде и занимал играми. Джеймисон только и ждёт, чтобы надеть на неё намордник и посадить на цепь, как дикое животное. Для него она как строптивая лошадь, которую надо сломить, чтобы не артачилась.

– Мистер Дарлинг, – голос доктора Харрингтона, который протягивает руку Джону, возвращает Венди из омута мрачных мыслей.

Обида вновь вскипает и мгновенно вытесняет страх. Мужчины пожимают руки – такой культурный жест, и никто не смотрит на неё, будто она не любимая сестрёнка и не пациентка, а просто предмет договора. И всё это время Джон продолжает держать её за руку. Она резко вырывается, делает шаг в сторону.

– Я и сама отлично могу идти – Она вновь пытается задеть брата. Ещё одна мелкая гадость.

Все трое наблюдают за ней, будто она обратится в птичку и улетит.

Венди гордо вскидывает голову и ни на кого не глядит. Она даже не прощается. Пусть это тоже останется на совести Джона. Больше не задерживаясь, она идёт за доктором Харрингтоном к дверям лечебницы Святой Бернадетты. Если такова её участь, она войдёт в эти двери сама, её не будут вести или тащить. Каблуки чётко стучат по щебню – ноги дрожат под юбкой, но она не сдаётся и не позволяет себе идти медленнее.

– Венди! – За спиной слышатся шаги Джона.

Она идёт ещё увереннее, ещё быстрее. Она не оглядывается и не останавливается, а позади доктор Харрингтон увещевает её брата мягким тоном человека, привыкшего успокаивать пациентов:

– Может быть, так даже лучше, мистер Дарлинг. Ваша сестра в надёжных руках. Когда она освоится, вы сможете её навестить, конечно.

Подразумевается, что Венди станет более послушной. В голосе доктора Харрингтона нет ни тени сомнения: он её вылечит.

Плечи опускаются сами собой. Слова доктора задевают её и смыслом, и тоном, проникают в самое нутро. Хочется наброситься на него, молотить по груди, по плечам, но она удерживает руки вдоль тела. Она и так разбила слишком много чашек и тарелок, пока ругалась с Майклом и Джоном. Хоть раз надо бы держать себя в узде.

– Мисс Дарлинг, – доктор Харрингтон догоняет её, Джеймисон следует за ним, как тень. Венди не оборачивается поглядеть, остался ли Джон на дорожке, – позвольте показать вашу палату.

Звучит, будто она гостья и может уйти, когда пожелает.

– Я думаю, вам здесь очень понравится. У нас замечательные сотрудники и весьма благоприятные условия. Всё ради того, чтобы вы поправились.

Венди открывает рот, но не издаёт ни звука. Пока доктор говорил, они уже дошли до конца дорожки и поднялись по ступенькам. Дверь перед ними. Доктор Харрингтон берёт её за руку. Джеймисон держится позади него. Даже если она сможет вырваться, тут некуда бежать.

– Сюда.

Она шла гордо и уверенно – и пришла прямо в ловушку, которая вот-вот захлопнется. Слишком поздно. Ещё шаг, и она за порогом. Сам воздух здесь другой: тяжёлый, спёртый. Неба не хватает так сильно, что трудно дышать. Венди и не подозревала, как её успокаивает бескрайняя синь над головой.

Она бросает взгляд на потолок, выложенный жестяными рельефными плитами, с люстрой посредине. На полу лежат дорогие пёстрые ковры, красивые, но потёртые. Ещё несколько шагов – и взгляду открывается высокий холл. Изогнутые лестницы по обе стороны выходят на круговую галерею с видом на первый этаж. Витражное окно пропускает свет, но Венди видит, что наружу из него не выглянуть. Здесь всё такое: закрытое, безопасное, фальшивое.

Доктор Харрингтон проводит её мимо регистратуры, даже не взглянув на сидящую там женщину в сестринской форме. Та тоже не обращает на них внимания, и Венди пробирает дрожь от такого равнодушия. Она просто часть рутины, всего лишь ещё одна пациентка – сколько их прошло сквозь эти двери, потому что их семьи решили от них избавиться – или ещё хуже, потому что они на самом деле больны. Но разве тут они вылечатся?

Венди оглядывается, но доктор Харрингтон ускоряет шаг и ведёт её сначала через комнату отдыха с большими окнами, смотрящими в сад, затем через комнату поменьше, где сидят две сестры, давая отдых ногам. Поворачивают за угол. Тут воздух снова меняется, это сразу чувствуется: они покидают часть, принадлежащую старому поместью, и входят в новое, недавно пристроенное крыло.

Страх вновь впивается в неё и в этот раз не собирается отпускать. Коридор перед ней пустой и негостеприимный и даже не пытается замаскировать свою суть. Это уже не загородный дом, куда приезжают, чтобы отдохнуть и поправиться. Это тюрьма, в которой людей запирают в камеры. Здесь кричат – но никто не отвечает.

Вдоль коридора – двери с маленькими стеклянными окошками. Поворот за поворотом по блестящей чёрно-белой плитке. Голова кружится, мысли путаются. Она проходит мимо широких распахнутых дверей, ведущих в оборудованные лечебные кабинеты. Здание так огромно, что она не может представить его себе целиком.

– Доктор Харрингтон, прошу вас… – голос Венди срывается, ей плохо, но она не признаётся себе в этом. Само место давит на неё, воздуха не хватает.

Вдруг она останавливается как вкопанная, несмотря на то что доктор Харрингтон тянет её за руку. Навстречу, опустив голову, идёт девушка с длинными тёмными волосами, но Венди не может толком разглядеть лица. Но зрелище и без того бьёт под дых, и она чуть не кричит вслух: Тигровая Лилия!

Венди обещала себе, что никому не выдаст тайну Неверленда, сохранит её глубоко в сердце. Что бы там Джон ни говорил доктору Харрингтону, это в любом случае лишь половина правды. А если Венди сама расскажет хоть что-нибудь, доктор препарирует истину скальпелем, рассмотрит через микроскоп и превратит в уродство. Так что имя Тигровой Лилии остаётся в глотке, как горячий уголь, пока незнакомка проходит мимо.

Венди пытается не вспоминать, но память бунтует. Само собой приходит из прошлого изумрудное покрывало травы под серебристым шатром ивовых ветвей. Они прятались там от всего мира вдвоём с Тигровой Лилией, и смуглые руки касались белых, когда девочки плели короны из камыша, а потом короновали друг друга.

Вспоминать больно. Не удержавшись, Венди украдкой оглядывается, но девушка уже ушла дальше по коридору. Её нет, и становится трудно дышать, но надо поторапливаться. Доктор Харрингтон и так неодобрительно смотрит на неё, потому что она не ведёт себя как полагается.

Та девушка – не Тигровая Лилия. Это и без того очевидно, но нужно отвлечься, поэтому Венди пытается вспомнить, что успела разглядеть, пока девушка шла мимо, и скоро убеждает себя, что та совсем и не похожа на Тигровую Лилию. Просто разум пытался подбросить что-нибудь знакомое в этом ужасном месте, такое, чтобы напоминало о доме.

– Вот мы и пришли. – Доктор возвращает Венди на землю своим резким, искусственно оживленным голосом.

Он быстро отпирает дверь и прячет ключ в карман, будто Венди не замечает. За дверью – скромная палата, больше похожая на тюремную камеру, так уж она построена: стены выкрашены в белый, а из мебели только узкая кровать и единственный стул. Занавесок нет, а на окне – решётка.

– У нас принято, чтобы пациенты носили своего рода униформу, – улыбается доктор Харрингтон. Улыбка странноватая, он будто рассказал шутку, понятную им двоим. – У нас все равны независимо от положения. У всех единственная цель – поправиться.

Он указывает на простое светло-серое платье из хлопка, которое лежит на кровати поверх почти такого же серого покрывала. Та девушка из коридора, которая была похожа на Тигровую Лилию, носила такое же.

Тон доктора меняется на сугубо деловой – он больше не делает вид, что Венди просто гостья. Эти слова он повторяет каждому пациенту, объясняя, что личные желания и нужды теперь ничего не значат, и не даёт вставить ни слова.

– Скоро придёт сестра и поможет тебе переодеться, а твоя одежда будет храниться у нас. Пока ты не освоишься, дверь будет запираться на ночь. Это, разумеется, для твоей безопасности. Пищу принимают в столовой, кроме особых случаев. Первые несколько дней еду тебе будут приносить в палату – опять же пока не обживёшься.

Хочется спросить, что за особые случаи, но доктор Харрингтон с отеческим видом похлопывает её по руке. Жест, вероятно, должен успокаивать. Как бы не так.

Губы плотно сжаты, чтобы спрятать зубы. Хочется рычать. Хочется сбежать. Хочется сломаться и закрыться в себе – её все забыли, ей не верят, в ней сомневаются. Но Венди ничего не делает, просто стоит, сцепив руки, и ждёт, пока доктор уйдет. Хлопает дверь, предательски скрежещет ключ в замке.

Давящая тишина наползает из углов. Венди садится на краешек кровати. Сквозь тонкий матрас чувствуются пружины. Всё замирает.

Она не особенно любит то платье, которое на ней надето, но от мысли, что придётся сменить его на серый форменный мешок, хочется кричать. Ещё гаже то, что ей даже не доверяют переодеться самостоятельно, будто она капризный ребёнок. Она трогает манжеты своего платья, проводит рукой по грубому шерстяному покрывалу, пытаясь не чувствовать ничего, кроме ткани. Не помогает.

Она делает вдох, сосредотачиваясь на том, как воздух наполняет грудь. Это просто проверка. Завтра Джон и Майкл заберут её домой. Она будет хорошо себя вести. Больше никаких разбитых тарелок. Никаких истерик.

Сердцем Венди чувствует, что братья за ней не придут. По крайней мере до тех пор, пока она не научится себя вести и доктор Харрингтон не признает, что с ней всё хорошо. А если он никогда этого не сделает? Что, если Джон решит, что легче забыть ещё одну деталь из детства, если оставит её взаперти? Решетка на окне зверски рубит небо на ровные куски. Никто за ней не придёт. Никто и никогда. И даже…

Невыносимо. Венди хватает подушку и зарывается в неё лицом. Дышать трудно, она хватает воздух рваными глотками, пока грудь не начинает гореть огнём.

В кошмарной тишине, зарывшись лицом в подушку, полная ужаса и ярости, Венди Дарлинг кричит.

Лондон, 1931

Венди подходит к окну детской. Полицейские из Скотленд-Ярда уже уехали. В доме несколько часов царили мужские голоса: думая, что Венди не слышит, мужчины пересмеивались; они задавали вопросы, на которые нельзя было ответить, воняли табаком, который пропитал их кожу и одежду. Как же они бесят, все до единого. Теперь остался только её свёкор, но зато он бесит её до безумия.

Отец Неда явился вместе с полицейскими, хотя ни Нед, ни Венди не рассказывали ему, что случилось. Скорее всего, он договорился со своим другом, начальником полиции, чтобы ему сразу же сообщали, когда из их дома поступает вызов. Она измучена, но гнев кипит, и хуже всего то, что она даже не может высказаться. Остаётся безмолвно проклинать свёкра и бесхребетных трусов-полицейских.

Будто они с Недом не могут сами обеспечить безопасность дома! И тут же – горький смешок, который пришлось подавить. Она же в самом деле не смогла. Эта мысль словно поворачивает нож в ране. Джейн пропала. Питер украл её, а Венди не помешала ему.

Она сплетает пальцы и бездумно смотрит на улицу за окном. Темнеет. Она измотана, но сон – последнее, что у неё на уме. Полицейские и свёкор засыпали её вопросами, а потом пошли расспрашивать Неда. Как будто он знает больше просто потому, что имел счастье родиться мужчиной. И всё это время свёкор гневно посматривал на них обоих.

Венди расплела пальцы и обхватила себя, не позволяя рукам болтаться.

Она соврала. Этим полицейским. Свёкру. Даже Неду. Она сказала, что просто проснулась – материнское сердце почуяло беду – и пошла в детскую, а дочери там не оказалось. Вкус лжи стыл на языке. А что ей оставалось?

Неду она врала годами, утаивая от него самое важное. Одиннадцать лет она изображала хорошую жену и мать. Иногда даже сама себе верила. Теперь всё это рухнуло и оказалось таким же притворством, как когда она играла в маму для Питера и мальчишек.

Она сделала выбор, попыталась и не смогла. Все силы уходят только на то, чтобы не орать, не швыряться всем, что попало под руку, и не кричать, как всё случилось на самом деле, пока кровь не хлынет горлом. Она ни на что не годна, кроме вранья и фальши, и так было всегда.

Венди отходит от окна и идёт по детской. Пальцы скользят по стеклу, под которым хранятся наколотые бабочки; дальше – коллекции минералов, ракушек и листьев, всё в своих ящиках. Книги Джейн. Глобус на шкафу, утыканный булавками в тех местах, куда Джейн мечтала съездить. Стран, куда она хотела попасть, немало, но Неверленда среди них не было. Надо было её предупредить. Надо было…

Венди берёт в руки коробочку с бабочкой. Этикетка написана аккуратным почерком Джейн – Венди в детстве никогда бы не написала так красиво. Голубянка весенняя, Celastrina argiolus. Джейн поймала её, когда они отдыхали в Нортумберленде, и была так рада, что всю дорогу домой не выпускала банку из рук.

От этой картинки горло перехватывает, слёзы подступают к глазам. Хочется бросить коробочку об пол, перевернуть всю комнату вверх дном. Вместо этого она очень бережно возвращает бабочку на место.

– Пойдем, дорогая, – Нед касается плеча.

Венди подскакивает. Она не слышала, как он вошёл. И долго он тут стоит и наблюдает? Рука у него тёплая и твёрдая. Хочется сбросить её, но Венди заставляет себя повернуться.

Красные прожилки в глазах Неда выдают, как он измучен, о том же говорит и скованность движений. Под аккуратными усами – плотно сжатые губы. Он не меньше жены боится за Джейн – а может, и сильнее, ведь он совсем не понимает, что произошло. Нужно ему сказать. Она должна – но не способна.

– Где Мэри? – вырывается вместо утешений.

Она смотрит за плечо Неда, будто пытаясь высмотреть, как в комнату входит Мэри с чашками и чайником на подносе, и ненавидит себя за это. Сердце подпрыгивает. Вместо Мэри там стоит свёкор, зловещий сгусток тьмы на фоне освещённого коридора.

– Я отослал Кухарку домой, – в тон отвечает Нед, подчёркивая должность Мэри.

Венди улавливает обиду в голосе мужа, но выпрямляет спину и отодвигается немного – кто знает, вдруг излишняя близость, даже между супругами, даже в такое трудное время, может почему-то показаться неподобающей. Лица свёкра не видно напротив света, но легко представить, как он неодобрительно хмурится. Его мнение насчёт Мэри известно, хоть Венди и знает, что Нед с ним не согласен. Если бы не отец, он никогда не отправил бы Мэри прочь. Нет, он бы звал её по имени, а не Кухаркой, и возможно, именно Нед приготовил бы чай на троих, а потом они сидели бы и вместе волновались за Джейн. Но здесь отец Неда, а значит, всё иначе.

Свёкор зовёт Мэри «эта ваша девица», подчёркивая слово «девица». «Дурно влияет на семью», – говорит он, и понятно, что имеется в виду не вся семья, а только Венди. «Чего ждать от таких, как она». И это только то, что он высказывает в присутствии Венди. Наедине с Недом, насколько известно, он выражается куда крепче – дикарка и безбожница, опасная и неблагонадёжная. Сейчас только тяжесть руки Неда на плече, только его выдержка помогают Венди не сорваться на свёкра, не приказать, чтоб убирался прочь и больше никогда не переступал их порог. Да она и не может приказывать ему. Она строила свою жизнь одиннадцать лет, но всё ещё слишком многим они обязаны свёкру.

Он не просто отец Неда, он ещё и его работодатель – его и Джона. Сдаётся, Джон должен ему денег, хоть брат никогда не говорит с ней о таких вещах прямо. Было время, когда он, совсем ещё мальчишка, решил, что уже достаточно взрослый, и доверил оставшиеся от родителей деньги не тому человеку, вложив их в дело, которое казалось прибыльным.

Всё это Венди пришлось разведывать, подслушивая клочки разговоров там и здесь. Если она спрашивала прямо, брат менял тему, заявляя, что это не женское дело.

Но этим дело не исчерпывается. Между Недом и его отцом, между ней и свёкром, даже между ней и Недом сохраняется хрупкое равновесие, не очень ещё понятное. Нед хочет во всём угодить отцу, жаждет его уважения, и чем меньше тот его одобряет, тем сильнее он старается. Нед во многом не похож на него, если присмотреться, но часть его всё ещё стремится стать таким, каким он должен быть по мнению отца. Отсюда его бравада перед полицейскими, отсюда и правила, которые навязывает свёкор. Есть в этом злая насмешка, которую сам Нед не видит. Его отец ценит силу, но Нед никак не наберется смелости. Вот бы он наконец вступился за свои убеждения, за право быть тем, кто он есть, а не каким его хочет видеть отец.

– Да, конечно, – отвечает Венди. – Весьма разумно.

Голос такой холодный, что в горле будто ледышка застряла. Нед едва заметно вздрагивает. Это из-за её тона, или он просто старается не смотреть на отца? Муж заглядывает ей в глаза, взглядом умоляя потерпеть – даже сейчас, когда дочь пропала.

Он тоже недоволен и задет тем, что его отец приехал, но приходится соблюдать внешние приличия. Ясно. Понятно. Но ведь пропала её дочь. Питер похитил её прямо из постели, и нужно бежать на выручку, но вместо этого Венди играет в приличия, пока свёкор торчит здесь.

Венди почти прижимает ладонь к груди Неда. Получился бы маленький мостик между ними, знак благодарности, признание, что они вместе несут своё горе – но она слишком зла, ярость захлёстывает её, как прилив. Рука падает вниз, не коснувшись. На самом деле она злится на свёкра, просто Нед ближе. И потом, пусть даже виноват свёкор, который давит на него, но Мэри выгнал сам Нед.

Легко представить, как Мэри возражает, как Нед с болью во взгляде настаивает… как теперь подруга сидит одна в своей крошечной арендованной комнатушке. Только Мэри бы поняла, что происходит. Поговорить с Джоном или Майклом не выйдет, и даже если бы Венди не врала мужу столько лет, поверил бы он, узнав, где Джейн на самом деле?

Пальцы впиваются в юбку, сжимаются в кулак, но Венди заставляет себя расслабиться. Она не гладит Неда, чтобы успокоить, но и не бьёт его. Это самое большее, на что она сейчас способна.

Венди вздрагивает, когда свёкор, нарушив неподвижность, качает головой, затем разворачивается. Шаги гулко отдаются в коридоре и затихают на лестнице.

Венди опускает голову, всё ещё соблюдая дистанцию между ней и мужем. Плечи Неда обвисают. Даже шаги звучат неодобрительно, будто резкие ругательства. Наконец открывается и закрывается входная дверь, и оба выдыхают, не сходя с места.

Венди поднимает взгляд: Нед наблюдает, будто она вот-вот разлетится на осколки, которые вопьются в него. Она сжимает губы в тонкую линию. Если заговорить, сказать хоть одно слово, можно нечаянно выпалить правду. Что уверенный вид, который он тут строил перед полицейскими, понравился бы его отцу, потому что именно так подобает вести себя достойному главе дома, которому нет дела до женских глупостей. Нельзя винить мужа за это, но и простить сложно. Нечестно ждать от Неда поддержки и понимания, когда она сама не даёт ему того же. Но сейчас невозможно протянуть ему руку. Не теперь. Не когда дочь пропала. Лучшее, что можно для него сделать, – это уйти.

– Я устала, – бормочет она, опустив взгляд.

Если Венди посмотрит ему в глаза, то увидит, как он задет, увидит, сколько всего не сказала ему. Он отвечает в том же сдержанном тоне, будто свёкор всё ещё следит за ними:

– Конечно, дорогая. Отдохни.

Венди опускает голову и идёт прочь. Не хочется смотреть на мужа, но он касается её руки:

– Следователи делают всё возможное. Они разыщут Джейн и вернут её домой.

Она не хочет, но всё-таки смотрит в его глаза. В них столько боли, что голова идёт кругом, и её решимость идет трещинами. От усталости муж снова начал заикаться, хотя за одиннадцать лет почти перестал. Нужно бы утешить его, приободрить, но и так уже слишком много времени потеряно впустую. Она должна отправиться за Джейн, а это невозможно под надзором Неда. Венди щиплет изнутри руки, чтобы не расцеплять их.

– Конечно. – Рту больно от непроизнесённых слов. – Ты прав. Полиция всё сделает как нужно. Пойду отдохну. Ты скажешь, если что-то прояснится?

Она просит, но знает, что ничего не прояснится. Скотленд-Ярд Джейн не найдет. Только самой Венди это под силу. Когда Нед зайдёт её проведать, комната будет пуста.

– Обязательно скажу, дорогая, – Нед целует её в лоб. Венди не шевелится. Поцелуй жжёт кожу.

Дорогая, дорогая, дорогая. Просто ласковое слово, ничего такого, но Венди ненавидит, когда Нед зовёт её так. Это слово превратилось в оружие, направленное против неё – не только в устах Неда, не намеренно, но ведь именно так её годами утихомиривали, одёргивали, затыкали. Её девичья фамилия была Дарлинг, что значило «дорогая» – и у неё отобрали даже это, чтобы сковать руки и заткнуть рот. Было бы замечательно больше никогда не слышать это слово.

Венди скрывается в своей комнате, вина идет за ней по пятам, и Нед провожает её взглядом.

На секундочку можно позволить себе размякнуть и прочувствовать, как больно без Джейн. Воспоминания обрушиваются на неё, как острые камни. Она бежит, держа Питера за руку, почва дрожит, из-под земли несётся гул.

Всё такое настоящее, такое реальное, что приходится опереться на столбик кровати, чтобы вспомнить, что она взрослая женщина и находится в Лондоне. Она не девчонка, которая бегает по пятам за Питером. Целая жизнь пролегла между той девочкой и нынешней Венди.

И всё-таки время от времени случались тихие минутки, когда она позволяла себе вспомнить, каково было летать, играть в «делай как я», нестись за Питером по извилистым лесным тропкам Неверленда. Сейчас ей не хватает этой чистоты, простоты и свободы.

Но в тот раз было что-то другое. Она бежала не просто так, потому что ей хотелось побегать, она убегала. От чего-то кошмарного.

Почти получается дотянуться. Но пальцы натыкаются на твёрдую древесину – память заперта за этой дверью. Какая-то тайна. И важная.

Венди гонит эти мысли прочь. Не время вспоминать забытое. Нужно сосредоточиться на том, что происходит сейчас, на том, как спасти Джейн. Питер похитил у неё дочь – она выкрадет её обратно. С их последней встречи Венди многому научилась, и теперь самое время обратить все эти знания против него.

Питер однажды сказал, что девчонкам не место на войне. Тогда это звучало ужасно несправедливо, но теперь Венди готова с ним в чём-то согласиться. Она – не солдат. Она не отправилась со своим младшим братом на фронт, не видела ружья и окопы, газовые атаки и взрывы, но всё это не означает, что она не может сражаться. Она не просто сражалась, она выжила.

В лечебнице Святой Бернадетты она всё вынесла благодаря тому же самому навыку, который привлёк к ней Питера. Это что-то да значит. В детстве она не слишком хорошо шила, но Мэри терпеливо её обучала, и это принесло свои плоды. Три года она провела среди белых стен своей тюрьмы, где нечем было заняться, кроме шитья под присмотром Мэри, и её стежки стали ровными и прочными.

Здесь, во внешнем мире, карманы были просто удобной, но необязательной деталью одежды; в сумасшедшем доме без них было не прожить. Мэри научила, как вшивать маленькие незаметные мешочки в швы и рукава бесформенных платьев, примётывать их достаточно прочно, но так, чтобы было легко отпороть перед тем, как отдать одежду в стирку; получались кармашки, плотно прижатые к телу, чтобы снаружи было не видно. Само их наличие успокаивало Венди, даже если в них ничего не лежало – было достаточно просто потрогать, чтобы почувствовать себя увереннее.

Джону казалось, что частная лечебница предложит более тщательный уход. Но доктор Харрингтон был здесь единственным постоянным врачом, и отсутствие контроля развязывало руки санитарам. Особенно Джеймисону.

В отсутствие доктора Харрингтона Джеймисон и его дружки начинали травить Венди. Они ходили за ней по коридорам, бесили, пытались довести до истерики, чтобы доктор прописал ей препараты брома или запер в палате. Там её можно было как бы «забыть» покормить – или же еда оказывалась набитой осколками стекла. Случалось и другое. Незаслуженные наказания. Пытки.

Но Венди отвечала на каждое зло, которое ей причиняли. Она крала то, что ей было нужно. Пуговицы. Шнурки. Полбанки табака, целую пачку папиросной бумаги. Всё отправлялось по кармашкам, и Венди прятала улыбку, наблюдая, как санитары с руганью рыскают вокруг и ничего не могут найти. Они хотели довести её до сумасшествия – через несколько дней она подбрасывала потерянное в совсем другое место, чтобы санитары сомневались, не сошли ли с ума они сами.

Её ни разу не поймали. Лечебница Святой Бернадетты научила её многому: быть незаметной, тихой, не попадаться на глаза. Нужно было только притворяться, что принимаешь лекарства. Будь тихой, будь послушной. Ничего не забывай. Обманывай. Делай вид, что забыла.

Разумеется, забыть она не могла. Память о Питере осколком засела под кожей. Даже в самые худшие дни, когда она была почти готова поступить так же, как Джон и Майкл, она не могла извлечь этот осколок. Питер был и оставался её частью, как и Неверленд. Угловатое лицо Питера, его огненные волосы, сияющие глаза – всё это вспоминалось так же легко, так же, как её отражение в зеркале, как лица Неда и Джейн. И это тоже можно использовать как преимущество.

Венди и сейчас во всех подробностях помнит простодушный взгляд Питера в ту ночь, когда они встретились впервые. Помнит, как он держал тень, свисающую вниз, словно шкуру какого-то животного, как лицо светилось надеждой, когда он просил пришить тень. Она забрала её – на ощупь она напоминала дорогой прохладный шёлк – как будто в этом не было ничего удивительного. Мальчик может оторваться от своей тени, а девочка может пришить её обратно, что тут такого.

Тогда всё это вовсе не казалось чем-то необычным. Даже когда при первом проколе Питер взвизгнул, будто его ткнули раскалённой кочергой. Потом он ходил такой весь важный и напыщенный, будто это он всё сделал, а Венди ничем и не помогала. Она с этим соглашалась.

Пока они прилетели в Неверленд, пришитая тень истрепалась и истаяла, увяла, как срезанная роза. Они приземлились на пляж, залитый ослепительным полуденным солнцем, и Питер стоял, уперев руки в бока, как сломанный указатель солнечных часов. Потерянные Мальчики столпились вокруг, чтобы встретить Дарлингов, и за каждым по белому песку тянулась резкая полоска тени. Только у Питера такой не было.

Следовало обратить внимание ещё тогда, но Венди видела перед собой только большие приключения и мальчика, который обещал ей, что научит летать.

Она опускается на колени и вытаскивает из-под кровати коробку со швейными принадлежностями: иголки, булавки, катушки ниток. Прекрасные удобные ножнички. Может, шитьё и не такое уж великое умение, но Венди умеет шить. В Неверленде все эти вещи смогут поддержать её и успокоить, напомнить о доме, который остался за спиной, и о том, чего стоило первое посещение острова.

Венди закрывает глаза, опускает руки на колени и медленно выдыхает. Связь с Питером никуда не делась, она внутри, глубоко под кожей, хочет Венди того или нет. Долгие годы она пыталась заслониться от него, и ничего не вышло. Теперь она цепляется за эту связь, как за нитку, которой они привязаны друг к другу. Он не спрячется; по этой нити можно пройти до самого Неверленда.

Раз пригласили – всегда рады. Так ведь?

2. Никогда-никогда

Тихий-тихий звук: так шумит бегущая вода или набирающий силу ветер. Она поворачивает голову на звук – глаза, оказывается, закрыты. Она что, спала? Что-то снилось? Снилось, будто она падает. Нет. Летит.

Пахнет зеленью. Напоминает Кенсингтонские сады. Когда она была совсем маленькой, они гуляли там с родителями, а теперь она выросла, но отец всё ещё ходит с ней туда время от времени, и они ищут листья, цветы и насекомых в коллекцию. Больше всего ей нравится тот пруд с большими бело-золотыми рыбами, которые подплывают к самой поверхности и хватают хлебные крошки, сверкая хвостами и разевая круглые рты.

Мысли плавно текут, такие же тяжёлые, как её веки, и в то же время лёгкие. Она как раз была в саду, да? Или она и теперь там, тянется потрогать пухлыми пальчиками одну из этих бело-золотых рыб. Нет, всё не так. Это случилось много лет назад. В четыре года она решила поймать рыбку, чтобы показать папе, но мама схватила её за руку и категорично сказала: «Нельзя!»

– Никогда не тянись вот так к воде…, а не то можешь упасть. Это очень важное правило, такое же важное, как то, что нельзя никуда ходить с незнакомыми людьми, и то, что ты должна всегда быть у нас на виду. Понятно?

Она уже не маленькая и не глупая, такие объяснения больше не нужны. Вот только она больше не у мамы на виду, и кое-что ещё не в порядке. В памяти гудит провал на том месте, где хранилось её имя. Если хорошенько постараться, можно вспомнить, как мамины губы складываются в это слово, но звука нет. Только…! Как можно забыть собственное имя?

Конечно, она его знает, просто что-то загораживает его в памяти. Можно попробовать вспомнить самостоятельно, и она разлепляет склеившиеся губы, но произносит только: «Мама!»

Глаза резко открываются, раздирая ресницы. Тот мальчишка! Он взял её за руку, и они окунулись в небо. Она вздрагивает, будто снова куда-то падает, но верёвка поперек груди и в ногах крепко держит на месте. Эта верёвка тяжёлая, влажная, пахнет солью и водорослями – вот что пахло прудом с рыбами.

Сесть не выходит – руки и ноги не слушаются, только бесполезно болтаются и не помогают скинуть верёвку. Она заболела? Поэтому такая слабая? Может, тот мальчик в окне просто привиделся от жара?..

Тихо. Надо успокоиться и решать проблемы по порядку. Внимательно осмотреться. Вот что сделал бы на её месте хороший учёный, такой, каким она собирается когда-нибудь стать. Это она помнит, даже если забыла собственное имя. Она глубоко вдыхает и сосредотачивается на том, что может выяснить из положения лёжа.

Поверхность под ней влажная и необычно прогибается под телом. Точно не спальня. Тут нет никаких её вещей – ни глобуса, который папа подарил на последний день рождения, ни лупы, с помощью которой можно разглядывать мельчайшие чешуйки на крыльях бабочек и жилки на листьях.

Мама предупреждала, что нельзя уходить с незнакомцами, но она и не уходила. Так получилось. Грудь сжимает так, что трудно дышать, и она вот-вот расплачется.

Собственные сдавленные вздохи злят, и она старается отогнать страх как можно дальше. Не время для паники! Нужно быть разумной. Оценить ситуацию, поискать зацепки.

Она смотрит теперь прямо вверх – это довольно просто, когда лежишь на спине. Свет струится сквозь нагромождение веток, образующих шатёр. Опираются они на что-то устойчивое. Получается запрокинуть голову назад и рассмотреть, что это что-то изогнутое и деревянное, но целиком не видно.

Резкий хохот чаек, зовущих друг друга, объясняет, что за шелест стоит в ушах. Это ровный шум прибоя. Наверное, рядом пляж. Но как это? Родители сказали бы, если бы собирались в поездку, и точно не увозили бы её тайно посреди ночи. Она бы подготовилась как следует, взяла бы сети и баночки для хранения. Ну и ещё этот мальчик, и то, как мама бежала к ней. Это точно не поездка на выходные, что-то тут не так.

С большим трудом она переворачивается на бок – верёвка соскальзывает. Оказывается, её не привязали, только неряшливо обмотали, будто хотели связать, но забыли. Она садится и поворачивается: теперь видно, что ветви опираются на изогнутый корпус корабля. Песок сырой, ночная рубашка промокла, в ней холодно.

– Венди! Ты проснулась! – Ветки шуршат, и внутрь просовывает голову ухмыляющийся мальчик из окна.

Венди. Это мамино имя. А её зовут… Джейн. Имя вдруг появляется, как из тумана, всё ещё едва различимое, так что непонятно, точно ли это оно. Её так зовут? Мысли тянутся, как карамель, которую Кухарка готовит из жжёного сахара. Иногда Джейн помогает на кухне. Там всё нужно точно отмерять, и ей это нравится, а ещё нравится, как малейшие изменения влияют на результат – это похоже на научные эксперименты. Но самое приятное – что терпеливое помешивание обязательно будет вознаграждено в конце, когда придёт время дегустации.

Жжёная сладость почти чувствуется во рту, карамель склеивает зубы. Джейн трясёт головой, и резкое движение возвращает мысли обратно в здесь и сейчас. Она обычно не такая рассеянная – наоборот, она очень разумная девочка, как часто говорят ей мама и папа. Но прямо сейчас в голове всё путается и плывёт, не давая сосредоточиться.

– Ты кто? – Она вжимается спиной в корабль, подтягивает ноги и обхватывает руками.

На вид он немногим старше, но если это он перенёс её сюда, если именно он выкрал её из комнаты, то он куда опаснее, чем просто мальчик.

– Я Питер, дурочка. – Он бочком пробирается меж ветвей в шатёр.

Вспоминается, как они приземлились, как она была вне себя от ужаса, и он сунул что-то ей в руки, объясняя, что это поможет. Лекарство? Она точно не помнит, память подбрасывает отдельные кусочки: ускользающий осколок неба, пляж, что качается под ногами, звездопад. Темнота. Они прилетели ночью, а теперь утро или даже полдень. Как долго её нет дома? Родители, наверное, с ума сходят.

– Мне надо… – она хочет потребовать, чтобы Питер вернул её домой, настойчиво смотрит на него, но язык прилипает к нёбу. Горло пересохло, и слова теряются где-то между языком и губами. Они все перепутались, и не получается выстроить их в правильном порядке даже мысленно.

Она огорчённо закрывает рот и пристально смотрит на Питера. Это он что-то сделал, заколдовал её, как в маминых сказках. Возможно, он сам вышел из этих сказок. От него пахнет сыростью и чем-то диким, как от того заросшего пруда, а ещё мёдом. Они свалились в этот мир, как рыцарь в волшебное королевство, и вот она здесь – где бы это «здесь» ни находилось. Солнечные лучики пробиваются сквозь листву и мерцают в волосах Питера, словно огонь, пожирающий всё на своём пути.

Он тоже разглядывает её, наклонив голову, будто удивляясь тому, как тихо и неподвижно она сидит. Будто это она – удивительное создание из другого мира (судя по всему, так и есть). Он присел на песок, и руки свободно свисают между нелепо торчащими коленками. Веснушки, разбрызганные по носу и щекам, похожи на ржавые звёзды. Зубы слишком уж острые. Венди старается не смотреть на них, потому что эта мысль пугает. Наверное, это ветки так бросают тень на его улыбку. Почти убедив себя в этом, она осторожно смотрит. Питер почти застенчиво поглядывает на неё из-под ресниц, будто нарочно демонстрируя, что бояться нечего. Глаза у него серо-голубые, как гроза или как голуби на Трафальгарской площади.

– Где это мы? – Она наконец-то складывает слова в предложение, но получается куда мягче, чем хотелось. Она собиралась обозвать его гадким вором и орать на него до тех пор, пока он не признается, где родители.

– В Неверленде, конечно, где ж ещё? – Питер отвечает так, будто ей понятно, что он имеет в виду, но его слова звучат как полная чушь. Она рассмотрела вдоль и поперёк весь глобус, который ей подарил отец, и на нём нет места с названием Неверленд.

– Ты что, забыла? – спрашивает Питер.

Она испуганно кивает, не в силах говорить. В животе холодное неприятное ощущение, будто она упускает что-то важное.

– Я Питер, – громко и медленно выговаривает он, показывая на себя. Затем показывает на неё: – А ты Венди.

– Это не моё имя. – Страх царапается в сердце. – Так зовут маму. Я… – но имя снова ускользает.

Голос дрожит. Такое чувство, будто перед ней головоломка: все кусочки перед глазами, но не складываются. Улыбка Питера чуть гаснет, как пламя свечи, поглощенное темнотой, но потом возвращается во всём своём сиянии.

– Нет, ты же наша Венди. Я разыскал тебя и вернул в Неверленд, так что ты снова будешь нашей мамой. Тут так принято. – Он снова склоняет голову, напоминая птицу. Но в этот раз не голубя, а нечто порасторопнее и поумнее – скворца или ворону.

Питер всё улыбается, но улыбка неприятная. Его слова не объяснили ничего, но просить объяснить ещё раз страшно, равно как и сказать, что он ошибается, потому что нет такой страны Неверленд, нет и быть не может, и он должен вернуть её домой. Она приглядывается. Питер – никакой не скворец, он совсем другая птица, с кривым клювом, предназначенным для охоты. Может быть, ястреб. Почему на ум приходят птицы при каждом взгляде на него? Ответ совсем рядом, вертится в голове, но стоит задуматься над этим, как он ускользает.

Нет смысла размышлять над неизвестным: она не знает слишком многого, и это пугает. Если хорошенько постараться, может быть, получится убедить себя, что всё это – просто кошмарный сон. Мама и папа скоро за ней придут, и всё вернётся к привычному порядку вещей. Её завернут в тёплое одеяло и усадят перед камином. Кухарка напечёт к чаю булочек с заварным кремом и вареньем, и все будут завороженно слушать историю этих удивительных приключений.

Может быть, мама даже достанет тот особый фарфоровый сервиз, оставшийся от бабушки, которую внучка никогда не встречала. Получится настоящий праздник, в самый раз, чтобы отметить её возвращение домой. Мама будет улыбаться, папины глаза загорятся, как случается, когда он слышит особенно интересную историю. Её собственные глаза щиплет, но она заставляет себя улыбнуться, чтобы показать, что не боится, и поднимает голову.

– Я принёс ещё попить. – Питер тянется наружу и достаёт потускневшую серебряную чашку с чеканкой. – Вот, тебе станет получше, и ты снова вспомнишь Неверленд.

Он протягивает чашку, подбадривая взглядом. Этим он поил её раньше? На лекарство не похоже, и пахнет приятно. Несмотря на все заверения Питера, что питьё поможет, не очень хочется пробовать. Как вообще можно вспомнить место, где никогда раньше не была, тем более место, которого даже не существует?

Она медлит, принюхиваясь к чашке, а Питер смотрит на неё с растущим нетерпением. Эмблема на боку чашки знакома – Королевский военно-морской флот. Папа как-то показывал ей корабли в гавани – на высоких мачтах гордо реяли красивые яркие паруса. Ну почему это она помнит, а собственное имя – нет?

– Пей. – Питер подталкивает её руку, и вот чашка уже на полпути к губам, а она даже не заметила, когда вообще взяла её у него.

Он надавливает на донышко, наклоняя чашку так, что остаётся только проглотить напиток или подавиться им. Питьё густое и сладкое. Это вкусно, и чем больше пьёшь, тем больше хочется. Она осушает чашку под одобрительный взгляд Питера. Нельзя ничего брать у незнакомых людей, особенно еду или напитки, но когда чашка пустеет, действительно становится лучше. Может, Питер не такой уж и опасный. Может, он правда пытается помочь. Внутри расползается спокойствие, уже не так страшно. Она сидит на холодном мокром песке, но ей тепло и уютно, будто в горячей ванне. Она широко зевает.

– Если хочешь, можешь поспать, – говорит Питер. – Как проснёшься, поиграем. Зуб даю, ты покажешь нам столько всего нового!

Хочется спросить, что он имеет в виду, но он молниеносно исчезает, просочившись через щель в ветвях. Позвать его тоже не получается – язык стал ещё тяжелее, чем раньше. Может, в самом деле прилечь. Внутри разливается тепло от питья – даже теплее, чем от чая, который заваривает Кухарка. Как будто заворачиваешься в тёплое одеяло, плотно, как в кокон. Может быть, она проснётся бабочкой. В полусне она улыбается этой картинке. Тут безопасно. Нечего бояться.

3. Вторая звезда справа

Венди одну за одной вытаскивает из причёски шпильки и выкладывает их в рядок на комоде. Закончив, она заплетает рассыпавшиеся локоны в простую косу. Серебряные нити прошивают медно-каштановые пряди. Первая седина появилась, когда волосы отросли после бритья налысо в лечебнице Святой Бернадетты, хотя она тогда была ещё почти ребёнком.

Из глубины платяного шкафа Венди вытаскивает широкие штаны, которые сшила себе в прошлом году. Она обещала Неду, что не будет носить их на улице. Это как их мебель или как её согласие звать Мэри по должности, Кухаркой, при посторонних, – просто ещё одна уступка свёкру. Штаны – это слишком новомодно, слишком по-мужски, приличные леди такое не носят. Как будто одежда Венди как-то выражает вкусы Неда и его отца, а не вкусы самой Венди.

Она надевает штаны и опускает иголки, нитки и ножницы в глубокие карманы. Они глубже, чем полагалось по выкройке, и туда поместится ещё что-нибудь, но что ещё можно взять? Что полагается брать с собой, когда отправляешься в выдуманную страну из детства, чтобы спасти дочь от мальчика, который отказывается стареть?

Венди сжимает губы, сдерживая горький смешок. С ним подбирается паника – только позволь, и она уже не сможет взять себя в руки. Всё, что она делает, слишком абсурдное, и при этом кошмарно настоящее. В животе крутит, и приходится заставить себя сосредоточиться на наряде. Она выбирает блузу с длинными рукавами. Не очень подходит, но ничего. Ещё она разыскивает старую пару ботинок на низком каблуке, поношенных, но крепких, и, наконец, шаль. Она мёрзнет с тех пор, как Питер унёс её дочь.

Венди распахивает окно, влезает на маленький столик для шитья под ним и выглядывает в ночь, держась руками за подоконник. Машинально ещё раз проверяет карманы, хотя знает, что ничего не выпадет. Приседает на подоконнике, неотрывно глядя в лондонскую ночь. Пора вернуть дочь домой.

Лондон, 1917

Венди сидит у окна в комнате отдыха, измученная и оцепеневшая. Доктор Харрингтон сдержал слово и запер дверь в её палату на всю ночь, но в безопасности она себя все равно не чувствовала. Всю ночь она подпрыгивала от каждого звука, каждого шороха шагов в коридоре. И теперь глаза упорно закрываются, несмотря на то что внутри звенит напряжение. Голова падает на грудь, Венди моргает слишком долго, а когда всё же открывает глаза, та девушка, не Тигровая Лилия, падает на соседний стул и набрасывается на неё с обвинениями.

– Чего вылупилась? – Агрессия в жестах девушки пугает Венди, и она машинально отодвигается вместе со стулом. Ножки скребут по полу, и одна из сестёр поднимает взгляд.

– Я не вылупилась. – Венди быстро опускает голову и смотрит в пол. Она едва шепчет.

Девушка наклоняется и с прищуром вглядывается Венди в лицо.

– Не сейчас, а вчера, в коридоре.

Венди решается взглянуть в ответ. Тигровая Лилия носила блестящие косы, у этой чёрные волосы свободно обрамляют лицо. Они не спутаны, но и не гладко расчёсаны, хотя от неё явственно пахнет чистотой и мылом. Кожа у неё темнее, чем у Венди, но теперь, когда она в каких-то дюймах, видно, что больше она ничем на Тигровую Лилию не похожа. Лицо круглее, в оспинках, как от какой-то детской болезни. Между передними зубами – щербинка, которую видно, когда девушка вызывающе скалится.

– Ты мне кое-кого напомнила, вот и всё. – Отойдя от первого удивления, Венди поднимает голову и сжимает зубы. Они обе не по своей воле здесь оказались, так что она не позволит себя запугать или затравить.

– Тут никто на меня не похож. – Девушка вызывающе выпячивает челюсть. – Я из племени кайна, и с тех пор, как умерла моя мать, я единственная кайна в Лондоне.

Она произносит эти слова так, будто сила высказывания может сделать их правдой. Венди нечего возразить, но она замечает: девушка прячется за своей яростью, как под плащом, а внутри у неё рана, и это очень знакомо Венди. Теперь она похожа не на Тигровую Лилию, а на мальчиков Питера, заблудившихся так далеко от дома, что они не смеют даже признать, что скучают по своим постелям и своим матерям.

– Извини, я не понимаю, о чём ты. Что такое племя кайна?

Венди не может даже предположить, сколько лет этой девушке. Она выглядит то младше её самой, то намного старше.

– Это мой народ.

– Они… Ну то есть ты индианка, да?

– Кайна. Племя бладов. Из Конфедерации черноногих. При чём тут Индия? – последнее слово она растягивает, пристально глядя на Венди, и та горячо краснеет.

– Прости, – быстро отвечает она.

К её облегчению, девушка не уходит. Она, скрестив руки, раздражённо откидывается на спинку стула, но в глазах заметно любопытство, и Венди этим пользуется.

– Я не хотела тебя обидеть, правда, прости. А как ты оказалась тут, если… – Венди спотыкается, будто на этих словах вступает на лёд замёрзшего озера и не знает, выдержит ли он.

Девушка фыркает – почти смеётся.

– Имеешь в виду, тут? – Она обводит рукой комнату. – Или в Лондоне?

– И там, и там, наверное.

Венди сражается с улыбкой, потому что боится, что девушка разозлится и перестанет разговаривать с ней. Пусть она и не Тигровая Лилия, но в этом месте, где кричат, где полно бдительных сестёр с санитарами, эта девушка оказалась ближе всего к тому, что зовётся «друг». Она не вскочила и не умчалась прочь, так что Венди надеется, что она чувствует то же самое. А вдруг она такая же одинокая под всеми этими громами и молниями?

Девушка закатывает глаза, будто рассказывать о себе – тяжкий труд. Но в её голосе появляется особая нотка, по которой Венди понимает: вряд ли её часто слушали в последнее время.

– Отец умер, когда я была совсем маленькая. Когда мне исполнилось десять, маму взял замуж один англичанин. Он перевёз нас из Канады в Лондон. Меня он брать не хотел, но мама не поехала бы без меня.

Об отчиме она говорит с яростью. Венди её не винит. Кем нужно быть, чтобы потребовать у матери бросить ребёнка?

– Через год после того, как мы приехали в Лондон, мама умерла, рожая мою младшую сестру. Малышка тоже умерла, ей даже имя дать не успели. Отчим оставил меня у себя ненадолго. Я жила вместе с горничными – так он мог делать вид, что меня не существует. Потом он решил жениться на какой-то англичанке, а той не нравилось видеть напоминание о том, что он был женат до неё, так что он отослал меня сюда. Мне было пятнадцать. Это случилось четыре года назад.

Венди сидит, разинув рот, с комком в горле. Невозможно представить, чтобы кто-то обращался с другим таким образом, особенно с ребёнком, но девушка только пожимает плечами, как будто этот рассказ нисколько её не ранит – по крайней мере, делает вид.

– Какой ужас. – Венди тянется к руке собеседницы, но надменный взгляд примораживает её к месту.

Лёд воображаемого озера идёт трещинами под ногами, и Венди роняет руку на колено и принимается рассматривать ногти, будто она именно это и собиралась сделать. Сестра, которая вчера помогала переодеваться, ещё и обрезала ей ногти так, что было больно, – тоже ради мифической безопасности, как и запертая дверь.

– Ну, а ты? Ты как тут оказалась? – спрашивает девушка.

Теперь уже Венди издаёт этот неженственный фырк, похожий на смех.

– Я придумываю истории. Вру. Не различаю, где реальность, а где выдумка. – Венди кривит губы: всё это звучит так нелепо, если произнести вслух. – По крайней мере, так говорят мой брат и доктор Харрингтон.

– Какие истории? – Девушка расплетает руки и выглядит теперь не такой закрытой, но Венди чувствует, как злость за эту девушку превратилась в тугой узел страха внутри. Она поклялась сама себе, что сохранит Неверленд. А если это ловушка? Если эта девушка докладывает доктору Харрингтону?

Та внезапно касается руки Венди – а сама Венди побоялась так сделать. Взгляд не назвать тёплым, но в нём искренность. Девушка снова выглядит совсем юной, младше своих девятнадцати, и в то же время будто намного старше. Невозможно представить, каково это – взрослеть в таком месте. Лечебница Святой Бернадетты кого угодно сделает жёстким и озлобившимся, но Венди не видит ни следа злобы в глазах напротив. Решительность. Сила. Может быть, немножко боли и негодования. Но не жестокость. Она не шпионка, она не выдаст Венди.

– Если не хочешь, можешь не говорить, – добавляет она.

Эти слова распускают узел в груди Венди. Хочется довериться. Ещё больше хочется показать лечебнице, что её так просто не запугать. Она будет рассказывать о себе, но только тогда, когда решит сама, и тем, кому захочет.

– Был… Он и есть… Один мальчик по имени Питер. Когда я была маленькой, он унёс меня и моих братьев в другую страну, очень далеко. Там были и русалки, и пираты, и инд…

Венди осекается и пытается вспомнить: Тигровая Лилия хоть раз упоминала, как называется её племя? Или они все были просто индейцами, ничего больше, потому что так сказал Питер?

– Что потом? – спрашивает девушка, но теперь Венди терзают совсем другие сомнения: неожиданно она смущается. Хочется понравиться собеседнице; она даже робко надеется, что, может быть, они подружатся.

– Ты не будешь смеяться?

– Нет, мне интересно. Но знаешь что… – Девушка наклоняется, достаёт что-то из корзины на полу рядом со своим стулом и суёт в руки Венди. Это оказываются пяльцы, с которых свисают разноцветные нитки. – Сёстры и санитары обычно не трогают нас, если мы делаем что-то полезное с их точки зрения. А вот если мы будем сидеть и болтать, они начнут приглядываться.

– Да я только всё запутаю. – Венди пытается вернуть пяльцы, потому что вспоминает, как мама в детстве пыталась научить её вышивать. Она знала, что юная леди обязана уметь вышивать, но она перепутывала нитки, ей никогда не хватало терпения, всегда хотелось заняться чем-нибудь другим: почитать, придумать свою собственную историю, уговорить братьев разыграть целую пьеску для игрушек в детской. В итоге стежки у неё всегда выходили кривые, нитки запутывались и рвались. Единственное, что у неё получилось действительно неплохо, – это пришить тень Питера обратно, да и та увяла и истаяла, как только они прилетели в Неверленд.

– Я тебя научу, – говорит девушка.

– Сёстры вряд ли дадут мне иголку. – Венди бросает взгляд на свои обстриженные ногти. Невозможно даже представить, чтобы ей разрешили иметь даже самый крошечный кусочек металла, достаточно острый, чтобы пустить кровь.

Девушка машет рукой, развеивая сомнения Венди.

– Сёстры берут с собой вышивку и шитьё, чтобы было чем заняться, но они вечно всё теряют и забывают. Не так сложно раздобыть тебе собственные принадлежности. Я отлично умею хранить тайны и прятать вещи. – Она ухмыляется. – Кстати, я Мэри. Мэри Белая Собака. Мама назвала меня Мэри. Бабушка – Белой Собакой, но это имя никому не нравилось, так что по документам я Мэри Смит.

Поток слов захлестывает и кружит Венди, и ей это нравится. Она собирается и тоже представляется:

– Я Венди. Венди Дарлинг. Очень рада знакомству.

– Венди, – широкая улыбка Мэри кривоватая, но очаровательная, – расскажи мне о себе.

Лондон, 1931

Ночной ветер путается в волосах Венди, раздёргивает косу, бросает пряди в лицо. Она смотрит вниз. До дворика под окном не так далеко, но достаточно. Если она не справится, если упадёт, она точно сломает кость, а может, и не одну.

Когда давным-давно они с Джоном и Майклом только вернулись из Неверленда, Венди было чудовищно плохо. Неделями она лежала в постели с лихорадкой, как будто чем-то заразилась и теперь её тело отвергало воздух Лондона. Родители сначала терпели, прикладывали холодные полотенца ей на лоб и поили тёплым бульоном, ласково держали за руку и спрашивали, где пропадали дети. Их не было почти две недели, а потом они внезапно вновь появились в детской, будто никуда и не девались.

Она пыталась рассказать, но объяснение больше напоминало сказку, и её мама и папа так и решили. Они полагали, что она путается и бредит из-за лихорадки. Но когда жар спал, а история не изменилась, они сперва огорчились, а потом разозлились. Венди помнит, как Джон и Майкл метались между ней и родителями, слегка напуганные и неуверенные, – они хотели, чтобы она подтвердила их слова, но уже не знали, во что верить.

Пока она болела, родители наполовину убедили Джона и Майкла в том, что Неверленда быть не может. Чем мама и папа сами себе объяснили пропажу детей, Венди так и не узнала, но ясно было одно: они не сомневались, что её рассказы правдой быть не могут. Они обвинили Венди в том, что она задурила братьям голову, сбила их с толку. Венди уже видела, как прорастают семена сомнения в душах Джона и Майкла, и отчаялась убедить их и переманить на свою сторону.

Она боялась, горевала и всё ещё почему-то болела, хотя жар спал. Насколько проще было бы верить в Неверленд, если бы её братья верили с ней.

Венди залезла на высокий шкаф в детской и прыгнула вниз без раздумий. Она была так уверена, что полетит по комнате, как летала в ту ночь с Питером, что не испугалась и не засомневалась ни на миг, пока не рухнула вниз и не сломала руку.

Она потирает руку, будто ещё чувствует внутри тень того старого перелома. Тогда она была ребёнком. Если она устроит то же самое сейчас и упадёт, что она объяснит Неду и братьям? Истерия – знакомое слово звенит в ушах. Джон и даже Майкл теперь ей доверяют. Нужно ли всё это разрушать? Если это может спасти Джейн – да.

Можно пробраться по чёрной лестнице, но вдруг свёкор оставил кого-то наблюдать за домом, вдруг в тенях рыскают полицейские?

Нет. В первый раз она отправилась в Неверленд через окно. Питер тоже забрал Джейн через окно, так что и Венди пройдёт этим путём. Сейчас нужна вся вера, которую она несла сквозь годы, нельзя допускать ни тени сомнений. Её разум, её правда принадлежат ей одной – не доктору Харрингтону, не братьям. Только она может спасти Джейн – больше некому.

Венди неотрывно смотрит на звёзды, запретив себе думать про твёрдые, жёсткие, дробящие кости камни внизу. Джейн. Нужно думать про Джейн. Счастливые воспоминания. Она заносит ногу. Счастливые.

Вот только её самое счастливое воспоминание – это одновременно и самое тревожное: воспоминание о том, как она впервые взяла Джейн на руки. Нежная тяжесть этого липкого от крови комочка, красного, кричащего в её объятиях. У Джейн тогда были волосы Неда – всего несколько тёмных прядей, прилипших к ещё мягкому черепу. Именно тогда любовь разорвала сердце Венди, впустив внутрь страх. Если любишь что-то, то тебе есть что терять.

Венди знала, что это так, с тех пор, как потеряла Неверленд, с тех пор, как Майкл отправился на войну и вернулся с полными призраков глазами, с тех пор, как родители поднялись на борт обречённого корабля. Но насколько же острее вспыхнуло это знание, когда она впервые взяла на руки Джейн.

Каково было её собственной матери зайти много лет назад в детскую и обнаружить, что не один, а все трое её детей исчезли? Если бы та осталась жива, Венди смогла бы спросить у неё, узнать, испугалась ли она так же, когда родилась Венди. Но не у кого было узнать, каково это – быть матерью, никто не предупредил, как легко разбивается материнское сердце, когда дочь делает первые шаги, идёт и падает.

Ни она, ни Джон, ни Майкл в детстве даже не задумывались, каково пришлось их родителям, когда дети отправились в своё большое приключение. Нет, они были бессердечны и жестоки. Ни разу не оглянулись, когда улетели вслед за Питером. А когда вернулись, Венди продолжала твердить про приключения, про то, как мечтает вернуться обратно в эту чудесную несуществующую страну. Каково было родителям слушать такое, когда они даже не знали, куда делись их дети и что с ними могло случиться? Их собственная дочь вернулась и внезапно оказалась совсем чужой.

Той ночью и сама Венди не задумалась, сколько проблем принесёт и братьям, и родителям их побег. Её волновала только свобода, которую она получила, выскочив из окна детской, только возможность хоть ненадолго стать кем-то большим, чем просто второй матерью для братьев.

Потом они прилетели в Неверленд, и оказалось, что там есть целый набор правил, которые менялись по первому капризу Питера, – и он хотел, чтобы она стала матерью не только Майклу и Джону, но и всем его мальчикам. Но даже несмотря на это, она жаждала туда вернуться. Почему? Потому ли, что хорошие стороны перевешивали недостатки, или потому, что часть её осталась на острове? Что-то незавершённое, недоделанное?

Венди отдирает пальцы от оконной рамы, глубоко вдыхает, выбрасывает из головы все мысли, кроме мыслей о Джейн, и шагает.

Ветер свистит пронзительно и резко. Одежда хлопает, как паруса и флаги на том давнем пиратском корабле. Джейн. Джейн. Джейн. Венди яростно думает про дочь, любовь и боль сплетаются в одно. Счастье. Дом. Проскальзывает непрошеная мысль: она возвращается домой.

Венди взмывает вверх, едва не коснувшись пальцами ног брусчатки во дворе, резко поднимается и летит над воротами, погружаясь в небо над Лондоном. Вверх, вверх, Венди поворачивается, пока небо не оказывается под ней, и она плывёт в него, летит на ту сторону ночи, где ждёт её Неверленд.

Воздух больше не визжит, а победно кричит. Тело помнит полёт, помнит, как мышцы борются с земным притяжением, и годы осыпаются вниз. Венди раскидывает в стороны руки – шаль натягивается крыльями и обнимает сияющую тьму. Она наклоняется, вращается, закладывает петлю, и страх уходит с каждым движением. Под ней раскинулась карта Лондона – светящиеся точки, которые сливаются воедино, когда она ускоряет полет.

Там Вестминстерское аббатство? А там Сады Кью? Она снижается, потом вновь взмывает выше – как падающая звезда наоборот. Это восхитительно. Боль в сердце отпускает, и на мгновение Венди разрешает себе расхохотаться вслух. Ветер подхватывает смех и уносит назад.

Неверленд. Венди присматривается к звёздам в бархатном небе. Это уже не те звёзды, что сияют над Лондоном. Она уже пролетела сквозь невидимый барьер туда, где светят иные, невозможные звёзды. Поздно поворачивать назад, да она и не собирается. Венди находит вторую звезду справа, знакомую, зовущую к себе её душу, и летит к ней, прямо до самого утра.

4. Потерянные мальчики

На языке ягодный вкус, только слегка, едва заметно хрустит песок. Она помогала Кухарке готовить джем к булочкам и облизывала ложку, которой его помешивала. Наверное, это сахар и тепло от печи так её разморили.

Она встряхивается, будто отгоняет едва слышный отзвук. Нет. Конечно. Она же не в кухне. Она даже не дома. Она в Н… Название вертится на языке, прячется за вязким туманом в голове. Да почему же не получается ясно мыслить? Джем, карамель из жжёного сахара и этот сладкий привкус на языке…

Неверленд! Она ловит название в полёте, как бабочку в сеть. Сеть нужно крепко держать, чтобы не упустить. Но собственное имя всё так же ускользает от неё. Тот мальчик, Питер, звал её Венди, а страну – Неверлендом.

Венди. Мамино имя. Питер откуда-то знает её маму? Мама никогда не говорила ни о Питере, ни об этом месте, а она бы уж наверняка запомнила такую необычную историю. Нужно не забыть спросить у Питера, когда тот вернётся.

Она садится – выходит проще, чем до того. Это сегодня Питер дал ей своё сладкое питьё, которое должно было помочь? Или вчера? Она вспоминает, как лежала на песке. Помнит, что было страшно, а потом – нет, потом все мысли и опасения будто прибоем смыло.

Пахнет морской водой и сырой древесиной. Снаружи её временного убежища верещат птицы. Голова болит, но рукам и ногам уже можно доверять. Она встаёт на колени и выглядывает наружу меж ветвей. Птичьи вопли превращаются в мальчишечьи голоса, а потом её зовёт Питер:

– Венди! Венди, вставай! Я всех привёл с тобой познакомиться!

– Я не Венди, я…

Испуг царапается в сердце, когда до неё доходят слова Питера. Всех? Кого – всех? Кто с ним? Она пробирается сквозь ветви, щурится на ярком свету. Питер босиком стоит на песке, уперев руки в бока, медные волосы полыхают на солнце. За ним полукругом выстроились мальчишки. Самому маленькому, который жуёт истрёпанный край рубашки, на вид не больше пяти. Глаза дикие, на щеках грязь, в волосах, что больше похожи на гнездо, запутались листья. Вообще-то, у всех одежда требует починки, а ещё ни у кого нет обуви.

Мама с Кухаркой учили её шитью. Кухарка даже заметила, что она учится быстрее, чем училась мама, когда была вдвое старше. Каждый раз она старается шить аккуратно и ровно, представляя, что стежки – это будто научные наблюдения. Она моргает. Почему она задумалась о шитье? Почему здесь так трудно сосредотачиваться на чём-то одном дольше, чем на мгновение? Ужасно досадно. Она ведь о чём-то хотела спросить Питера, да?

Все мальчишки смотрят на неё: кто-то робко поглядывает, кто-то глазеет с любопытством, кто-то недоверчиво щурится. Она уставилась на них в ответ: какое право они имеют так на нее пялиться, если она попала сюда не по своей воле? Младший, с рубашкой во рту, придвигается к Питеру и прячется за него, и вся напускная отвага с неё слетает.

Яркое полуденное солнце делает тени мальчишек похожими на лужицы пролитых чернил. Только у Питера тени нет. Она точно знает, что любой предмет отбрасывает тень. Наверное, какой-то обман зрения или…

– Венди, знакомься. Мы сейчас пойдем играть, но сначала все представимся.

– Я… – она не успевает даже возмутиться: Питер перебивает так резко, будто зажимает ей рот ладонью, так что она не может вставить ни слова.

– Начнём с тебя. Ты Венди, а я Питер. – Улыбка сверкает, как солнечные блики на воде, и точно так же сбивает с толку.

Она хочет возразить, но из-за улыбки Питера кажется, будто мир перевернулся вверх тормашками, голова кружится, воздуха не хватает. Когда небо и земля возвращаются на свои места, она моргает и озадаченно смотрит на мальчишек вокруг.

Их настойчивые взгляды сверху вниз приносят чувство незащищённости. Она встаёт на ноги и стряхивает, насколько может, песок с ночной рубашки. Питер вроде бы что-то говорил, да? Что он там болтал?

Она выпрямляется, чтобы казаться как можно выше, расправляет плечи. Кухарка, вспоминает она, ниже и мамы, и папы, и она всегда твердила, что вот так проще всего противостоять, если кто-то хочет тебя унизить. Прямо как животные в дикой природе, которые стараются выглядеть крупнее, чтобы отпугнуть хищников. Правда, сложно представить, чтобы кто-нибудь спорил с Кухаркой, когда у неё этот особенный взгляд, даже дедушка – хотя она бы взглянула на это.

Она едва не хихикает от этой мысли, и становится не так страшно. Теперь, когда она присмотрелась, заметно, что многие мальчишки, даже её возраста или старше, ниже, чем она.

– Меня зовут Артур, как короля. – Самый высокий выходит вперёд, едва не сбив с ног самого мелкого из мальчишек. Имя он бросает, как вызов, будто предлагая поспорить, с жёстким выражением лица.

На плечах у него шкура какого-то зверя – непонятно какого. Низ штанин обтрёпан, на поясе они держатся с помощью куска верёвки. В руках обструганная ножом палка высотой почти с него самого. Он погружает палку в песок и, опершись на неё, пристально глядит на девочку.

– Так что, тебя правда зовут Венди?

Вопит чайка – её тень падает на мальчишку и соскальзывает на песок, пока птица нарезает круги над головой. Артур и некоторые другие мальчики смотрят на девочку так, будто они знакомы или думают, что знакомы, хотя она точно ни разу не встречала никого из них.

– Я… – она собирается сказать «нет», но Питер снова её обрывает, мешая ответить:

– Конечно, её зовут Венди. Она будет нашей мамой.

Он упрямо сжимает губы. Так он выглядит гораздо старше, чем кажется из-за худобы, но только на минутку – потом он снова криво ухмыляется.

– Правда же, Венди? Ты наша мама, будешь нам готовить, рассказывать сказки и ухаживать, когда заболеем.

– Я не умею готовить, – выпаливает она и даже не совсем врёт.

Она и правда только начала учиться у Кухарки и ещё ни разу не готовила ничего самостоятельно. Добрую половину времени на кухне она отвлекается на рассказы Кухарки о том, как та жила в Канаде до переезда в Англию. Пока мамы нет рядом, чтобы приглядывать за ними, а иногда даже при ней легко уговорить Кухарку рассказать про Звёздного мальчика, про Верхний народ, который живёт на небе, или про разнообразных птиц, животных и растения, которые встречаются в Канаде и которых нет в Англии.

А вообще-то, какая разница, умеет она готовить или нет? С чего это Питер раздаёт команды и приказывает, что делать и кем быть? Она не собирается быть ничьей матерью ни сейчас, ни, возможно, вообще, и между прочим, половина этих мальчишек старше её. Она открывает рот, чтобы высказать всё это, но Питер и теперь её перебивает:

– Не придуривайся. – Он хватает её за руку и обрывает спор, не дав ему начаться.

Питер тащит её за собой, так что приходится или идти за ним, или свалиться и наесться песка. Он почти бежит, а она слишком растерялась и запыхалась, чтобы сопротивляться. Мальчишки идут за ними, болтая и пихаясь по пути.

Питер ведёт их с залитого солнцем пляжа. Она оборачивается и успевает впервые разглядеть целиком корабль. Вообще-то это половинка корабля, выброшенного на берег, как выбеленный солнцем скелет чудовищно большого кита. Одна мачта уцелела, остальные разломаны пополам. На верхушке целой мачты плещется флаг. Время, солнце и дождь превратили его из чёрного в серый, но когда ветер расправляет его, девочке ухмыляются череп и скрещённые кости.

Пираты. Отец прочитал с ней «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона после того, как они сходили посмотреть на корабли в гавани. История ей понравилась, так что она попросила маму тоже рассказать историю про пиратов. Мама всегда сама придумывала истории, а не брала из книги, но они были точно такие же настоящие, как и книжные, как будто они всегда существовали, а мама просто их вспоминала.

Раньше она умоляла маму показать ей книгу, где написаны все эти истории, потому что была уверена, что эта книга где-то спрятана и что в ней должна быть куча самых красивых и самых страшных картинок в мире. Все истории собирались в одну – про приключения Белого Воробья и Ловкой Швейки. В маминых рассказах могло случиться что угодно.

Когда до неё дошло, что на самом деле нет никакой книги, она решила, что в таком случае Белый Воробей или Ловкая Швейка вполне могут встретить команду подлых пиратов в следующем приключении. Но как только она это предложила, мама изменилась в лице, взгляд стал мрачным, и она сказала, что хватит на сегодня рассказов. С тех пор просить рассказать о пиратах дочь боялась.

Когда она подросла, сказок на ночь стало меньше, но иногда она ляпала что-то такое, от чего та же туча заволакивала мамины глаза. Нельзя было угадать, что вызовет эту тучу и о чём лучше не спрашивать. Мама не кричала, даже не сердилась, но повисала такая тишина, что становилось ещё хуже. В такие моменты она будто уплывала куда-то – туда, откуда могла и не вернуться назад.

– Пошли. – Питер тянет за руку, увлекая к опушке леса.

Высоко над ними в голубом небе виднеется пятнышко, будто дымок, едва различимый на фоне небесной сини. Песок под ногами сменяется землёй, утоптанной тысячами шагов. Они будто шагнули в совершенно иной мир, вступили на ровную линию, ведущую от пляжа и уходящую под деревья. Девочка смотрит на плотный навес ветвей над головой, успевает заметить всполох красного и голубого – наверное, птицу. Она пробует распознать деревья по листьям и коре, но не видит ничего знакомого, а Питер идёт слишком быстро, так что она не успевает ничего рассмотреть.

– Вот тут мы живём. – Питер останавливается так резко, что она в него врезается.

Дыхание перехватывает – на миг девочка забывает всю свою злость. Меж ветвей раскинулся замок с башенками, лестницами и укреплениями. Мостики, платформы и переходы опасно кренятся, приткнувшись к стволам и веткам: некоторые из них выглядят совсем новыми, а некоторые – очень древними. Всё это выглядит так, будто выросло, а не было построено – кроме тех частей, которые, очевидно, раньше были кусками корабля на берегу. Кое-что вырезано прямо в живых деревьях или сплетено из ветвей, которые всё ещё растут из ствола.

Всё целиком смотрится так, будто здесь начинали строить, забрасывали, вновь возвращались, и так много раз на протяжении бесчисленных лет, так что ничто не сочетается друг с другом. Самое большое единообразие сохраняет ограда из длинных кольев, с двух сторон окружающая лагерь. В центре среди деревьев расчищено пространство, где располагается костёр с чугунным котелком – наверное, котелок тоже утащили с корабля.

– Тут ты будешь для нас готовить, – говорит Питер.

Он сияет, будто выдал что-то очень умное, а у неё вновь кружится голова, и это вовсе не приятно. Кровь вскипает от макушки до пят, бросается к щекам.

– Я же сказала, я не умею готовить! – Она выдёргивает руку и топает.

Он всё ещё не объяснил, где расположен Неверленд и почему он зовёт её маминым именем – да он вообще не слушал ни единого её слова. Он ни разу не спросил её мнения – только приказывает, будто его слово здесь закон, который скрепляет воедино это место и делает вещи настоящими; с неё довольно.

Мальчишки вокруг притихли с круглыми глазами: что она сделает? Что он ответит? Глаза Питера, в тени серые, как разгулявшаяся гроза, ещё темнеют, и в них уже не обида, а злость. Это угроза, она очень хорошо видит её и радуется, что не толкнула его, хотя очень хотелось.

– Хватит. – Питер снова хватает её за руку, впиваясь ногтями, и девочка не может сдержать тихий испуганный вскрик.

Когда он отпускает её, на коже остаются красные полумесяцы. Так же быстро, как и пропала, на его лицо возвращается улыбка – самая сладкая вещь на свете, как сахар, что плавится в медном котелке. Девочка вновь чувствует, что краснеет, и необъяснимо хочется простить Питера, так же сильно, как мгновение назад хотелось его оттолкнуть.

– В готовке ничего сложного, – мягко, терпеливо уговаривает Питер. – Смотри, я покажу, как надо.

Он смотрит на неё из-под ресниц и подбадривает улыбкой. Вопреки всему девочке становится любопытно, и она подходит ближе. Когда её учила Кухарка, у них были чёткие правила, но в действиях Питера нет ни следа той научной точности, только чистый хаос. Он хватает листья пригоршнями и бросает в котелок не глядя. Она пробует распознать листья, чтобы подбодрить себя: дуб, рябина, ясень. Эти деревья привычны ей, но есть ещё листья, похожие на красный сандал и джамболан – эти она ни разу не видела вживую, но часами рассматривала с отцом на картинках из его книг. Все эти деревья не должны расти рядом.

Питер добавляет горсть крыжовника. Язык прилипает к нёбу. В его руке ещё и галька, гладко обкатанная и просоленная морем. Хочется возмутиться, но голос снова не слушается. Движения Питера завораживают. В животе бурчит, и она вспоминает, как давно не ела. Питер помешивает всё это палочкой, и от котла поднимается невозможно аппетитный аромат.

– Видишь? – Питер поблёскивает лукавым весёлым взглядом, будто кремень высекает искру: он приглашает её поспорить. – Ничего сложного, я же говорил.

– Но это же… – конец фразы повисает в воздухе. Вместо этого она кивает. В самом деле ведь пахнет вкусно. Если попробовать чуть-чуть, ничего не случится ведь?

– Подавай ужин, а потом поиграем все вместе.

Слова Питера не похожи на просьбу, хоть это и нечестно. Она ведь гостья, в отличие от остальных, а в гостях обычно не работают. Но она вновь кивает и подбирает стопку чашек рядом с костром. Проще не сопротивляться – так меньше болит голова.

Чашки – просто пустые кокосовые скорлупки, и это почему-то ужасно её смешит. Всё тут такое дурацкое. Она не может удержаться от смеха, пока зачёрпывает из котла варево и передаёт чашки мальчишкам.

– Видишь, как весело! – Питер смеётся вместе с ней, радостно и невесомо, как будто листик задевает по щеке. Дрожь пробирает.

Когда она отдаёт последнюю чашку мальчику, тот грустно смотрит на неё. На щеке у него, под левым глазом – вспухший синяк. Но она не успевает спросить, что случилось: Питер шумно прихлёбывает, залпом выпивает свою чашку и вытирает губы.

– Давайте доедайте. А пока мы едим, Венди расскажет нам сказку.

– Я не знаю никаких сказок.

– Это твоя обязанность, – заявляет Питер. – Все матери знают сказки. Иначе зачем они нужны?

И снова в его глазах мелькает угроза. Девочка сглатывает комок в горле и опускает взгляд.

– Можно я хотя бы суп свой попробую сначала? Он так вкусно пахнет. – Она пытается делать вид, что соглашается с Питером. Может, когда она поест, он уже и забудет про сказки.

Она оглядывается на остальных. Мальчишки едят: некоторые с аппетитом, некоторые будто испуганы. Она растерянно смотрит в свою чашку. Суп выглядит точно как тот «как бы черепаховый» суп, который готовит Кухарка, вот только сделан он из листьев и воды и заправлен грязью. Она видела, как Питер бросал всё это в горшок, но почему-то не может удержать картинку в голове. Как будто существуют две правды, и одна закрывает другую, как луна при затмении.

В животе снова урчит. Она подносит чашку ко рту и осторожно пробует. Удивительно, но суп тёплый и густой. Может, в этом фокус: верить, что суп – это на самом деле суп, и не давать себе времени засомневаться.

Она только собирается отпить ещё, как Питер придерживает её за руку, не давая поднять чашку. Взгляд, устремлённый на её лицо, пронзительный и настойчивый – похоже на зверька, например, на лиса, который выглядывает из зарослей. Он сам не отбрасывает тень, но тени от листьев делят его лицо на тёмные и светлые пятна. Внезапно кажется, что эти пятна можно убрать с его лица, и под ними откроется что-то ужасное.

– Потом поешь. Сейчас ты должна рассказать сказку. Так будет правильно, – мягко настаивает Питер. В его голосе – расслабляющее гудение, как будто на флейте играют, но слишком тихо, чтобы толком расслышать. Но она чувствует этот звук, который отдаётся где-то в грудине. Будто ветер играет в камышах и танцует в кронах деревьев. Из-за этого хочется соглашаться со всем, что он скажет, хоть и непонятно почему.

Может быть, получится припомнить одну из маминых историй про Швейку и Белого Воробья. Что случится от одной истории? Девочка вздыхает, прикидывая, как начать, но все сказки, которые она слушала годами, вылетели из головы. Она помнит, что Белый Воробей постоянно дурачит остальных – от императоров и королей до мальчишек с конюшни и других птичек, которым он прикидывается другом. Но помимо этого на ум не приходит никаких подробностей – ни приключений, ни шуток, вообще ничего.

Вместо Воробья она вспоминает Ловкую Швейку. Может, про неё рассказать? Порой Швейка – подруга Белого Воробья, которая помогает ему во всех играх и шалостях, но в других сказках Швейка пытается помешать Воробью. Или всё наоборот?

– Ну… – она медлит. От одной мысли о сказках хочется спать – на ум приходит, как мама подтыкает одеяло, укладывая её спать, и теперь хочется прилечь. Она зевает так, что челюсть щёлкает. Питер трясёт её за плечо – она резко выпрямляется.

– Давным-давно… – подсказывает он.

– Давным-давно, – послушно повторяет она, хотя язык едва ворочается, – жил один Воробей, который мечтал побывать в королевском дворце. Так что он попросил Швейку сшить костюм из всех перьев, которые только можно найти. Воробей больше не мог летать, поэтому Швейка помогла ему смастерить воздушного змея.

Она замолкает, трясёт головой. Истории перепутались. Всё это случилось в двух разных сказках. Хочется зарыться в одеяла и послушать, как мама расскажет эту историю правильно. И чтобы за окном шёл дождь и гром гремел время от времени, придавая рассказу остроты. Всё злое и страшное, вроде грозы, останется снаружи, а они с мамой будут в безопасности внутри.

Когда она была совсем маленькой, некоторые истории про Белого Воробья её пугали. Она никак не могла понять, почему его зовут Воробьём, если он ведёт себя как самые разные птицы. Иногда он был яростным, как ястреб, а иногда горделиво расхаживал вокруг, как павлин. А в другие минуты становился маленьким и беззащитным, как голубь, и тогда казалось, что ему ужасно грустно. Он постоянно менялся, было невозможно понять, кто он такой, и в любую минуту могло оказаться, что он врёт – и всё это пугало её больше всего. Питер, стоящий рядом, нетерпеливо притопывает.

– Ты неправильно рассказываешь, – раздражённо заявляет он.

Плечи опускаются сами собой – она забывает наставления Кухарки и сжимается. Как же можно было всё так перепутать? Но есть ведь и другие истории, да? Те, в которых Белый Воробей очень милый, где он самый добрый, самый вежливый в мире.

Она почти видит перед собой мамино лицо, на котором сияют восторг и печаль, будто сердце рвётся от огромного счастья и огромной тоски – она изображает, как Умная Швейка несла в ладонях Белого Воробья, вытащив его из зарослей терновника. Это рассказ про то, как Швейка спасла жизнь Воробья – так они встретились и подружились. Счастливая история. Может, Питеру такая понравится больше.

– Давай же. – Питер снова топает, надувает щёки и шумно выдыхает.

Она сама злится в ответ на его нетерпение. Почему он решил, что знает её истории лучше, чем она сама? Откуда ему вообще знать, как правильно? Она расправляет плечи, прочищает горло и пробует ещё раз. Даже если она снова всё перепутает, в одном она уверена: сейчас у неё нет никакого настроения рассказывать сказку про доброго и милого Воробья.

– Воробей пошёл на ярмарку, где остальные птицы продавали домашние пироги или самодельные деревянные игрушки. – Голос становится увереннее и громче. – Он перепачкался в золе, чтобы его было невозможно узнать, и пришёл украсть по пёрышку у каждой птички на ярмарке – так он стал бы самой красивой, могучей и быстрой птицей из всех.

Мальчишки вокруг опустили чашки, слушая внимательно и с интересом. Только Питеру будто всё не по нраву. Он хмурится, брови нависают над странными глазами.

Она вроде бы помнит следующую часть – ту, где Швейка тоже маскируется и пробирается на ярмарку, чтобы рассказать птичкам про замысел Белого Воробья. Они обращают его план против него самого, так что когда он добирается до края ярмарки, оказывается, что это у него самого повыдёргивали все перья. Он так нелепо выглядит, что никак не может пойти в таком виде в королевский дворец, так что он убегает и прячется на острове посреди океана, пока перья вновь не отрастают.

Вот только не получается припомнить, как именно вышло обхитрить Белого Воробья, хотя истории, где Швейка побеждает, всегда нравились ей больше всего. Они кажутся очень важными, как будто мама старается чему-то научить её и верит, что дочь достаточно сообразительна, чтобы разобраться, что к чему. Ей и хочется схватывать всё на лету, как Швейка, но прямо сейчас она чувствует себя совсем глупенькой. Особенно когда Питер вот так смотрит, прищурившись и остро сверкая глазами.

– Мне не нравится эта история. Скучно. – Он вскакивает на ноги. – Лучше в игру поиграем.

Слова больно задевают. Мамины истории не скучные, это самые чудесные истории на свете! Она намерена возразить, но что-то в выражении лица Питера заставляет остановиться. Похоже на мамино лицо, когда оно мрачнеет, будто закрытое грозовыми тучами, только ещё хуже. В его глазах читается, что он может причинить боль, но это желание ещё глубоко спрятано.

Она высматривает у костра мальчишку с синяком на щеке, подозревая, как появился этот синяк, и снова пугаясь. Питер определённо из тех, кто станет вымещать злобу на других – как зверь, загнанный в угол, но всё ещё вооружённый зубами и когтями.

– Я хочу дослушать, – влезает младший мальчик, тот, который жевал край своей рубашки и прятался за Питером.

Он смотрит просто и открыто, переводя сверкающие надеждой глаза с Венди на Питера. Тот разворачивается, но мальчишка, который назвался Артуром, успевает первым: он шлёпает малыша так, что он валится с бревна, на которое сел, чтобы поужинать.

Питер кивает с одобрением. Артур гордо выпрямляется, хотя упавший мальчик пытается не заплакать. Он такой несчастный, но видно, как ему не хочется реветь перед остальными. Можно представить, что с ним сделают, если он посмеет заплакать. Она хочет подойти к нему, утешить, но Питер звонко хлопает в ладоши, привлекая внимание.

– Все вставайте! Хватит рассиживаться. Пора играть.

Он по-совиному поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее. Мальчики поднимаются, даже тот малыш, которого толкнул Артур. Они толпятся вокруг, все на взводе – в лагерь будто молния ударила, и зовут эту молнию Питер. Только она одна осталась сидеть. Она смотрит на Питера, но тот больше не злится – теперь он разочарован, будто она смертельно обидела его.

Он задумчиво хмурится, и это противоположность той ласковой улыбке, которую он дарил ей раньше. Дышать нечем, горло перехватывает. На языке солоно, а обида возвращается и грозит накрыть с головой. Что ему от неё нужно, почему каждый раз его ожидания меняются? Почему она забыла мамины истории? А если она больше никогда не увидит маму? Если не будет никаких рассказов и она каждый день будет забывать всё больше и больше? А что, если когда-нибудь она поймёт, что не может вспомнить маму – не только рассказы, а вообще всё, как сейчас не может вспомнить собственное имя?

Она внутренне обещает, что будет рассказывать мамины сказки самой себе каждую ночь, пока не вернётся домой, – все, что сможет вспомнить. Питер не отнимет у неё эти сказки, а вместе с ними – и маму. Она пытается встать и задевает ногой позабытую чашку с супом. Подбирает её, наклоняет, выпивает залпом и морщится.

Суп остыл, а ещё хуже – что что-то застряло и царапается в горле. Она кашляет, согнувшись пополам, и подносит руку ко рту. Ещё один мощный приступ кашля – и в ладонь падает крошечный камешек. Она оцепенело смотрит на него, глаза жжёт от слёз. Питер подлетает и стучит её по спине. Она быстро сжимает пальцы, чтобы спрятать камешек, и скашивает глаза на Питера. Так он выглядит намного выше, отсветы от костра врезаются в лицо и меняют его форму.

Она мигает. Тени и отсветы. Когда стемнело? Она не помнит, чтобы солнце садилось.

– Ну хорошо, – говорит он. – Пошли, Венди. Пора играть.

Ни злости, ни досады. Он разворачивается на каблуках и скачет прочь в порыве чистой радости.

– Я не Венди, я… – но имя застревает и царапается в горле, как тот камешек, и она снова заходится в кашле.

Мальчишки следуют за Питером – кто-то охотно, кто-то едва волочит ноги. Он входит в лес и словно растворяется – вот он настоящий и видимый, а вот будто ускользнул в другой мир. Она сжимает в ладони камешек. Нужно пытаться вспомнить. Здесь всё не то, чем кажется. Питер иногда выглядит обычным мальчишкой, но на самом деле он нечто опасное. Может быть, вовсе не человек.

5. Прямо до самого утра

Венди приземляется на рассвете, до смерти уставшая, но в то же время такая бодрая и полная сил, какой не была уже многие годы. Всё болит, будто она в самом деле летела всю ночь, хотя она знает, что в Неверленде время течёт иначе. Солнце встаёт и садится, повинуясь капризам Питера; погода меняется вместе с его настроением. Целыми днями на небе могут мягко сиять звёзды и луна, а в другое время солнце будет палить, как в полдень, и не заходить неделями. И за всё это время в Лондоне пройдёт только час-другой.

Сколько она отсутствует? Нед уже хватился? А Мэри? А в Неверленде сколько времени прошло? Для неё – двадцать семь лет, а здесь?

Она осматривает длинную полосу пляжа. Много лет назад именно это место она увидела первым, свалившись на песок вместе с братьями. Всё будто как прежде, и всё-таки самую чуточку иное. Одиночество пропитало даже гальку на берегу и шипит в неумолимом прибое.

Когда она прилетела сюда впервые, стайка мальчишек ждала их, чтобы поприветствовать Питера, как героя-победителя, возвращающегося домой. Пиратский корабль Крюка виднелся на горизонте – чёрный, полный острых углов и угроз. На пляже, в лесу, в волнах – везде были и приключения, и опасности, хватало и того и другого. Но сейчас пляж совершенно пуст. Венди будто последний живой человек в этом мире.

Она убирает за ухо просоленную и спутанную прядь волос. Восходящее солнце красит волны в нежный золотисто-оранжевый цвет, слишком идеальный, чтобы быть настоящим. Сам воздух тут слаще, как тёплые персики, что дозрели на подоконнике, или ароматный горячий чай в холодный день. Она глубоко вдыхает резкий бодрящий запах солёной воды, в котором нет ни намёка на гниющую рыбу или водоросли, которыми пахло дома.

Дом. Это слово заставляет замереть. Когда она вылетела из окна в небеса, она думала, что возвращается домой. Но она построила новую жизнь, и разве её дом не рядом с Джейн и Недом? С Мэри? Были времена, когда Венди отдала бы всё, чтобы вернуться сюда, но она больше не девочка, которую украл Питер. Те времена давно прошли. Или должны были пройти.

Она помнит, как гордилась, когда Джейн сделала первый шаг; смотрела, как дочь растёт и учится новому каждый день. Помнит, какими тёплыми были пальцы Неда, когда они держались за руки на своей свадьбе, помнит тяжесть головы Мэри на плече. Помнит, что это такое – когда брат смотрит на тебя с уважением, а не с опаской, не как на ребёнка, который сейчас что-нибудь сломает, или на дикое животное, которое нужно запереть в клетке. Она боролась за ту жизнь, которая у неё есть. Да как вообще это место может быть домом?

И всё-таки кровь её движется в ритме прибоя, удары сердца совпадают с ударами волн о берег. Невозможно отрицать, часть её по-прежнему принадлежит этому месту, та часть, которая бунтовала против Джона, Майкла, лечебницы Святой Бернадетты и доктора Харрингтона. Та часть, что отказывалась принять их правду взамен своей собственной. Неверленд пришит к её душе так же крепко, как и Лондон. Она не может принадлежать только одному месту или другому, только обоим, как ниточка, натянутая между мирами.

Венди чувствует этот гул внутри, это напряжение, тянущее её и туда, и сюда. Она была разделена надвое с тех самых пор, как приземлилась на этом пляже двадцать семь лет назад, и с тех пор, как вернулась назад в детскую в родительском доме.

Вот поэтому ей было так плохо первое время после возвращения? Тело бунтовало, потому что от неё отрезали целый кусок и лихорадка заняла место недостающей части?

Она не может удержаться от мысли: что было бы, останься она тут? Откажись взрослеть, как Питер? Она провела бы всю жизнь, дыша этим воздухом. Бегала, прыгала, летала. Никогда не столкнулась бы с кошмарами лечебницы Святой Бернадетты. И никогда не ощутила бы вес Джейн на руках, не укачивала её, не пела колыбельные.

Сердце больше не бьётся в ритме прибоя, теперь это музыка посложнее: наполовину любовь, наполовину страх. Венди расшнуровывает ботинки, стягивает чулки и осторожно ступает на песок. Он прохладный и плотный – в самый раз, чтобы строить замки из песка. Этой стране отдано её сердце; но эта страна украла её дочь.

В прошлый раз всё казалось таким простым. А теперь? Вот что значит повзрослеть, вот чего так ужасно боится Питер? Детьми они видели только яркие краски: чистый солнечный свет или глубокую тьму. Неверленд весь построен на этих резких контрастах: луна сменяет солнце за один миг, пляж чётко отделён от леса, Крюк и его пираты противостоят Питеру и мальчикам.

Венди пробирает дрожь, и на мгновение ей хочется снова вернуть эту уверенность, чтобы мир вновь разделился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Хочется пройтись колесом по песку, пробежать по линии прибоя, и пусть волны смоют лишние годы. Вместо этого она зарывается пальцами ног глубоко в песок, раскидывает руки и крутится на месте. Шаль развевается, деревья и небо, океан и берег сливаются воедино.

Она останавливается; кружится голова. Волны приносят гладкие камешки и оставляют за линией нежной морской пены. Ничего больше не будет только хорошим или плохим.

Венди вспоминает, как они с Недом и шестилетней Джейн провели выходные на пляже в Брайтоне. Она представляет, как Джейн бежит по этому пляжу вместо того, гоняется за чайками, цепочки её следов извиваются по песку. Воображает, как она останавливается, чтобы поискать раковины и найти спрятанные домики удирающих крабов. Представляет довольную улыбку Неда – щёки его раскраснелись от целого дня под солнцем и ветром; пальчики у Джейн липкие от подтаявшего мороженого; воспоминания и воображение сливаются в одно. Почти невыносимо больно. Они должны быть здесь, с ней. Её семья. Или ей следовало поделиться с ними много лет назад – в день, когда она согласилась выйти замуж за Неда, в день, когда родилась дочь.

Венди тянет сюда до боли, но она знает, что Неверленд – ложь. Это идеальный образ пляжа: прибой здесь достаточно бурный, чтобы было интересно, но не слишком опасный; вода не горячая и не холодная. Каждое дерево идеально подходит для лазанья, а звёзды всегда складываются в восхитительные картины на ночном небе. Этот мир построил мальчишка, чтобы удовлетворять все свои капризы. Он не настоящий.

Нед и Джейн – её настоящая семья. Когда-то Неверленд был для Венди домом, но она сама выбрала другую жизнь. Каждый день с тех пор, как она покинула лечебницу, она выбирала семью, и она выберет их снова. Пусть давно потерянная часть её души жаждет бегать, летать и освободиться от всякой ответственности, но звезда, к которой она летит теперь, – Джейн.

Венди прячет свёрнутые чулки в носки ботинок. Если бы она давным-давно рассказала Неду правду, они, может быть, защитили бы Джейн вместе. Может, их жизнь и не идеальна, учитывая вездесущую тень свёкра, но Венди и надеяться на такое не могла, когда впервые услышала про Неда.

Она знает, что бывают мужья и жёны, которые едва словом перемолвятся – каждый из них будто живёт в отдельном королевстве. Они с Недом научились быть партнёрами. Друзьями. Свёкор пришёл бы в ужас, если б узнал, что некоторые предложения касаемо семейного дела, которые вносил Нед, на самом деле исходили от Венди. Его хватил бы удар, если б раскрылось, что советы Мэри Нед тоже слушает. Если б он видел, как они садятся за стол все вместе, или слышал личные шутки Неда и Мэри, в которых даже Венди не принимала участие…

В глазах щиплет от этого воспоминания, и она быстро смаргивает. Снова тайны. Секреты, кажется, составляют всю её жизнь. Она скрывает от свёкра, как она работает бок о бок с Мэри дома за закрытыми дверями, при посторонних называя её Кухаркой и обращаясь с ней как со служанкой. Джейн тоже приучена звать её Кухаркой, чтобы не перепутала случайно, пусть Венди и неприятно такое слышать.

А Майкл и Джон? Что, если её воссоединение с братьями – такая же полуправда, как жизнь с Недом? Ветерок, налетевший с кремовых волн, покусывает, заставляя содрогнуться и плотнее закутаться в шаль. Если бы Джон и Майкл вернулись сюда, обрадовались бы они? А вдруг в их троице всё изменилось бы и давящие годы сползли с плеч? Смог бы Майкл вновь рассмеяться, исчезли бы призраки из его глаз? Исцелилась бы его изломанная нога, чтобы он вновь побежал, как бегал мальчишкой? Улыбнулся бы наконец Джон без обеспокоенных складок, что прочертили уголки рта и лоб?

Венди вспоминает Элизабет, на которой недавно женился Джон, – её грядущее материнство едва начало проглядывать в чуть выдающемся животе и сиянии кожи. Венди видела, с каким обожанием Элизабет смотрит на Джона, но тот всё ещё тревожно хмурится. А если бы он мог привести своего ребёнка сюда и держать его или её за ручку, чтобы вместе плескаться в прибое?

Эта нехитрая, невозможная картинка ранит. Неверленд – отнюдь не убежище, не панацея, как она считала раньше. Они сбежали сюда детьми, когда им даже не от чего было убегать, и именно Неверленд оставил шрам на её душе. Воспоминание об острове, которое она берегла превыше всего – ведь оно и создало пропасть между ней и братьями? А теперь её дочь в плену Неверленда.

Венди встряхивается. Она просто тянет время, откладывает поиски. А если она не разыщет Джейн? Что, если Неверленд где-то прячет её? Или найдёт – но слишком поздно? Это место притягивает, очаровывает, это невозможно внятно описать. Поэтому она хотела остаться навсегда, даже когда её бесили правила Питера. Он устроил всё так, что было легко забыть многое: его нечестные правила, жестокие поступки мальчишек, которые она наблюдала, даже собственный дом. Иногда казалось, что Лондон – это только далёкое видение, возвращаться к родителям незачем, а её настоящий дом – в Неверленде. Даже теперь она чувствует это лёгкое притяжение – как тогда, когда она хотела бежать по песку, забыв всё на свете, забыв даже про спасение Джейн. Что Неверленд сотворит с её дочкой? Вдруг Джейн забудет маму, забудет Неда, забудет сама себя? Вдруг заболеет, когда Венди вернёт её домой, как заболела в детстве она сама, восстанет против того, что приходится жить в Лондоне, сломает себе что-нибудь, будучи уверена, что может летать?

Венди следовало каждый вечер готовить дочь к тому дню, когда Неверленд попытается забрать её, а вместо этого она рассказывала ей только половину правды, спрятанную в сказках.

Прикрыв глаза рукой, она осматривает изгибающуюся линию пляжа. Там, где земля уходит из виду, выступает на фоне неба нос корабля, наклонённый под немыслимым углом. За спиной остроконечная горная вершина растёт из леса, по которому разбросаны вперемешку лиственные, хвойные и тропические породы деревьев. На миг кажется, будто над деревьями по небу плывёт лента темноты. Венди щурится, пытаясь разглядеть. Стая скворцов, которые летят, как единое целое? Нет. Дым. Будто что-то горит в центре острова.

Смутно вспоминается, как Питер обещает показать нечто, какой-то секрет, и это обещание – как сладкое, сочное, восхитительное яблоко, которым он дразнится, не давая в руки. Он покажет, если она будет подчиняться его правилам. Так он показал тогда или просто солгал, как обычно?

Венди снова смотрит вверх, но уже не может разглядеть ту тень, чем бы она ни была. Дым уже рассеялся, будто стая птиц улетела прочь. Словно это что-то живое.

Она опускает руку, отгоняет эту неприятную мысль и снова смотрит на деревья. Если бы Джейн сейчас была с ней, она указала бы на различия в листьях и коре, поделилась бы такими вещами, о которых Венди никогда не узнала бы, если бы не дочь. Она скучает по объяснениям Джейн, по её упорядоченному миру, и трёт лицо, чтобы сосредоточиться.

Наверняка здесь можно пробраться сквозь заросли и выйти в закрытую лагуну на другой стороне острова. Если, конечно, тут всё не изменилось с тех пор, как она покинула остров, если Питер не стёр карту Неверленда и не нарисовал её заново.

Венди достаёт чулки из ботинок и натягивает их на перепачканные в песке ступни. Вдевает ноги в ботинки и поворачивается к воде спиной. Птичий гомон стихает, когда она входит под деревья. Они её узнали? Венди вернулась домой. Когда-то это в самом деле был её дом. Невозможно это отрицать – на самом деле, отрицание может навредить Джейн ещё сильней. Нужно принять своё прошлое и использовать всё, чему она давным-давно научилась здесь, чтобы спасти Джейн и вернуть целой и невредимой.

Лондон, 1918

Слёзы тихо текут по щекам Венди, пока бритва скребёт по черепу. Стыд переполняет её: глупо плакать по такой мелочи, но она не может избавиться от чувства, что у неё отбирают какую-то очень важную часть. У неё были волосы и был выбор: длинные или короткие, аккуратно заколотые или свободно распущенные – а теперь у неё нет никакого выбора.

Пряди разбросаны по кафелю, изогнутые, как знаки вопроса. Вши – так заявила сестра, которая орудует бритвой, но при этом так поджала губы, что было ясно – врёт. Если бы дело было во вшах, в комнате бы толпились пациенты, ждущие очереди на бритьё, но здесь только Венди и сестра. Это не для избавления от вшей и не во имя здоровья; это наказание.

Джеймисон обвинил её в воровстве. Венди даже ни разу не видела то, что якобы украла. Она видела только выражение лица, когда он показывал «доказательство» доктору Харрингтону, собрав ладони чашечкой и наклонившись так, чтобы ей не было видно.

– А что другая девушка? – спросил доктор Харрингтон. – Вы говорите, она тоже замешана?

Нет ничего удивительного в том, что Джеймисон попытался впутать и Мэри. Он ненавидит их обеих – за их пол, за цвет кожи Мэри, за то, что они способны улыбаться и смеяться, что беседуют, соприкасаясь лбами, что делятся историями и секретами. Впрочем, Венди подозревает, что вообще-то Джеймисону не нужны доказательства собственной правоты; жестокость – сама по себе награда.

– Мэри тут ни при чём, – торопливо сказала Венди. – Я сама.

В глазах доктора Харрингтона – сомнение, Джеймисон смотрит с насмешкой, но какая разница? Всё обвинение построено на лжи. Вообще-то, Венди воровала постоянно, но на этих кражах её не ловили. Что бы там Джеймисон ни принёс в качестве доказательства, он сам это и подложил, но кому из них поверят скорее? Уж точно не девушке, которая придумывает сказки о воображаемом острове.

Так что теперь Венди пристёгнута к креслу кожаными ремнями вокруг лодыжек и запястий, хотя она и не пыталась вырваться. Падает последняя прядь, как осенний лист с дерева. Голове зябко в пустоте выложенной плиткой комнаты. Вдруг вспоминается, как Питер касался её волос, называл древесной феей, обещал представить Королеве Дриад. Но обещания не сдержал – отвлёкся на другую игру.

Венди фыркает – горький смешок, который она сразу обрывает, переводя в кашель. Щелчок, бритва закрыта. Пока сестра расстёгивает ремни и ведёт к двери, Венди смотрит только прямо вперёд. Когда они идут через комнату отдыха, прочие пациенты вздрагивают, быстро отводят взгляд или машинально прикасаются к своим волосам. Венди пробегает глазами по комнате, но Мэри здесь нет.

Она надеется, что Мэри хватит ума не высовываться. Пусть Венди и твердила, что совершила преступление в одиночку, нетрудно представить, что Джеймисон отыщет какой-нибудь иной способ мучить Мэри, пока бреют Венди. Они сильнее, когда вместе, Венди это уже поняла, даже если их только двое. Джеймисон редко нападает на них, когда они вдвоём, поэтому вечно пытается их разделить.

Венди отлично научилась вмешиваться, отвлекать и, если необходимо, переводить внимание Джеймисона на себя. Джеймисон не слишком хитёр. Если она замечает, как он шепчется с другими санитарами или просто поглядывает на Мэри, то понятно, что пора действовать. Однажды Венди спрятала немного чистящего порошка в один из многочисленных временных кармашков, пришитых к платью. Крошечная щепотка этого порошка в чае Джеймисона – слишком мало, чтобы по-настоящему навредить, но достаточно, чтобы его затошнило – спасла Мэри в тот раз. В другой раз (этим случаем Венди особенно гордилась) метко брошенный камень потревожил осиное гнездо на дереве, под которым Джеймисон обычно курил, и ему пришлось с воплями спасаться бегством.

Она улыбается при этом воспоминании, но радость победы живёт недолго. Джеймисон так и не смог доказать, что тошнота и осиные укусы были её рук делом, но ей всё равно пришлось поплатиться за это: синяками в местах, где доктор не заметит, ударами, не оставляющими следов. Однажды она провела почти два дня, запертая в маленьком шкафу для припасов, пока Мэри не придумала, как её вытащить. Подозрения уже достаточно. А может быть, как и всегда, когда он выбирал её в жертву, он бы наказал её, неважно, виновна она в чём-то или нет.

Теперь, пока сестра ведёт её по коридору, приходится держаться изо всех сил, чтобы не ощупывать голову – но она не доставит сестре такого удовольствия. На ум приходит воспоминание, как она сидела на камне в лагуне, и одна из русалок плела ей косу, украшая ароматными цветками с плотными белыми лепестками, блестевшими на солнце… Венди смаргивает и вздергивает подбородок.

Только оставшись одна в палате, она позволяет себе провести рукой по макушке. Остатки волос щетинкой колют руку. Венди садится посередине узкой кровати и подгибает под себя ноги. Закрывает глаза, укладывает руки на колени, выпрямляет спину. Прошло четырнадцать лет, но она всё ещё способна вызвать ощущение ветра по коже, волос, развевающихся при полёте вокруг головы, словно змеиное гнездо. Волосы у неё теперь тоже отняли, как и многое другое.

Её наполняет глубокая саднящая боль. Она истрёпана, как ткань, которую так часто стирали, что она расползлась на нитки. Она не отпустит Неверленд, не может отпустить, но с каждым днём остров всё дальше и дальше. Хоть бы один знак, что-то, за что она могла бы держаться, и лечебнице никогда её не сломить!

Когда стало очевидно, что Венди не изменит свою версию произошедшего, родители отослали Джона и Майкла в школу-интернат, а её оставили дома под бдительным присмотром. Они будто верили, что если разлучить дочь не только с братьями, но и со всеми прочими детьми, это заставит её отказаться от того, что они считали детскими выдумками. Но от этого Неверленд только глубже укоренился в ней.

Венди проводила ночи в слишком одинокой детской, не слыша тихого сопения братьев, и вспоминала каждую чёрточку Неверленда: какой именно на ощупь была кора дерева, когда она взбиралась за Питером, как блестели чешуйки русалок на солнце, какой был запах у дыма от костра Тигровой Лилии, как качалась доска под ногами, когда их схватили пираты Крюка, даже чем именно пахло от ужасного пиратского капитана.

Когда её разделили с братьями впервые с тех пор, как они родились, Венди начала учиться молчать и врать. Она научилась держать свою правду при себе, говоря родителям то, что они хотели услышать. Но она никогда не переставала верить, и те воспоминания, то, как она вызывала в воображении Неверленд в своей спальне, пригодятся ей здесь и сейчас.

Если сосредоточиться, можно вспомнить само ощущение полёта, вкус неба над Неверлендом, точный цвет звёздного света… Было время, когда звёзды были так близко, что протяни руку – и схватишь одну. Венди протягивает руку, готовая поймать звезду. Задерживает дыхание, напрягает всю свою волю, всю жажду вкладывает в эту невидимую нить, связывающую её с Неверлендом. Но рука пуста, в ней нет звезды. Она сжимает ладонь в кулак и с досадой бьёт по кровати.

Вот дура! Она что, в самом деле ждала, что поймает рукой звезду? В том мире, где она заперта, это невозможно. Звёзды далеки и немыслимо огромны, они уже не маленькие точки света, которые можно собрать и освещать ими тьму. Венди понимает это, но ей всё равно больно. Куда больнее, чем она полагала. Она невероятно устала. Злится. И начинает терять надежду.

Целый год она слушала доктора Харрингтона, уверяющего её в том, что она больна, и Джеймисона, который звал её лгуньей. Она видела, как Джон устал с ней спорить и отвернулся, опустив руки. Майкл даже навещать её обычно отказывается.

Внутри её будто разлом, трещина, и она ширится с каждым днём. Иногда ей хочется поддаться Джону и доктору Харрингтону. Так ли плохо притворяться девочкой, которая никогда не летала, никогда не покидала дом?

Но почему от неё вообще требуют забыть, требуют быть не тем, что она есть? Она научилась врать родителям, но теперь она взрослая, ей двадцать пять лет. Разве не полагается ей устанавливать правила самой? Почему это остальные должны определять её бытие?

Венди сосредотачивается, чтобы заставить тело оторваться от кровати. Летать. Раньше это было так просто. Даже крошечной щёлочки между ней и кроватью уже хватит. Станет не так больно; вся ярость, все страдания будут не напрасны. Но даже без волос она слишком тяжела. Сама лечебница тянет её вниз.

Когда в детстве она попыталась взлететь, спрыгнув со шкафа, она позволила сомнению замутить разум. Она болела и ослабла, ей не верили, а братья на её глазах забывали правду. Если теперь она не пустит внутрь это сомнение, если заполнит каждую клеточку тела мыслями о Неверленде, у неё наверняка всё получится.

Венди закусывает губу, впивается коротко обрезанными ногтями в ладонь. Вызывает к жизни ощущение того, как Питер держал её за руку, как пальцы ног оторвались от пола детской, вспоминает головокружительное падение в окно и дальше, в небо, – дух перехватывает от восторга. Всё было такое яркое и чудесное – она и представить не могла, что звёзды могут быть такими разноцветными. Она помнит, как смеялась, а свет отражался на зубах, и на вкус он был как сливы и мёд. И ещё…

Дым. Сырое мясо. Мокрый мех.

Венди падает. Внутри всё обрывается, и хотя она всё так же сидит на кровати в клинике, она проваливается в бездонную тьму. Питер держит её за руку, и из его хватки не вырваться. Нет, не держит, а тащит вперёд, всё быстрее и быстрее, пока ноги не начинают гореть от бега.

Это секрет, Венди. Самый лучший секрет. Я раньше никому не рассказывал.

По её мнению, так должен чувствовать себя тот, в кого попала молния. Пустота, немота, мурашки. Боль, которая не похожа на боль. Внутри будто образовалась дыра. Место, откуда вырвали кусок.

Венди захлопывает дверь в это пустое место – машинально, не задумываясь. С той стороны двери слышно чьё-то дыхание. С той стороны двери – свежая рана, и Венди спешит убраться подальше.

Она распахивает глаза, быстро и тяжело дышит. Там что-то есть. Есть что-то в Неверленде, что она забыла, что-то ужасное. В Венди занозой засел осколок тьмы, проникающий всё глубже и глубже и отравляющий кровь.

Дрожа, она встаёт и подбирается к двери. Пусть Венди наказали и обрили, но дверь не заперта. Возможно, сестра забыла, а может быть, рассчитывает, что Венди сломлена, запугана как следует, покорна, так что нет никакой необходимости её запирать. Девушка приоткрывает дверь и выглядывает, осматривая коридор в обе стороны. Не видно ни сестёр, ни санитаров.

Пульс учащается. Зубы ноют, непонятный страх наполняет её. Что бы она ни видела… Нет. Это не может быть правдой… Неверленд – чудесное приключение. Питер был и остаётся её другом. Не случилось ничего ужасного, нет никаких чудовищ. Если бы только вдохнуть ещё разок этого сладкого воздуха, чтобы вспомнить саму себя, если бы только увидеть хоть раз улыбку Питера, и она бы хоть всю жизнь выдержала в лечебнице Святой Бернадетты, не потеряв веры.

Она торопливо идёт по коридору, почти бежит, шлёпая босыми ногами по плитке. Она умеет летать. Просто нужно увидеть небо; нужно взлететь с небольшой высоты.

Проходя через комнаты отдыха, Венди опускает голову и идёт медленнее. Ей везёт: три женщины покидают большую комнату, как раз когда она проходит мимо. Венди пристраивается к ним и поднимается по лестнице на второй этаж – палаты там лучше, больше и обставлены красивее. Там живут те пациенты, которые сами отправились на лечение, или те, у чьих семей больше денег, чем здравого смысла.

Однажды Венди и Мэри пробрались сюда. Несколько часов они прятались и наблюдали за «пациентами», к которым был приставлен свой персонал и к которым относились скорее как к постояльцам в отеле. Девушки не сомневались, что рано или поздно их поймают, постоянно хихикали в ладошки и тащили кексики и бутерброды с подносов, оставленных без присмотра. Их так и не обнаружили, они проникли сюда, как призраки, и вернулись незамеченными. Пришло время снова стать призраком.

На лестничной площадке она отстаёт от женщин. На противоположной стороне коридора – окна, выходящие на лужайку, и она направляется к ним. Через стекло видно французские балкончики – места на них хватит только чтобы встать. Окна заперты, но в отличие от тех, что внизу, без решёток.

Мэри научила её вшивать в платье незаметные кармашки, и теперь Венди достаёт из одного такого кармана набор шпилек, которые она украла у сестры милосердия. Замок легко поддаётся. Она распахивает окно и выбирается на балкончик. Свежий ветерок приветствует её, она раскидывает руки и почти скулит от облегчения. Так близко. Неверленд лежит прямо по ту сторону до боли близкого неба.

Венди кладёт ладони на каменную ограду, нежась об нагретый солнцем камень, и через мгновение влезает наверх. Камень достаточно широкий, чтобы хватило места босым ногам. Она приседает и смотрит вниз. Вообще-то здесь не очень высоко, но изумрудная лужайка кажется немыслимо далёкой. Она отцепляет одну руку от ограды, потом другую и выпрямляется, раскинув руки.

Она быстренько слетает туда и вернётся. Даже если она не встретит Питера, ей просто нужно ощутить ветер на коже, взмыть в небо и увидеть обратную сторону звёзд. Один глоток воздуха Неверленда, а потом она вернётся и пробудет здесь столько, сколько захотят Джон и доктор Харрингтон; она не будет жаловаться, не будет плохо себя вести. Она легонечко наклоняется вперёд, перенося вес тела и дожидаясь, пока небо подхватит её, а ноги оторвутся от камня.

– Венди. – Тихий, напряжённый голос Мэри.

Она не кричит, и, наверное, именно поэтому Венди не дёргается от неожиданности и сохраняет равновесие. Мэри неотрывно смотрит на неё тёмными, широко раскрытыми глазами. Венди так старалась, чтобы её никто не увидел, что не заметила, что за ней идут.

– Что ты творишь? – резко спрашивает Мэри, глядя на неё с укором.

Ухожу.

Венди не говорит этого вслух, лишь проглатывает внезапный болезненный ком в горле. Ну да, она обещала себе, что вернётся, но в глубине души знает, что когда её ноги ступят на песок пляжа Неверленда, она уже не обернётся назад. Как скоро она забыла бы Мэри? А братьев? Забыла бы всё на свете? Она бы разбежалась и бежала, бежала бы, ни разу даже не подумав об Англии.

Потому что в этом весь Неверленд: трусливо сбежать, даже не попрощавшись. Оставить позади всё, что ты как будто любил, чтобы отдаться чистой детской радости. Никаких обязанностей, никаких последствий, никаких забот и никаких перемен.

Венди давится этим осознанием – что-то среднее между кашлем и всхлипом. Разлом внутри всё ширится. Она ощущает свою беззащитность. Стоит тут с бритой головой, доказывая, что доктор Харрингтон прав. Она больна и представляет угрозу для самой себя; ей нужна помощь.

– Я не знаю, – едва шепчет она.

Она не может пошевелиться – ни спуститься с ограды, ни упасть. Мэри протягивает руку. Проходит будто целая вечность, но наконец Венди сокращает расстояние, которое казалось бесконечным, и касается ладони. Прикосновение приводит её в чувство, и она до боли крепко сплетает пальцы с пальцами Мэри. У Мэри тёплые руки; на коже мозоли от шитья и готовки на кухне лечебницы.

– Прости, я думала… – дальше она не может ничего сказать. Слова впиваются в горло, как битое стекло. О чём она думала? Мэри крепко держит её и обнимает, как только Венди спускается.

– Я думала, если я смогу полететь…

– Дура, – шепчет Мэри, и Венди напрягается в её объятиях, но Мэри её не отпускает. Через миг и сама Мэри расслабляется, а вслед за ней и Венди.

– Тшш. – Мэри гладит её по лысой голове. – Не надо никому ничего доказывать. Ты умеешь летать, но если они увидят, они просто привяжут тебя и сломают крылья.

Венди отодвигается, уставившись на подругу. У Мэри всё тот же прямой, дерзкий взгляд, но глаза озорно блестят.

– Думаешь, я попадусь на их уловки? Думаешь, мне неохота наорать на них и врезать по мерзким рожам каждый раз, когда сёстры говорят со мной медленно, считая, что я глупая, раз родилась не в Англии, или потому, что у меня кожа не белая? Но нет, я не попадусь на это, и тебе не надо.

Венди переводит дыхание. Мэри права. Чем сильнее бороться, тем прочнее станут оковы. Но это не означает, что они не могут сопротивляться: их маленькие кражи, временные кармашки в одежде, взломанные замки и маленькие незамеченные побеги – вот их способы борьбы.

Венди вытирает рукавом щёки и нос. Мэри понимает её лучше всех, и она права. Неверленд принадлежит ей, это её сокровище, и она не выдаст его и не позволит использовать против себя. Достаточно и того, что в глубине души Венди знает: если бы она прыгнула, небо ни за что не дало ей упасть. И однажды они с Мэри полетят вместе.

* * *

Венди вглядывается в кроны деревьев, надеясь заметить яркий всполох птичек, которых она помнит с детства, – тех, которые щебетали, когда она опустилась на пляж. Теперь здесь пугающая тишина и ни следа птиц, будто они все улетели, когда она вошла под полог леса. Ветер качает кроны в жутком безмолвии. Она замечает движущееся пятно, но не красное или голубое. Оно коричневато-серое и исчезает меж ветвей слишком быстро, чтобы Венди успела заметить. Когда она смотрит туда, там уже ничего нет.

Венди плотнее закутывается в шаль, но больше ничего не мелькает. Листья рисуют теневые узоры на лесной подстилке. Ветерок шевелит листву, но всё остальное недвижимо. Лес будто полон призраков, и Венди кажется, что за ней наблюдают. Даже деревья выглядят бледными, как будто вылинявшими, с почти прозрачными листьями – не деревья, а призраки деревьев. Она ускоряет шаг и выходит из леса – перед ней каменистый склон, подступающий к лагуне. Точно на своем месте. По крайней мере, в этой части Неверленда ничего не изменилось.

Крошечные ракушки и окаменевшие морские звёзды и жуки усеивают пористый камень, который окружает лагуну и прячет её от глаз. Венди проводит пальцами по камню. Джейн бы тут понравилось. Та бы, наверное, знала, как называются все эти существа, застывшие в камне. Венди отдёргивает руку, от тоски по дочери до боли перехватывает дыхание.

Она снимает шаль и повязывает на пояс, потом расстёгивает манжеты и закатывает рукава. Проверяет карманы – всё на месте. Тянется, и камень сам ложится ей под руку – всё как она помнит. Она отталкивается ногой, подтягивается вверх и ищет опору для ботинка. Её суставы уже не так гибки, как прежде, но пальцы ещё помнят, за что ухватиться. Как и деревья, скалы в Неверленде знают, что такое приключения, понимают, когда хочется залезть выше всех. Царь горы. Или царица.

Тело приятно разогрелось от лазанья, и Венди упивается этим ощущением: мышцы тянутся, пот выступает под одеждой. Ей нравится, что она тяжело дышит. Всё это так непохоже на домашние занятия в Лондоне. Там самой большой нагрузкой стала бы прогулка в парке или игра в крокет, но тут она снова та самая Венди. Та девочка, что умела летать.

Восторг переполняет её, но за ним следом появляется и страх, ползёт вверх по спине. Её мучает воспоминание о том, как она взбиралась по скалам в тайное место. Питер что-то ей показал, но что?

То, что напугало её.

На верху склона Венди останавливается на минутку. Ветерок приносит от воды скверный запах, как будто с гнильцой. Уже должен быть слышен щебет русалочьих голосов, убаюкивающая мелодия их песен. Но тут такая же тишина, как и на пляже. Отблески пляшут на водной глади, так что приходится щуриться, но в глубине никого не видно. Русалки прячутся от неё? Или что-то их напугало?

Чутьё велит ей немедленно повернуть назад, но если бы она и хотела, гравитация решила за неё. Пошатнувшись, она катится вниз по склону прямо к голубому глазу лагуны.

У нее перехватывает дыхание, и она может только прикрывать лицо и пытаться замедлить скольжение. Ступня за что-то цепляется, боль простреливает всю ногу, и на какой-то миг она в воздухе, но не летит, а падает. Врезается в заросли высокой травы и глянцевых розовато-лиловых цветов, жестокий удар оставляет синяки и забирает остатки воздуха из лёгких. Она катится дальше и останавливается прямо у кромки воды.

Венди со стоном втягивает воздух, кашляет – в какой-то миг она уверена, что задохнётся, утонет на суше. Голубое небо дразнится с вышины, такое чистое, прекрасное и яркое; всё тело болит. Проходит несколько секунд, прежде чем она перекатывается и опирается на руку, пытаясь встать. Ладонь скользит по траве и зловонной грязи – вот откуда доносился тот запах; рука окунается в воду, и Венди встречается взглядом с пустыми глазницами черепа, который пялится на неё с берега.

Венди подаётся назад, мгновенно забыв про боль. Скелет лежит, одну руку откинув, а другой подперев голову, которая покоится на выбеленных солнцем костях. Нижняя часть тела уходит под воду – такую прозрачную, что ниже пояса до боли отчётливо видны кости мощного хвоста, лишённого блестящих чешуек.

Венди ползёт вперёд, останавливаясь на мгновение, чтобы коснуться черепа. Этого не может быть. Просто не может быть того, что она видит, пусть доказательства и лежат прямо перед её глазами. В Неверленде смерти нет. Так сказал Питер.

Но вот лежит череп, с этим невозможно спорить, эта правда выступает против правды Питера, а Венди давно уже перестала верить людям на слово насчет того, как устроен мир. Она проводит пальцами по бледному изгибу кости. Здесь должны быть густые блестящие локоны, куда вплетены ракушки, кораллы и цветы. Она опускает руку. Кто это? Венди пытается вспомнить лицо каждой русалки – почти человеческие лица, но в то же время удивительно иные – острые подбородки, чёткие выступающие скулы, сияющие перламутром глаза.

Воспоминания раньше были предельно чёткими, а теперь, когда они так нужны, будто выцвели и ускользают тем скорее, чем старательнее она пытается их поймать. Голоса, поющие песню, звенят в голове, так подходящие их музыкальным именам; они пели ей из воды, когда она встретила их впервые: Водяная Лилия, Морская Роза, Коралловая Веточка.

В глубине лагуны – ещё скелеты. Десятки. Какие-то перепутаны, какие-то лежат отдельно, некоторые выглядят так, будто их просто принесло течением. Вопит чайка, и Венди подпрыгивает. Она смотрит вверх и, заметив чёткий птичий силуэт, который скользит по безоблачной сини, ёжится, думая, чем кормился этот загнутый клюв.

Руки дрожат от ярости, что вырастает из горя, но Венди подбирает первый попавшийся под руку камень и швыряет в птицу. Камень улетает далеко в сторону и по дуге падает обратно в воду, разбивая гладкую поверхность, так что мелкие волны беспокоят кости у ног Венди. Она давится всхлипом, а птица безмятежно скользит прочь.

Венди закрывает глаза и пытается вдохнуть, но грудь сдавило. Теперь, когда ей уже не нужно, память потоком возвращается, принося с собой ощущение пальцев, расчёсывающих её волосы, сплетни и шепотки, что следовали за сверкающими хвостами, взбивающими воду. Русалки знали каждую пядь тайных подводных путей, пронизывающих всё пространство под островом. Они могли мгновенно проплыть по ним, перенося новости с одного края острова на другой. Раньше птицы были их друзьями, они приносили клочки новостей, чирикая на языке, которого Венди не знала. А теперь легко представить, что эти туннели тоже забиты костями, так что каждый кусочек острова пронизан под ногами смертью.

Дело ведь не только в мёртвых русалках; Венди эгоистично скорбит по тому, что они знали и могли рассказать. Она уверена: они точно бы указали, где искать Джейн.

Венди открывает глаза. Отзвук песни летит над лагуной, последняя несыгранная нота флейты. Венди без толку пытается отчистить штаны, но только растирает по ткани ещё больше грязи. Она вспоминает, как сидела с Мэри у окна в гостиной, как они придумывали, где изменить крой, как шили вручную, и Мэри делилась своими грандиозными идеями насчёт булочной, которую она обязательно когда-нибудь откроет. Ещё один сдавленный звук, почти смешок, отдающий вкусом соли, – и Венди вытирает глаза.

Что могло убить их – так быстро, столь многих? И почему Питер этому не помешал?

Она уходит от воды, необъяснимо злая на себя саму, на Питера, на русалок. Ей и на пляже-то не следовало так долго задерживаться, а теперь она потеряла ещё больше времени. Неверленд, может, и невелик, но здесь столько местечек, где может спрятаться смышлёный мальчишка. Плюс ко всему, Питер способен всё тут изменить, если ему вздумается. Джейн может оказаться где угодно.

Так, куда теперь? К пиратам или к индейцам? Тело отзывается возмущением и усталостью, но Венди подавляет и то и другое. Можно пойти напрямик и срезать путь до обломков корабля. Если бы она подумала загодя, она бы так и сделала с самого начала – ведь именно на тот пляж Питер принёс её впервые. Почему бы ему не принести туда и Джейн?

Она огибает лагуну и взбирается на противоположный склон. В этот раз ей уже не так весело. Камни всё так же послушно ложатся под руку, но тело болит после предыдущего восхождения и падения. Наливаются синяки, да к тому же она уже не девочка. Она старовата для игр в царицу горы.

На вершине она останавливается на минутку, чтобы убрать с лица липкие от пота волосы и попытаться найти тот странный дымок, который видела раньше. С этой стороны лагуны она видит лес сверху. Она уже собирается спускаться, как вдруг видит, что несколько ветвей колеблются, и явно не от ветра. Облетают листья, обрисовывая путь чего-то невидимого. Нечто прыгает от дерева к дереву, качая их своим незримым весом.

Пульс ускоряется. Что бы это ни было, оно куда крупнее птицы или белки, или даже тех маленьких золотистых обезьянок с белыми мордами, которых она училась замечать среди листвы под руководством Питера. Это нечто удаляется от неё, но страх всё равно держит её на месте.

Призраки – приходит непрошеное слово. В Неверленде раньше не было привидений, но раньше здесь никто и не умирал.

Ещё одна мысль крадётся вслед за первой, сжимая сердце будто в кулаке. Не призраки, чудовища.

Она бежит, держа Питера за руку, задыхается, но пытается не отставать. Я покажу тебе секрет, Венди, такой, какой я раньше никому не показывал.

В сердце острова – что-то кошмарное. Что-то, что Питер однажды показал ей. Но когда она тянется к этому, в голове будто захлопывается дверь, так резко, что бьёт по пальцам, и остаётся только растерянно моргать.

Кроны деревьев успокаиваются так же внезапно, как и колыхались. Она… Там что-то было…

Венди трясёт головой, ждёт несколько ударов сердца. Что бы там ни было, это неважно. Она окидывает взглядом деревья, пытаясь увидеть, что бежало, но там ни следа. Ветви больше не колышутся, но и птицы не поют. Даже деревья не поскрипывают от простого ветра.

Призраки. Неверленд населён призраками. В лагуне полно скелетов – на острове, где ничто не должно умирать, а её дочь бродит где-то здесь. Нужно найти Джейн. Венди решительно отворачивается от деревьев и продолжает спуск.

6. Прятки

Везде вокруг неё спали мальчишки, ещё разок набив животы супом из грязи и камней. В этот раз она не ела, и теперь её пустой желудок урчит и ноет. Как она тут выживет? Как эти мальчишки выживают, питаясь только грязью, корой и листьями? Она старается не думать об этом, потому что мысль вызывает неясное беспокойство.

Разве мама не рассказывала про Ловкую Швейку, которая побывала в стране детских призраков? Мальчишки вокруг достаточно материальные, но, может быть, они и в самом деле призраки? И поэтому им не нужно есть так, как ей. Хотелось бы вспомнить, как именно Швейка из сказки пыталась освободить тех детей. Тогда она помогла бы мальчишкам, отправила бы их домой. Они наверняка так же скучают по своим мамам и папам, как она по своим.

Питер всё твердит, что она здесь для того, чтобы стать их мамой. Из этого следует, что, вероятно, здесь нет ни других матерей, ни сестёр, ни отцов, ни тётушек – как и дядюшек. Только она сама и мальчишки. А это значит, что никто ей не поможет и не расскажет, как попасть домой.

Она осматривает лагерь. Последние язычки огня светятся тёмно-оранжевым, от пепла поднимаются струйки дыма. Тут раньше был дым, да? Она смотрит вверх, но там только полная луна неестественно ярко сияет над деревьями. На самом деле, в этой луне вообще нет ничего естественного. Это гладкий серебристый диск, будто монетка, подвешенная в небе, или дыра, прорезанная в тёмной бумаге, через которую пробивается яркий свет, – совсем не похоже на настоящую луну.

Эта мысль прошивает её, и она просто начинает рыдать ни с того ни с сего. Она злится на себя за это: такая ведь ерунда… но она скучает по своей луне, которую видно из её окна.

На прошлый день рождения дедушка повёл её на экскурсию по Королевской обсерватории. Она чувствовала себя очень важной и очень взрослой, особенно когда дедушка договорился с одним своим другом оттуда – настоящим учёным, таким, какой станет однажды и она, – чтобы она посмотрела в телескоп на Луну. Она помнит, какой большой, близкой и нереальной выглядела Луна – все эти тени, провалы и кратеры, которые невозможно рассмотреть без специальных линз в телескопе.

Почему она так хорошо помнит эту поездку, а собственное имя ускользает? Будто кто-то задернул занавеску, отделив часть её разума; она знает, что там что-то есть, скрытое от взгляда, но размытое и искажённое. Если не сосредотачиваться на этих вещах, они исчезнут. Что ещё хуже, время от времени ей кажется, что и она не прочь всё забыть.

После еды, которую Питер окрестил ужином, он вновь потащил всех на пляж, чтобы поиграть в сложную игру, в правилах которой она так и не разобралась. Она сперва запуталась, но затем пролетели часы беготни и топота вместе с мальчишками – они топали ногами и звали друг друга. Всё это время над головой светило солнце, круглое и палящее, и никуда не двигалось, хотя, пока они ели, собирались сумерки. Только когда Питеру наскучила игра, она заметила, как устала, как перепачкалась, что её ночная рубашка жёсткая от соли, а волосы спутаны.

Что бы сказал дедушка? Она едва не хихикает от этой мысли, но вместо этого икает и размазывает слёзы по щекам. Он всегда хвалит её, когда она сидит прямо, держит ноги вместе, а руки аккуратно складывает на коленях. Когда она забывает держать осанку или вертится, когда возбуждённо подпрыгивает, торопясь продемонстрировать ему последние пополнения в своей коллекции, он замолкает и хмуро сжимает губы. Он считает, что наука – неподходящее занятие для юной леди. Но ведь он повёл её в обсерваторию, так что, может быть, глубоко в душе он всё-таки добрый, пусть мама так и не думает.

Иногда, когда мама в подходящем настроении, она очень точно изображает, как дедушка хмурится. Мама не любит дедушку, это видно, хоть она никогда и не говорила об этом вслух. Насчёт отца непонятно. Иногда и папа, и мама будто расстроены после визита дедушки, но что-то подсказывает, что это одна из таких вещей, о которых лучше не спрашивать.

От мыслей о маме колет в груди, да так, что дышать трудно. Хочется, чтобы мама появилась здесь и вычесала солёные колтуны из волос, чтобы рассказала правильно одну из своих сказок. Может быть, она уже слишком взрослая для сказок, но прямо сейчас ей хочется этого больше всего на свете. Она рыдает ещё горше при этой мысли.

Может, она больше никогда не увидит маму, папу или Кухарку. Или дедушку – она будет счастлива увидеть его, даже если он отругает её или разочарованно вздохнёт, потому что она выглядит ужасно неопрятно, как не подобает леди. Она еще столько всего не видела и не сделала. Что, если она никогда не сможет поступить в университет и стать учёной, не будет путешествовать по миру?

Она растирает щеки и вытирается о ночную рубашку. К её облегчению, слёз больше нет, только сухие глаза жгутся и щиплют. Надоело себя жалеть. Ну и что с того, если никто её не спасёт? Она просто спасёт себя сама.

Она поднимается и прислушивается, не изменилось ли дыхание вокруг. По крайней мере, хорошо видно из-за слишком яркой луны, так что пока она ухитряется пробраться к краю лагеря, не наступив ни на кого из мальчишек, развалившихся вокруг погасшего костра. Может, вернуться на берег? На кораблях бывают спасательные шлюпки, ведь так? Может быть, одна есть рядом с тем местом, где она очнулась. Сможет ли она грести всю дорогу домой? Пусть она не знает, где Неверленд располагается на карте, но если Питер летел сюда с ней без остановок, значит, это не так уж далеко от Лондона, правильно?

У ограды она останавливается и оглядывается через плечо. Никто из мальчишек не шевельнулся – тёмные тени, лежащие на земле, в гамаках под деревьями или свернувшиеся на мостках меж ветвей. Она расправляет плечи и переступает незримую линию, отделяющую лагерь Питера от деревьев. По коже пробегает мороз, добавляя ей храбрости и силы.

Если повезёт, мальчишки не сразу её хватятся. Она ускоряет шаг. Солнце может встать в любую секунду, как она уже наблюдала, но если она поторопится, то, возможно, получится сбежать, пока ещё темно и никто не успеет её хватиться.

Жуткий силуэт падает перед ней на тропинку, сердце подпрыгивает, и она сдавленно вскрикивает.

Она никак не может разобрать, что это такое. Больше всего похоже на огромного краба или паука: угловатые конечности торчат из него под неправильными углами. Оно полностью загораживает тропу, никак не обойти. В Неверленде водятся чудовища?

Убежать обратно в лагерь? Разбудить Питера и мальчишек? Прямо сейчас она и пошевелиться не может. Она будто застряла в одном из тех снов, где ты хочешь убежать, но ноги не двигаются. Глаза блестят во мраке, а ниже намёк на улыбку, похожий на тонюсенький месяц.

Вдруг силуэт обращается Питером, но от этого не легче. В нём есть что-то неправильное, в том, как он сидит на тропинке, как изгибает руки и ноги, будто марионетка, как деревянная кукла, которую неаккуратно бросили в угол. Он запрокидывает голову и призывно вопит, порождая странное эхо, похожее на трель, от которого по спине вверх-вниз ползут мурашки.

Она делает шаг назад, и Питер наступает следом, хватает её за запястье, а эхо летит над лагерем, будя мальчишек. Вдруг появляется ощущение, что они собираются связать её и сжечь, как ведьму. Может быть, потом они её съедят.

– Венди придумала отличную новую игру! – восклицает Питер, когда сонные мальчики окружают их; в нём больше нет никакой угрозы, одна чистая радость на лице.

Но страх всё ещё не разжал хватку. Ей не по себе, но она старается держаться.

– Игру? – тупо повторяет она слова Питера.

– Прятки при луне, – хитро говорит он. Он не понимает, что она пыталась сбежать – возможно ли такое? Или он понимает, но уже простил её?

Питер бросается вперёд и касается мальчика среднего роста, с пухлыми щеками и большими руками.

– Ты водишь! – Питер, пританцовывая, отбегает, чтобы его было не достать. – Убегаем и прячемся, а Берти будет нас искать.

И он убегает в темноту. Миг – и остальные мальчишки рассыпаются, остаются только она и Берти, растерянно моргающие. Берти трёт лицо, затем встряхивается; он похож на медведя, что пробуждается от долгой зимней спячки.

Улыбка Берти, медленно расплывающаяся по лицу, совсем не такая коварная, как улыбка Питера, но в ней мелькает расчёт. До них обоих доходит в один и тот же момент: если он осалит её до того, как она убежит, она будет водить вместо него. Он тянется к ней, но движение неловкое, так что она уклоняется. Он едва не касается её пальцами. Какая-то её часть понимает, что если она будет водить, ей будет проще сбежать, но инстинкт – въевшиеся правила игры, которые говорят, что водить плохо, – побеждает, и она бежит прочь. Она боится, что её поймают, потому что тогда придётся охотиться в этой темноте на всех мальчишек, которые наверняка знают остров куда лучше её, и это вытесняет из головы все прочие соображения.

Она мечется среди деревьев, бежит зигзагами, надеясь, что так сбросит Берти с хвоста. В отличие от мальчишек, она не знает, где лучше прятаться, но по крайней мере она точно может убежать.

Она слышит, как они пробираются через листву и ветки, даже не пытаясь идти тихо. Звуки странно распространяются между деревьями, так что точно не сказать, откуда они идут. Она надеется, что Берти переключится на остальных, но он бежит за ней, с жутким шумом тяжело ломится через кусты. Она не решается оглянуться, только бежит ещё быстрее.

Наконец звуки преследования отдаляются. Она не замедляет бег и движется дальше. Вместо усталости бег только придаёт ей сил, скорости и лёгкости. То же самое, что было на пляже. Она больше не заботится о том, куда бежит. Воздух такой сладкий, почти как тот чай, которым её поил Питер после пробуждения. Страх отступает, и она бежит просто потому, что это весело, перепрыгивает через поваленные деревья и пролезает между корнями и скалами, забыв, что нужно найти, где спрятаться.

Разгорячённая кровь поёт, и она вся отдаётся чудесному ощущению свободы. Она не спит, хотя уже давно пора. Она ловкая. И может быть, самое главное – она не водит. Только представить лицо Питера, когда он увидит, что её не поймали. Может быть, он даже признает, что она победила в этой дурацкой игре!

Она, наверное, уже пробежала насквозь весь остров, и кажется, что она может бежать ещё, бежать вечно, но она замедляется. Ноги болят, но это приятно. Никого не слышно, так что самое время оглядеться по сторонам, пока рядом нет Питера, который торопит её делать то и это.

Растения окружают едва заметную тропинку с обеих сторон, большие тёмно-зелёные листья блестят в лунном свете. Похоже на таро, но эти ещё больше, а цветы размером почти с её голову. Она останавливается, чтобы рассмотреть поближе. Лепестки по краям – цвета коралла, цвета заката, а к середине цветка темнеют до фиолетово-красного.

В Англии нет ничего похожего. Может быть, это вообще новый вид, а она первая его открыла. Восторг переполняет её, когда она касается нежной тычинки. Палец покрывается ярко-жёлтой пыльцой, и внезапно появляется порыв лизнуть её. На вкус должно быть, как засахарившийся мёд, как напиток, которым поил Питер.

– Не надо. – Листья шелестят и открывают маленькое бледное лицо; она пугается и отпрыгивает назад.

Самый маленький мальчик, который сосал край рубашки, смотрит на неё широко открытыми перепуганными глазами.

– Эти цветы плохие. – Одной рукой он прикрывает рот и нос, будто старается не шуметь или не вдыхать слишком глубоко, так что слова звучат невнятно.

Она смотрит на палец, перепачканный пыльцой, и торопливо вытирает его об рубашку. Она что, в самом деле собиралась это попробовать? С чего бы ей так поступать? Она не дурочка, чтобы тащить в рот незнакомые растения. Они могут быть ядовиты. Но этот головокружительный запах цветов, от которого так уютно, и безопасно, и…

Она поднимает воротник ночной рубашки и прикрывает рот, чтобы не вдыхать этот одуряющий запах. Где она? Она раньше не видела эту часть острова. Она была в лагере, а потом… бегала. Питер, тропинка, а потом эта игра. Она пристально смотрит на мальчика, но он не пытается её осалить или выдать, где она.

– Ты в порядке, Венди?

– Это не моё имя. Я…

Охх, хочется вопить от огорчения, но если рядом кто-то есть, она выдаст их обоих. Она положила в рукав камешек из супа – тот, которым чуть не подавилась, – и теперь достаёт его, сжимая, пока руке не становится больно, а глаза не начинает жечь.

– Тебе Питер тоже придумал новое имя? – Глаза мальчика, что виднеются над ладошкой, которой он прикрывает рот и нос, круглые от любопытства, а не от страха. – Меня раньше звали как-то по-другому, но теперь я Тимоти. Питер дал мне какое-то имя, но мне не понравилось, так что я выбрал другое. Он иногда разрешает, если…

Он бросает взгляд вдоль тропинки и напрягается. Она смотрит туда же и замечает, как тень мелькает и прячется за деревом.

– Что… – Но Тимоти уже исчез. Улепетнул по тропинке и бросил её одну.

Она щурится, но тени уже не видно. Может быть, это всё только её воображение. Стрекочет какое-то насекомое – звук, как от сверчка, но ещё похоже, будто пальцем водят по краешку влажного бокала и стекло поёт. Вот бы у неё были с собой сачок и банка для образцов! Она делает шаг вперёд. Звук резко обрывается, по спине продирает мороз. Ещё шаг – и ощущение, что за ней следят, крепнет – твёрдое, несомненное, пугающее. Она вертится, ожидая увидеть Берти или даже Питера, которые тянутся к ней, чтобы осалить. Но никого нет. Как будто кто-то зовёт по имени в пустой комнате, только ещё хуже, потому что она сейчас даже имени своего не знает.

Она расправляет плечи и поднимает голову. Она не заплачет снова, она не позволит себе сломаться под весом всего, что она не знает. И уж точно она не позволит мальчишкам прятаться и пугать её только потому, что она девчонка.

– Эй? – Она делает шаг и заставляет себя говорить громче. – Там кто-нибудь есть?

Хрустит ветка. Девочка поворачивается на звук, но в темноте ничего не разобрать. Тропинка впереди сужается, деревья склоняются над ней, образуя тоннель. Есть что-то зловещее в том, как неестественно близко они подступают. На ум приходит глубокая дыра, ход в земле или пасть огромного зверя, который поджидает её, чтобы проглотить – как в той истории про Иону и кита. Но вдруг тропинка ведет к спасению?

Она делает ещё шажок. Что-то ударяет по ступне сверху. Она отпрыгивает, и ещё что-то бьёт по плечу – острое, будто насекомое ужалило. Она крутится на месте, но всё ещё никого не видит, и рассерженно кричит:

– Питер, это ты? Прекрати сейчас же! Это не смешн… – она обрывает фразу, потому что ещё одна штука едва не попадает в неё и улетает в опавшие листья, покрывающие тропинку.

Девочка уворачивается, прикрывает голову руками и ухитряется поймать несколько снарядов, не подставившись под удар. Она поднимает руку, собираясь швырнуть их обратно в заросли и продемонстрировать, что она не беззащитна, но даже не видит, в кого кидать.

Она пятится по тропинке, и когда снаряды перестают стучать по земле, она останавливается, чтобы рассмотреть, что поймала. В основном камешки, и среди них – один наконечник стрелы. У неё есть такой дома в коллекции. Кухарка подарила. Ей специально прислали из Канады. Давным-давно её племя делало такие и охотилось с их помощью. Теперь они всё ещё их делают, но уже не охотятся.

Тот, что у неё в руке, не острый, но всё равно повезло, что её только задело. Возможно, те, кто швырялся, не хотели ранить, только отпугнуть.

Она выбрасывает камни и вертит наконечник в руках, рассматривая поближе, – жаль, что она так мало знает. Может быть, она бы что-нибудь поняла по этой стреле. Она пыталась расспросить Кухарку подробнее о её подарке, но когда речь заходила о настоящих вещах, а не о сказках, передаваемых из поколения в поколение, она будто грустнела. А ещё она удивилась, словно не ожидала, что кто-то спросит. Только когда Кухарка не смогла ответить на все вопросы, она признала, что знает не так много об истории своего племени, как следовало бы, потому что покинула Канаду совсем маленькой и с тех пор не возвращалась туда – и это её беспокоило.

Тогда мама зашла на кухню, велела прекратить приставать к Кухарке и прогнала дочь, хоть Кухарка и говорила, что не против. Девочка прокралась обратно и увидела, как мама и Кухарка шепчутся, соприкоснувшись лбами. Они обе выглядели расстроенными (она и не знала, что взрослые могут так расстраиваться!), так что она поспешила уйти.

– Ха! Я нашёл тебя! – Пальцы смыкаются вокруг её руки, и она вскрикивает от неожиданности. – Теперь ты должна мне помочь найти остальных. Такие правила.

– Берти? – Она крепко сжимает пальцы, пряча наконечник.

У Берти потный лоб, он тяжело дышит. Из-за этого, а ещё потому, что он старается не смотреть ей в глаза, она не поправляет его: ведь она теперь водит, а он должен убегать. Ему страшно, он не хочет прятаться в темноте один, хоть никогда и не признается, особенно перед девчонкой. До неё внезапно доходит: если прятки продолжаются, кто тогда кидался в неё?

– Ты кого-нибудь уже нашёл?

– Нет. – Берти будто испытывает облегчение, но выпячивает грудь, а в голосе прорезается командирский тон. – Ты первая. Теперь ты должна мне помочь.

Он всё ещё держит её за руку. Пальцы влажные, липкий страх сочится сквозь них. Она оглядывается, но там ни следа того, кто кидал камни. Может быть, они не пытались её ранить или напугать; может, они хотели предупредить её. Но о чём? Может, там что-то опасное в конце тропинки? Или что-то, что нужно оберегать?

– Пошли. – Берти настойчиво тянет её за руку.

Будет ещё время разобраться с этой загадкой. Да к тому же Берти только всё испортит. Он слишком шумный, а сейчас ещё и слишком нетерпеливый. Его жажда уйти отсюда осязаема. Она чувствует, как пульсирует кровь в кончиках его пальцев, и это почти заразно. Из-за него и ей хочется убежать.

– Ладно, пошли найдём остальных.

Она идёт за Берти, не обращая внимание на холодок на коже, будто чужая рука касается её шеи, и говорит себе, что это ради него они уходят, а не из-за неё.

7. Поиграем в войну

В центре острова находится что-то ужасное.

Осознание чёткое и жестокое – она просто поняла это так же, как поняла, что за окном детской парит мальчик. Сердце колотится слишком быстро, на миг она теряется. Хочется, чтобы всё это было просто ужасным и прекрасным сном, но нет – она всё ещё здесь, в Неверленде.

Она не собиралась спать. Тут небезопасно ни для неё, ни для Джейн. Она собиралась лишь немного посидеть, оперевшись на гладкий древесный ствол, и дать отдохнуть ноющим глазам. Но ум предательски убаюкал её картинками дома, Джейн, Мэри и Неда – любимых людей в безопасности, в недосягаемости для Питера. Затем она проснулась среди спутанных корней, с колотящимся сердцем и с ощущением, что совсем рядом есть что-то ужасное.

Венди трёт рукой лицо, на котором отпечатались листья. Она пытается стереть и сны, вот только это не сны. Скорее воспоминание, но такое, которое никак не ухватить, ускользающее, как дым.

Она встаёт и потягивается с хрустом в суставах. Это не только потому, что она лежала на земле и корни то там, то тут впивались ей в спину. Она повзрослела. Она выросла. А Питер – всё тот же мальчик, каким был. Она вспоминает, как он стоял у кровати дочки – злорадная ухмылка, огненно-рыжие волосы.

Возвращается то неуловимое воспоминание, режет, будто ножом – они бегут меж деревьев, держась за руки. Я покажу тебе один секрет. Очень интересный. Такой, какой я раньше никому не показывал. Ощущение такое реальное, что Венди хватает воздух, пытаясь восстановить дыхание. Но когда она пробует удержать это чувство, вместо воспоминания открывается рваная дыра, будто из ткани вырван клок. Пошли, Венди. Скорее. Это самый лучший секрет на свете, я обещаю.

Венди сжимает челюсти так, что зубы ноют. Случилось там что или не случилось, когда она была здесь в прошлый раз, это неважно. Важна Джейн.

Когда она присела отдохнуть, на небе сияли звёзды, но теперь солнце встало и неуклонно ползёт по небу. Не определить, сколько времени уже потеряно. Венди идёт быстрым шагом, пока не покидает лес и не выходит обратно на пляж. Удивительно, но корабль куда ближе, чем она думала. Неужели пейзаж изменился, пока она спала, а линия берега закруглилась, повинуясь капризу Питера? Или она просто прошла дальше, чем представляла?

Там, куда не достаёт прибой, песок изрыт ямками – воспоминанием о мальчишках, что окружали корабль, не подходя слишком близко. Она помнит, какой праздник устроили в честь них мальчишки, когда Питер наконец-то опустил её, Джона и Майкла с небес. Вокруг остатков корпуса корабля – длинные ветки; там можно устроить шалаш. Джейн была тут? Питер привёл мальчиков, чтобы встретить её, на то же место, где они встречали Венди?

Она едва не наклоняется, чтобы потрогать следы на песке, будто она может различить, какие из них принадлежат Джейн. Её дочка здесь, в Неверленде. До сих пор кажется, что это невозможно. Эти два мира не должны были соприкасаться. Джейн – это та жизнь, которую Венди построила, защищаясь от Питера. Нужно было всё ей рассказать. Спасти её.

Венди судорожно вздыхает. Её умная, любознательная дочка. Окажется ли она умнее, чем Венди, более устойчивой к чарам Питера? Остаётся только надеяться.

Она подходит к обломкам корабля поближе. Судно, выброшенное на берег и расколотое пополам, тянется к небу. Но внутренняя обстановка должна сохраниться, и там может быть оружие или что-нибудь ещё полезное. В Неверленде один Крюк мог заставить Питера притормозить, если такое вообще возможно. Легко представить, как мальчишки с подозрением глазели на корабль, пусть и разрушенный, и отказывались залезать внутрь, туда, где раньше властвовал их главный враг.

Раньше. Она подходит так близко, что может дотянуться до корпуса, и касается пальцами изъеденных водой и ветром досок. Сколько нужно силы, чтобы разорвать вот так корабль надвое? Когда это случилось, были ли пираты на борту, а если нет, то куда они делись?

Неверленд – 27 лет назад

– Почему это я должна оставаться в тылу? Это нечестно!

– Потому что ты девчонка. Девочки не воюют.

Питер упирает руки в бока, локти топорщатся, как странные крылья. Тон надменный, как будто он объясняет очевидные вещи, а она тупит и никак не может понять.

– Ты будешь лечить раненых солдат, так что они смогут вернуться на войну. Такие правила.

– Какие ещё правила? Кто их придумал?

Венди выше Питера; когда она пихает его в грудь, он делает шаг назад, и она с удовлетворением нависает над ним. Он ещё мрачнеет, выпячивает нижнюю губу и пристально смотрит на неё, но Венди не обращает внимания.

– Если Майкл и Джон пойдут, мне нужно с ними.

– Нет. Ты остаёшься тут. – Питер скрещивает руки.

Он шагает к выходу из импровизированного шатра, и почему-то его тонкая фигурка загораживает проход, так что Венди не может проскользнуть мимо.

– Замечательно. – Она тоже скрещивает руки, отворачивается и демонстративно не смотрит на Питера. Она надеется, что он огорчён, но не оглядывается, чтобы убедиться, не доставляет ему такого удовольствия. Она заставляет себя не двигаться и не оборачиваться, пока он не уйдёт.

Радость от победы быстро проходит. Как только полог шатра падает за спиной Питера, он начинает раздавать приказы, будто уже забыл и про неё, и про их спор.

– Внимание, всем выбрать мечи! – приказывает он.

Венди показывает стенке палатки язык, хоть никто её и не видит. Конечно, когда Питер говорит «всем», её он не включает. Его слова никогда не значат то, что должны, но он говорит очень уверенно. Это бесит.

Ну и что, если мечи – это просто длинные ветки и палки, с которых оборвали листья. Для мальчишек они достаточно настоящие, и всё ещё обидно, что ей не достался собственный меч. Венди упорно смотрит в стену – солнце бросает на кожаный полог мелькающие тени мальчишек, которые разбирают оружие. У Питера тени нет.

Она вновь вспоминает, какой переполох он поднял, когда она пришила обратно к нему тень, которую он принёс. Он так прыгал и выпендривался, она попала в такие неприятности, а тень почти сразу испарилась. Венди, конечно, не лучшая швея в мире – вообще-то, если верить маме, она, вероятно, худшая, – но не настолько же плохо она шьёт! Теням не полагается вот так исчезать – или, если уж на то пошло, отрываться от людей, которым они принадлежат.

Впрочем, стоит ли удивляться, что Питер соврал ей про тень, если все прочие его слова тоже не значат то, что должны? Очевидно, что он каким-то образом потерял свою тень, но она почти уверена, что та, которую он принёс, чтобы пришить, ему не принадлежала.

Когда мальчики, а с ними и Джон с Майклом, отходят от палатки, Венди уныло съеживается. Интересно, вступились ли за неё братья или только она спорила с дурацкими правилами Питера? Она беспокойно и раздражённо оглядывает палатку. Ей тут даже нечем заняться, разве что приводить в порядок вещи мальчишек, а этого с неё уже достаточно. Пусть всё это просто валяется там, где было брошено, и гниёт себе – пожалуйста.

Раз больше нечем заняться, Венди пробует подсчитать на пальцах, сколько дней она уже провела здесь, но сразу сбивается со счёта. В Неверленде запутанное время – как и всё остальное. Дни и ночи сливаются, и здесь так много всего надо увидеть и сделать, что легко ошибиться.

Волнуются ли родители? По крайней мере, они должны понимать, что дети все вместе, так что она присмотрит за ними, как и всегда.

Крики эхом доносятся из-за деревьев вместе со стуком деревянных палок. Хочется выглянуть наружу, может быть, даже спрятаться на каком-нибудь дереве и посмотреть на войну. По крайней мере, звуки заманчивые – легко представить, как Питер хохочет и ловко прыгает через других мальчиков. Она уже собирается выскользнуть наружу, как в палатку просовывается глуповатое лицо. Роджер, припоминает она, вот как его зовут. Между передними зубами щель, каштановые волосы отказываются послушно лежать и топорщатся во все стороны, как птичье гнездо. Он бочком пробирается внутрь, прижимая руку к груди.

– Питер говорит, я убитый и должен сидеть тут, пока ты меня латаешь, а потом пойду обратно драться.

Хочется рассердиться на него, но Роджер ни в чём не виноват.

– Что ж, ладно. – Она показывает рукой. – Садись там.

Роджер кивает и слушается, а она находит полоску ткани, с помощью которой они вчера вечером играли в жмурки.

– Как тебя убили? – спрашивает Венди, критически оценивая Роджера.

– Колотая рана, вот тут. – Он касается пальцем груди. – Питер проткнул меня мечом.

– Давай посмотрим, – Венди осторожно убирает руку Роджера от бескровной раны. Она оборачивает полоску ткани вокруг того места, которое он показал, стараясь не давить, и завязывает узел на его плече.

– Тебе тут нравится? – Вопрос сам вырывается изо рта, пока она перевязывает, и удивляет её. Как-то слишком дерзко.

– Да! Тут прекрасно! – Роджер ухмыляется, щёлочка между зубами будто становится ещё шире. – Всё время играешь, и никаких «пора спать» и «ешь овощи».

Закончив с узлом, Венди опускает руки.

– А раньше? Когда… Когда ты жил с мамой и папой?

– У меня их не было.

– Не было родителей?

– Наверное. – Роджер пожимает плечами, но поджимает губы, будто пытается что-то припомнить. Хочется спросить, кто же заставлял его есть овощи или идти спать, если родителей у него не было, но меж бровей у него залегает такая складка, что Венди замолкает. Он похож на чашку, которая стоит на самом краю стола. Если она подтолкнёт слишком сильно, она разобьётся.

– Ты меня залатала? – спрашивает он одновременно озабоченно и с надеждой. Венди кажется, что больше всего ему хочется убраться от неё как можно дальше.

– Да. Ты здоров. Беги. – Она машет ему от двери и смотрит, как он убегает обратно на войну.

На протяжении этой войны она видит каждого мальчика минимум один раз – всех, кроме Питера, потому что он всегда побеждает. Позже, уже когда война закончена и они ужинают, Питер подсаживается к ней на одно из брёвен, которые окружают костёр, и подталкивает плечом.

– Ты очень на меня злишься, Венди?

– Наверное. – Венди на него не смотрит.

Вообще-то, она устала. Она спрашивала у каждого мальчика, который приходил в палатку, примерно то же самое, что у Роджера, и они отвечали одно и то же. Она не спросила только Джона и Майкла. Что, если она увидит по их глазам, что они уже забывают? Что, если они не смогут вспомнить родителей? Она уже обнаружила, что если не сосредоточиться, сложно вспомнить дом или вообще любое место, кроме Неверленда. Так что она не решилась спросить, побоявшись услышать ответ.

– Пошли со мной. – Питер внезапно хватает её за руку, тянет и поднимает на ноги. Он ухмыляется ей, глаза блестят, обещая приключение, и она как-то сразу прощает его, потому что за ним хочется идти куда угодно.

– Я обещал тебе секрет и сейчас покажу его тебе за то, что ты так славно подлатала моих солдат. Это правда очень хороший секрет. Я никому его раньше не показывал.

Неверленд – сейчас

Венди собирается с духом и забирается в разрушенный корабль. Она знает, что он лежит на песке, и всё-таки наполовину ожидает, что палуба качнётся под ногами, доски скрипнут, когда Крюк нависнет над своей добычей, всем телом выражая угрозу. Она всё прислушивается, ожидая услышать крики, рёв приказов и хлопанье парусов на ветру. Ещё она наполовину ожидает увидеть скелеты, такие же, как те, что завалили лагуну, но корабль совершенно пуст и совершенно тих.

Внутренняя часть корабля осталась в основном не тронута – он только покосился. Те русалки в лагуне, как бы ни была ужасна их смерть, – те смерти хотя бы были понятны. Здесь же она будто чувствует, как двигается вокруг неё пропавшая команда, словно в любую секунду один из пиратов Крюка может задеть её рукав, пока бежит с одного края палубы на другой. Она не верит в призраков – не в тех, которые населяют дома и корабли. Впрочем, в детстве она видела, как небывалое чудовище с тёмной пятнистой шкурой и слюной, капающей из пасти, поднялось из волн и откусило вторую руку Крюка. Она встречала русалок, она умеет летать. Почему бы и призракам не существовать?

Если бы Крюк всё ещё был здесь, казался бы он ей таким же злодеем? Когда она была ребёнком, она не смогла рассмотреть истинную суть Питера или хотя бы понять, что за его играми и сияющими улыбками есть что-то ещё. Может быть, и его злейшего врага она оценила неверно? Смогла бы она разглядеть тень отчаяния в глазах Крюка? Страха? Венди может только представлять, на что была похожа его жизнь в Неверленде: взрослый мужчина, запертый здесь по воле капризного мальчишки, такой же заложник молниеносных смен настроения Питера, как и приливы, и ветра, и погода.

Венди проверяет ногой наклонную палубу. Доски жалуются, но ступня не проваливается внутрь. Сколько лет этот корабль запекался на солнце, пока вся влага не испарилась, как будто он был создан для песка, а не для моря? Когда она была тут в прошлый раз, они с Джоном и Майклом большую часть времени были привязаны к главной мачте, пока Питер их не спас. Тогда она так и не разглядела эту часть корабля. Венди не имеет представления о том, как должен выглядеть настоящий пиратский корабль, но раз уж она здесь, приходится довериться мнению Питера. В какой-то узкой комнате с потолка свисают спутанные обрывки сеток-гамаков. Здесь, наверное, был камбуз – она находит перевёрнутые ящики и пустые бочки. И везде, где она пробирается, её преследует всё то же ощущение незримого присутствия, будто за ней следят, но при этом никого, кроме неё, нет.

Наконец на носу корабля она находит большую каюту – наверняка капитанскую. Обрывки богатой парчи, тёмной, как свежая кровь, свисают над узкой койкой. Письменный стол перевернулся и валяется у стены. Матросский сундучок распахнут, вещи из него разбросаны по всей каюте. Рама в полный рост ещё хранит осколки посеребренного стекла. Они тускло мерцают в лучах света, что сочится через окно – когда-то оно смотрело на море, а теперь открывается в небо.

Толстое неровное стекло искажает свет, делает его болезненно-жёлтым, цвета некрепкого чая. За стеклом мелькает тень, отражается в осколке зеркала у ног Венди, привлекает её внимание. Из осколка на неё смотрит глаз. Венди давится воплем, зажимает рот рукой, чтобы заглушить звук. Это глаз Крюка, тёмный и блестящий.

Она отшатывается назад, прижимается к стене с сильно бьющимся сердцем. С этого угла в зеркале видно только гладкое дерево потолка. Шажок вперёд – и она заглядывает в осколок. Заставляет себя взглянуть туда, задержав дыхание. Ничего. Просто зеркало, никто не смотрит на неё оттуда, кроме её собственного отражения.

Но нервы всё ещё натянуты, как струна, и не отпускает ощущение, что вокруг призраки. Она пытается представить, каким был шторм, если он нанёс такие повреждения. Может, это Питер устал от бесконечных битв со старым врагом и придумал такую огромную волну, что она подхватила целый корабль Крюка и разбила его о берег?

Венди осматривает предметы, разбросанные по каюте: пустые бутылки, разбитые и целые; стеклянный шар, растрескавшийся и помутневший; несколько монет. Они истёрлись, но изображения ещё можно рассмотреть – на одной стороне ухмыляющийся череп, на другой какая-то птичка. На них нет никаких отметок, что относили бы их к конкретной стране, но их и не может быть. Это всего лишь представление Питера о пиратских сокровищах.

Венди опускается на колени и заглядывает под койку. В темноте что-то блестит, и у Венди перехватывает дыхание. Это может быть ещё один осколок зеркала, и ей страшно увидеть, что может смотреть на неё из него, но она заставляет себя лечь на пол и вытащить предмет наружу. Сабля капитана Крюка.

Венди встаёт, рассматривая клинок. Он такой же, каким она его помнит: изогнутый, с рукоятью, обтянутой красной кожей. Она смыкает пальцы за потускневшей золотой гардой тонкой работы, чтобы проверить, как сабля лежит в руке. Взмахивает для пробы, и клинок поёт на высокой ноте, со свистом разрезая воздух. Венди касается лезвия подушечкой большого пальца, не надавливая. Ещё острый.

Когда она вытягивает руку, сабля не тянет вниз. Она похожа на те сокровища – у настоящих пиратов оружие другое. Неважно, что она не училась фехтовать. В Неверленде необученный ребёнок может так же легко сражаться на мечах, как и закалённый воин. Как и сам корабль, как и пираты, эта сабля – не настоящая, а всего лишь мальчишеская фантазия о том, каким должен быть меч. Просто игрушка, да только достаточно острая, чтобы убить, потому что Питер – вот такой мальчик.

Она не может найти ни ножен, ни ремня, так что завязывает шаль потуже на поясе и суёт меч за неё. Вдруг тянет покрасоваться – жаль, зеркало разбито. Глупо, но хочется посмотреть на себя. Выглядит ли она так же грозно и внушительно, как сам капитан?

Она представляет себе усмешку Крюка, его красный бархатный камзол – красный, как кровь, как маки, разлетавшийся, когда он шагал или поворачивался, с широкими отворотами и сверкающими пуговицами. Она была очень напугана, но даже тогда ей хотелось пощупать этот бархат, чтобы почувствовать, каков он. Воздух вокруг дрожит, доски под ногами прогибаются под несуществующими шагами. Чем дольше она стоит в каюте, тем скорее, кажется, призовёт призрак Крюка. Она почти видит, как он царственно шагает по палубе, грозит кулаком и зовёт Питера прийти и забрать награду: Венди и её братьев. Она даже чувствует запах масла от длинных тяжёлых локонов, спадающих по спине Крюка, чёрных, как вороново крыло.

В тех сказках про Швейку и Белого Воробья, которые Венди рассказывала дочери, она превратила Крюка из пирата в злого проклятого принца. Лепестки срывались с кромки его камзола всякий раз, когда он поворачивался, и ядовитые цветы прорастали из-под каблуков его начищенных сапог. Этими лепестками он погрузил Белого Воробья в вековой сон, пока Ловкая Швейка не сплела сеть из разноцветных ниток, чтобы поймать принца и спасти Воробья.

Венди качает головой. Её истории сейчас кажутся глуповатыми, да и та давняя встреча с пиратами тоже похожа на одну из этих историй. Им вообще угрожала опасность? Тогда угроза казалась настоящей. Она помнит, как кисло вонял страх, как трясся Майкл, прижимаясь к её боку, когда Крюк привязал их к мачте. Помнит Джона, который держал голову высоко, но глаза за стёклами очков были круглые, как у совы. Несмотря на все угрозы, Крюк никогда не был по-настоящему жесток к ней или к её братьям.

Он привязал их к мачте, но верёвки не были затянуты туго, и потом, разве он не убедился, что им принесли чай и печенье из запасов корабля? Она ненавидела его, но только потому, что ей полагалось: он был врагом Питера, а значит, и её врагом тоже. Тогда она этого не замечала, но теперь вспоминает опущенные плечи и вялые движения руки и крюка, когда он проверял их верёвки. Они были всего лишь наживкой, но даже Крюк должен был понимать, что когда пираты нападут, Питер обязательно ускользнёт. Он захватил Венди и её братьев, понимая, что с них нечего взять, что он может только пугать их, играя единственную роль, которую Питер придумал для него.

Она задумывается: Крюк действительно не мог им навредить или решил этого не делать? Насколько просто для него было бы превратить пустые угрозы в настоящее насилие, вымещая свою невозможность добраться до Питера? Они были в Неверленде, но не принадлежали ей, всё ещё нет. Работали ли её правила или он в самом деле мог скормить их чудовищу под водой или незамысловато перерезать глотки?

Венди вздрагивает при этой мысли, испытывая что-то среднее между ужасом и сочувствием к человеку, которого когда-то так боялась и ненавидела. Этот пьянящий цветочный аромат масла, что исходил от волос Крюка, – а что, если это было не просто масло? Если это был наркотик, чтобы облегчить страдания оттого, что он заперт здесь в роли злодея?

Венди пытается представить, как он сидит в своей каюте один, опустив голову, и выдыхает дым. Колеблющийся огонёк свечи заставляет его тень дрожать, а он пытается забыть, забыться, уснуть. Венди вновь окидывает взглядом каюту. Она кажется меньше, чем когда Венди только вошла сюда, воздух тяжёлый, застоявшийся и спёртый. Здесь полно призраков. Невозможно оставаться тут дольше.

Когда Венди выбирается из каюты, она идёт уже не так осторожно. Что, если Крюк был здесь таким же чужаком, таким же пленником Питера, как Венди и её братья? Был ли он когда-то настоящим капитаном, торговцем или солдатом, вёл ли настоящую жизнь за пределами Неверленда? Если Крюк прибыл откуда-то ещё, как она из Англии, из страны с настоящей войной и смертью, показался ли ему Неверленд сначала раем? Или просто пародией на реальный мир с его жестокостью и войнами?

Для юной Венди Неверленд точно выглядел раем, пусть даже она ни от чего и не бежала. У неё, Джона и Майкла были любящие родители, они были счастливы. Всё плохое произошло уже потом: гибель родителей, лечебница Святой Бернадетты, война. Если бы Питер позволил Джейн выбирать, а не просто схватил её за руку, улетела бы она без раздумий, как Венди, Майкл и Джон?

Даже теперь хорошо помнится – они не сомневались ни секунды. Питер протянул руку, Венди взялась за неё, а Майкл и Джон повторили за ней. Она и не подумала о последствиях, о том, каково будет маме, подвергает ли она опасности братьев. Это было большое приключение, игра – такая же, когда Питер и мальчишки играли в войну.

Она помнит день, когда Майкл, которому едва исполнилось восемнадцать, совсем ещё мальчишка, пришёл домой с бумагами в руках и сказал Венди и Джону, что его призвали и он отправляется на настоящий фронт. Его глаза лихорадочно блестели – Венди никогда не могла этого понять. Война тоже казалась ему большим приключением? Вначале многие говорили о ней именно так: ерунда, лёгкая победа, закончим к Рождеству.

Но к тому времени война длилась уже почти год, и всё-таки Майкл решил отправиться на фронт. А потом им открылось настоящее положение вещей – и быстрее всего таким мальчикам, как Майкл. Вспоминал ли он об играх Питера, пока лежал в залитом грязью окопе, думал ли о том, как плохо они подготовили его к увиденным ужасам? Венди слышала, как доктор Харрингтон однажды сказал Джону: повезло Майклу, что он вообще вернулся домой, ведь очень многие остались там. Но достаточно было одного взгляда на братишку, даже теперь, чтобы задаться вопросом, согласен ли с этим сам Майкл. Он вернулся домой с такими ранами, которые не могли исцелить бинты, лекарства и швы.

Когда он пришёл с войны, Венди сначала никак не могла понять, почему он продолжает так яростно отрицать Неверленд. Разве ему не хотелось сбежать туда, спрятаться, как за щитом, как она сама потом пряталась в лечебнице? Теперь она очень хорошо поняла это – а должна была понять раньше. С чего бы Майклу вспоминать Неверленд? Здесь ведь всё было понарошку. Мальчишки, которых проткнули мечами-палками, тут же вставали и возвращались в битву. Нужно было только понарошку перевязать эти невидимые бескровные раны, и бойцы снова были как новенькие. Вспоминать это посреди настоящей войны – сыпать соль на рану. Не просто ложь, а насмешка над всем, что видел вокруг Майкл.

Так что, конечно, Неверленд не исцелил бы Майкла. Он погрузился в реальный мир куда глубже, чем она или Джон, и он видел всё зло этого мира. В его вселенной мальчики, которые никогда не станут взрослыми, не были зачарованными, они просто гнили в могилах.

Венди опирается на стену, её пошатывает, и наклонная палуба тут ни при чём. Воспоминания тянутся к ней – тяжесть, от которой ей кажется, будто она была заперта в корабле часами, карабкалась наружу и так и не смогла выбраться. Было ли это похоже на то, как чувствовал себя Майкл в окопе, проползая мили по грязи и постоянно ожидая вражеского огня или снаряд с небес?

Она так мало знает о том, что он пережил там, только то, что было после, только боль, но ничего конкретного. Нед и Майкл иногда говорили о войне, делая вид, что играют в карты, но на самом деле почти не смотря в них. Она рада, что её брат и муж есть друг у друга. Майкл никогда не говорил так с ней, и раньше это задевало её самолюбие.

Но если подумать, что она сделала для того, чтобы он доверял ей, чтобы поделился болью? Много раз бросала правду ему в лицо и требовала, чтобы он вспомнил Неверленд? Почему он должен желать делиться с ней сокровенным после всего, что она ему устроила?

Впрочем, недавно он её удивил. Майкл, Джон и Элизабет, тогда ещё его невеста, пришли на чай, пока Нед гулял со своим отцом и Джейн. У Мэри был выходной, но её усилиями кухня была полна булочек – у Венди такие наверняка бы подгорели. После чая Майкл предложил помочь помыть посуду, чему она очень удивилась. Она не смогла припомнить, когда в последний раз они оставались наедине, и почти испугалась, но приняла его предложение.

Всё казалось таким хрупким и непростым, несмотря на уют кухни. Венди была напряжена до предела, чувствуя, что всё может рухнуть от легчайшего неверного движения, вспоминала те давние разбитые тарелки и чашки и собственные крики. Потом Майкл заговорил, и его голос застал её врасплох, так что Венди уронила блюдце, которое держала в руках. Мыльная вода плеснула на пол, и Майкл вздрогнул.

Она помнит, как затаила дыхание, борясь с подступающими слезами. Но Майкл взглянул на неё и вымученно улыбнулся. Он был одновременно её братом и совсем чужим человеком. Венди едва не упала на колени, чтобы схватить его за руки своими мокрыми ладонями, с которых текла вода, и умолять о прощении. Но страх прибил её к месту, и она не шелохнулась, только вода капала с рук, а осколки блюдца лежали на полу.

– Я хочу помнить, – сказал он, и её сердце запнулось.

Сначала она машинально подумала, что он говорил про Неверленд. Даже тогда, после всего, после лечебницы, после всей боли, причинённой ему, из-за которой всё и случилось, она всё равно первым делом подумала про остров. Но он имел в виду войну, свой собственный шрам – такой же, каким для неё был Неверленд.

– Некоторые солдаты – они мечтают забыть, но я хочу помнить.

Его руки дрожали, одна сжимала тряпочку для посуды, другая – набалдашник трости, с которой он всё ещё ходил.

Раненая нога тоже дрожала – знак усталости, но Венди знала, что, если она предложит стул, он откажется из гордости. У него было такое потерянное, умоляющее лицо, будто он вновь ребёнок, который проснулся от кошмара в детской и просит сестру всё исправить.

– Я хочу помнить каждый миг, – сказал он ей. – Но чем сильнее я стараюсь не забывать, тем больше ускользает. Я теряю лица, имена, я как будто убиваю их заново. Они умирают, а я никак не могу спасти их. А иногда бывает, что я могу только вспоминать и тогда вспоминаю слишком многое. Не хочу.

Майкл поднял руку, сжимающую тряпочку, и прижал к голове, и Венди оставалось только представлять, какие ужасы разворачивались там, на его личном фронте. Мир обернулся оранжевым, и чёрным, и красным, взрывы, шрапнель и огонь расцветали, как какой-то огромный кошмарный цветок, люди кричали, и истекали кровью, и умирали.

– Я выжил. Я обязан помнить. Я задолжал это тем, кто умер, но они утекают сквозь пальцы, и я не могу их удержать.

Он опустил руку; слёзы стояли в глазах и собирались на ресницах, но не падали. Венди никогда не видела его таким старым и таким юным в одно и то же время.

– Как ты запомнила, Венди? Как ты не забываешь?

Тогда он ближе всего подошёл к тому, чтобы спросить её о Неверленде – единственный намёк на то, что какая-то часть его, возможно, всё ещё помнит. Он смотрел на неё с разбитым сердцем, разбивая этим и её собственное; он вновь был её братом, снова тянулся к ней, а у неё не было ответов. Ей оставалось только обнять его, оставляя на спине его рубашки мокрые пятна от рук.

Он вздрогнул в её объятиях, потом застыл. А когда она отошла, они будто вновь стали чужими друг другу. Он отступил, закрылся, и они вновь приступили к мытью посуды, не говоря ни слова. Только по щекам Венди до самого подбородка струились слёзы.

Венди отталкивается от стены, ощущая себя такой измотанной и потрёпанной, выжатой ещё сильнее, чем раньше. Хочется покончить с наплывом воспоминаний. Это всё не то, не эти вещи угрожают ей самой и Джейн здесь и сейчас.

Меч бьёт её по бедру, когда она карабкается обратно к солнечному свету. Чаша неба бледно-голубая, как яйца дрозда. Она представляет, как Крюк и его пираты падают в эту бесконечную синь. Взлетают. Растворяются.

В неё впивается новый страх. В спальне у окна она смогла откинуть все сомнения, но теперь, когда столько горя прижимает её к земле, кажется, будто она глубоко пустила корни в почву Неверленда. В её голове нет ни одной щёлочки для счастливых мыслей. Если она попробует, сможет ли она взлететь теперь? А если нет, то каким чудом она вернётся домой, когда найдёт Джейн?

8. Охота

Она всё вертит в руках наконечник стрелы, пытаясь догадаться, что это и откуда, и ничего не понимает. Какая-то мелочь не даёт покоя, эта стрела выглядит знакомой, но какой-то не такой. Как луна, что сияет над Неверлендом, этот наконечник слишком идеальный для настоящего. Кремень блестит на ладони, каждая грань выбита точно, все одного размера и формы.

Она слышит тихий повторяющийся звук и не сразу понимает, что это плач, а не просто ещё одно насекомое или ночная птица. Она прячет тёплый на ощупь наконечник в рукав ночной рубашки и подбирается к краю помоста, чтобы посмотреть, кто плачет. Ещё не совсем стемнело. Всё вокруг жемчужно-серое, и везде спят мальчишки. Некоторые свернулись клубочком на земле, некоторые уснули в ветвях, как большие тропические кошки, и в этом свете они кажутся более юными, чем выглядели в резких тенях при луне. Даже Артур. Не видно только Питера. Она представляет, как он сидит на верхушке дерева, словно дикая птица.

Открывающийся вид на лагерь напоминает картинку в одной папиной книге, где были чёрно-белые рисунки древних руин в далёких странах. Она надеялась когда-нибудь посетить эти места, но сейчас она дальше от дома, чем когда бы то ни было, и всё, что ей хочется, – это вернуться назад. Тоска по дому вновь наплывает, такая сильная, что почти осязаемая. Знакомый запах табака из папиной трубки, которую папа позволяет себе по особым случаям. Ароматы выпечки из кухни. Мама, которая тихонько напевает, если думает, что никто не слышит. Даже хриплое мяуканье кошки, которая приходит к кухонной двери, чтобы попросить объедков – она кусается не реже, чем мурлыкает, но всё равно тычется всем в ноги, чтобы её погладили.

Она вспоминает все эти детали, старается удержать их в голове. Если этого не делать, они превратятся в историю, которую ей кто-то рассказал, далёкую и не имеющую к ней отношения. Питер больше не поил её сладким чаем, но что-то всё равно загораживает её имя, будто дверь, за которую не заглянуть. Само это место, сам Неверленд записывает себя поверх воспоминаний о доме. Недавно она попыталась подумать о доме и не смогла вспомнить цвет маминых глаз. Она помнит мамино лицо, но размытое, нечёткое, глаза – грязного голубовато-зеленовато-карего оттенка, и ей страшно.

В предзакатной тьме под деревьями она может разглядеть только нечёткий силуэт соседнего помоста. Опираясь на толстую ветку, которая поддерживает оба помоста, она пробирается через них так тихо, что тот мальчик даже не смотрит наверх. Это Тимоти, именно он прятался в листве среди сладко пахнущих цветов. И именно он попросил рассказать сказку до конца.

Она рада видеть, что Тимоти смог вернуться в лагерь, но облегчение недолго длится. Его маленькое тельце дрожит, пытаясь удержать в себе слишком большое для него горе. Она подбирается ближе и садится рядом, касается его плеча и прижимает палец к губам, когда он испуганно вскидывает голову.

– Что случилось? – шепчет она.

Его мокрое лицо в красных пятнах от плача, а глаза кажутся ещё больше от слёз. Он смотрит на неё, и, помедлив, она тянется к нему, чувствуя себя глуповато. Он ныряет под её руку, прижимается к боку, и девочка телом ощущает его всхлипы.

– Кошмар приснился, – невнятно говорит он.

Она гладит его по волосам. В них забился песок.

– Можешь мне рассказать, если хочешь.

– Я был где-то не здесь, и у меня была кровать, огромная, как океан. Там было окно, и перед ним стояли двое, но у них не было лиц, и я не помню, кто они такие.

– Они сделали тебе больно?

Он отрицательно качает головой. Она чувствует это рёбрами.

– Они просто стояли там и смотрели на меня. Один пел, а другой потянулся потрогать меня за голову, а потом я проснулся.

Он отодвигается, и она может посмотреть ему в лицо. Слёзы больше не льются, но глаза всё такие же круглые.

– Ты знаешь, кто они такие? – Он умоляюще смотрит на неё, и она с трудом сглатывает.

Это родители. Родители, которые пели ему колыбельную и укладывали спать. А для Тимоти это кошмар. Он едва помнит, что потерял, осталось только ужасное чувство, что он лишился чего-то очень важного в жизни. Видеть дикий ужас на его лице больно. Больно не только за него, но и за себя.

Чем дольше она остаётся здесь, тем больше частей самой себя она потеряет. Теперь она уверена: это уже началось. Однажды она проснётся и не сможет вспомнить не только мамино лицо. Она не вспомнит, что у неё вообще были родители.

Тимоти всё смотрит на неё с надеждой и ждёт ответа. Не будет ли ещё более жестоко сказать ему? Если Тимоти узнает, что люди из его сна – его родители, не хлынут ли в этот шлюз и все остальные воспоминания о том, чего он лишён? Может быть, лучше знать только, что чего-то не хватает, но не знать, чего именно. Питер, наверное, ужасный эгоист, если он забрал такого малыша от мамы и папы.

– Мне кажется… – В голосе прорезается злость на Питера. Она сглатывает и начинает снова. – Мне кажется, люди из твоего сна – они очень тебя любят. Не нужно их бояться.

По лицу Тимоти мгновенно пробегает искреннее облегчение. Она завидует ему, злится на него и в то же время, как только он снова прижимается к ней, хочет защитить его. Она старается не отодвигаться, обнимает его и чувствует, как он обмякает.

– Расскажешь сказку? Как тогда? – тихонько, едва слышно бормочет он. Голос у него – как тёплое молоко, но она всё так же напряжена, мышцы застыли, и он отодвигается.

Жалит страх. Вдруг она не вспомнит ни одной истории? Вдруг она опять всё перепутает?

Она заставляет себя расслабиться, прижимает к себе Тимоти и старается не обращать внимания на то, как колотится сердце. Тимоти изгибается, чтобы посмотреть на неё. Это же не Питер. Это просто малыш, которого унесло так далеко от семьи, что он даже не помнит, что такое семья.

Она никогда толком не размышляла о том, что у неё нет ни братьев, ни сестёр. Когда она узнала, что у неё будет маленькая двоюродная сестричка (это если она вернётся домой), она начала представлять себе, каково это – учить кого-то тому, что знаешь сама. Если бы у неё были братья или сёстры, она, наверное, была бы хорошей старшей сестрой, берегла бы их, любила – прямо как мама с дядей Майклом и дядей Джоном.

– Я попробую, – говорит она. По крайней мере, пока что она помнит свою семью, пусть и забыла собственное имя. Она ещё не всё потеряла, так что она может немножко успокоить Тимоти.

– Какие истории ты любишь?

– Про приключения. – Он уже говорит сонно, будто его убаюкала ещё не рассказанная история.

– Хорошо, про приключения.

Тимоти кивает – она чувствует это рёбрами, когда глубоко вдыхает. В самых тёмных тенях среди листвы, где воздух густой, чёрный и фиолетовый, лениво поблёскивают светлячки. Неверленд замер перед рассветом, над головой всё сияют звёзды – ярче, чем те, что светили дома. Стрекочут насекомые, незнакомая ночная птица поёт свою удивительную песню.

– Давным-давно жила Ловкая Швейка… – она волнуется.

Но когда сомнения уже вот-вот победят, вдруг налетает вдохновение. Можно не вспоминать мамины истории, а придумать свои! В конце концов, мама так и делала. Она продолжает рассказ и обнаруживает, что хитро улыбается.

– И была у Швейки дочь, тоже очень умная, но вместо шитья и колдовства она стала учёной.

Она волнуется, когда говорит, гордость переполняет её. Тимоти отодвигается и смотрит вверх.

– Что значит учёной?

– Ой. Ну это человек, который читает книжки и изучает, как растут животные и растения, как движутся планеты, как лечить людей, когда они болеют. – Она старается подбирать слова, которые были бы ему понятны.

Тимоти хмурится. Волосы взъерошены с одной стороны, где он прижимался к ней, и она машинально тянется пригладить их. Он смирно терпит, но продолжает хмуриться.

– Читать книжки – это не приключение, – говорит он. Он не осуждает её, как сделал бы Питер, но как будто начал разочаровываться. Но говорит неуверенно, словно хочет, чтобы его переубедили. Она быстро обдумывает это и возвращается к рассказу.

– Ну дочь Швейки была не из таких учёных. Все её приборы были ещё и волшебными. У неё был телескоп, в который можно было увидеть все самые далёкие звёзды на небе. И… И ещё он мог перенести её на те звёзды, чтобы она могла познакомиться с людьми, которые там жили, и на другие планеты тоже.

Тимоти перестаёт хмуриться.

– Тогда ладно. Мне нравится волшебство.

Он снова прислоняется к ней. Она задумывается: не оказались ли они сами на другой звезде? Голос чуть срывается, когда она продолжает, но Тимоти как будто не замечает.

– У дочери Швейки был ещё волшебный компас, который не только указывал на север, как все остальные компасы, но ещё показывал путь к самым интересным приключениям…

Тимоти не шевелится, пока льётся рассказ. Похоже на то, как мама рассказывала истории, только ещё лучше, будто они сочиняют вместе. Теперь не так страшно, не так одиноко. Пусть мамы рядом нет, но она точно уверена: скоро они разыщут друг друга.

Солнце встаёт внезапно: свет вдруг брызжет сквозь листву. Она увлеклась рассказом или это день набросился, как тигр, стремительно, грубо, как и всё остальное в Неверленде? Вопль разбивает тишину лагеря – это то ли крик петуха, то ли боевой клич; Тимоти резко выпрямляется, моментально переходя от полудрёмы к тревожному ожиданию. Она смотрит вниз с помоста.

Питер стоит рядом со вчерашним кострищем, будто с восходом солнца свалился туда прямо с неба. Даже отсюда видно, какие у него розовые щёки, сверкающие глаза и взъерошенные волосы. Волосы Тимоти тоже не в порядке, но у Питера они какие-то заострённые и опасные. Похоже на изломанную корону на его голове, а листья, которые запутались в волосах, будто растут из черепа.

Он упирает руки в бока, широко расставив локти, и нетерпеливо ждёт, пока весь лагерь проснётся и соберётся вокруг.

– Надо идти. – Тимоти подталкивает её. Это не предложение. Не дожидаясь её, он спускается вниз, и она отправляется вслед за ним – сердце колотится, но не из-за карабканья.

– Мы идём на охоту. – Голос Питера оплетает всех сетью, когда она и Тимоти вступают в круг. – Нужно устроить приличный пир в честь нашей новой Венди.

Взгляд Питера летит над головами мальчишек и останавливается на ней. Ей будто воткнули в тело булавку, прибив к месту, как она прикалывала бабочек дома. Она открывает рот, ощущая, что нужно что-то сказать, но из головы всё сразу вылетает.

Дело тут не только в том густом сладком напитке; сам Питер заставляет её забывать, превращает её в нечто иное. Она едва успевает подумать об этом, а потом уже моргает, стоя на шаг-другой ближе к Питеру, как будто несколько секунд прошли, а она и не заметила.

Она закрывает рот. Зачем открывала? Кто-то задал ей вопрос? Питер впивается в неё взглядом, одновременно ища поддержки и предлагая поспорить. Она старается не ёрзать под этим взглядом, хоть каждой клеточкой тела хочет уползти подальше. Она не понимает правил этой игры, как и любой другой игры, которую предлагал Питер с тех пор, как она оказалась здесь; она только знает, что первой взгляд не отведёт.

Она держит голову высоко и продолжает глядеть на Питера. В его взгляде мелькает замешательство, как облачко по ясному небу, затем он растягивает губы в улыбке и кивает, будто получив её согласие, хоть она ни с чем не соглашалась. Хочется топать и кричать на него, но она не успевает. Питер рывком отворачивается от неё к мальчишкам, которые жадно глазеют на него. Все, кроме Тимоти, который всё так же прижимается к ней.

– Охотники, разбирайте оружие! Сегодня мы поймаем кабана!

Мальчишки рассыпаются кто куда, как муравьи в разорённом муравейнике. Поднимается суматоха, но через минуту они собираются в плотный жаждущий строй, у каждого в руках – оружие. Это зрелище напоминает фотографии дяди Майкла и папы, на которых они одеты в солдатскую форму и стоят в строю с другими мужчинами, готовые отправиться на войну. Некоторые парни на тех фотографиях выглядели едва ли старше самых взрослых мальчишек вокруг неё. Ей разрешали смотреть на фотографии и даже брать их в руки, но не разрешали спрашивать у дяди Майкла про войну.

Папе очень идёт форма, а дядя Майкл выглядит потерянным и напуганным. Она полагает, что папа рассказал бы ей про войну, если бы она спросила, но кажется, что мама не одобрила бы эти расспросы. К тому же, если нельзя спрашивать дядю Майкла, то, наверное, и папу не нужно беспокоить.

Мальчишки Питера не носят форму. Они всё в тех же обносках, и девочка задаётся вопросом: а есть ли у них вообще другая одежда, кроме той, что на них сейчас? Сколько времени они уже здесь провели? Питер всех похитил так же, как её? Вместо ружей у них в руках копья, луки со стрелами, рогатки, ножи и мечи. Кое-что мальчишки, кажется, сделали сами, но другие вещи, наверное, украдены из обломков корабля – например, гамаки или та чашка, из которой её поил Питер.

Да и неважно, какое у мальчиков оружие или что на них надето. Пусть ей и запрещено спрашивать про войну, она и сама понимает, что это такое. Мужчины идут на войну убивать друг друга. У этих мальчиков, пусть кое-кто из них даже младше, чем она, смерть в глазах.

Когда она рассматривает строй, некоторые отводят глаза. Другие, как Артур, смотрят в ответ, будто отбиваются. Тем, кто не отводит взгляд, она пытается сказать без слов, что они не обязаны идти. Она не хочет никакого пира в свою честь; она вообще не хочет тут находиться.

Отчаяние вгрызается в неё. Как же заставить их понять? Питер шествует вдоль строя, выпятив грудь, как генерал на смотре войск, и все следят за ним глазами. Только теперь она замечает, что Тимоти нет. Она оглядывает лагерь и с облегчением обнаруживает, что он скорчился за горкой оружия.

Она пытается привлечь его внимание, но так, чтобы Питер не заметил. Тимоти не поднимает голову – он неотрывно смотрит на печальный ворох сломанных копий и луков без тетивы. Она кидает быстрый взгляд на Питера. Тот будто достаточно занят, так что она рискует подбежать к Тимоти и тронуть его за плечо. Он вскидывает голову – на щеках следы слёз, которые он яростно стирает.

– Что случилось? – шепчет она, оглядываясь через плечо, но Питер занят раздачей приказов.

– Я не хочу идти. – Тимоти вытирает нос тыльной стороной руки.

Он смотрит под ноги и вжимает голову в плечи. Приходится вслушиваться, чтобы разобрать, что он говорит.

– Когда мы охотились в прошлый раз, мы не поймали кабана. Я нечаянно наступил на ветку, и она так хрустнула, что кабан услышал и убежал. Руфус сказал, что это он виноват, чтобы защитить меня, и Питер так его избил, до слёз. – Тимоти смотрит на неё с несчастным лицом.

Она вспоминает мальчика на пляже – того, с синяком на щеке. В этот же момент её плеча легонько касается рука, и она подпрыгивает.

– Вот ты где, Венди. – Питер, ухмыляясь, протягивает ей длинную палку, очищенную от коры и заострённую на конце. – Можешь взять моё копьё.

Она слишком ошарашена, чтобы сопротивляться, поэтому берёт копьё. Питер даже не смотрит на Тимоти. Его пронзительный, жёсткий взгляд устремлён на неё. Копьё вдвое выше её, сложно понять, почему Питеру взбрело в голову вручить его ей. Почему он хочет, чтобы она тоже отправилась на охоту? Или он её проверяет, или полагает, что она сбежит, если оставить её одну. А что будет, если она откажется?

– Я не… – начинает она, но Питер встаёт на цыпочки и перебивает:

– Все идут охотиться на кабана! Никто не отстаёт!

Он смотрит прямо на неё, но понятно, что на самом деле он говорит с Тимоти. Несмотря на улыбку, в глазах у него угроза.

– А теперь – все за мной!

Он мчится вперёд, опережая всех на несколько шагов, и ныряет в лес, весело улюлюкая. Следом бежит Артур, потом Берти и остальные, сплошным потоком. Она и Тимоти остаются вдвоём, и она берёт его за руку.

– Необязательно идти, – говорит она, но и сама сразу понимает, что это неправда.

Ужасно нечестно. Почему Питер устанавливает правила, а больше никто не может и слова сказать? Но она нутром чует, что такова непоколебимая истина этого острова. Все охотятся на кабана; никто не отстаёт. Она смотрит на Тимоти. Он доверчиво глядит в ответ круглыми, блестящими от страха глазами. На него больно глядеть. Она глубоко вздыхает, просто чтобы проверить, может ли – грудь как-то странно сдавило.

– Всё будет хорошо, – говорит она. – Я за тобой присмотрю. Ничего плохого не случится, я обещаю.

Клич эхом летит меж деревьев. Будто песня, только слов не разобрать.

– Наверное, пора идти, – говорит она, направляясь на звук.

Через минуту они с Тимоти уже бегут вместе с остальными. Их ноги стучат по лесной подстилке в едином ритме, как барабаны. Щетинистая шкура мелькает слева от неё меж деревьев. Если бы она не отстала, она бы вовсе не заметила. Она справляется с голосом и кричит:

– Там! Я вижу кабана!

Кричит – и сама изумляется. Что она творит? А главное, зачем? Кровь бурлит, гордость и страх затопляют нутро. Она не хочет ни на кого охотиться. Или хочет. Она плотнее стискивает копьё; невозможно представить, каково это – воткнуть его во что-то живое. Могучее. Сильное.

Наверное, это не сложнее, чем проткнуть бабочку булавкой, надавив подушечкой большого пальца. Она улыбается этой мысли. Ритмичный топот ног и напев, что сплетается с шелестом листвы, каким-то образом делает всё нормальным. Всё правильно. Все охотятся на кабана. Никто не отстаёт.

Она поворачивает и бежит, а мальчишки несутся за ней, прямо как бежали за Питером мгновение назад. Она командует вместо него. Она важна, её слушают. Тимоти она больше не держит за руку, да это и неважно. Он всё равно просто малявка.

Эта мысль, озвученная её собственным голосом, такая жестокая и издевательская, бьёт её так, что дыхание перехватывает. Вина резко приводит её в чувство. Ладонь скользит по копью, и хочется от него избавиться, но она обнаруживает, что вцепляется в него ещё сильнее. Пот щиплет глаза. Она облизывает губы – на вкус они солёные. Воздух гудит. Нет, это в ушах гудит, будто голова набита пчёлами. Она хочет на охоту. Она хочет делать такое, чего никогда бы не сделала, не смогла бы дома. Да кого волнует старый гнилой Лондон и его правила?

Её радостный вопль резко обрывается, когда в неё врезается Питер – так сильно, что она падает на одно колено. Это выбивает из неё жажду крови, и она ошарашенно смотрит на Питера.

– Сюда! Я нашёл кабана, он здесь! – кричит он, указывая в противоположную сторону.

Ей замечательно видно кабана, но Питер намеренно игнорирует его, врубается в заросли и сбивает ритм. Мальчики, запутавшись, растерянно крутятся на месте. Но слова Питера перевешивают её слова, и они все бегут за ним. Он со смехом скачет по тропинке – беготня для него уже сама по себе игра, а про кабана все на время забыли. Мальчишки тянутся за ним извивающимся змеиным хвостом.

Она встаёт на ноги, тяжело дышит ртом. Копьё всё ещё в руке, и она, дрожа, отбрасывает его как можно дальше. Неверленд меняет её; нельзя ему позволять.

Крик привлекает её внимание: это Берти врезается в мальчика по имени Уильям. Или, может быть, наоборот. Оба катятся в кусты, колотя друг друга. Остальные собираются вокруг, подбадривая их. Они больше не солдаты, просто дурацкие мальчишки, которые бегают с палками и игрушечными мечами. Но вот Артур бьёт мальчика, чьего имени она не знает, бьёт с расчётом, со всей силы. Кровь, ужасающе яркая, брызжет из носа, заливает губы и подбородок и каплями покрывает листья.

Сердце подпрыгивает и замирает. Она хочет, чтобы Питер остановил их. Тот одобрительно усмехается, глядя на драку. Он кажется таким чуждым: он больше не похож на мальчика, он вообще не кажется человеком, с которым можно разумно поговорить. Он – что-то иное. Он…

Возвращается Тимоти, и она вспоминает, что обещала приглядывать за ним.

– Не смотри, – бормочет она, отворачивая его голову от драки.

Клубок из Берти и Уильяма врезается в Артура. Артур забывает про мальчика с разбитым носом и вместо него вздёргивает на ноги Берти.

– Эй! Гляди, куда прёшь!

Артур врезает Берти кулаком в живот. Берти сгибается пополам, и мальчишки вдруг замолкают. У неё тоже сводит живот от жалости. Кто-то присвистывает; топот и рукоплескания эхом летят меж деревьев.

– Браво, Артур! Браво!

Она не знает, кто это кричит, но когда ликование стихает, мальчишки снова стоят в строю, будто ничего не произошло. Даже тот мальчик с разбитым носом. Даже Берти, хоть он и идёт медленно, согнувшись и пытаясь восстановить дыхание.

Она торопится к Берти, но в этот раз крепко держит Тимоти за руку.

– Ты в порядке? – Она шагает рядом с ним.

– Норм. – Он пытается ответить резко и отрывисто, но выходит натужно, потому что он всё пытается отдышаться.

– Но…

Берти поворачивается к ней с перекошенным лицом, и на миг ей кажется, что он ударит её так же, как Артур его самого. А потом замечает слёзы в глазах и понимает, как трудно ему не разреветься по-настоящему.

– Нормально всё. Отвали!

Он выплёвывает слова и убегает вперёд, не оглядываясь. Далеко впереди Питер торжествующе вопит:

– Кабан! Все сюда!

Начинается хохот, беготня, толкотня, мальчишки скачут, врезаются друг в друга и падают. Не очень понятно, как кабан снова оказался перед ними, если Питер увёл их не в ту сторону, но вот он – щетинистая шкура, злобно изогнутые клыки, недобро блестящие глазки-бусины. Она раньше никогда не видела кабана вблизи, и он гораздо крупнее, чем она могла представить. Как они не спугнули его всеми этими воплями и суматохой? Любое животное, у которого есть хоть капля разума, убежало бы, а не стояло и не ждало, пока его убьют.

Вопящая толпа мальчишек выбегает на поляну. Даже теперь кабан не шевелится. Против воли повинуясь любопытству, она присоединяется, встаёт на цыпочки, чтобы видеть поверх голов тех, кто стоит перед ней. Земля вытоптана в ровный, почти идеальный круг, со всех сторон окружённый деревьями. Мальчишки рассыпаются по окружности, ограждая собой пространство, в середине которого – Питер и кабан.

Всё это будто подстроено, словно она смотрит спектакль. Только вместо сцены – земля, и в центре Питер, залитый солнцем, как светом софитов.

Её бросает то в жар, то в холод, пока Питер обходит кабана по кругу. Это почти танец. Она тянется, чтобы рассмотреть получше, но в то же самое время не хочет видеть, что произойдёт дальше.

Ей очень страшно. Питер помахивает своим коротким мечом, будто это дирижёрская палочка, которой он управляет оркестром. Девочка впервые осознаёт, глядя на то, как клинок блестит в лучах солнца, что это настоящий меч, а не самоделка, вырезанная из ветки. Питер подаётся вперёд с обманным финтом, вопит, будто вызывает кабана на поединок. Но кабан совершенно неподвижен, зад приподнят, голова опущена – он будто кланяется.

– Убегай, – сквозь зубы велит она, повернувшись к Тимоти.

Он смотрит на неё с раскрытым ртом. Что-то ужасное должно произойти, это затишье перед грозой.

– Спрячься. Я найду тебя, обещаю.

Тимоти разворачивается и бросается прочь. Она провожает его взглядом и возвращается к Питеру. Этот круг на земле, это спокойствие кабана – всё так неестественно. Дело не только в кабане – даже мальчики ожидают молча, торжественно. Больше похоже не на войну, думает она, а на службу в церкви, куда она ходила с дедушкой – торжественный и жуткий ритуал, уходящий в глубь веков.

Вздыбленная кабанья щетина сочится злобой, в глазках – ненависть, но зверь всё так же не шевелится. Он разумен, но не как животное, а сродни человеку. Кабан знает, что должно произойти, и он ненавидит Питера за это, но совершенно ничего не может поделать. Он ждёт. Он может разорвать врага на клочки одним могучим рывком клыков, но пасть закрыта, пока мальчишка скачет вокруг, дразнится и издевается. А потом Питер враз бросается вперёд. Клинок вонзается, и кровь орошает его руки горячей струёй.

Зверь не ревёт, вообще не издаёт ни звука, и от этого только хуже. Он просто рушится на землю около Питера, а тот падает сверху, продолжая колоть и колоть мечом.

Глаза щиплет. Убежать. Нужно убежать, обязательно сегодня вечером. Взять с собой Тимоти, и Руфуса, и даже Берти. Забрать всех, кого получится, и убежать так далеко, чтобы Питер никогда их не нашёл.

Бока кабана наконец перестают вздыматься, и Питер поднимает глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Веснушки, что рассыпаны по коже, теперь перемежаются брызгами крови, и он ухмыляется ещё шире и злорадней – он искренне наслаждается происходящим. Взгляд гипнотизирует её, будто кабана. Она не может отвести глаза и смотрит, как Питер поднимается, вытирает короткий клинок об испачканную кровью одежду. Машет мальчишкам вокруг, и те послушно подходят. Двое несут длинный шест, третий – бухту верёвки. Они приступают к работе в полной тишине.

Питер подходит к ней с горящими глазами. Хочется спросить, зачем он это сделал, но воздух едва протискивается в глотку, так что она не произносит ни слова. Он кладёт руку ей на плечо. Под ногтями у него багровое. На ночной рубашке остаётся красное пятно.

– Ну вот, – говорит он. – Теперь ты по-настоящему с нами. Венди, Питер и Потерянные Мальчики.

9. Ледяная девочка

Лондон, 1919

Цветные нитки свисают с пялец и ложатся на скучную серую юбку Венди – они похожи на переплетённый комок корней, только что вытащенных из земли. Она втыкает иголку в ткань не чаще, чем нужно, чтобы создать впечатление, что она вышивает, а сама посматривает на двух санитаров, которые следят за порядком в комнате. Было очень непросто убедить сестёр, что ей можно доверять иголку, даже под присмотром, – долгие недели пришлось вести себя примерно. Санитары всегда стоят там и следят – а она следит за ними. Она уже изучила их привычки так же хорошо, как свою вышивку: она знает, что скоро им наскучит и они ослабят внимание. В любую секунду Джеймисон достанет жестянку табака и бумагу для самокруток, приоткроет дверь в сад и выйдет на порог покурить.

Когда он опускает руку и хлопает по карману, Венди кусает щёку изнутри. Бумага, которую он ищет, спрятана в шве её юбки, в невидимом снаружи кармашке. Венди опускает взгляд, дважды касается пялец и встаёт, пока Джеймисон стоит спиной к ним. Она не решается посмотреть на Мэри, боясь, что выдаст их обеих. Вместо этого Венди быстро движется к коридору, пока Джеймисон приставляет к поиску и второго санитара, Эванса. Они громят шкафчик, где сёстры хранят жестянки с печеньем и чаем и иногда – глоточек бренди. Джеймисон бранится.

В коридоре Мэри её догоняет. Дальше есть другая дверь, которую санитары и сёстры часто оставляют приоткрытой в хорошую погоду, чтобы выйти покурить на солнышке. Это Мэри придумала засунуть в замок тряпочку, чтобы он толком не закрывался. С тех пор они научились правильно бить по двери, чтобы она приоткрылась, и часто выбирались в сад – летом собирали землянику, а зимой однажды устроили славную снежную битву.

Венди толкает дверь плечом, пока в коридоре никого нет, и они вываливаются наружу, хохоча и зажимая рты, чтобы не шуметь. Венди хватает Мэри за руку, и они несутся через лужайку.

– За земляникой? – предлагает, задыхаясь, Мэри.

– Лучше. – Венди ухмыляется через плечо. – Знаешь старое дерево, которое растёт прямо у ограды в западном углу?

– Конечно. – Мэри едва не спотыкается, и Венди притормаживает, дожидаясь её.

– Я слышала, что несколько пациентов сбежали по нему несколько лет назад. Мы проверим, правда ли это.

– Мы собираемся сбежать? – Мэри останавливается, и Венди тоже, всё ещё держа её за руку.

Мэри недовольно кривит губы, в глазах мелькает что-то похожее на страх. Но Мэри ведь ничего не боится – и у Венди отваливается челюсть, когда до неё доходит. Мэри не выходила за стены лечебницы Святой Бернадетты годами. Её поместили сюда ребёнком, она ничего не знала о Лондоне за пределами дома отчима. Мэри упоминала, что даже пока мама была жива, отчим редко брал её с собой на прогулки. Мама была достаточно привлекательна, чтобы её хотелось показывать всем вокруг, но Мэри с её круглым лицом, щелью между зубами и смуглой кожей он предпочитал прятать.

– Может, и не сбежать, – осторожно говорит Венди. – Давай просто заберёмся и посмотрим через стену.

– Как ты, так и я. – Мэри дерзко задирает голову, жёстко глядя тёмными глазами.

Вспомнила ли она тот день, когда Венди стояла на узком балкончике второго этажа лечебницы, собираясь всё бросить и улететь? Венди сжимает руку Мэри. Её охватывает трепет – и возбуждение, и страх. До этого мига она толком не понимала, на что они способны.

Они в самом деле могут перебраться через ограду, убежать и не вернуться? Как они выживут без денег, две одинокие девушки на улицах Лондона? Получится ли переодеться мужчинами и пробраться безбилетниками на корабль в Канаду, на родину Мэри? Или куда-нибудь ещё? Прибиться к бродячему цирку?

Венди размышляет над этим, пока они идут дальше, и вот они уже у дерева. Венди останавливается и зачарованно смотрит наверх. Мэри прижимается к ней, будто дерево воплощает в себе всё, что пугает её в мире за стеной. Венди уверена: Мэри даже не замечает, что делает, но она не намерена указывать на это, ей даже нравится живое тепло Мэри.

Дерево серое от старости, будто вплавленное в каменную кладку – и то и другое буйно заплели лозы. Другие участки двора огорожены железными заборами и погребены за живыми изгородями, но здесь только эта стена, такая высокая, что Венди не может заглянуть через неё. Небо выглядит мучительно близким, ветви дерева скребут эту синь, и Венди кажется, что если она в самом деле залезет, она тоже сможет провести пальцами по небу, как по густой краске.

Её переполняет отвага, и она не может удержаться от усмешки.

– Догони!

Вызов брошен; Мэри смотрит хитро, озорно и смело, больше ни намёка на сомнение и страх. Она отвечает Венди такой же усмешкой, демонстрируя щёлочку между передними зубами.

– Ты же приличная англичанка – я клянусь, ты и лазать-то не умеешь!

Пусть голоса совсем не похожи, но слова Мэри воскрешают в памяти дразнилки Питера. Она вспоминает, как он невозможно балансировал на ветке, слишком тонкой, чтобы удержать его вес, показывал ей язык и болтал пальцами около ушей – похоже на дурацкие неправильные оленьи рога. Не поймаешь, Венди! Девчонки не умеют лазать по деревьям. Это все знают.

– Смотри! – Венди отвечает сразу и Мэри, и Питеру, подбирая грубую ткань юбки. – Вот увидишь, я лазаю лучше тебя!

Венди показывает язык и хватается за толстую лозу, что обвилась вокруг дерева. Она снова в Неверленде, ищет опору на стволе босой ногой, а Питер мчится по воздуху над ней, как надоедливая муха, и Венди то ли злится, то ли радуется. Вспоминается, как ветки ложились ей в ладонь, а узловатый ствол подставлялся под пальцы ног. Она не сомневалась ни на миг даже в первый раз. Она нисколько не сомневалась, что дерево удержит её. Оно ведь держало Питера, а всё, что она хотела ему доказать – то, что девочки умеют лазать по деревьям ничуть не хуже мальчиков.

Венди примеряется к бугру у самых корней. Он выпирает наружу, как наплыв воска на свече – почти такой же удобный, как на деревьях в Неверленде. Она ставит туда ногу, намереваясь подтянуться, но тут мясистая ладонь ложится ей на плечо и тянет вниз. Нога соскальзывает, и Венди больно обдирает колено о шершавую кору.

Джеймисон. Венди извивается в его хватке. Она так сосредоточилась на том, чтобы залезть, на воспоминаниях о Питере, что не услышала, как санитар подошёл. Эванс тоже здесь – он держит Мэри, зажимая ей рот, чтобы она не предупредила Венди.

Джеймисон вздёргивает Венди на ноги, и тут Мэри вцепляется зубами в руку Эванса. Тот орёт, трясёт рукой, замахивается, чтобы ударить, но она даже не пытается уклониться. Он отнюдь не так высок, как Джеймисон, но всё равно выше Мэри – это не мешает ей смотреть на него с бешенством.

Сердце Венди рвётся к Мэри, изнутри рвётся крик, похожий на победный вопль Питера, но она проглатывает его. Эванс медлит, оглядывается на Джеймисона. Венди с удовлетворением замечает, что его поднятая рука покраснела там, где его укусила Мэри. Похоже, ему больно.

Прежде чем оба санитара решают, что делать, Венди рвется из рук Джеймисона. Он хватает крепче, не пуская её к Эвансу и Мэри.

– Это всё я придумала! – Венди не обращает внимания на Джеймисона, который тянет её за руку, и кричит Эвансу: – Я заставила её пойти со мной!

Мэри переводит взгляд на Венди, и та выразительно смотрит на неё в ответ, умоляя не встревать. Несмотря на все их выходки, Мэри заслужила доверие многих сестёр и санитаров. Ей разрешают работать в огороде и на кухне, собирать урожай и учиться печь, а Венди пускают только убираться и стирать. Но она будет оттирать грязь, пока кожа на костяшках не сотрётся до крови, если Мэри оставят её привилегии. Она видела, как Мэри любит печь даже самые простые вещи. Венди кажется, что если бы Мэри разрешили, она бы улучшила те скучные рецепты, которые ей дают.

Джеймисон фыркает – на смех непохоже.

– Ты вечно главная, когда вы лезете, куда не надо, а, Дарлинг? – Он выкручивает её руку, пока не вынуждает повернуться к нему.

Краешком глаза она замечает, что Эванс угрюмо опускает руку. Джеймисон впивается пальцами ей в плечо так, что приходится закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Она не доставит ему такого удовольствия.

– Смотри на меня, когда с тобой говорят. – Джеймисон наклоняется ближе, демонстрируя зубы в жёлто-коричневых пятнах от табака.

У него ужасно противное лицо. Венди чуть подташнивает, но она задирает подбородок и плотно сжимает губы. Поза Джеймисона напоминает Крюка, который нависал над ней на мостике своего корабля. Если Джеймисон думает, что может её напугать, то он вообще ничего не понимает.

– Да, – ровно отвечает она. – Всегда главная. Как в предыдущий раз и до этого тоже.

Неважно, поверит он ей или нет. Он будто чует дух Питера, которым она пропахла – его вольность, его волшебство, и одного этого достаточно, чтобы ему захотелось сломать её. Она выдерживает взгляд Джеймисона, и его лицо застывает, становясь зловещим.

Его улыбка, поблекшая было, превращается в хищный оскал. Только теперь Венди понимает, в чём ошиблась. Доктор Харрингтон в Швейцарии на медицинской конференции. Джеймисона некому приструнить. Сердце бешено колотится, кровь бьётся под кожей. Она хочет что-то сказать, но уже поздно. Джеймисон так её дёргает, что она спотыкается. Он всё ещё держит её за руку, так что это движение больно выворачивает плечо, и теперь она невольно вскрикивает от боли.

– Отпусти её! – ревёт Мэри, беснуясь в руках Эванса.

– Уведи её отсюда! – Джеймисон тоже почти рычит, но Эванс, кажется, боится Мэри едва ли не больше, чем своего коллегу-санитара.

– Что мне с ней делать?

– Мне плевать. Запри в палате! – Джеймисон отворачивается и переключает внимание на Венди. –  Вставай. – Он пинает её по ногам и тянет вверх. Венди оскаливает зубы и часто дышит, она твёрдо намерена больше не издавать ни звука.

Она встаёт и снова тянется к Мэри, пока Эванс тащит ту прочь. Джеймисон снова пинает её по ногам, и только его до боли крепкая хватка не даёт ей упасть навзничь. Волосы падают на лицо: они ещё не отросли до прежней длины, но уже лезут в глаза. Она неотрывно смотрит на Джеймисона сквозь пряди и тяжело дышит, а потом он снова дергает её вверх, и она стонет сквозь зубы.

Он хватает её за подбородок свободной рукой и поворачивает туда-сюда её голову, будто ищет какую-то отметку на коже. Кроме злости, в глазах почти недоумение, словно он пытается найти причину, почему она так бесит его.

Венди знает, что вступила на опасный путь. Она понимает, что есть бесчисленное множество вещей, которые он может с ней сделать без последствий, потому что никто ей не поверит. Она слышала всякое, видела синяки и пациентов, которые сворачивались от ужаса в жалкий комочек.

– Я могу бросить тебя в лазарете и сказать, что ты сама туда пробралась. Будет похоже на тебя – лезть куда не просят. Держу пари, даже доктор Харрингтон скажет, что ты получишь по заслугам, если пострадаешь от собственной глупости и помрёшь. А может быть, стоит отдать тебя Старой Нетти?

От его голоса, сладкого и тянучего, как патока, Венди пробирает мороз. Он склоняется, будто в самом деле хочет знать её мнение.

Она знает, о ком говорит Джеймисон: эта женщина не старая, но её волосы седые, а руки жилистые и покрытые шрамами, которые она нанесла себе сама. Нутро сжимается не от страха, а от злости и жалости. Нетти больна: она не может сдержать себя и вымещает ярость на себе и на окружающих. Ей нужна помощь – такая, которую доктор Харрингтон оказать не может, а Джеймисон использует её как оружие, дразнит и натравливает на остальных пациентов.

– Или, может быть, я брошу ей твою маленькую подружку, а ты посмотришь.

Ненависть заполняет её и выплёскивается. Перед глазами взрываются искры, в ушах звенит. Вся суть её хочет драться, напасть на Джеймисона, выцарапать ему глаза, выгрызть глотку, но если она нападёт, он навредит Мэри.

– Делайте со мной что хотите. – Венди опускает голову.

– Что-что? Не слышу тебя.

– Я сказала… – Венди повышает голос, распаляясь помимо воли, но не успевает договорить – Джеймисон сильно бьёт её по губам.

Голова откидывается назад, во рту вкус крови. Венди с ненавистью смотрит на него, оскалившись – зубы окрашены красным. Теперь до неё доходит: нельзя быть слишком послушной и покорной, ещё нельзя. Он хочет посмотреть, как она борется, а потом – как сломается.

Он грубо втаскивает её в дверь лечебницы и тащит дальше. Венди сопротивляется столько, сколько необходимо. Жёсткие туфли Джеймисона гулко стучат по деревянному полу и плитке. Они проходят через общие комнаты: головы опускаются, сёстры и пациенты смотрят в сторону и делают вид, что не замечают, как Джеймисон тащит Венди по коридору к лечебным кабинетам.

Она концентрируется на том, чтобы дышать ровно. Это всё ради Мэри. Если Венди сможет удержать его внимание на себе, он забудет навредить Мэри.

Джеймисон пинком распахивает дверь и вталкивает Венди внутрь. Она видит чугунную ванну, наполненную водой со льдом, и только теперь её охватывает настоящая паника. Джеймисон всё это спланировал. Возможно, он сам и пустил слух про дерево, зная, что она не сможет удержаться. Как она могла быть такой тупицей, как могла сама прыгнуть в ловушку?

– Отпусти! – Венди отбивается, растеряв всю видимость самообладания.

В этот раз он действительно собирается навредить ей; его, наверное, даже не волнует, поймают ли его. Он и убить её способен. Несчастные случаи здесь бывали, да и кто узнает правду? Венди со всей силы бьёт каблуком, пытаясь попасть Джеймисону по ноге. Но он носит твёрдые ботинки, так что она только поскальзывается. Он даже не замедляет ход и неумолимо тащит её к ванне со льдом. Венди упирается, но Джеймисон гораздо тяжелее.

Хочется быть смелой, убедить себя, что это просто вода. Доктор Харрингтон прописал ей тёплые ванны, чтобы было легче заснуть, а однажды – холодное обрызгивание, чтобы кровь успокоилась. Но здесь другое. Её родители утонули в ледяной воде. А теперь Джеймисон собирается и её утопить.

– Подай повязку, – говорит Джеймисон поверх её головы.

Венди выворачивается и видит Эванса, который закрывает дверь. Она представляет, как Мэри, запертая в палате, колотит в дверь, а остальные санитары и сёстры делают вид, что не слышат. Ну она хотя бы в безопасности. Венди изо всех сил цепляется за эту мысль.

Эванс подходит, и пока Джеймисон отвлёкся, Венди со всех сил закидывает голову назад. Боль расцветает в затылке, но оно того стоило: она ощущает, как череп столкнулся с носом Джеймисона. Он не отпускает её, а бьёт по голове. Тусклые звездочки вспыхивают перед глазами, в ушах снова звенит. Ноги подгибаются, но Джеймисон не даёт ей упасть. Эванс надевает повязку на глаза и туго затягивает, и Венди закусывает губу, чтобы не закричать, когда повязка врезается в место удара.

Джеймисон поднимает её легко, как ребёнка, держа её руки прижатыми к телу. Она бешено пинается, но ни в кого не попадает.

Он роняет её в ледяную воду.

Вода выплёскивается за края ванны. Голова уходит под воду. Венди выныривает, давясь и хватая воздух. Холод жжёт, кожа будто ободрана с костей. Она цепляется за края ванны, расплёскивая ещё больше воды, но Джеймисон удерживает её. Он пихает её под воду, и время замирает.

Кровь приливает к голове от ужаса и от холода и гремит громче всего, что Венди когда-либо слышала. Грудь неистово ноет от нехватки воздуха; она вот-вот не сможет удержаться и вдохнёт воду! Глаза пульсируют от давления, она пытается держать рот закрытым, и становится всё больнее. Она не может, не может дать ему выиграть!

Джеймисон вытаскивает её наружу, она отплёвывается, вода льёт ручьём. Венди кашляет, тело сотрясает дрожь, зубы клацают от холода. Она готовится к продолжению, но Джеймисон не окунает её снова. Только кладёт руки ей на плечи – показывает, что ему совсем не сложно удержать её на месте. Так будто ещё хуже – его руки, её напряжённое тело, ожидание, что он вот-вот снова окунёт её. Она пинается, но ноги скользят, не находя опоры на дне ванны. Она не может встать, не может сбежать. Она ничего не может. Он победил, вот и всё.

Венди прекращает бороться. Жаль, что она не может ещё и перестать дрожать, но это ей неподвластно. Слёзы льются из-под повязки, и она ненавидит себя. Они горячие, но не согревают, а едва ощущаются. Она медленно подтягивает ноги, обнимает колени, пытаясь стать как можно меньше и сохранить тепло.

Она не уверена точно, когда на плечи перестало давить и как долго она сидела, не понимая, что её уже ничто не держит. Венди хватается за края ванны неуклюжими ватными пальцами. Ждёт, что Джеймисон ударит по ним; они такие хрупкие от холода, что могут даже разбиться. Но её никто не бьёт.

Она справляется со своими дрожащими пальцами и развязывает повязку далеко не с первой попытки. Вода пропитала ткань, и узел стал совсем неподатливым. Когда у неё наконец получается стянуть повязку, вырвав при этом несколько волосков, она видит, что кабинет пуст. Вылезая из ванны, она поскальзывается и задевает край уже ушибленным о дерево коленом. Ноги подводят, она падает и больно ударяется об плиточный пол. Дыхание вырывается со всхлипом, она сжимается в комочек от жалости к себе, и проходит некоторое время, прежде чем она хотя бы пытается пошевелиться.

Грубая серая ткань платья липнет к коже и тянет вниз. Венди ползёт к двери и цепляется пальцами за ручку. Заперто. Она дёргает ручку. Стучит в дверь, хоть руки и ломит от холода. Кровь отливает от белой, будто обмороженной кожи. Она кричит, но в лечебнице Святой Бернадетты многие кричат. Никто за ней не придёт. Она заперта тут, пока Джеймисон не решит открыть дверь. Вокруг неё только плитка, металл и беспощадные голые стены. Некуда спрятаться от холода.

Венди ложится на бок, сворачиваясь в тугой клубок, и закрывает глаза. Питер. Здесь нет даже окна, чтобы понять по небу, который час. Она не может улететь отсюда, от этого. Возможно, никогда не могла. Питер, где ты? Почему ты не спасёшь меня?

10. Выдумка

Переливчатый зов летит над островом, отражается от деревьев – кажется, он несётся отовсюду разом. По позвоночнику молнией продирает холод – и восторг, и ужас.

Его зов. Ни человеческий, ни звериный, на миг он совершенно сокрушает её. Так звучит её родина – она помнит это так же чётко, как помнит глаза мужа и улыбку дочери. Это сама её суть. Он зовёт на приключения. Он означает, что случится что-то восхитительное и ужасное, и ноги рвутся бежать на этот зов, такой многообещающий и жуткий.

Даже теперь. После всего, что случилось. Питер. Хочется бежать вместе с ним. Покорить мир, стоя рядом с Питером.

И в тот же самый миг она жаждет сомкнуть руки на его горле и давить, пока свет не уйдёт из глаз. Он забрал у неё Джейн. Он похитил её дочь, и Венди пересекла миры, чтобы вернуть её.

Ботинки тонут в песке. Зов повторяется снова, и она вертится, пытаясь понять, откуда он исходит. Мальчики достаточно близко, она слышит, как они вопят друг на друга, но не может разобрать ни слова.

Дикая какофония обманчиво слышится то спереди, то сзади. То среди деревьев, то дальше по пляжу. Она пробегает несколько шагов, потом останавливается. С досадой возвращается и идёт по собственному следу, оставляя новые отпечатки поверх старых. Когда зов Питера звучит в следующий раз, он едва слышен, а крики мальчиков и вовсе затихли. Неверленд вертится вокруг, запутывает и не даёт добраться до Питера.

За спиной раскинулись джунгли. Впереди берёзовая роща: береста отслаивается от стволов тонкими полосками и закручивается в нежно-розовые завитки цвета рассветного неба. Справа большая ива тянет длинные серебристые листья к чистой воде пруда.

В детстве ей нравилось, что Неверленд всё время разный. Можно было пройтись с Питером по пляжу и прийти к подножьям заснеженных гор. Или они могли отправиться вдоль тайной реки по сосновому лесу и выйти к курящемуся вулкану. Но теперь дробная мозаика острова бесит.

Она не успевает решить, куда направиться, как её привлекает движение меж деревьев. Дыхание перехватывает – это то же самое, что она видела, когда смотрела на деревья со склона: листья дрожат, ветви колышутся без ветра. Тень прыгает от одного стройного ствола к другому. Страх сжимает грудь, но через мгновение злость побеждает.

– Незачем подкрадываться. Я тебя вижу. – Это ложь, но каким-то чудом голос не дрожит.

Между двумя деревьями появляется тёмная фигура. Это человек – или по крайней мере так кажется. Деревья вдруг перестают пропускать свет. Венди щурится. Похоже на женщину, только кожа напоминает осиное гнездо – коричневато-серая и будто бумажная. Она напоминает мертвеца, веками пролежавшего в земле, и всё-таки выглядит знакомо, как корабль Крюка или лагуна. Венди с отвращением думает об этом: всё вокруг знакомое и совершенно не такое, весь её Неверленд искажён, разодран и скверно сшит обратно. Она знает эту женщину, но почему и откуда?

– Ты… – голос срывается. Она делает шаг вперёд и останавливается.

Она больше не ребёнок, чтобы пугаться призраков. Она взрослая женщина, которая встречала настоящих чудовищ – тех, что носят форму и используют иглы и оковы. Венди опускает ладонь на рукоять сабли Крюка, готовая выхватить её.

Листья хрустят под лёгкими шагами, когда женщина подходит ближе. Венди хватает ртом воздух. Теперь слишком близко, чтобы обманываться. Если законы Неверленда ещё действуют, то женщина перед ней должна быть той же девочкой, которой Венди её видела в последний раз. Но она старше – при этом она не ровесница Венди, она младше, чем должна была быть, если бы Неверленд был обычным местом. Ни ребёнок, ни взрослая женщина. Возможно, она даже не жива – нечто иное, застрявшее между жизнью и смертью.

– Тигровая Лилия.

Имя ломается в глотке и застревает.

Женщина дёргается, как от удара. Она худа, её кожа напоминает засохшую грязь, что запеклась и потрескалась. Волосы, что обрамляли лицо тёмными блестящими косами, свисают тонкими, ломкими и редкими прядями. Хуже всего – глаза над резко очерченными скулами, глубоко запавшие и полные боли.

Венди помнит эти глаза не хуже, чем зов Питера. Перед ней стоит Тигровая Лилия. Запертая в этой оболочке, она чуть покачивается, будто любой ветерок может сбить её с ног. Тигровая Лилия, призрак, застрявший в собственном теле.

– Нет.

Это слово – тоже лишь шелуха, сухой лист, что сорвался с ветки и катится по земле.

Она отрицает имя или саму Венди? Всё сразу? Ни то ни другое? Но боль внутри, острая, саднящая, не лжёт. Это её подруга.

– Тигровая Лилия. – Венди увереннее повторяет имя и протягивает ладонь.

Тигровая Лилия сжимается и смотрит не на Венди, а вниз. На худом теле болтаются обрывки ткани и кожи. Венди помнит сложные бусы и чудесную вышивку, куда более аккуратную и искусную, чем то, что смогла бы вышить она сама, даже под терпеливым руководством Мэри. За спиной Тигровой Лилии меж деревьев появляются другие фигуры, но не подходят, оставляя их вдвоем.

Индейцы Питера. Все они иссушены, как Тигровая Лилия. Они горбятся. Это просто тени их прежних.

– Пожалуйста, – просит Венди.

Тигровая Лилия поднимает взгляд обратно. Её глаза округляются, но она выпрямляется, хоть и заметно, что ей больно.

Это всё, что нужно Венди. Она подходит и обнимает подругу. Тигровая Лилия кажется хрупкой, страшно обнимать её слишком крепко, она будто развалится надвое, если её сжать.

Венди заставляет себя отступить на шаг и смотрит в глаза подруги.

– Что он с тобой сделал?

Лондон, 1920

Венди передвигает ноги одну за одной и не поднимает головы. Нужно просто добраться до двери в конце коридора. Джон ждёт её в саду; доктор Харрингтон заранее пришёл сообщить, что у брата важные новости. Возможно, её выпустят. Он редко посещал её, и каждый раз – ненадолго. Это место, очевидно, пугает его, заставляет чувствовать вину за то, что он сделал. Теперь он снова здесь и дал понять, что пришёл не на минутку – а значит, новости в самом деле важные. Может быть, Джон и Майкл наконец-то одумались и вспомнили Неверленд.

Еще три шага. Ещё два. Надежда трепещет в груди, ужасное хрупкое чувство. Нельзя разрешать себе надеяться, но она не может удержаться даже теперь. Ещё шаг – и она снаружи. Она щурится от солнца, запахи травы щекочут нос. Венди поднимает голову. Джон сидит за столиком под большим дубом, которые растут то тут, то там. Даже чай есть.

Всё такое приличное, просто картинка семейного счастья. Венди борется с криком, что рвётся из глотки – то ли смех, то ли вопль. Принуждает себя спокойно пересечь лужайку. Повсюду вокруг на клумбах яркими вспышками цвета буйно растут цветы, словно по траве разбросали драгоценные камни. Если не приглядываться, можно почти забыть, что за плотной живой изгородью по обе стороны от ворот прячется крепкая железная решётка забора. А если не оборачиваться, то можно сделать вид, что там нет стены, которую она так и не смогла преодолеть.

Венди разрешает себе на миг поднять голову и посмотреть в чистое безоблачное небо. От этой сини кружится голова. Можно упасть в неё – падать и падать. А потом очутиться на изнанке мира, где в лагуне поют русалки. Она разглаживает рукава и юбку, ощущая тайные кармашки. Так руки не дрожат.

Она останавливается прямо у столика, и Джон встаёт поприветствовать её. Он отлично держит лицо, нервозность спрятана под напускным спокойствием. На самом деле он совсем не спокоен. Венди торопливо припоминает, что спрятано в её одежде: кнопки, катушка ниток, одинокая страница газеты, много раз свёрнутая в узкую полосу вдоль шва. Ритуал её успокаивает, но она не улыбается в ответ на улыбку Джона.

Джон целует её в щёку и приглашает присесть. Он годами обвинял её в притворстве, но теперь сам притворяется, что просто пришёл в гости, словно он просто брат, который заглянул домой к сестре.

Венди садится, держа спину прямо. Пусть Джон нарушит молчание первым. Видно, что за его вымученной улыбкой громоздится множество слов. Это отчасти приятно, но мало утешает. Самое ужасное, что она ведь может выйти за ворота вместе с ним. Нужно только солгать. Сказать Джону и доктору Харрингтону то, что они хотят услышать. Что Неверленда не существует, что она всё выдумала. Нужно только извиниться и пообещать никогда больше про это не заговаривать.

– Чаю? – Джон поднимает чайник над чашкой.

– Да, пожалуйста.

– Два кусочка, я помню. – Его лицо смягчается.

Хочется злиться, но его улыбка обезоруживает. Свет падает через листву и играет в его волосах, блестит на очках, и сейчас он снова просто её брат, а не один из тюремщиков. Глубоко в его глазах таится тень того мальчика, который летал вместе с ней, вопил и кричал вместе с Питером, кто играл в войну и «делай как я».

Венди открывает рот и закрывает обратно, пытаясь придумать, что такого невинного можно сказать. Если она спросит, куда делся тот малыш и помнит ли он хоть что-нибудь, он только расстроится и нахмурится.

За блестящими стёклами очков уголки глаз расчертили «гусиные лапки», и это неожиданно. Когда он вырос? А она сама? Она так цеплялась за того мальчика, которым был Джон, того, который летел к звёздам вместе с ней, что совершенно пропустила его взросление.

Этот новый Джон просто однажды появился перед ней – уже не мальчик, а мужчина со своими представлениями о том, как ей следует себя вести. Она вдруг понимает: пусть он её брат, но она совсем его не знает. Ей нечего спросить у него, чтобы не выглядеть глупо. С кем он дружит? Есть ли у него избранница? Собирается ли он когда-нибудь жениться?

Он упоминал раньше, что у него назначена важная встреча, объясняя этим, что не может задержаться надолго. Когда он навестил её впервые – спустя месяцы после того, как бросил её здесь, – он говорил о деловых перспективах, что-то о том, чтобы продавать товары со всего мира в Англии, но больше он об этом ни разу не упомянул. Когда она спросила, он сморщился, помрачнел и сдавленным голосом объявил, что деловые вопросы – это не женская забота. Она задаётся вопросом: неужели это вложение не принесло выгоды? Это о деньгах он так беспокоится – о том, что за её пребывание здесь нужно платить, как и за дом, в котором они выросли?

Вина и страх впиваются в неё. Не зная, что сказать, Венди решает молчать. Она складывает руки на коленях и смотрит, как Джон разливает чай, добавляет сахар, размешивает и осторожно кладёт ложечку рядом. Его движения аккуратны, словно всё вокруг слишком хрупкое, а не только она сама. На висках у него седина под стать морщинкам в уголках глаз. Она вспоминает, как он обхватил её руками и держал, а она кричала, царапалась и тянулась расколотить ещё одну тарелку. Тогда в его волосах не было седины, но однажды разглядев, Венди уже не может не замечать её, пусть он и младший брат.

Теперь она вдруг видит, как он быстро возмужал, пока она не замечала. Сердце переворачивается в груди. Она не была ему старшей сестрой с тех пор, как они вернулись из Неверленда, – не такой, какой следовало. Смерть родителей всей тяжестью упала на него, а не на неё. А она сама только добавила веса ноше на его плечах. Ему пришлось вырасти и забыть Неверленд. У него не было выбора.

А что она? Ей нечем было себя занять, как Джону. Она не могла отправиться на войну, как Майкл. Какой выбор был у неё, женщины? Только замужество и материнство – но ей уже хватило игры в мать в Неверленде. Она не могла выразить, как её пугала мысль о том, чтобы выйти замуж. Джон не раз намекал на это ещё до лечебницы. Он даже пытался подстроить случайную встречу, приглашал в дом какого-то молодого человека, будто не знал, что Венди дома, и звал всех на чай.

Джон хотел ей добра, уж это она понимает. Он не просто желал сбыть с рук проблемную сестру; она уверена, он искренне надеялся, что она будет счастлива в дальнейшем. В конце концов, какая женщина не хочет замуж? Но оказалось, что Венди теряла дар речи при одной мысли об этом, одновременно и сердясь, и пугаясь. Она не сказала тому молодому человеку ни слова, в комнате висела неловкая тишина, пока молодой человек не начал походить на испуганного зверька, которого загнали в угол, и Джон наконец признал поражение.

Если взрослеть значило выходить замуж, то неудивительно, что она так вцепилась в Неверленд, отказываясь его отпускать.

Теперь она видит, каким грузом всё это лежало на плечах Джона, но видит и другое. Она вела себя жестоко и не думала о своём поведении, вновь и вновь ранила брата и требовала, чтобы он посмотрел на кровь. Она открывает рот, в горле теснятся слова извинения. Но Джон заговаривает первым:

– У меня хорошие новости. – Джон протягивает ей чашку. Та звенит на блюдце. – Я кое-кого нашел… Ну, то есть, мы с Майклом кое-кого нашли, кто хотел бы… – Он откашливается. – Я хочу сказать, что тебе делают предложение, Венди.

Слова падают камнем, и всякие извинения испаряются из головы. Пальцы немеют на блюдце, хрупком, как яичная скорлупа. Чашка соскальзывает и падает на стол. Летят осколки, брызжет горячий напиток. Джон вскакивает, переворачивая стул. Над усами пылают щёки. Он волнуется, но сразу берёт себя в руки и успокаивающе машет санитару, который стоит на почтительном расстоянии и наблюдает за ними.

– Боже мой. Ну, ничего, ничего, дорогая.

Он прибирается, а Венди, застыв, наблюдает за ним. Она – изваяние, кожа, натянутая на ледяную сердцевину, твёрдая и недвижимая. Она – девочка в ванной. Она так и не выбралась. Она заморожена, проморожена насквозь.

– Я понимаю, непросто так сразу осознать. – Джон на неё не смотрит; щёки его так и пылают. – Но Нед – отличный парень. Его отец, он… Его отец весьма помог мне в делах. Они отличная семья. Нед тебе отлично подойдёт.

Нед. Имя глухим стуком отзывается в черепе. Джон замечает, сколько раз он сказал слово «отличный»? Кого он пытается убедить, сестру или себя самого? Такой ли уж отличный парень Нед, если зовёт замуж женщину, которую никогда не видел? А Джон – он что, забыл свою последнюю провальную попытку сватовства? С тех пор ничего не изменилось. Как женщине, ей полагается выйти замуж, найти мужа, который будет о ней заботиться, а ей уже двадцать семь – она уже почти слишком старая.

Она представляет себе высоченного мужика с лицом Джеймисона, толстой шеей и улыбкой, как лезвие ножа, – такого мужика, какие вырастают из мальчиков, любящих отрывать мухам крылышки. Она представляет мужчину вроде доктора Харрингтона, с добрым лицом и пристальным взором, который изучает её. Мужчину, который, может, и желает только добра, но точно так же способен разобрать её на части.

И зачем Джон упомянул отца Неда? Она задаётся этим вопросом, потому что Джон прячет глаза и продолжает краснеть. Джон должен этому человеку денег? Он хочет продать её и выплатить этим долг?

Как Джон может так поступить с ней? Как раз когда она подумала, что наконец поняла его, как раз когда решила, что пропасть между ними начала сокращаться.

– Думаю, ты будешь рада. Даже если… Даже если ты полагаешь, что не хочешь замуж, так ведь будет лучше, чем здесь, правда? – Джон наконец унимает руки и умоляюще смотрит на неё. – Скажешь что-нибудь, Венди?

– Что мне сказать? – Она встречает его взгляд твёрдо и не мигая. Глубоко подо льдом, что покрыл её сердце, Венди Дарлинг, девочка, которая помнит, как летать, кричит.

– Скажи, что рада. Или хотя бы что обдумаешь это, – Джон придвигает стул ближе, садится и берёт её руки в свои. Манжета рубашки испачкана чаем.

– Мы с Майклом хотим только позаботиться о тебе, как ты всегда заботилась о нас. Помнишь, как ты рассказывала нам сказки в детской, как мы играли. Как ты сидела с нами, когда мы болели. Ты не спала, когда мне снились кошмары. Пела мне колыбельные.

Он говорит от чистого сердца, видит Венди. Трещина в ней ширится: она хочет его простить и не может.

– Знаешь, – Джон так ласково улыбается, – Майкл рассказал мне, что когда он был там, на материке, он думал не про маму и папу. А про тебя. Вот что спасало его, когда падали бомбы. Когда вокруг умирали люди.

Хочется стукнуть его. Как он смеет сидеть тут и говорить такие вещи, думая, что поступает хорошо? Он что, никогда не заглядывал в глаза Майкла? Он правда думает, что ей легче оттого, что он взваливает на неё эту ношу – их братишку, одинокого, потерянного, шепчущего её имя в грязи?

Джон отпускает её руки и поправляет рукав пиджака, чтобы спрятать чайное пятно. Смотрит беспокойно, ни на чем не останавливая взгляд.

– Ты будешь в безопасности, за тобой присмотрят, Венди. Прошу тебя, позволь нам помочь тебе.

Джон и Майкл могли бы забрать её отсюда в любой момент. Выходить замуж необязательно для освобождения, если только Джон уже не решил иначе. Следует быть в бешенстве. Так и есть, но она так устала. Венди снова смотрит на небо, и его синь пронзает, как клинок. Если принять предложение, можно выйти за ворота и не возвращаться. Можно оставить в прошлом всё вокруг – доктора Харрингтона, Джеймисона. Наконец-то сбросить груз Неверленда и зажить собственной жизнью. Может быть, даже получится забрать с собой Мэри. Новая жизнь. Новая Венди Дарлинг.

Она опускает взгляд и вновь смотрит на Джона. Он надломлен, это видно, он тащит на себе и Майкла, и Венди, и всё остальное, он мучительно пытается удержать их всех вместе, и это годами изматывало его. Каковы бы ни были иные причины, он искренне верит, что она будет рада. Он твёрдо убеждён: любая женщина жаждет выйти замуж и родить детей. Верит, что брак – подарок для неё, а не новая тюрьма. Венди глубоко вздыхает. Ну хоть раз, по крайней мере, она проявит к ним доброту. Братья не должны нести ношу заботы о ней до самой её смерти. Она пойдёт на это ради Джона. Ради Майкла.

– Да, – говорит она.

Слово срывается с губ – оно будто пришло откуда-то извне. Венди смотрит мимо Джона на изгородь, будто может видеть за ней горизонт. Может быть, ей в самом деле поможет начать всё сначала – начать новую жизнь, которая спасёт братьев от неё, а её – от самой себя.

– Ох, Венди! Я так рад! Я немедленно поговорю с доктором Харрингтоном и договорюсь о твоей выписке. – Джон ловит её за руки, поднимает на ноги и целует в щёку. – И ещё Нед, конечно. Ты ещё познакомишься с Недом, но я уверен, тебе с ним будет хорошо.

Джон что, собирается привести его сюда и показать ему, как она заперта в этом месте? Какой мужчина захочет жениться на ней, не только зная правду, но и увидев эту правду своими собственными глазами?

Нед. Снова это имя. Оно не звенит колокольчиком, что будит поутру, не заливается птичкой на лужайке. Оно тяжело падает, как камень. Нед. Будто окно захлопнули, отрезав небо.

Венди и без вопросов знает, что у него нет волос цвета меди, цвета пламени. Что он не умеет кукарекать по-петушиному. Не умеет летать. Слова Джона плавают вокруг, но она не улавливает их. Потом Джон уходит, и обещания вскоре вернуться тянутся за ним хвостом. Она остаётся под деревом наедине с разбитой чашкой, которую так и не убрали, и второй, полной остывшего чая.

Она подбирает осколок и смотрит, как солнце просвечивает сквозь него. Насколько просто воткнуть этот осколок в кожу? В доктора Харрингтона? Хватит ли духу?

Она выпускает осколок. Так бы думала прежняя Венди Дарлинг, а она собирается стать другой Венди. Полагается радоваться этой мысли? Почему тогда грудь так сжало? Почему так трудно дышать? Она спешит через лужайку туда, где договорилась встретиться с Мэри после визита брата. Мэри встаёт, когда Венди подходит, роняя с колен вышивку.

– Что случилось?

– Я… Я выхожу замуж. – Венди съёживается. Прячет лицо в ладони. Щёки сухие, но она трясёт головой, не в силах поверить.

Мэри трогает её за плечо, желая утешить. Она не спрашивает, что такого ужасного в браке, и Венди благодарна ей за это.

– Так я уеду отсюда, – бормочет Венди сквозь пальцы, – но…

Её передёргивает. Лопатки торчат, как ощипанные крылья.

– Если бы ты могла решать, куда отправиться, – спрашивает Мэри, – где бы ты жила? В Неверленде?

Венди озадачивается. Опускает руки. Когда-то давно ответ был так очевиден, что и вопроса не стояло. На языке вертится «да», быстрое, как удар сердца, но она медлит. Мэри терпеливо ждёт ответа; глаза её по цвету – как сосновая кора после ливня.

Её дом не в Неверленде, но разве он в Лондоне? Она не может жить с Джоном и Майклом, да и потом, у них есть свои жизни. Где тогда? Хочется сказать «с тобой»: в конце концов, Мэри – единственное её близкое существо; но кажется неправильным так нуждаться в другом человеке. А Мэри – она так же нуждается в ней? Нужны ли они друг другу достаточно, чтобы выжить вместе во внешнем мире? Да если и так, кто им позволит? Мир полон мужчин, что даруют разрешения или отказывают, а женщины вроде неё или Мэри обречены страдать.

Её вдруг охватывает безысходность. Венди трясёт головой и издаёт что-то вроде смешка.

– Неверленд. – Она прижимается головой к дереву и закрывает глаза. Чем сильнее доктор Харрингтон и Джон пытались отнять Неверленд, тем крепче она цеплялась за него, пока Неверленд не превратился в нечто совсем иное. Но она не идеальна, и её дом – не там. Дом – это значит семья и нужность, место, где различают добро и зло. Неверленд – просто место, куда можно сбежать и спрятаться.

Венди ощупывает края дыры в сердце, которая спрятана за запертой дверью. Она устала от этого. Вымотана до предела.

– Неверленд не настоящий. – Она открывает глаза и смотрит на Мэри. – Я не хочу сказать, что её не существует – она есть. Я имею в виду, там всё ненастоящее. Неверленд – это сказка, выдумка маленького мальчика о пиратах, индейцах и русалках. Только Питер на самом деле не ребёнок. Он нечто иное. Я не знаю, что он такое, но мне кажется, он превратил себя в представление о том, какими бывают мальчики, и порой он нечто очень опасное.

Венди берёт Мэри за руку, переплетает пальцы и смотрит на них – смуглые и белые.

– Ну а ты? – спрашивает Венди. Она частично боится ответа, но не знает, что ответить на вопрос Мэри, поэтому решает спросить сама. – Что бы сделала ты, если бы тебя завтра выписали? Куда бы пошла?

Теперь Мэри тоже выглядит озадаченно, и у Венди перехватывает дыхание и ускоряется пульс. Это совсем не то же, что те истории, которые они годами рассказывали друг другу – о том, чем бы они занялись, если бы сбежали. Это были просто выдумки, способ выжить. Теперь всё пугающе близко к правде. Они не убегают от реальности, а бегут в неё, в новый дом, в новую семью.

– Ты бы… – с сомнением начинает Венди. Думать о том, что Мэри уплывёт в Канаду, что между ними проляжет целый океан, слишком трудно, так что она спрашивает другое: – Ты бы стала искать отчима?

Месть. Она не говорит этого вслух. А она сама отомстила бы Джеймисону, если бы могла? А Питеру? Если бы у Мэри появилась возможность, отплатила бы она человеку, который запер её здесь?

– Нет, – отрезает Мэри. Глаза цвета влажной сосны теперь ещё темнее, чёрные зрачки поглотили всю карюю радужку.

– Мне ничего от него не нужно, а я ничего ему не должна. Мы никогда не были семьёй. Он для меня никто, не стоит тратить на него ни секунды.

Мэри с силой сжимает руку, подчёркивая свои слова. В ней не та злость, которую Венди видела раньше, и она задаётся вопросом, не пытается ли та убедить сама себя. Отчим ей никто, но он остался её незажившей раной.

– В Канаду я тоже не вернусь, – отвечает Мэри на незаданный вопрос Венди, и глаза щиплет от облегчения. Она сглатывает комок в горле, а Мэри продолжает: – Я не… Там моё племя, но на самом деле я их совсем не знаю. Я была такой маленькой, когда мы уехали. Я не знаю, где моё место.

Венди едва не кричит: «Здесь! Со мной!», но сдерживает порыв. Она не может на это претендовать, и неважно, насколько больно думать о том, чтобы бросить Мэри здесь, уйти во внешний мир и выйти замуж за человека, с которым она даже не знакома.

– Мне бы хотелось путешествовать, – продолжает Мэри. – Но это непросто.

Мэри поднимает их соединённые руки; солнце пробивается через листву над их головами и высвечивает разницу в цвете кожи – это говорит само за себя. Мэри опускает голову, будто опасаясь, что надежда покинет её, если она заговорит слишком громко.

– Ещё до того, как я начала работать на кухне, я подумывала о том, что было бы славно открыть маленькую булочную, свою собственную лавочку, но…

Мэри вновь поднимает сцепленные руки – снова тот же ответ, и Венди внезапно понимает, что Мэри даже не надеется когда-нибудь покинуть это место; она рассчитывает состариться и умереть, не взглянув на мир за стенами лечебницы Святой Бернадетты снова. Сердце колотится, внутри вскипает злая ярость. Этот мир мужчин и их правил, которые вечно указывают, что женщинам можно делать, а что нельзя – особенно женщинам, которые похожи на Мэри.

Эта нечестность давит на Венди, но она чувствует себя слишком маленькой, чтобы противостоять всей этой несправедливости.

– Ты правда собираешься согласиться? – спрашивает Мэри, помолчав.

– Выйти замуж? Наверное. – Свободной рукой Венди тянет за рукав, пытаясь представить, что она облачена в свадебное платье.

– Притворюсь. Поиграю в жену и мать, – Венди пытается улыбнуться, но ей больно, глубоко внутри всю её пронзает боль. – В конце концов, не в первый раз.

* * *

– Венди. – Тигровая Лилия касается горла, будто ей больно говорить. Её голос похож на ледяной ветер с пустоши. Слышать его невыносимо, особенно ужасно звучит в её устах имя Венди.

Несколько мгновений Венди способна только неотрывно смотреть на неё и жаждать исправить всё, что случилось с Тигровой Лилией, вновь превратить её в ту девочку, которую она помнит. Пальцы Тигровой Лилии, жёсткие, как веточки, проводят по щеке Венди. Это почти что кости, но Венди заставляет себя не уклоняться от этого прикосновения. Тигровая Лилия глядит вопрошающе, а глаза у неё живые, человеческие, не такие, как её плоть; и Венди смотрит в эти глаза, словно так можно забыть, во что превратилось остальное тело.

– Мне уже казалось, что я тебя выдумала. – Слова царапаются, и Венди машинально трогает своё горло. – Девочку по ту сторону звёзд.

Губы Тигровой Лилии трескаются, когда она улыбается, но крови нет. В горле Венди застревает комок, который невозможно проглотить. Она была заперта за стенами лечебницы Святой Бернадетты, а Тигровая Лилия – здесь; неужели остальной Неверленд тоже забыл Венди, неужели Тигровой Лилии не верили, сомневались, твердили ей, что Венди – просто выдумка или сон?

– Но вот ты здесь, – говорит Тигровая Лилия.

– Я здесь. – Венди заставляет себя вновь обнять её, ощущая её пустоту. Она – просто кожа, натянутая на кости, а внутри ничего нет.

– Что произошло? – Венди отстраняется и вытирает щёки.

– Питер. – Тигровая Лилия разводит руками с сухим хрустом, и губы снова трескаются – теперь она поджимает их в хмурой гримасе.

Питер, разумеется, Питер. Венди знала до того, как спросила. Внутри злость борется с виной. Если бы она осталась, она смогла бы этому помешать. Она спасла бы и Тигровую Лилию, и русалок.

– Не надо, – говорит Тигровая Лилия, будто читая мысли Венди. – Не вини себя за его дела.

Венди выдыхает, и внутри становится чуточку легче. Хочется верить, что Тигровая Лилия права, и всё-таки кажется, что винить себя – это всё, что ей остаётся. Питер – это бушующая гроза, слишком бурная, чтобы злиться на неё, и остаётся злиться только на себя.

– Пойдём. – Тигровая Лилия возвращает Венди из раздумий. – Поговорим.

Она кивает головой, приглашая пойти следом. Венди бросает взгляд на деревья, вдруг задумавшись, следят ли за ними глаза и уши. Птички могут шпионить для Питера, даже листья могут, насколько она знает. Возвращается жуткое ощущение слежки, пусть и по другому поводу.

Тигровая Лилия ведёт Венди меж тонких деревьев, ныряет под ветки и лианы, что висят, как огромные змеи. Звук её шагов едва слышен. Когда Венди впервые увидела, как деревья колышутся, она подумала о призраках. Глядя теперь на Тигровую Лилию, она понимает, что не так уж ошибалась.

Тигровая Лилия наклоняется и поднимает тяжёлые лианы, закрывающие вход в пещеру. Неверленд изрезан такими трещинами, расщелинами и тайными тоннелями. Венди помнит, как Тигровая Лилия однажды сказала ей, что можно пройти весь остров и ни разу не выйти на солнце, словно под землёй пролегает ещё один Неверленд.

Венди ныряет в проём, и тут же земля сотрясается, а издалека доносится грохот. Она бросает взгляд через плечо и видит, как над деревьями поднимается дымок – дымный шрам на небе над центром острова.

Он чётче и темнее, чем когда она впервые заметила его на пляже. Теперь больше похоже не на стаю птиц, а на живую тень, что течёт по небу.

Венди застывает, ноги отказываются заходить внутрь. Питер держит её за руку и ведёт в темноту. Сюда, Венди, это лучший секрет на свете. Пахнет, будто серой от спичек, но куда сильнее. Мокрая шерсть, гниющее мясо.

Там что-то есть. Нужно вспомнить.

Пальцы скользят по той двери в сознании, и она дрожит, словно могучее дыхание бьётся в неё с той стороны. В пальцы впиваются занозы. В дверном полотне появляются трещины. Ужас велит ей бежать, бежать, бежать без оглядки.

Тигровая Лилия касается руки, и Венди дёргается, чуть не вскрикнув от неожиданности. Она отбрасывает страх и оцепенение и входит в пещеру.

Запах спичек исчезает. Здешний запах – лишь память о дыме, неуловимый и призрачный, и ничего больше. Ни крови, ни жара, ни железа.

Глаза Венди привыкают, и она видит гладкие брёвна вокруг остывшего кострища. Над ними природный дымоход идёт сквозь скалу, пропуская луч тусклого, промытого дождём света – он напоминает о небе после грозы. Копоть прежних костров покрывает стены пещеры, но там есть и рисунки чёрной и красной краской.

Венди подходит ближе и рассматривает их. Она вспоминает, как они с Мэри прятались в заброшенных уголках лечебницы Святой Бернадетты и обменивались рассказами. Венди рассказывала про Неверленд, а в ответ Мэри делилась легендами кайна, которые ещё ребёнком услышала от матери.

Она вспоминает, как Джейн стояла на кухне, едва дотягиваясь до стола, и смотрела, как Мэри месит тесто для хлеба. Мэри рассказывала Джейн те же истории и рисовала по муке на столе. Мальчик Кровавый Сгусток, старик Напи, который сделал первых людей и пытался украсть штаны Солнца.

В горле застревает всхлип. Воспоминание такое яркое, что она чувствует тепло кухни и запах свежего хлеба. Она тоже рассказывала Джейн истории – про Белого Воробья и Ловкую Швейку, но следовало рассказывать их ближе к правде.

Она рассказывала их, чтобы защитить себя, а не Джейн, собирала кусочки Неверленда и сшивала в безобидные сказки, чтобы дочке лучше спалось по ночам. Швейка шила из ворованных перьев прекрасный наряд для Белого Воробья, чтобы тот мог летать быстрее и выше, чем все остальные птицы, и выиграл гонку. Но пока она рассказывала, она вспоминала, как она в детстве пришивала тень Питера обратно к нему.

Венди выдыхает, избавляясь от тесноты в груди. Смаргивает слёзы и касается пальцами рисунков на стене. Корабль с тугими парусами, русалки в своей лагуне, мальчик в кругу других мальчишек – единственный, который не отбрасывает тень. Она ведёт пальцы обратно к пиратскому кораблю и оборачивается через плечо к Тигровой Лилии.

– Что с ними случилось? – спрашивает Венди.

– Ушли. – Тигровая Лилия подходит ближе.

– Что? – Ответ озадачивает её так, что все мысли вылетают из головы. – Как? Куда ушли?

Тигровая Лилия пожимает плечами; тело сухо хрустит и потрескивает, как бревно в костре.

– Однажды в грозу небо разорвалось. Вот Крюк и уплыл на корабле сквозь дыру.

– Но я видела обломки корабля на берегу. И внутрь забиралась. – Венди трогает саблю у бедра.

Рукоять едва не дрожит от прикосновения. Она ведь чувствовала сама – ощущение, что корабль полон призраков, что пираты всё ещё там и в то же время их нет. Она ведь даже представляла, как они падают в небо.

Венди пытается припомнить, куда делся Крюк, когда Питер их спас. Вспоминаются только обрывки, словно две разные правды борются друг с другом. Тот чудовищный зверь с ужасными зубами и щёлкающими челюстями – она же видела, как чудище сожрало Крюка, разорвало на клочки, да? Она так перепугалась тогда. Крюк был злодеем, но ведь даже он не заслуживал, чтобы его съели заживо? Кажется, она умоляла Питера спасти его? Дальше она ничего не помнит, кроме звенящего хохота Питера, от которого мурашки идут по коже, и его снисходительного, невинного тона – почти жестокого.

Никто не умирает в Неверленде, глупышка.

Она в самом деле видела, как Крюка сперва сожрали, а потом воскресили и вернули обратно, чтобы он вновь служил вечным врагом Питера? Даже если он не умер, он ведь наверняка чувствовал боль? От этой мысли мурашки по коже. У Питера в самом деле есть такая власть над жизнью и смертью?

Она вспоминает русалок в лагуне. Смотрит на Тигровую Лилию, на её похожее на труп лицо, запавшие глаза – и понимает, что знает ответ.

Тигровая Лилия качает головой.

– Я спряталась и смотрела из леса. Могу только рассказать, что видела, но не знаю, чем объяснить. Кораблей было два, но это один и тот же корабль. Один упал, а другой улетел. В небе была дыра, и в ней виднелись другие звёзды.

У Венди перехватывает дыхание, а страх сразу отступает. Другие звёзды? Её звёзды? Лондон? Тигровая Лилия продолжает:

– Некоторые пираты с криками свалились сверху и утонули. Но не Крюк. Этот выжил.

– Откуда ты знаешь?

Губы Тигровой Лилии наконец складываются в улыбку. Голос всё такой же хриплый, но в эту секунду не такой страдальческий.

– Он упёртый. Он никогда не смирится с поражением, никогда не оставит последнее слово за Питером. Он точно как-то выжил.

Неожиданно Венди понимает, что тоже улыбается. Она удивляется этому и вновь вспоминает, каким представляла себе Крюка на корабле – сломленным, печальным, загнанным в угол.

Было бы куда хуже, если бы оказалось, что он не просто пойман в ловушку бесконечных игр Питера, но обречён вечно умирать и воскресать по капризу мальчишки.

Тигровая Лилия садится на бревно у потухшего костра. Подтягивает ноги и обхватывает их руками, всей позой выражая грусть. Её сгорбленная спина и худенькое тело напоминают Венди связку хвороста для растопки. Тигровая Лилия опускает голову на колени и смотрит на Венди.

– Вот бы разобраться, как он это провернул, и тоже сбежать.

Венди отходит от стены и садится рядом. Помедлив, обнимает подругу и прижимает к себе. Ей уже не так страшно прикасаться к ней. Тигровая Лилия кладёт почти невесомую голову на плечо Венди.

– До пиратов я думала, что в Неверленде ничто не может умереть, но… – она вытягивает руки перед собой, и потрескавшаяся кожа говорит без слов.

– Ты не… – Венди начинает и давится словами, которые болезненным комком застревают в горле. Что бы она ни сказала, она скажет неправду. Тигровая Лилия не мертва, но она и не жива. Когда Венди появилась на острове, они были одного возраста. Теперь подруга больше не та девочка, но и не взрослая женщина. Нечто иное.

– А русалки? – спрашивает вместо этого Венди.

– Питер.

Тигровая Лилия напрягается, и Венди слышит, как меняется её и без того измученный голос, словно имя Питера ранит сильнее, чем прочие слова. Кем она была Питеру до того, как появилась Венди? А когда она улетела? Если Питер так изуродовал её, то когда-то она наверняка была ему очень дорога.

– Питер забыл про русалок, и они зачахли, – говорит Тигровая Лилия, поднимая голову с плеча Венди.

– Забыл? – Венди не может осознать это, но в то же время понимает.

Это было даже не злодейство, просто рассеянность. Мальчик, который бросил игрушки под дождём, не заботясь, что они испортятся или сгниют. Он был бесчувственным и непостоянным, любой ветерок мог унести его в другую сторону, и он никогда не вспоминал про старые игрушки.

Несмотря на уверения Тигровой Лилии, Венди вновь ощущает вину. Если бы она осталась, получилось бы у неё не позволить Питеру рассердиться и заскучать? Удержала бы нити Неверленда вместе, не дала бы им расплестись и поблекнуть? И даже если бы смогла, её ли груз – капризы Питера? Он хотел сделать её своей матерью, свалить на неё ответственность и ни о чём не заботиться – чтобы она поймала его, если он упадёт.

Матери должны беречь детей, но ещё и готовить их к дальнейшей жизни. Помогать им взрослеть. Что за мать должна быть у мальчика, который хочет остаться маленьким навечно? Всего лишь тень, что прикована к нему и тянется следом, оберегая его от всех бед.

Венди тоже обнимает колени, повторяя позу Тигровой Лилии. Укладывет щеку на колено – и на неё наваливается каждый прожитый миг, все годы, что стоят между сейчас и тем временем, когда она была в Неверленде в последний раз. Она ощущает возраст, маленькие следы прожитого времени и крупные. Морщинки в уголках глаз, пряди седины в волосах, лишний вес. Она честно заслужила всё это. С тех пор она выжила в психушке и родила ребёнка. Но Питер совсем не изменился.

Он ничего не заслужил, и поэтому он отбирает против воли.

Венди вспоминает, как он стоял в изножье кровати Джейн, уперев руки в бока и самодовольно улыбаясь. Он даже не заметил её – взрослую женщину, в самом деле ставшую матерью. Она представляет, как её отсутствие выглядело для него: прошло всего несколько мгновений, будто он лишь отодвинул её в сторонку на миг, а не бросил на годы. Питер принял Джейн за неё: он ведь не повзрослел, с чего бы взрослеть ей? А когда оказалось, что Венди больше не помещается в его сказку, он просто отказался её замечать. В целом мире, созданном, чтобы угождать его капризам, Венди была выпавшим кусочком мозаики.

– Ну а ты? – спрашивает Венди.

Она вновь поднимает взгляд на Тигровую Лилию. Спрашивать больно. Выражение глаз Тигровой Лилии меняется, в них и свет, и тьма. Они напоминают оплывающие свечи.

– Он разозлился, – произносит Тигровая Лилия. Она говорит отстранённо и зло, и это напоминает тон, с которым Мэри говорила в лечебнице о своём отчиме.

– Когда пираты улетели. И наказал нас. Поджёг, а мы не умерли. Изменил нас. Превратил меня в самое ужасное, что смог представить, – во взрослую. Хотел доказать… – голос срывается, и когда она заговаривает снова, он звучит мягче, как-то бессильно. Угли, дотлевающие в костре, последние язычки пламени.

– Он хотел доказать, что мы принадлежим ему. Что он может создавать нас и уничтожать, как русалок, а мы не сможем его покинуть.

– Нет! Ты не… – Венди не может высказаться, слов слишком много. Сказанное Тигровой Лилией звенит в голове: «Превратил меня в самое ужасное, что смог представить, – во взрослую». Венди трёт щёки и злится на себя. Нужно думать о Тигровой Лилии, но она не может изгнать из головы лицо Питера, стоящего у кровати Джейн – он заметил её дочь, но не её саму. Неудивительно, что Питер её не видел. Она превратилась в то, что он ненавидел больше всего на свете.

Она вновь смотрит на Тигровую Лилию. Это вот так Питер представляет себе взрослых? Оболочка, а внутри – призрак ребёнка, которым ты когда-то был?

В глазах Тигровой Лилии светится отчаяние. Она смотрит на Венди и будто молит разубедить её, сказать, что она ошибается. Но ведь она и в самом деле ошибается. Венди вдруг переполняет резкая злость, и думать сразу становится проще.

– Ты не принадлежишь Питеру! Некоторые пираты ведь улетели, вот и доказательство. Как бы ему ни хотелось, он не может управлять всем Неверлендом. Одно дело – деревья и цветы, но люди – совсем другое. Скажи… – Венди замолкает, вспомнив, как Мэри отреагировала на её вопрос об индейцах. – Твоё племя ведь как-то называется. Не так, как вас зовёт Питер, вы сами как-то называете себя?

Она задыхается от волнения, голова идёт кругом. Тигровая Лилия поднимает на неё взгляд и смотрит уже не отчаянно, а озадаченно. Венди настаивает:

– Вы наверняка рассказывали друг другу легенды. Не такие, – Венди показывает на картинки на стенах, – а ваши собственные.

В груди опасно царапается надежда. Её рассказы. Рассказы Мэри. Так они пытались приблизить мир, изменить его, сделать послушнее и понятнее. Даже рассказы Питера – по крайней мере, большинство, – делали то же самое; но что, если у Неверленда есть свои легенды? Старые, настоящие легенды.

– Мы в основном были просто индейцами Питера, – с болью говорит Тигровая Лилия, но уже не прежним тоном. – Но…

Она чуть выпрямляется, что-то меняется во взгляде – искра, которой раньше там не было. В Венди тоже расцветает надежда, и она наклоняется к подруге. Тигровая Лилия смотрит куда-то в пространство.

– Иногда я вспоминаю легенды, что рассказывали у костра. Не такие, как у Питера. – Она указывает на стены.

Она говорит нерешительно, но Венди уже представляет себе языки большого костра, звёзды над головой, высокие сосны вокруг. Мягко ухает сова. Тигровая Лилия и остальные собрались в кружок плечом к плечу, без Питера, оберегая друг друга. У русалок тоже наверняка были свои легенды. Может, даже у Крюка и его пиратов. Отчаянно хочется верить в это. Что ещё важнее, хочется, чтобы в это поверила Тигровая Лилия.

– Вы никогда не были просто индейцами Питера, – дрожащим голосом говорит Венди. Она старается не хныкать, как ребёнок, который спорит с Питером про его главенство и нечестные правила.

Нужно было остаться ради Тигровой Лилии, она должна была остаться. Быть матерью Питера – значит не только защищать Питера от всего мира, это ещё и защищать окружающий мир от Питера.

Тень Тигровой Лилии тянется по полу пещеры, более тёмная и резкая, чем позволяет бледный свет, падающий из отверстия дымохода. Она словно изломанный осколок, что привязывает Тигровую Лилию к земле. Венди мигает, и наваждение рассеивается.

– Я помню, каково было гореть, – говорит Тигровая Лилия.

Она говорит тихонько, но слова жалят, по позвоночнику бегут мурашки. Тигровая Лилия снова вытягивает руки, и на секунду Венди кажется, что под кожей видно пылающий огонь.

– Питер может уничтожить меня в любой момент, если захочет.

– Нет, – твёрже, решительней отвечает Венди.

Она вспоминает, как они проводили время вместе давным-давно – без Питера, без Потерянных Мальчиков, только они вдвоём: как лежали животами на прогретой солнцем примятой траве на берегу одной из извилистых речек Неверленда. Вспоминает, как они опускали руки в прозрачную, будто слеза, воду, вспоминает серебристых и золотистых рыб, что с любопытством клевали за пальцы и прыскали в стороны. Это всё было настоящее. Тигровая Лилия – настоящая, а не мираж Питера.

Так много хочется рассказать ей о лечебнице Святой Бернадетты: что она там перенесла и чему научилась. Хочется расспросить её саму, узнать, каково ей пришлось после того, как Венди покинула Неверленд. И хочется поделиться, как она тосковала по Питеру тогда, как всё ещё не может отпустить прошлое, как часть её тоскует по нему и сейчас – и как ей стыдно за это.

– Расскажи мне какую-нибудь вашу легенду, – просит Венди вместо всего этого, глядя Тигровой Лилии в глаза. – Из тех, что вы рассказывали у костра.

Хочется, чтобы Тигровая Лилия тоже ощутила эту атмосферу семьи, надёжности – нечто, куда нет хода Питеру. Хочется воссоединить подругу с самой собой, напомнить ей, что она настоящая, что она не сгорит и не исчезнет в облачке дыма по велению Питера.

– Ладно, – с сомнением отвечает Тигровая Лилия, и выражение лица у неё под стать голосу, так что Венди становится не по себе. – Но я не помню никаких хороших легенд, только про чудовищ.

11. Запретная тропа

Воздух полон запахом жареного, почти подгоревшего мяса; это самый приятный запах на свете. Кабан насажен на вертел, жир капает, шипит и взрывается на огне. В животе урчит, но в то же время её подташнивает. Она видела, как Питер жестоко убил этого кабана, видела ненависть в глазах зверя, видела, как воля Питера пригвоздила его к месту. Она смотрела, как кабана разделывают. Странно, что ей вообще хочется есть это мясо, ведь в носу всё стоит вонь от кишок, но она ничего не ела после того ужасного супа Питера. А это мясо, поджаристое, шипящее, сочное – оно настоящее.

Она сжимает в ладони камешек, стараясь не забывать, как чуть не подавилась им. Здесь всё не то, чем кажется. Всё опасное. Что случится, если она съест кабанины? Она забудет ещё больше? Существует множество легенд и сказок о заколдованной еде и о том, что происходит с теми, кто её ест, например, про Персефону, которая съела зёрнышки граната. Рот наполняется кислой слюной, и она ненавидит себя за это.

Питер наблюдает за ней с той стороны пляшущего костра. Он смотрит пристально, понимающе. Огонь заостряет и искажает его черты.

– Венди? – тихонько зовёт он, и звук крюком впивается в неё и тащит к себе. Имя такое знакомое, такое тёплое и уютное. Оно так подходит ей – это, наверное, и есть её имя, хоть она точно и не помнит.

– Да, Питер? – Собственный голос будто доносится откуда-то издалека.

Питер кривит губы в улыбке, глаза лучатся от удовольствия.

– Ты наша почётная гостья, тебе полагается первый кусок!

Он держит в руках широкий лист, на котором возвышается гора мяса. Она не заметила, когда он его отрезал, но вот оно, дымится в ночном воздухе, и в животе снова урчит.

– Давай, бери!

Она встаёт и обходит костёр, хоть чутьё и велит развернуться и бежать прочь. Питер мягко подбадривает её улыбкой. Она берёт лист – тепло жареной кабанины греет руки.

– Это нечестно, – начинает Артур, переводя взгляд с неё на Питера. – Она вообще не помогала убивать кабана. Почему ей достаётся первый кусок?

На плечах Артура лежит свежая кабанья шкура, добытая на охоте.

– Ты тоже не помогал, – влезает Берти. – Всё Питер сделал.

Питер одаривает Берти улыбкой, и тот надувается от гордости, а Артур нахмуривается.

– Правильно, – говорит Питер. – Я убил кабана, мне и решать, кому первый кусок, и я отдаю его Венди.

Хочется отказаться. Глаза щиплет, в живот вгрызается боль. Она такая голодная, что желудок сводит, а ещё Питер так остро и пронзительно на неё смотрит, что отказаться она не в силах.

Она набрасывается на мясо, хватает его голыми руками и запихивает в рот. Мясо обжигает губы и пальцы, но ей всё равно. Она жуёт и глотает, и хочется ещё и ещё.

– Видишь? – Питер радостно хлопает в ладоши. – Налетайте!

По его зову мальчишки набрасываются на кабана, как оголодавшие волки или стервятники. Она сама тоже толкается и борется с ними за лишний кусок. Впивается зубами в чью-то протянутую руку – кажется, Берти, – и отталкивает его. Вокруг все чавкают, чавкают, чавкают.

Только Питер не ест, а созерцает побоище и безмятежно улыбается. Когда она наконец наедается достаточно, чтобы перевести дух и оглядеться, то замечает, что вообще-то не ест не только Питер. Нигде не видно Тимоти, да и Руфус с несчастным видом сидит на самом краю освещённого пространства, обхватив себя руками. На нём нет рубашки, и рёбра проступают под кожей. Он весь съёжился, и заметно, как ему хочется есть, как хочется присоединиться к пиршеству.

Питер будто замечает то же, что заметила она, и поворачивается взглянуть на Руфуса. Выражение лица резко, неуловимо меняется, и это не из-за прыгающих отблесков костра – он словно задумывает какую-то пакость.

– Что такое, Руфус? Почему же ты не ешь? – приторным голосом спрашивает Питер, уговаривая Руфуса, будто его искренне заботит мальчик и его самочувствие.

– Не голодный. – Руфус ожесточённо трясёт головой. Он отворачивается всем телом, всё ещё обнимая себя, и не смотрит на Питера.

Ей становится так страшно, мясо в животе ворочается, и она опасается, что её может стошнить.

– Да не может быть! – говорит Питер. Его улыбка, под стать голосу, как мёд, но в глазах опасный блеск. – Так вкусно пахнет же!

Он отрывает прямо от туши кусок мяса – другой бы обжёгся, а он нет. Подходит к Руфусу и машет рукой над мясом, чтобы запах долетел до его носа. Руфус отворачивается, и в свете костра в его глазах блестят слёзы, которые он пытается удержать.

– Мне кажется, Руфусу жалко кабана! – Питер выплёвывает слова и сверкает ухмылкой в сторону собравшихся в кружок мальчишек, которые неуверенно подходят поближе.

В воздухе натянутой струной повисает напряжение. Это чувствуется. Предгрозовое затишье, и вот-вот случится что-то ужасное. Хоть она проглотила всё мясо, оно будто застряло в глотке комом и не даёт ни говорить, ни дышать толком.

– Мне кажется, Руфус так любит кабанов, что он сам бы стал кабаном, а не человеком! Что скажете?

Питер торжествующе улыбается. Глаза сияют в ожидании ответа толпы.

– Мне кажется… – Артур медлит. Как бы он ни хорохорился раньше, теперь он будто сомневается. Правил этой игры не знает никто из них, кроме Питера, и все ощущают, что над ними нависла угроза.

– Мне кажется, – Артур откашливается, выпрямляется и начинает говорить громче, черпая уверенность из одобрительного взгляда Питера, – мне кажется, что Руфусу нужно стать кабаном, а мы все поохотимся на него.

Артур бросает на Питера вопросительный взгляд, ожидая одобрения.

– Да! – Питер вновь хлопает в ладоши. – Отличная мысль!

Быстро, как молния, он бросается вперёд, хватает Руфуса за руку и вздёргивает его на ноги. Закручивает и толкает его, так что он с плачем падает на четвереньки – теперь ему страшно, а не просто грустно.

В горле застывает крик. Хочется подбежать к Руфусу, помочь ему, но она прирастает к месту, прямо как кабан перед Питером, и ничего не может поделать. Она в отчаянии смотрит на круг мальчишек, которые так же застыли рядом. Кто-то же должен помочь Руфусу – но никто не шевелится. Они как игрушки, приходит на ум, как марионетки, и нитки от них в руках у Питера.

– Давай, Руфус, хрюкай! Беги, а мы попробуем тебя поймать! – Питер пританцовывает на месте, радостно перепрыгивает с ноги на ногу.

На следующем прыжке Питер подаётся вперёд и шлёпает Руфуса по боку – тот испуганно визжит, очень по-звериному. Руфус пытается убраться прочь, всё ещё на четвереньках, но на его пути ноги мальчишек. Они смыкаются, ещё неуверенно, ещё никто не бьёт Руфуса, только не дают ему пройти. Но потом они раззадориваются, пинают его, пытаются схватить. Он мечется в центре, не может выбраться и умоляет отпустить его.

Он невнятно мямлит, и непонятно, это слёзы мешают ему говорить или что-то ещё. Например, если у него изменились челюсть и язык, а вместо зубов вдруг выросли клыки. Она теперь тоже плачет, но не может пошевелиться, чтобы помочь ему. Её будто что-то удерживает на месте, между ней и кругом мальчишек словно стена выросла.

Она может только смотреть, как волосы и тело Руфуса мелькают меж чужих ног. Его спина кошмарно выгибается, когда кто-то хватает его за волосы и тянет назад, и её сердце пропускает удар. Она уверена, что вот сейчас всё и случится, сверкнёт лезвие, нож пройдётся по его горлу. Ей ничего не видно из-за слёз, она судорожно всхлипывает и едва может вздохнуть. Где-то там в толпе Руфус кричит от боли, и она точно знает, на что похож этот крик. Это звериный вопль. Визг. Чистый ужас.

Она не может подбежать к нему, но может убежать прочь, и убегает, проклиная себя за это. Она уверена, что Питер способен заставить Руфуса или любого другого делать что угодно. Он может внушить Руфусу, что он и есть кабан, и тот искренне поверит в это, так поверит, что в самом деле превратится в кабана.

Зацепившись ногой за корень, она растягивается во весь рост. Катится по тропинке, сбивая дыхание, когда она пытается подняться и не может – очень больно. Сейчас ей хочется только свернуться клубочком, лежать и всхлипывать. И пусть Питер её найдёт. Не всё ли равно?

В следующий миг на ум приходит такое, от чего становится ещё страшнее. Нельзя оставаться. Нельзя дать Питеру похитить у неё её саму. Она не из Неверленда. Она не потерялась. У неё есть дом. Есть родители. Есть имя – и это не Венди. Она – Джейн!

Имя вдруг приходит к ней, вырвавшись из-за пелены в сознании. Джейн прижимает к губам исцарапанную, испачканную землёй ладонь, чтобы заглушить то ли крик, то ли стон. Всё вдруг потоком возвращается обратно: потрясённое лицо матери, когда Джейн вытащили в окно, звёзды, что летели навстречу, холод полёта, рука Питера на её запястье, страх падения, что преследовал её всё время.

Она вспоминает, как они пролетели на ту сторону. По-другому и не скажешь. Небо вокруг изменялось – совершенно невозможным образом, и всё же изменялось. Они летели словно сквозь толщу воды, будто нырнули в лужу и вынырнули на другой стороне известного ей мира. Звёзды, что крутились вокруг, были уже иными, не теми, которые она видела из окна своей спальни. Не очень понятно, как она это определила, но она точно знала, чувствовала нутром, что находится в другом, неправильном месте.

Она помнит, как звала маму. Как кричала Питеру, чтобы он отпустил её, хоть тогда и не знала его имени. Потребовала отпустить – и сразу испугалась, что он послушается и она упадёт вниз. Поэтому она замолчала и плотно зажмурилась, так что приземление было неожиданным и она сильно ударилась об песок.

Когда она открыла глаза, её ослепил солнечный свет – такого тоже не могло быть, потому что секунду назад они летели в темноте. Несмотря на ушиб, она торопливо вскочила на ноги и набросилась на Питера – пиналась, пыталась укусить, швыряла песок ему в глаза. Она обзывалась и орала на него, в общем, вела себя совсем не как подобает леди – дедушка пришёл бы в ужас, увидев такое, а вот мама, возможно (только возможно!), гордилась бы ей, хоть никогда и не призналась бы.

Питер тогда только смеялся над ней, будто всё это была просто игра. Всякий раз, когда Джейн бросалась на него, он отклонялся на шажок или взмывал в воздух и облетал её по кругу, издеваясь и дразнясь. Она помнит, как это было унизительно, в глазах жглись слёзы досады, она ощущала себя такой маленькой и слабой. Когда она наконец вымоталась и села передохнуть, Питер опустился и присел рядом. Пусть они были одного роста, когда она попыталась на него напасть, теперь он казался намного больше и непонятным образом нависал над ней.

– Ну хватит, Венди. Чего ты так распереживалась? Радоваться надо! Ты дома, в Неверленде, здесь твоё место.

– Я не Венди! Я Джейн! – Пусть она устала и перепугалась, а всё тело болело, но она пихнула его изо всех сил, вскочила на ноги и попыталась пнуть.

Ухмылка исчезла без следа, когда он свысока взглянул на неё – словно тучи набежали на солнце. Он схватил её за подбородок, приблизил своё лицо к её, и она не могла отвернуться. Она не могла даже закрыть глаза, хоть и попробовала: веки были словно пришиты.

– Хватит драться. Уже не смешно. Ты Венди, тебе тут будет весело, но только если будешь слушаться меня.

Он разозлился, но голос был необычайно мягким. Джейн запомнила этот контраст. Он шептал, даже когда кричал, и рассуждал разумно и вежливо. Несмотря ни на что, его хотелось слушать. Хотелось делать, как велено, только сердце колотилось о рёбра.

Она попыталась вывернуться из его хватки, плюнуть ему в лицо, закричать, но тело слишком отяжелело. Несмотря на отчаянные попытки разума расшевелить её, она так и не шелохнулась. Глаза Питера, устремлённые на неё, стали такого цвета, какого она никогда раньше у глаз не видывала. Она будто глядела на огонь или прямо на солнце. По радужке играл свет, словно пламя, что пляшет вокруг бревнышка.

– Веди себя хорошо, – сказал он и внезапно отпустил её так резко, что она покачнулась и с размаху села.

Она вспоминает, как саднил копчик, которым она ударилась о землю, как она клацнула зубами и прикусила язык. Один миг, ослепительная вспышка, и имя она уже не могла вспомнить. Питер будто вырезал его из неё – так быстро, что она даже не почувствовала боли, пока ещё не ощутила потерю. Потом был корабль, и тяжёлая бухта верёвки, и сладкий густой чай, от которого вспоминать становилось ещё сложнее. И потом всё остальное. Прятки и кабан. Эта тяжесть волной падает на неё, сперва налетает, потом отступает назад и тянет с собой вглубь.

Питер отнял у неё имя.

В животе ноет, он и полон, и пуст одновременно. Питер забрал её имя. Он пытался заставить её позабыть саму себя. Джейн до боли сжимает челюсти. Он сделал так, что ей захотелось охотиться. Так, что ей захотелось наброситься на добытое мясо.

Она ползёт к обочине тропинки и извергает наружу всё то горячее, поджаристое мясо, которое она жадно поедала минуту назад. За её спиной продолжается свалка мальчишек, которые дерутся друг с другом и гоняют Руфуса. Она осторожно поднимается, проверяя, держат ли её ноги. Ничего не сломано, одни ушибы. Она хромает прочь – так быстро, как может; боль радует её. Это помогает сосредоточиться, помогает помнить себя – и она не забудет снова.

Она Джейн. Джейн. Джейн. Джейн.

Имя бьётся ритмом в унисон с сердцем, в унисон с неровным дыханием. Бок простреливает боль, резкая и острая, и она останавливается.

– Ты в порядке? – из темноты долетает тихий испуганный голос Тимоти, и Джейн тревожно всматривается. Он выходит из-под деревьев, которые бросают на него пятнистые тени. В лунном свете он похож на призрака.

Она трясёт головой, потом кивает, вытирает слёзы, размазывая их по лицу. Смеётся – фыркает и не может удержаться, и в животе снова становится больно, и не сразу получается взять себя в руки.

– Нет, но всё будет нормально. – Она выпрямляется и заставляет себя улыбнуться ради Тимоти – его сомнения и страхи немножко отступают, и он расслабляется.

Она оглядывается, пытаясь определить, где находится. Ещё до того она нашла гамак в груде добычи с корабля и подвесила его за пределами лагеря, чтобы спать подальше от валяющихся вповалку мальчишек. Теперь она измождённо опускается в него, а чуть погодя и Тимоти садится рядом. Она рада, что он с ней, а не с вопящей толпой мальчиков.

Нужно вернуться и попытаться помочь Руфусу. Но при одной мысли об этом пульс подскакивает, а в глазах начинает жечь. Что они с Тимоти могут поделать со всеми охотниками Питера сразу? Лучше пусть они утомятся и забудут про Руфуса. Рано или поздно они ведь устанут. Остаётся надеяться, что так оно и есть.

Гамак качается от дополнительного веса Тимоти – каков бы ни был этот вес. Ноги и близко не касаются земли, когда он свешивает их на одну сторону.

Между бровями у него залегают морщинки. Оба сидят молча: Тимоти будто изо всех сил старается что-то вспомнить, а Джейн пытается собраться с силами и придумать, что делать дальше. Нельзя же сбежать на поиски дороги домой и бросить его одного. Нужно помочь и ему, и Руфусу, и всем остальным, кого получится убедить, что Питер не такой уж добрый.

– Почему ты бежала? – спрашивает чуть позже Тимоти, уже не задумчиво, а глазея на неё с любопытством. – Ты что, видела чудище?

Вопрос застаёт её врасплох, и она едва не смеётся, но Тимоти спрашивает так серьёзно, что она глотает смех.

– Нет, я не убегала от чудища. – Вообще-то, думает она, убегала, только не от такого, о каком спрашивает Тимоти. – Тут нет чудищ.

Она заставляет себя говорить уверенно, словно сама её уверенность заставит эти слова стать правдой.

– Это потому, что ты будешь нашей мамой? Так Питер сказал. – Тимоти смотрит на неё.

– Я не… – начинает она удивлённо, но тон меняется, когда она видит надежду в глазах Тимоти.

– Питер говорит, что мамы затем и нужны, – продолжает Тимоти. Он произносит слово «мама», будто это непонятное существо из сказки, о котором он только слышал легенды, но не до конца понял, что это такое. – Мамы готовят еду, рассказывают сказки, но самое хорошее – что они отгоняют чудищ.

– Я… – Джейн медлит. Тимоти так на неё смотрит, что на миг ей кажется, будто так оно и есть, будто она в самом деле такая взрослая и надёжная, что может защитить его. Не как мама, а как старшая сестра. Но она чувствует себя такой крошечной. А ещё скучает по своей собственной маме и хочет только одного – вернуться домой.

– Нет, – выдыхает она через силу. Может, следовало соврать. – Нет, вряд ли. Извини.

– Ой. – Тимоти явно разочарован ответом, но, как и раньше, его настроение сменяется, как ртуть, и вот он уже вновь смотрит на неё с улыбкой. – Ладно. Можем просто дружить.

– Я не отсюда. – Она не собиралась говорить это вслух, но правда звенит в ней и вырывается наружу. – Мне нужно попасть домой.

Тимоти будто вот-вот расплачется.

– Ты можешь пойти со мной, – быстро добавляет Джейн. Слова вырываются изнутри, опасные и неудержимые, но она понимает, что говорит всерьёз. – И Берти, и Руфус тоже. Все вместе можем отправиться куда-нибудь в безопасное место.

Питер украл её саму и украл у неё, в отместку она украдёт у него.

– Берти и Руфус с тобой не пойдут. – Тимоти теребит край гамака, и надежда внутри её слегка меркнет.

– Почему? – Джейн не может представить, что Руфус захотел бы остаться после всего, что с ним здесь произошло.

– Они обычно забывают. – Тимоти выглядит таким измученным, что будто это он старший из них двоих. – Я пытался сказать Руфусу спасибо за то, что он заступился за меня перед Питером, и что мне очень жаль, что его ударили, но он даже не вспомнил, о чём речь.

– Как он мог забыть, что его ударили? – На ум приходит тот синяк на щеке Руфуса. Джейн бросает взгляд в сторону лагеря, думая о том, как Руфус стоял на четвереньках и визжал. Это он тоже забудет?

Может быть, ему в самом деле лучше забыть.

– Это всё чай, который делает Питер. Мы все должны его пить, но если никто не смотрит, я свой выплёвываю. Мне кажется, Руфус тоже иногда так делает, но рано или поздно всё равно выпивает. Я думаю, ему не нравится помнить.

Джейн вспоминает, как несчастный Руфус сидел, сжавшись в комочек, у костра и боролся с собой, желая сохранить и в то же время забыть себя самого. Она видела, что случается с людьми, которые противостоят Питеру. И частично она признаёт: забыть намного безопаснее, намного проще.

Тимоти хмурится ещё сильнее и выпячивает нижнюю губу. Джейн замечает, как озабоченность в его глазах сменяется чем-то другим – страхом, будто краешек луны показался в разрывах туч.

– Когда я не пью чай, то иногда вспоминаю плохие, страшные вещи. – Тимоти шепчет едва слышно, приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова. – Но никто больше не помнит то же самое, так что, может быть, я всё придумал. – Тимоти смотрит на неё, зрачки расширены в свете луны. И на миг кажется, будто это вовсе не глаза, а сплошная тьма: Джейн вновь вспоминает о призраках, и сердце спотыкается.

Он мигает, и глаза снова выглядят обычно. Просто малыш.

– Расскажи мне, – говорит Джейн. Она заставляет себя коснуться запястья Тимоти, чтобы подбодрить его и убедить себя, что ей не страшно.

– Давным-давно, – начинает Тимоти, будто в самом деле собирается рассказать сказку, – здесь жили другие мальчики, но их больше нет.

Пульс сбивается с ритма, беспокойство укутывает её, как плащом, но она хранит молчание и не мешает Тимоти рассказывать дальше.

– Одного мальчика звали Эдмунд. Он иногда заступался за меня, как Руфус. Правда, Питер иногда нас переименовывает, так что, может быть, Эдмунд ещё здесь, а я его забыл, но вряд ли.

Тимоти смотрит на свои руки, сплетает и расплетает пальцы, ковыряет ногтями верёвки гамака, будто хочет порвать его. Джейн наблюдает за ним. Может, обнять его? Что полагается делать хорошей старшей сестре? Он кажется таким хрупким, что может сломаться.

– Когда-то давно, когда Эдмунд ещё был здесь, он сказал, что Питер не имеет права командовать, потому что он даже не настоящий. У него нет тени, это и есть доказательство – вот как сказал Эдмунд. Они подрались из-за этого, по-настоящему подрались, но Питер никогда не устаёт и ему не больно, в отличие от Эдмунда. Питер взлетел в воздух, чтобы Эдмунд не мог достать его, и летал по кругу: показывал язык, смеялся и обзывался, как хотел. Никто даже не попытался помочь.

Тимоти моргает и трёт нос тыльной стороной ладони.

– А потом вдруг Питер хлопнул Эдмунда по спине, будто они снова друзья, и сказал, что не в обиде. Но мне всё равно было страшно, потому что у Питера был такой вид, будто он придумал какую-то очень интересную игру. Он сказал, что они с Эдмундом пойдут в одно секретное место и что никому больше нельзя идти следом.

– И что случилось потом? – шепчет Джейн.

Тимоти заметно напряжён, будто что-то большое и ужасное распирает его изнутри.

Она боится, что он расплачется и привлечёт внимание остальных мальчишек. Когда Питеру наскучит мучить Руфуса, он может пойти разыскивать её.

– Всё хорошо. – Она старается говорить мягко и уверенно, будто ему в самом деле нечего бояться.

– Я очень плохо поступил. – Глаза Тимоти наполняются слезами, которые дрожат на ресницах. – Я пошёл за ними, хоть Питер и запретил, потому что хотел посмотреть на секрет и потому что беспокоился за Эдмунда. Я старался идти очень тихо и не бояться, и…

Нижняя губа у него дрожит. Джейн прижимает его к себе, утыкается носом ему в макушку и чувствует, как он трясётся. Но Тимоти не кричит, как она опасалась, а глубоко вздыхает и отодвигается, чтобы взглянуть на неё. Он смотрит твёрдо – заметно, что он снова пытается не бояться и вести себя очень тихо, и сердце сжимается за него.

– Питер привёл Эдмунда к пещере, откуда вытекал маленький ручей и бежал к морю. Я залез на дерево посмотреть. Питер велел Эдмунду ждать снаружи, а сам пошёл в пещеру и вернулся с чем-то в руках, то ли с камнем, то ли с ножом. Я не знаю. – Тимоти снова ковыряет верёвки гамака. – Мне не нравилось смотреть на эту штуку. От этого становилось плохо, будто внутри что-то испортилось. Питер всё смотрел на Эдмунда, прямо в лицо, и, наверное, говорил с ним, но так тихо, что я не слышал… – Тимоти колеблется.

Джейн представляет себе самое худшее, вспоминая, как Питер прыгнул на кабана и брызги крови пролегли среди веснушек, как созвездия среди прочих звёзд.

– Он… Он убил Эдмунда, как того кабана?

Тимоти отрицательно трясёт головой, льются слёзы, и теперь он выглядит одновременно расстроенным и напуганным. Он будто хочет сказать так много, что не может выразить. Точно так же он выглядел, когда Джейн спросила его о маме и папе – будто пытался вспомнить что-то болезненное.

– Питер коснулся Эдмунда этим камнем или ножом, и Эдмунд пропал. – Тимоти хмурит брови и так вцепляется пальцами в верёвки гамака, что те впиваются в кожу.

– В смысле, он так и стоял там, но внутри был пустой. Это был уже не Эдмунд. Питер что-то из него вытащил. Такое тёмное и блестящее, как дым в воде, но как будто живое, и… – он почти кричит, и Джейн прижимает его к себе, заставляя замолчать.

– Ш-ш-ш. Всё хорошо.

Убедившись, что он не завопит, она отпускает его.

– Я убежал. Я не помог Эдмунду, а ведь он мне помогал. – Тимоти невнятно бормочет, бок ночной рубашки Джейн промок от его слёз.

– Ты ничем не мог ему помочь, – говорит она. – Ты не виноват.

Тимоти отстраняется. По глазам видно, что он очень хочет поверить её словам, но он выглядит таким несчастным, что явно не может. Сколько он уже здесь? На вид он маленький мальчик, но может оказаться старше её мамы и папы, или даже дедушки, если его слова верны и всё случилось много лет назад.

– Потом Питер вернулся в лагерь без Эдмунда, – говорит Тимоти. – Он нёс сумку, и я просто знал откуда-то, что внутри – та тёмная штука, которую Питер отобрал у Эдмунда. – Тимоти вновь отодвигается. Он выглядит очень подавленным, рассказ будто иссушил его. – Питер очень гордился собой – он заявил всем, что отправится на поиски мамы для нас, а она сделает так, чтобы у него снова была тень, тогда никто больше не сможет заявить, что он ненастоящий.

Джейн трёт руки. Кожа кажется слишком тугой, она будто натянута на кости неправильно, и хочется стереть это ощущение, но не получается. У Тимоти такие круглые и внимательные глаза на пол-лица, что он похож на сову.

– Никто как будто не заметил, что Эдмунд пропал, а через некоторое время его уже словно и не было никогда. Другие мальчики тоже пропадали: Роджер и Болтун, и я не знаю, что с ними случилось. Иногда я боюсь, что Питер и меня заставит исчезнуть.

Джейн глубоко вдыхает и говорит:

– Я ему не позволю. Мы с тобой будем присматривать друг за другом. Так делают друзья, они заботятся друг о друге.

– Ты не расскажешь никому? – спрашивает Тимоти. – Про чай, и про Эдмунда, и про Роджера, и вообще про всё?

– Конечно, нет. – Джейн чувствует, как быстро и неровно колотится сердце в груди. Кажется, будто не хватает воздуха, и хочется то ли убежать, то ли рассмеяться, то ли заплакать, то ли всё вместе.

– Сколько ты уже здесь, Тимоти? – Джейн ужасно не хочет задавать этот вопрос, но ей кажется важным узнать это. Голова полна кусочков здешней мозаики, но собрать их пока не получается. Она не видит картинку, в которую они должны сложиться, только отдельные детальки, изломанные и разбросанные повсюду.

– Мне кажется, что я был тут всегда. – Тимоти пожимает плечами: он как будто сдаётся.

Можно понять, почему Руфус, да и все остальные мальчики предпочли всё забывать. Было намного проще и безопаснее соглашаться во всём с Питером и жить среди бесконечных игр и веселья. Но она твёрдо намерена помнить. Питер украл её имя. Он украл её саму. Он вредит другим. Джейн не позволит этой правде ускользнуть.

– А ты помнишь… – Джейн медлит, сомневаясь. Есть кусочек этой головоломки, который она почти разгадала, но боится разгадывать до конца. Питер упорно зовёт её маминым именем. А слова Тимоти могут означать, что она совсем ничего не знает о своей маме. – Питер тогда принёс с собой маму для вас, как и обещал?

– Ой! Да! – Просияв, Тимоти кивает, будто он забыл, а после вопроса Джейн вспомнил что-то хорошее, и оно заслонило собой плохие воспоминания.

– А ты… – голос срывается, и Джейн сглатывает, чувствуя ком в горле. – Какой она была?

Тимоти снова морщится, припоминая, а потом его лицо разглаживается; он выглядит младше, чем обычно, и улыбается при этом так, что сердце рвётся.

– Красивая. И добрая. Рассказывала истории – как ты, только лучше.

Его глаза округляются, когда он понимает, что мог обидеть её. Он собирается только сказать, но Джейн качает головой, вытирает щёки тыльной стороной руки и выдыхает.

– Ничего, – говорит она. – Слушай. Если Питер куда-то улетал и принёс с собой… эту маму откуда-то ещё, то, значит, с острова можно куда-то уйти.

Тимоти непонимающе морщится, словно не может осознать, что мир куда больше, чем Неверленд. Джейн, не обращая внимания на его замешательство, вскакивает из гамака. Нет никаких сил сидеть на месте и думать о том, что, возможно, её мама знала Питера, её мама была здесь – и ни разу не обмолвилась ни словечком! Как представить, что Тимоти знал её маму раньше её самой, что Тимоти старше её, несмотря на свой внешний вид? Гамак раскачивается так, что Тимоти едва не вылетает, но потом выбирается вслед за ней.

– Я помогу.

– Но… – Да, она сама предложила Тимоти отправиться домой вместе с ней, но одно дело – это отвечать за саму себя; отвечать за Тимоти – совсем иное.

– Я не боюсь! – Тимоти перебивает её, выпятив грудь и задрав подбородок.

Он такой смелый, забавный и чудесный, что Джейн не может удержаться от смеха. И снова утирает щёки. Может быть, хорошая старшая сестра заставила бы Тимоти остаться, но будет ли ему безопаснее с Питером, а не с ней? А ещё глубоко внутри она рада, что Тимоти с ней: ей не хотелось бы оставаться одной.

– Что ж, лучше идти сейчас, пока остальные нас не нашли.

По ней пробегает ещё одна волна восторга и дрожи, и Джейн взрывается нервным хохотом. Она правда собирается это сделать? В самом деле сбежит от Питера и заберёт с собой Тимоти? Как они попадут домой и что она будет делать с Тимоти, когда они вернутся? Сейчас думать об этом нет сил. Потом будет время всё осмыслить. А для начала нужно сбежать.

Она машет Тимоти, чтобы тот шёл за ней, и идёт быстро, но так, чтобы не шуметь. У опушки леса Тимоти останавливается. Лицо у него серьёзное, глаза широко распахнуты в льющемся сверху лунном свете, и Джейн вдруг пугается, что он передумал.

– Значит, мы друзья, да? – Вопрос застаёт её врасплох, изнутри рвётся полусмешок-полувсхлип, и она кашляет, чтобы скрыть слёзы на глазах. Если Тимоти способен быть таким отважным, сильным и славным, значит, и она может. Что бы ни потребовалось для побега, они сделают это вместе.

– Конечно, мы друзья. – Джейн на миг задумывается, а потом встряхивается и протягивает руку для настоящего официального рукопожатия, которое кажется очень взрослым поступком. – Я Джейн, мне очень приятно быть твоей подругой.

Тимоти сияет и радостно трясёт её руку.

– Привет, Джейн, – говорит он. – Я очень рад, что знаю тебя и что ты моя подруга.

Лондон, 1920

Венди стоит на ступенях лечебницы Святой Бернадетты и старается не вертеться. Она провела столько лет в простой одежде, призванной скрыть силуэт, что теперь юбка на ней кажется слишком тяжёлой, пояс – слишком тугим, каблуки сапожек – слишком высокими. На ней надеты её собственные вещи, но по ощущениям это вовсе не так. Это могла быть и чужая одежда.

Приходится сознательно расслаблять руки, чтобы не оглаживать рукава и юбку, машинально щупая успокоительные кармашки, которых там больше нет. Когда она выберется отсюда, первым делом сошьёт себе новую одежду, в которой будут карманы везде, где только можно.

Эта мысль успокаивает, но только на миг. Майкл и Джон сегодня забирают её домой. Три года она тосковала о свободе, а теперь до свободы рукой подать, а она не готова к ней. Что она будет делать без Мэри? Что она будет делать с этим мужчиной, Недом, которого братья назначили ответственным за неё?

Джон ясно дал понять, что ей нужно стать просто образцом подходящей для женитьбы женщины. Это – шанс на нормальную жизнь не только для неё, но и для него тоже. Венди понимает, что она для него обуза, но она хочет поговорить с ним как сестра с братом до того, как отправится в новую жизнь. С той минуты, как Джон принёс новость о женитьбе, началась такая суета. Она до сих пор не знает точно, почему Джон выбрал для неё именно Неда, а не кого-нибудь другого. А может быть, это был единственный выбор, а брат совсем отчаялся сбыть её с рук.

А что же Майкл? Ему-то Нед нравится? Они дружат? Она доверяет Джону в том, что касается сватовства, но Майкл зато может честно сказать, добрый ли Нед, легко ли его рассмешить или он всегда серьёзный. По крайней мере, раньше мог. Теперь она не уверена, захочет ли Майкл вообще с ней разговаривать. Джон предупредил, что они оба за ней приедут, но хочет ли Майкл присутствовать или Джон притащит его силой?

Венди вспоминает тот день, когда она в последний раз видела младшего брата вне стен лечебницы Святой Бернадетты. Тогда она довела его до слёз своими требованиями вспомнить Неверленд. Хотела помочь ему – или себе? Венди до сих пор не уверена в ответе. В то время она, пожалуй, думала, что приятные воспоминания помогут ему, поэтому умоляла увидеть мир таким, каким видела его она, но сама никогда не пыталась взглянуть с его точки зрения.

Сколько же сил он приложил, чтобы заставить себя забыть ради выживания, сколько же война у него отняла! Но тогда она отказывалась отступиться. Она давила, даже когда у него затряслись руки, когда глаза стали затравленными, когда он начал всхлипывать. Тогда он закричал, чтобы она остановилась, и она закричала на него в ответ.

Если бы она вела себя мягче, может быть, Джон никогда не отвёз бы её в это место. Даже теперь эта картина горит в памяти: Джон, который стоит между Майклом и нею, свет бликует на его очках и прячет глаза. Но даже так видно, как он поражён всем этим. Он боялся и её, и за неё – и выбора она ему не оставила. Он должен был отправить её сюда, чтобы защитить младшего брата: это была и её обязанность, но она была слишком упряма и уверена в своей правоте.

Венди смотрит в направлении железных ворот. Дорожка, что ведёт к ним, бледным шрамом пролегла по зелени. Когда она впервые оказалась в лечебнице, она винила Питера за то, как вела себя с братьями. Если бы он её не бросил, если бы он вообще не выкрал их… Но нет. Пора принять ответственность за себя и оберегать братьев так, как следовало всегда.

– Мэри пришла повидать тебя в последний раз. – Голос доктора Харрингтона возвращает Венди в реальность.

Он легко согласился на выписку и был счастлив избавиться от неё – так полагает Венди. Неодобрение в глазах доктора не ускользает от неё, но следует отдать ему должное – он отходит в сторону, чтобы создать для них хотя бы иллюзию уединения. Этой минуты она боялась больше всего, и когда разворачивается, сердце колотится. Мэри выглядит такой маленькой в этом коридоре, который ведёт обратно в психушку. Сколько Венди её знала, Мэри никогда не казалась маленькой. Она такая громадная, внутри у неё целые миры и столько отваги и любви, что Венди даже представить себе не может. Паника мечется в сердце. Невыносимо. Она едва не хватает доктора Харрингтона за лацканы безупречного костюма, чтобы сказать, что передумала, что совсем не хочет домой.

Мэри одёргивает её беспощадным, почти свирепым взглядом. «Не смей, – говорит этот взгляд. – Ты не имеешь права трусить».

Венди едва не смеётся, но этого звука она бы не вынесла. Смех остаётся запертым внутри, а она берёт Мэри за руки и касается лбом её лба.

– Я найду способ вытащить отсюда и тебя, даю слово. – Венди поворачивается и загораживает собой доктора Харрингтона, и теперь можно сделать вид, что они наедине. – Пусть я не могу забрать тебя прямо сейчас, но я не брошу тебя здесь.

– Не давай слово, если не сможешь его сдержать. – Глаза Мэри ярко сверкают. В её голосе – не сомнение, а скорее угроза, скрытая в насмешке. Венди не может удержаться от улыбки, но на губах – соль. У неё никогда раньше не было подруги, особенно такой, как Мэри. Как она будет жить, когда их разлучат?

– Я сдержу. Клянусь!

Венди размазывает слёзы по щекам.

– Держи.

Быстро, чтобы доктор Харрингтон не заметил, Венди достаёт драгоценную украденную иголку из рукава блузы, куда раньше её припрятала, и вкладывает в руку Мэри. Мэри собирается что-то сказать, но не произносит ни слова. В этой крошечной стальной лучинке – вся их история, и Венди накрывает её пальцами Мэри. Это Мэри научила её выживать и не терять надежды. Всё, чего жаждет Венди теперь, – сделать для неё то же самое.

– Чтобы вспоминала меня, глядя на неё. – Она касается губами щеки Мэри, впитывая тепло её кожи. – Я не прощаюсь.

Венди делает шаг назад, и иголки уже не видно. Она кусает себя за щёку, чтобы сохранить видимость невозмутимости, не дать улыбке расплыться по лицу.

– Ну пойдём, не будем заставлять твоих братьев ждать. – Доктор Харрингтон твёрдо и настойчиво берёт Венди за руку.

На миг ей кажется, что она сейчас ударит его, но взгляд Мэри заставляет её остановиться. Она дала слово, надо его сдержать. Венди склоняет голову, и даже это легчайшее движение причиняет боль. Следует сказать что-то ещё, но что она может сказать? Между ними столько всего, и нет слов, чтобы описать, что для неё значит Мэри. Венди может только надеяться и верить, что Мэри понимает это.

Венди отворачивается, проглатывая болезненный комок в горле. Она позволяет доктору Харрингтону увести себя по тропинке – его пальцы плотно сомкнуты на её руке, будто даже теперь она может сбежать. Представляется дурацкая картинка, что она невеста, а доктор Харрингтон ведёт её по проходу в церкви, чтобы передать в чужие руки. Венди бросает на Мэри последний взгляд. Если смотреть чуть дольше, её смелость растает, а она рванёт обратно в темноту. Она знает, что в лечебнице Святой Бернадетты небезопасно, но там хотя бы понятны правила.

Когда она поворачивается назад, то видит в конце дорожки Джона и Майкла, которые ждут её у ворот. Они кажутся такими маленькими, прямо мальчишки в детской. А потом расстояние между ними сокращается, Венди оказывается перед ними, и они оба оказываются выше её – совсем не мальчики, а взрослые мужчины. У Джона – аккуратные усы, волосы Майкла выгорели в песочный светлый цвет; он опирается на трость, а в его серо-голубых глазах живёт целое сборище призраков. Джон целует её в щёку. Майкл обнимает одной рукой, но очень скованно и официально, как незнакомку.

Венди очень хочет что-нибудь ему сказать, но Джон встаёт между ними.

– Пойдём, дорогая. – Джон берёт её за руку, его пальцы сменяют руку доктора Харрингтона. Венди помимо воли вздрагивает от его жеста и слов. – Нас ждёт машина.

В голосе – напряжённая нотка, смотрит он тоже беспокойно: бросает на неё взгляд и быстро отводит глаза. Торопливо сажает её на заднее сиденье, едва давая ей время подобрать юбку, словно тоже боится, что она улетит прочь. Его голос, его лицо – что-то с ним не так, и Венди пытается внутренне собраться, но невозможно приготовиться к тому, что говорит Джон, когда забирается в машину вслед за ней и захлопывает дверь.

– Я надеюсь, ты не будешь совсем уж против, но у нас заказан столик в клубе. Отец Неда всё устроил. Ему не терпится познакомиться с тобой.

– Нед? – Венди холодеет, в ушах звенит это имя, пока машина трогается с места. Придётся встретить будущего мужа прямо сейчас? Совсем не успев привыкнуть обратно к жизни вне стен лечебницы?

Джону хотя бы хватает совести выглядеть пристыженно – он краснеет. Майкл вовсе не смотрит на неё.

– Прошу тебя, Венди. Хотя бы попытайся. – Джон говорит как ребёнок, который выпрашивает конфету, и только сверху всё это покрыто тонкой плёночкой заботы.

Руки жаждут взлететь к дверной ручке, обрушиться на стекло. Хочется выброситься на улицу – что угодно, только не то, что ей уготовлено. Она думает о Мэри, о своём обещании и о будущем. Думает о Джоне, Майкле и их прошлом. Заставляет себя посмотреть брату в глаза и увидеть его по-настоящему. Джон заботится о ней. Он желает ей лучшего. Нельзя винить его за то, что он не понимает её, если она сама сделала так, чтобы её было невозможно понять.

– Я и пытаюсь. – Венди старается говорить как можно ровнее. – Я постараюсь, но мне нужно время. Всё слишком быстро.

Джон покусывает губу под усами – вернулась старая привычка.

– Твой будущий свёкор очень настаивал. Он бывает… нетерпеливым. – Джон отворачивается и покашливает.

– Ты что-то недоговариваешь. – Венди едва не хватает Джона за ухо, будто он снова ребёнок, а она заменяет ему мать и пытается поймать его на вранье. Вместо этого она сцепляет руки на коленях, доказывая, что владеет собой, что изменилась.

– Это не жен… – Джон трясёт головой. – Тебе не о чем здесь беспокоиться.

Говорит он резко, но глубоко внутри смущён, думает Венди. Она умоляюще смотрит на Майкла, но тот не обращает на неё внимания и глядит в окно на проплывающий мимо город. Венди чувствует, как корсет держит её. Сейчас он не просто тяжёлый, он тянет её к земле. Кожа горит под одеждой так, что хочется разодрать платье в клочки. Теперь понятно, почему Джон так настаивал, чтобы она оделась и причесалась подобающе. Как он может так поступать с ней? Как он может быть таким жестоким?

Совсем скоро, даже слишком скоро машина тормозит, и Венди снова охватывает ужас. Она осматривает улицу, прикидывая, сможет ли убежать. Далеко ли она убежит, пока её не выследят? Джон перехватывает её руку, когда она тянется к ручке, будто прочитав её мысли. Но так смотрит на неё, что понятно – есть и другая причина.

– Нед и его отец знают, что ты… болела, но больше ничего. – Губы Джона мрачно кривятся, но говорит он от души. – Ты можешь сказать им, что болела испанкой или чем захочешь. Сама выбирай, что объяснить.

Выбирай. Она замирает. Она так долго не могла выбирать – ни куда пойти, ни что сказать, а теперь Джон даёт ей возможность придумать себя с нуля. От этого кружится голова, Венди смотрит в глаза брата и видит в них всё то, что он хотел бы передать ей, не говоря вслух. Он пытается быть добрым. Он предлагает ей с этой минуты взять жизнь в свои руки, пусть даже выбор у неё и невелик. А кроме всего этого, он до изумления страстно желает, чтобы она была счастлива.

Вдруг становится очень страшно при мысли о таком широком выборе. Получится ли выдать болезнь за испанку? Лечебнице Святой Бернадетты в этом отношении повезло: всего несколько солдат были направлены в мужское отделение после возвращения с фронта, так что почти никто не заболел, хотя в других местах болели все поголовно. Будут ли Нед и его отец настаивать, требовать доказательств, и что она скажет в таком случае? Она лгала так долго, что от мысли о ещё одной лжи, о лжи, которую она выберет сама и в которую, если прав Джон, с готовностью поверит её будущий муж, перехватывает дыхание.

Джон ещё миг держит её за руку, а потом отпускает. Доверие. Подарок, из которого она черпает силы и заставляет себя сделать вдох. Она справится. Венди неловко выбирается из машины. Тело онемело, оно будто не принадлежит ей и находится в милях от неё. Настоящая Венди Дарлинг парит высоко над женщиной, которая поднимается по ступенькам в клуб, готовясь встретиться с будущим мужем.

Венди по привычке оправляет перед юбки и рукава. Там нет спрятанных кармашков, но скольжение рук по ткани всё равно успокаивает. Учитывая происходящее, она заслужила это небольшое утешение.

– Я готова. – Венди поднимает голову.

Джон дарит ей улыбку – в ней облегчение и, наверное, даже немного любви. Когда он придерживает дверь, в глазах таится почти намёк на вину. Когда Венди входит внутрь, Майкл наконец смотрит прямо на неё. Венди едва успевает заметить в выражении его лица проблеск того мальчика из детской, которого она знала. Он трогает её за руку – едва касается пальцами рукава.

– Не переживай, Винди. – Он криво улыбается, и старое имечко, которым Майкл называл её раньше, едва не подкашивает её. – Тебе понравится Нед.

Эти слова, даже такие торопливые, помогают собраться с духом и пойти дальше. Она сделает это для Майкла, для Джона. Для Мэри.

Когда глаза Венди привыкают к переходу с улицы в помещение, она видит, как настречу шагает высокий, угловатый мужчина. Его волосы тщательно уложены, усы тёмные и аккуратно подстриженные. На нём безупречный костюм: тёмно-серый, удлинённый, с галстуком розового цвета, который очень ровно заколот бриллиантовой булавкой. Она слишком давно не бывала снаружи, так что не знает, модно ли сейчас одеваться так, но в любом случае ощущает себя неряхой. Она останавливается, и мужчина тоже – вокруг него такое облако нервозности, что он напоминает пугливую лошадь.

Прямо за ним – должно быть, это и есть Нед – стоит мужчина, в котором она угадывает своего будущего свёкра. Сходство очевидно. Она будто смотрит на одного и того же человека, только второй чуть постарше. Стальные пряди в волосах и усах свёкра – единственное, что отличает его от сына.

Нед протягивает руку, но его отец шагает вперёд, почти отпихивая Неда, хватает Джона за руку и крепко пожимает. Следом он приветствует Майкла и только затем глядит на Венди. Он смотрит так, что напоминает доктора Харрингтона, который изучает её, как некий экземпляр, притом особенно отвратительный. Джон кладёт руку ей на талию, успокаивая и подталкивая вперёд.

– Позвольте представить вам свою сестру, мисс Венди Дарлинг.

Нужно сделать реверанс? Нет, это уж слишком. Она наклоняет голову и всеми силами пытается улыбнуться. Она так сосредоточена на том, куда деть руки и куда смотреть, что пропускает мимо ушей фамилию Неда и его отца. Джон уже называл её? Она не помнит. Это будет и её имя, надо бы его узнать. Хочется рассмеяться, истерический смешок застревает в глотке, но она сдерживает его.

Помимо воли она наконец встречается глазами с Недом. Он немедленно краснеет. Это так неожиданно, что она едва не смеётся совсем иначе. Это так по-дурацки очаровательно, что он боится её. Она ожидала всякого, но не этого.

– Для нас заказан столик, – бесцеремонно говорит отец Неда, и Венди понимает, что брат имел в виду, когда говорил, что он нетерпелив. Венди вдруг осознаёт, что он считает всё происходящее простым деловым договором – чем-то, что следует поскорее закончить.

Когда отец Неда ведёт их в столовую, Венди пытается вновь поймать взгляд Неда, но он старательно смотрит куда угодно, только не на неё. Вместо этого она удовлетворяется тем, что разглядывает его как можно ненавязчивее, а заодно держит в уме важные вещи: использовать правильную вилку, сидеть прямо, кивать и улыбаться, будто она слушает. Это довольно просто. Когда они рассаживаются, отец Неда ведёт беседу. Джон иногда вступает, когда ему позволено. Майкл вообще не говорит, Нед тоже. Венди и не приглашают к разговору, словно она просто предмет мебели или украшение стола, предназначенного для мужчин.

Зато у неё появляется время наблюдать и рисовать себе картинку нового мира, в котором ей теперь предстоит жить. Становится ей понятно, почему Джон настаивал и стыдился этого одновременно. Её будущий свёкор – стихийное бедствие, задира вроде Джеймисона, только действует куда тоньше. Он привык, что весь мир расступается перед ним. Нед, пусть и очень похожий на него внешне, кажется полной противоположностью отца: он тихий и почти испуганный. Венди становится его жаль. Беседа, насколько она вслушивается, вертится вокруг брата Неда, Алана. Она ни разу не слышит, чтобы будущий свёкор хотя бы упомянул Неда. Он – такой же предмет мебели, как и она, им тоже распоряжаются как хотят.

Будущий свёкор не смотрит на сына, зато не раз бросает взгляд на Венди, оценивает её – и, кажется, ему нравится, как она ест маленькими кусочками, держит руки на коленях и хранит молчание. Она ненавидит его всей душой, но почти неожиданно для себя обнаруживает, что Нед её заинтересовал.

– Мистер Дарлинг, разделите со мной бренди и сигару? Есть детали, которые нужно обсудить, – когда обед заканчивается, отец Неда поворачивается к Джону, и Венди замирает, чувствуя, как внутри всё завязывается в узлы от напряжения. Она почти забыла, зачем они собрались.

– Разумеется. – Джон нервно, взволнованно встаёт. Она ни разу в жизни не видела, чтобы Джон курил сигару.

– Может быть, выйдем наружу, подышим свежим воздухом, пока вы беседуете? – После такого долгого молчания голос Венди кажется очень слабым в этой комнате, теряется среди тихого звона фарфора, полированного столового серебра и осторожного стука хрустальных бокалов.

Все четверо поворачиваются и смотрят на неё. Отец Неда хмурится. Она представляет, как он ставит пометку в воображаемой книге учёта – в колонке «минус». Вместо смущения она смотрит на Неда и улыбается ему, надеясь, что эта улыбка не испугает его.

– Буду рад предложить свою кандидатуру на роль сопровождающего, – говорит Майкл.

Венди с удивлением поворачивается к нему, как раз чтобы заметить легчайший шаловливый блеск в его глазах. В голосе тоже веселье, которое наполняет Венди надеждой.

– Конечно! Сад довольно милый! – Нед так торопится встать и принять её предложение, что едва не опрокидывает стул. Его отец ловит стул, прежде чем тот падает, и с недовольным лицом ставит на ножки.

Если бы она была смелее, она бы взяла Неда под руку, только чтобы позлить его отца, но она удерживает себя от этого. В конце концов, этот мужчина теперь часть её жизни; она не обязана его полюбить, но должна по меньшей мере постараться поладить.

Когда отец Неда с Джоном уходят в другую комнату, Венди вслед за Недом и Майклом следует через двойные стеклянные двери на каменную террасу, которая выходит на закрытый садик. Переступая через порог, Венди на миг замирает и наслаждается новым ощущением: она может выйти наружу, когда захочет, без присмотра доктора Харрингтона, или Джеймисона, или сестёр. Она глубоко вздыхает, и даже давящий корсет не может помешать её ликованию.

Майкл отходит к одной из скамеек в дальнем конце террасы. Венди, к собственному удивлению, огорчается: он собирался сопровождать их только для виду. Не то чтобы она боялась оставаться с Недом наедине. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять: он боится её куда больше, чем она его. Скорее её печалит, что она вновь потеряла брата. На миг она уловила кусочек прежнего Майкла, когда он назвал её Винди и когда улыбался, предлагая сопровождать их.

Возможно, это ужасно грубо с её стороны, но она ещё какое-то время смотрит на Майкла, не обращая внимания на Неда. Она не видела брата так долго, Нед не может обижаться на неё. Яркий луч солнца золотом блестит на пшеничных волосах Майкла. Он тоньше, чем помнила Венди. Все в нем истончилось. Пиджак костюма, который наверняка выбирал Джон, висит на Майкле, как на пугале. Она легко представляет, как он стоит в поле в окружении стогов сена и бессмысленно смотрит вдаль. Стая чёрных птиц может опуститься на него, а он и не пошевелится. Сердце за него болит.

Майкл опирает трость о скамью перед собой и лезет в карман за жестянкой табака и бумагой. От Венди не укрывается, как трясутся его руки, когда он сворачивает сигарету. Он слегка поворачивается – сердце у неё подпрыгивает, но он, кажется, не замечает её. При солнечном свете его лицо такое прозрачное и потерянное; он поднимает жестянку в сторону Неда, предлагая ему. Нед качает головой, и Майкл отворачивается, поднимая плечи, которые прочной стеной ограждают его, оставляя Неда и Венди по ту сторону.

Эта потеря вновь бьёт в Венди, как арбалетная стрела. Сможет ли она вернуть своего младшего брата? Если бы она никогда не кричала на него, если бы стала добрее, смогли бы они теперь болтать и смеяться, как прежде? Или война всё равно осталась бы незаживающей раной внутри его независимо от её действий?

Венди берёт себя в руки и переключает внимание на Неда, пусть Майкл и остаётся саднящей раной глубоко в разуме.

– Я надеюсь, вы отказываетесь не из-за меня. – Венди указывает на сигарету Майкла. Она пытается говорить легко, непринуждённо и мило. Так полагается говорить женщине? Теперь, когда они наедине, как им и полагается быть, она вдруг начинает нервничать. Раньше или позже, несмотря на все её намерения, она всё равно ляпнет что-то не то.

– Я не прикасался к сигарете с войны.

Учитывая возраст Неда, ничего удивительного тут нет, но она всё равно удивляется. Он кажется полной противоположностью её брата. Да, застенчивый. Напуганный, но не прошлым, а скорее тем, что стоит прямо перед ним. Невозможно представить, что он держит в руках оружие или ползёт по грязи. Может быть, он был офицером, командовал далеко из-за линии фронта? Вскипает обида, когда она думает о том, как Майкл был в опасности, а Нед спокойно сидел в каком-то бункере или лагере.

– Я думала, все солдаты курят, – слова вырываются изо рта раньше, чем она успевает остановить их, и жадно заполняют тишину.

Нед выглядит удивлённым, но, к облегчению Венди, будто не обижается. Нечестно было даже внутренне судить его, ведь она ничего о нём не знает.

– Изредка я курю трубку, но не сигареты. Они слишком многое напоминают.

Теперь очередь Венди удивляться. Она вновь смотрит на брата. Майкл всё так же погружён в собственные мысли и не обращает на них внимания. Вокруг висит облако дыма, так что она видит его сквозь эту завесу – он и моложе, и старше, чем на самом деле.

– Тогда почему… – хвост фразы повисает в воздухе.

Нед мягко отвечает, и она вздрагивает от сочувствия в его голосе:

– Может быть, именно поэтому ваш брат и предпочитает сигареты. Многие не хотят забывать.

Венди поворачивается к нему, к мужчине, который станет её мужем. Рот приоткрывается, но ей нечего сказать. От её внимания Нед вновь краснеет. Он опускает глаза и слегка покашливает. Она перешла грань или он? Или они оба одинаково глупые и нелепые? Тишина тянется, пока не становится почти болезненной. Венди ищет, что сказать, что угодно, чтобы вернуть разговор в безопасное русло, но Нед спасает её, прибегая к пустым формальностям.

– Не могу выразить, как я рад наконец встретить вас, мисс Дарлинг. Майкл и Джон часто рассказывали о вас.

Он чуть заикается, пока говорит, и кровь вновь приливает к его щекам, пока он пытается перебороть заикание. Это, а ещё то, как он держит почтительную дистанцию между ними, заставляют Венди проглотить слишком резкий ответ, что вертится на языке: «А они мне ничего о вас не рассказывали».

– С Джоном мы особенно подружились, когда он начал работать с моим отцом. – Нед смотрит на сад, а не на неё, пока говорит.

– Позвольте спросить. – Венди старается подбирать слова, чтобы не напугать Неда и не выдать, что она ничего не знает. Нед знает, что она болела, но не знает, где она была. Почему, по его мнению, Джон и Майкл прятали её все эти годы? – Как вы познакомились с моими братьями? Вы были с Майклом на…

Она вновь оставляет фразу висеть в воздухе, побоявшись расстроить его. Насколько она понимает, шрамы Неда не меньше тех, что несёт Майкл, и такие же незримые. Губы Неда кривятся под усами, но он быстро овладевает собой.

Он оглядывается через плечо, и Венди смотрит вслед за ним на Майкла.

– Я воевал на Западном фронте в одно время с Майклом, но мы не пересекались. Потом я вернулся домой, и Джон нас познакомил.

– Что ж, я рада, что Майклу есть с кем поговорить. С кем-то, кто понимает. – И это правда. Она уверена, что Джон и Майкл не говорят друг с другом – уж точно не о войне, – и опасается, что у Майкла едва ли много друзей.

Они вновь погружаются в молчание, но на этот раз более приятное. Венди почти позволяет себе расслабиться, но потом вспоминает, что Джон и отец Неда прямо сейчас торгуются о её будущем. Их будущем. Через некоторое время Нед собирается с духом – и слова рвутся потоком. Возвращается заикание, ещё усиливается, и Венди не может удержаться от быстрого взгляда в сторону столовой, почти ожидая, что в дверном проёме уже маячит отец Неда – тень за занавесками, тень над всей жизнью Неда.

– Я понимаю, всё это довольно внезапно, мисс Дарлинг, и нельзя винить вас за беспокойство. – Нед заминается, теребя манжеты пиджака. – Честно говоря, я и сам не намеревался когда-нибудь жениться. Я бы предпочёл… Я полагал, что останусь холостяком.

Нед опускает глаза, и Венди чувствует, что он пытается ей что-то сказать. За его словами прячутся другие слова, он боится произнести их, но ей ни в жизнь не угадать, что он хочет донести. Она борется с разочарованием. Почему люди так обожают намёки и заставляют других угадывать, что они имеют в виду? Почему никто не способен говорить прямо?

Она встречается взглядом с глазами Неда – тёплого тёмно-карего цвета. Впервые с начала обеда он посмотрел прямо на неё. Эти глаза добрые – по крайней мере, в этом Нед совершенно непохож на отца.

– Мисс Дарлинг, я хочу быть откровенным с вами. – Нед поднимает голову. Она замечает, как он порывается отвести взгляд, но не делает этого. Но и теперь ей кажется по тому, как он держится, что ему хочется согнуться, ссутулить плечи, будто чтобы сделаться незаметным – не только для неё, но и для всего мира. – Я полагаю, нам обоим не оставили особого выбора в плане брака. Моему отцу весьма не терпится скорее женить меня, и я опасаюсь, что раз он работодатель вашего брата, к тому же, учитывая ваши проблемы со здоровьем, он выбрал вас подходящей партией, считая, что вы будете… уступчивой, не видя иных перспектив.

Нед коротко, смущённо кашляет и ещё сильнее краснеет. Венди остаётся только глазеть на него, растеряв все слова от такой откровенности.

– Учитывая, что никто из нас не делал свободный выбор, я готов быть вашим мужем только на словах, если вы так решите. Я ничего от вас не потребую, но искренне надеюсь, что мы можем стать хотя бы друзьями.

Его глаза решительно сияют. Но в них есть и хрупкость, и пусть они едва знакомы, Венди кажется, что отрицательный ответ раздавит его. У неё в жизни было так мало друзей, и ей кажется, что Нед мало отличается от неё в этом смысле.

– Я… – Венди открывает рот, оглушённая его беззащитностью и его предложением.

Она не знает, что и думать о мужчине перед собой, и уже этим он её привлекает. Он мягкий – это отличает его от отца, отличает от Питера, её первого настоящего друга. Она бросает быстрый взгляд на Майкла. Он заверил её, что Нед ей понравится; может быть, это он и имел в виду.

– Я постараюсь быть взаимно откровенной с вами. – Венди внутренне собирается, разглаживая перед юбки и пряча волнение в складки ткани. – У меня в жизни было немного друзей. Со мной нелегко дружить, но если вы желаете попытаться, я тоже приложу усилия.

Слова звучат дерзко и рискованно, но на самом деле Венди говорит искренне. Похоже на то, как она впервые летала, держа Питера за руку – они тогда шагнули с подоконника и упали в ночь. Только они не упали. Они взлетели.

Она ещё не решила, что она расскажет Неду о своей жизни, и не знает, что он пожелает рассказать о себе. Всё, что она поняла – она хочет узнать о нём больше. Хочется, чтобы у неё был кто-то ещё, кроме Мэри, кого она может смело назвать своим другом.

Венди позволяет себе улыбнуться – едва заметно, – и надежда вползает в сердце. Впервые с того мига, как она вышла из ворот лечебницы Святой Бернадетты несколько часов назад, она ощущает, что дышать стало легко.

– Благодарю вас, мисс Дарлинг. – Нед улыбается в ответ с облегчением, а ещё – с радостью.

– Прошу вас, – говорит она, – если мы собираемся стать друзьями, зовите меня Венди.

* * *

Джейн ведёт Тимоти обратно к тому месту, где её закидали камнями и наконечниками для стрел, внимательно наблюдая, не случится ли новой внезапной атаки. Она всматривается в иссиня-чёрную тьму под деревьями. Там, где тропинка разделяется, а деревья склоняются, образуя естественный тоннель и загораживая лунный свет, воздух, кажется, можно потрогать.

Одна мысль о том, чтобы войти под эти деревья, ужасает её, её будто кто-то хватает за плечи, разворачивает прочь и подталкивает в обратном направлении. В голове словно Питер твердит ей, настойчиво глядя в глаза: «Не будет ли куда лучше вернуться в лагерь?» Там ещё полно мяса, чтобы набить живот, и можно поиграть. Можно сидеть и греться у костра, не нужно шататься в темноте, где может случиться что угодно, где их могут сожрать чудовища.

Она ощущает, как имя едва не ускользает из памяти снова, пока мысли вертятся в голове, и Джейн до боли сжимает зубы. Боль помогает сосредоточиться. С возраста Тимоти она знает, что в темноте нет ничего страшного. Это просто тени, что-то загораживает свет, но дневной свет всегда возвращается. И всё же ей страшно.

Дома, может быть, так и есть, но здесь… Её охватывает беспричинный страх, ужас, который она не может объяснить: будто кот, задрав хвост, внезапно трётся об ноги, и ты подпрыгиваешь. Но в одном она уверена. Пусть ей ужасно не хочется идти туда, но именно потому, что ей не хочется, она и должна отправиться по этой тропинке меж деревьев.

Она трогает наконечник стрелы, всё так же спрятанный в рукаве. Он будто стал её амулетом на удачу. Она не знает почему, но теперь ей ещё сильнее думается, что кто-то или что-то пыталось предупредить её, уберечь, а не просто напугать. Она безмолвно просит прощения у этой невидимой стражи за то, что не следует их болезненным советам.

За её спиной Тимоти, застыв, совершенно пустым взглядом глазеет под деревья.

– Ты знаешь, куда ведёт эта тропинка? – спрашивает Джейн. Она говорит тихо, но Тимоти всё равно вздрагивает.

– Питер запретил нам ходить туда. – Он кусает нижнюю губу, и Джейн снова опасается, что он расплачется. Он совсем перепуган, да к тому же, напоминает она себе, он ещё малыш.

– Но ты знаешь, куда она ведёт и почему туда нельзя ходить?

Тимоти сжимается в комочек. Джейн очень не хочет давить на него, но ей нужно точно знать.

Тимоти хмурится, снова морщит брови, будто пытаясь что-то припомнить. Рука тянется к подолу рубашки, но он одергивает себя до того, как потащить подол в рот.

– Там плохое место.

Он указывает, и Джейн смотрит туда, где над деревьями висит на фоне звёзд лёгкое облачко, похожее на струйку дыма. Её пробирает дрожь, но она заставляет себя выпрямиться и сохранять смелость.

– Прости, но, кажется, нам надо именно туда. Всё хорошо, – быстро добавляет Джейн. – Я буду нас защищать. Обещаю.

Ей самой хочется в это верить. Если бы мама была тут, как бы она поступила? Джейн вспоминает, как одна девочка сбила её с ног в парке, когда ей было примерно столько, сколько Тимоти. Она смеялась над Джейн за то, что та искала жучков, обзывалась грязнулей, а когда Джейн сказала, что она не грязнуля, та девочка её пихнула. Джейн приземлилась лицом в грязь и до крови разбила губу о зубы.

Борясь со слезами, она потребовала, чтобы та девочка извинилась, но обидчица только мило улыбнулась и заявила, что Джейн, должно быть, споткнулась. Джейн побежала к маме, крича, что та девочка – обманщица и чудовище, но мама не прижала её к себе, как думала Джейн, а взяла за плечи и посмотрела ей в глаза.

– Она не чудовище, Джейн.

– Но, мама…

– Нет, Джейн. Она повела себя, как чудовище, но это разные вещи. Но ты же понимаешь, почему она так поступила?

Джейн затрясла головой, не понимая разницы, не понимая, чего мама от неё хочет. Ей просто было нужно, чтобы её обняли и успокоили. Но в глазах мамы было то же выражение, как если Джейн задавала неправильный вопрос. Из-за этого Джейн даже тогда, в детстве, показалось, что они вели две разные беседы. Джейн видела перед собой девочку, которая её толкнула, и парк, а мама смотрела на какой-то совсем другой мир. Но она говорила так серьёзно, что Джейн не посмела возражать. Мама так говорила, когда хотела научить её чему-то важному.

– Это потому, что ей страшно. – Мама притянула Джейн к себе, но не обняла, как той хотелось. Она развернула её, придерживая, чтобы ей было видно ту девочку – кстати, та вовсе не казалась напуганной. Мама пригладила Джейн волосы – это не принесло утешения, и наклонилась к ней, будто делясь секретом:

– Она видит, какая ты смелая и сильная, и поэтому боится. Как Белый Воробей в наших историях. Когда он устраивает людям пакости, то это потому, что он чувствует себя маленьким глубоко внутри. Понимаешь?

Джейн тогда не поняла, но теперь, наверное, знает, что пыталась сказать мама. Позже тем вечером она спросила, бывают ли чудовища на самом деле.

– Боюсь, что да, – без запинки ответила мама, и Джейн испугалась – она ожидала совсем другого ответа. Она сидела у мамы на коленях в большом кресле-качалке у окна и попыталась перевернуться, чтобы увидеть мамино лицо и понять, не смеётся ли она над ней, но так и не смогла. Мама снова пригладила ей волосы, тихонько качаясь, и Джейн наконец почувствовала себя в тепле и в безопасности, как ей и хотелось днём.

– Что случится, если я встречу настоящее чудовище? – спросила Джейн.

– Ну, – мама поцеловала её в макушку, – тебе придётся бороться, пусть и будет страшно, потому что если позволить чудовищам запугать тебя и отнять то, что ты любишь, тогда они победят.

Джейн почувствовала, как мама повернула голову, чтобы посмотреть в окно на звёздное небо, продолжая беседу:

– А если монстры побеждают, Джейн, то они хотят побеждать и дальше, вот что плохо. Они хотят получать больше и больше, потому что они жадные, а этого нельзя допускать, правда?

– Правда, мама.

Тут мама начала щекотать её, и Джейн позабыла всех чудовищ, хохоча и выпрашивая у мамы сказку перед сном.

Вспоминая об этом сейчас, Джейн задаётся вопросом: говорила ли мама о той девочке, что толкнула её, или о тех чудовищах, что таятся под кроватью, или, может быть, о тех, с которыми дядя Майкл и папа сражались на войне. Может быть, обо всех трёх сразу. Или о чём-то совсем другом.

В чём она уверена – так это в том, что мама была права – нужно бороться, даже если страшно. Потому что иначе чудовища победят.

– Пошли. – Джейн берёт Тимоти за руку и бросает на него взгляд.

Он смотрит на неё так доверчиво, и это пугает её куда больше, чем чудовища в конце тропинки, но он полагается на неё. Нельзя его подвести.

– Пошли покажем чудовищам, что не боимся их.

Лондон, 1921

Венди глубоко вздыхает и разглаживает перед платья, а затем скрещивает руки, вцепляясь пальцами в запястья. Всё, что нужно – это переставлять ноги и шагать. Почти год назад она проделала тот же путь в обратном направлении. Шаг. Вдох. Шаг. Она вышла из ворот лечебницы Святой Бернадетты – уж конечно, она сможет войти обратно. Не должно быть так уж трудно. В этот раз она гость, посетитель. Никто не имеет права задержать её или запереть внутри.

И всё-таки по телу бегают мурашки, она вся покрыта потом. Этого пота не видно, он остаётся незаметным, как синяк, что проступил на изнанке кожи. Кирпичный фасад лечебницы нависает над ней, и кажется, что она стояла здесь всего миг назад. Что никогда и не уходила, а дверь – это пасть, что вывалила язык, чтобы проглотить её целиком.

Она трясёт головой, разгоняя эти мысли, и упрямо делает шаг. Белый щебень хрустит под каблуками. Она слышала, что Джеймисон больше здесь не работает. Какая-то болезнь, что парализовала левую часть его тела – может быть, та же самая, из-за которой его не взяли на фронт. Хочется злорадствовать, недобро радоваться, но она не ощущает ни ненависти, ни жалости, только безразличие. Джеймисон теперь ей никто; он больше не часть её жизни.

Солнце ярко сияет, и его лучи делают шрам дорожки ослепляюще-белым. Голые ветви над головой качаются от порывов ветра, а дыхание вырывается изо рта облачками, пока Венди шагает к двери. Она не принадлежит этому месту; здесь больше нечего бояться.

Шаги звучат ужасно громко, когда она переступает порог. Внезапный переход от яркого солнечного света в относительный сумрак внутри заставляет её на миг смешаться. Она теряется и вытягивает руку, чтобы не упасть.

– Мисс? – голос раздаётся совсем рядом, и Венди подскакивает.

Сестра. Совсем юная. Венди её не узнаёт.

– Миссис, – машинально отвечает она. Она так часто повторяла это самой себе, пытаясь убедить себя или весь мир, но слово всё ещё звучит так, будто не имеет к ней отношения.

– Я хочу повидать Мэри… – голос срывается, и она ненавидит себя за это, потому что он должен быть увереннее. – Мэри Белую Собаку.

Она с удовольствием произносит полное имя Мэри – её настоящее имя, а не то, которым её назвали здесь. Сестра хмурится и уходит, оставляя Венди одну у входа, и Венди улыбается себе. Она заставляет себя взглянуть наверх – на ограждение по второму этажу, где располагаются личные палаты. Они с Мэри так часто пробирались туда. Кажется, она может ходить здесь с закрытыми глазами и не заблудиться. Глаза она не закрывает, а руки заставляет спокойно лежать вдоль тела.

– Пройдёмте за мной. – Сестра возвращается, машет ей, и Венди подчиняется.

Она ступает неловко и скованно, будто вдруг забыла, как шагать. Она знает, что Джеймисона здесь нет, но всё равно не может избавиться от чувства, что он вот-вот вынырнет из-за какой-нибудь двери и схватит своей мясистой лапой. Нед предлагал пойти с ней для поддержки, но она настояла на том, чтобы пойти в одиночку.

– Если я не встречусь с этим лицом к лицу, – сказала она ему, – я уже никогда не смогу. Это важно.

Он выглядел обеспокоенным, но отпустил её и нанял ей машину. Несколько раз Венди едва не велела водителю разворачиваться, а у ворот снова перепугалась и чуть не убежала. Сейчас, пока она идёт за сестрой, страх превращается во что-то иное. Ощущение, будто она не идёт, а парит. Ей уже не страшно; нет, она будто пьяна, и это как-то неправильно.

Она смотрит на лица пациентов, пока они идут мимо. Большинство не поднимают голову, даже не смотрят на неё. Она помнит, как вела себя так же: не обращать внимания на внешний мир было способом выжить. Если бы они посмотрели, узнал бы её кто-нибудь? Стало бы им от этого лучше или хуже? Она пришла сюда; подарило бы им это надежду на то, что и они могут однажды выбраться отсюда, или они просто разозлились бы, что у неё есть свобода, а у них – нет?

Ей повезло; она пытается напомнить себе, как ей повезло и как мало она отличается от пациентов вокруг. После всего, что случилось, Джон не махнул на неё рукой. У скольких из этих пациентов и пациенток есть братья, сёстры, мужья, жёны, которые всё надеются на их исцеление?

Сестра распахивает дверь в одну из маленьких комнат отдыха, и сердце Венди пропускает удар, забыв, как биться. В комнате нет никого, кроме Мэри, которая сидит в одном из двух кресел у окна – фигурка на фоне яркого зимнего неба. Как поступить? Что сказать? Непринуждённость, что была между ними, испаряется из мыслей, они словно вновь впервые увидят друг друга. Мэри обижается на неё? О чём им теперь говорить, если они больше не знают все подробности жизни друг друга?

В этот миг Мэри поднимает взгляд от пялец на коленях и расплывается в улыбке – будто солнце выглянуло из-за туч – и страхи Венди рассеиваются. Она забывает про сестру, что стоит в дверях, забывает про всё на свете и бросается к Мэри. Они сталкиваются на полпути, обнимаются, хохочут и хватают воздух, и обе пытаются говорить одновременно:

– Я так рада, что ты…

– Я не знала…

Обе замолкают, выжидательно смотря друг на друга, и вновь смеются. Когда Венди поднимает голову, сестры уже нет, они одни. Она сжимает руки Мэри, знакомую тёплую кожу, покрытую мозолями, и ведёт подругу обратно к креслам. Они садятся, почти соприкасаясь коленями, и Венди всё не выпускает рук Мэри. Обретя её вновь, она не хочет её отпускать.

– Расскажи мне всё. Как они с тобой обращаются? Ты в порядке? – Слова рвутся наружу; она не может оторвать взгляд от Мэри, едва веря, что она настоящая.

– Всё по-старому. – Сердце пропускает удар, но Мэри озорно улыбается, а глаза её блестят. Сердце вновь бьётся, но Венди испытывает сложные чувства. Она представляет, как Мэри крадётся по коридорам, ворует по мелочи – с ней может случиться столько всего дурного, но её не ловят. Следовало бы остаться здесь рядом с ней.

– Ну а ты! Замужняя женщина! – слова Мэри врываются в мысли Венди, и в груди что-то сжимается. Она быстро мигает, а Мэри в свою очередь берёт её за руки, и прикосновение её пальцев успокаивает Венди, так что она рвано вздыхает.

Мэри наклоняется вперёд и касается своим лбом лба Венди, и всё становится хорошо. Венди позволяет себе расслабиться на минутку. Закрывает глаза, ощущая надёжность Мэри. Открывает глаза, выдыхает и садится прямо, ощущая лишь лёгкое головокружение.

Замужняя женщина. Последние несколько месяцев пролетели в дымке. Венди сама едва привыкла к этому. Сначала она пугалась, потом ей начало казаться, что это именно то, чего ей и хотелось: семья, но не такая, как Майкл и Джон, а её собственная семья, выбранная ею, а не навязанная по крови. Но пусть даже они с Недом узнавали друг друга всё ближе, она не могла избавиться от ощущения, что в жизни чего-то не хватает, чего-то, чему она не знала имени. По крайней мере, до сих пор.

Вот. Руки Мэри в её ладонях. Она пугается этой мысли, слишком большой, чтобы осознать. Она жаждет, но не уверена, чего именно, так что подавляет это ощущение, которое поднимается в ней, как всепоглощающая приливная волна.

– Расскажи, как тебе живётся? – спрашивает Мэри. – Ты сама в порядке? Как к тебе относится муж? Ты любишь его?

– Я едва его знаю. – Венди отпускает Мэри и кладёт руки на колени. Возвращается вся тяжесть сомнений и неуверенности, что ненадолго отпустила её. Слова громоздятся во рту, но Венди не знает, как и что сказать. Это Мэри, у них никогда раньше не было секретов друг от друга, но не все тайны, которые теперь несёт в себе Венди, принадлежат ей самой.

Муж и жена. Единая плоть. Узы брака означают именно это, да? Теперь она должна нести не только свою ношу, но и ношу Неда. Если бы Мэри стала частью их семьи, то, возможно… Нет – она вновь подавляет эти мысли. Слишком быстро, слишком много.

Вместо этого она обдумывает вопрос Мэри, решая, как ответить. Нед. Венди вспоминает его лицо, добрые глаза, заикание, от которого он краснеет. Временами заикания почти не заметно в речи. Но иногда, особенно если его отец пришёл или должен прийти, он едва способен разобраться со словами.

Венди вспоминает день, когда они встретились, и то, как он едва поднимал на неё взгляд. И себя, только что покинувшую это место, совсем непривычную к внешнему миру. Неужели всё это случилось меньше чем год назад? Как будто прошла целая жизнь.

Венди поднимает глаза – Мэри терпеливо на неё смотрит. Внутри борются жажда поговорить и желание сохранять молчание. Если бы можно было передать одним взглядом, что такое она и что такое они с Недом вместе, было бы гораздо проще.

– Я… Я думаю, я смогу полюбить его со временем, но… – Венди медлит; слова не спешат приходить на ум. Она понимает Неда хотя бы отчасти, но в целом он – головоломка, которую Венди всё не может разгадать.

В первую брачную ночь Нед вместо того, чтобы прийти к ней, как муж, молча вручил ей пачку писем. Края некоторых обгорели, ломались хлопьями и пахли пеплом.

– Я едва успел спасти их, – сказал он ей. Она вопросительно посмотрела на него, но он только добавил: – Тебе следует понимать, за кого ты вышла замуж.

Он отошёл к окну, оставив её сидеть на ложе новобрачных с письмами на коленях. Она испытала облегчение, потому что не была уверена, как всё должно происходить после женитьбы, и в том, что хочет его как мужа, ведь она едва начала узнавать его как друга. Чувства сплелись в тугой узел в животе, а Нед стоял с суровым лицом – печаль и боль, надежда и готовность довериться – всё вместе.

Она взяла первое письмо и бережно распечатала. Она читала, а Нед наблюдал за ней, то шагая по комнате, то замирая, с беспокойным страхом, который дрожал над ним, как марево. Письма были из окопов Вердена, от Неда к некоему Генри. Из упомянутых в письме событий Венди поняла, что Генри был школьным другом Неда. А продолжив чтение, она с изумлением увидела, как со временем Генри и Нед стали куда ближе, чем просто друзьями.

Время от времени Венди поднимала глаза и видела, как Нед молча шевелит губами, будто читает вместе с нею слова, вырезанные на сердце.

– Отец пытался их сжечь, – сказал Нед, когда она отложила последнее письмо.

Чтение оставило Венди выжатой. Когда они вошли в спальню, было поздно, а теперь за окнами край неба уже розовел рассветом. Она читала всю ночь.

– Ты их не отправил? – Сердце Венди болело за Неда, потерявшегося в любви, за едва знакомого ей человека. Она с трудом могла представить, каково ему было, когда любовь превратилась в нечто постыдное, когда пришлось скрывать эту тайну, когда он сам оказался тем, кого не должно быть.

– Отправил. Генри писал в ответ. – Голос Неда сорвался на этих словах – не его обычное заикание, а что-то куда более резкое и болезненное. Он смотрел не на неё, а на восход солнца. – Те письма, его письма, я сам сжёг. Чтобы спасти их. Генри… Его недавно не стало. Осложнения от воспаления лёгких. Его сестра вернула мне эти письма. Не знаю, читала ли она их, но отец нашёл посылку и…

Неда передёргивает – неизящное, болезненное движение, которое скрючивает его, словно он ищет убежище в каркасе собственного тела. Но когда он произносил имя Генри, когда рассказывал Венди правду о себе, он вовсе не заикался.

В тот миг Венди поняла, почему отец Неда так торопился женить его, почему Нед согласился жениться на такой, как она, не зная её. Она поблагодарила его за то, что поделился с ней своей тайной, и пообещала хранить её. Взамен в следующие несколько дней она рассказала ему про лечебницу Святой Бернадетты и про всё, что с ней там случилось. Для отца Неда она поддерживала легенду про испанку, но Неду рассказала всё, что могла – про Джеймисона и доктора Харрингтона, про ванну со льдом и бритую голову. Она рассказала ему всё, кроме того, почему же она там оказалась. Всё, кроме Неверленда и Питера – сказала только, что было время, когда она не отличала реальность от выдуманных ею сказок, но это всё уже позади.

В последующие дни они говорили друг с другом – сначала застенчиво, потом более свободно. За завтраком, пока они пили чай, Нед признался, что хотел бы когда-нибудь завести ребёнка, и Венди почувствовала, как что-то затрепетало между грудью и животом. Она раньше никогда всерьёз не думала о возможности стать матерью по-настоящему, но теперь в ней расцвела надежда. Со дня свадьбы они сдержали обещание, что дали друг другу, когда познакомились: они подружились. Ещё они были мужем и женой, но не так, как полагал остальной мир.

– Тебе бы больше понравилось, если бы у тебя была своя жена? – просто, бесхитростно спрашивает Мэри, и в наклоне её головы, во внимательных глазах – только любопытство, а не осуждение; Венди вскидывает голову.

Вопрос так близок к её мыслям – и очень далёк. Любовь, семья – эти слова, как и слова «муж» и «жена», – всё это такое опасное. Та жажда, то чувство, что чего-то не хватает, которое Венди ощущала месяцами с самой свадьбы и до сего дня, указывают Венди, чего именно, но это желание она не может облечь в слова.

Её рука нечаянно дёргается и задевает столик между креслами – он покачивается и хоть не падает, но ужасно грохочет в тишине. Венди знает, что в лечебнице есть женщины, которые оказались здесь только за то, что любили друг друга, как Генри и Нед. Ей плохо оттого, что мир может быть так жесток, но всё-таки она знает многих женщин, которые тайно нашли любовь здесь, стали друг другу жёнами в сердцах и в мыслях, жёнами во всех смыслах, спрятавшись от бдительного ока мира.

Венди ищет надежду на лице Мэри, сама разрываясь между надеждой и ужасом, но не находит там никакого ожидания. Её заполняет облегчение, и она чувствует тот же самый трепет, как когда Нед сказал, что хочет ребёнка. Она любит Мэри, хоть в этом она уверена. И она полюбит Неда. Но быть кому-то женой она готова только на словах.

Осознание этого падает с глухим стуком. Если Венди скажет всё прямо, она потеряет Мэри? А Неда? В то же время молчать кажется невозможным. Она не может выдать Мэри тайну Неда, но свою – может.

– Я не думаю… – Венди вновь сомневается.

У неё нет слов для того, что она пытается выразить. Она знает, что есть и другие мужчины, как Нед, есть другие женщины, такие, как женщины из лечебницы, их зовут больными и греховными, чокнутыми и неправильными. Но повсюду она видит только мужчин и женщин, счастливых мужей и жён – по крайней мере, мужей и жён, которые делают вид, что счастливы. Семьи. Дети. Как её собственная семья – мама, папа, она, Майкл и Джон.

Только мамы и папы давно уже нет, а Майкла всё равно что нет – тело вернулось с войны, полное призраков. Она хочет вернуть то, что у неё было до всего этого, – семью, дом, полный радости и смеха, люди в котором заботятся друг о друге. Если Мэри может принять возможность того, что Венди нужна жена, если сердце Неда принадлежит другому, но он всё равно как-то любит и её, то, может, и такое тоже возможно.

Венди закрывает глаза. Она вновь ребёнок, что стоит на подоконнике, держа за руку Питера. Небо раскинулось над ней, и она вот-вот сделает шаг, чтобы взлететь или упасть. Сердце переполнено и готово взорваться. Всё внутри приказывает молчать, но если она не заговорит, она никогда больше и не приблизится к счастью.

– Не думаю, что я создана для такого рода любви. – Венди открывает глаза, сглатывает. Горло болит. Это сложно – говорить вслух. – Не для такой любви, какую обычно имеют в виду, когда говорят о браке.

Слова путаются в глотке, и она вновь сглатывает.

– Но… – Слова всё не идут, они всё не те, но она заставляет себя продолжать: – Я верю… Что… Мне кажется, что в мире больше видов любви, чем те, о которых обычно говорят вслух. Я люблю тебя.

Она встречает взгляд Мэри, отчаянно надеясь, что та поймёт.

– И со временем я смогу полюбить Неда. Я хочу… Хочу, чтобы мы все были вместе, одной семьёй.

Она изо всех сил ищет на лице Мэри хоть какие-то следы того, о чём она думает. Мир уходит из-под ног. Венди в свободном падении, и она больше не помнит, как летать.

– Я хочу, чтобы ты была с нами, но ещё больше я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты получила всё, что захочешь, даже если ты хочешь жить отдельно от меня. – Слова, наконец, иссякают.

Она чувствует, что вот-вот расплачется, и в то же самое время – что она пуста и иссушена. Может быть, ей действительно самое место здесь. Может, она и правда чокнутая, но не по тем причинам, о которых думали Джон и доктор Харрингтон. Это удивительно, и, возможно, её приучали верить в другое, но она может понять, как мужчина любит мужчину, а женщина – женщину. Но не любить никого? По крайней мере, не влюбляться? Не испытывать тот отчаянный трепет, тот миг, когда сердце то колотится, то замирает, о котором так часто писали поэты?

Ей страшно взглянуть на Мэри, так что она поворачивается к окну. Снаружи прохладно, поэтому там никого нет, но если расфокусировать взгляд, легко представить, как они с Мэри бегут через лужайку. В своём воображении она заставляет исчезнуть и стену, и ограду, и забор, так что две фигурки могут бежать бесконечно, пока не превратятся в чёрные пятнышки на горизонте.

– Ты говорила мужу обо мне? – спрашивает Мэри.

Венди решается кинуть на неё взгляд.

– Кое-что. Не… – она неопределённо машет рукой. – Не всё, что я сказала сейчас. Наверное, я сама не понимала до этой секунды, чего именно хочу. Я и сейчас не уверена, что понимаю.

Щёки Венди теплеют и краснеют, и она борется с желанием прижать к ним ладони, чтобы скрыть румянец. Почему всё так сложно?

– Я всё хочу открыть лавку, – говорит Мэри. Слова звучат осторожно, взвешенно. Венди вновь бросает на неё взгляд и видит, как свет сияет в её глазах. Это очень похоже на то, с каким лицом Мэри планировала все их прежние выходки, и Венди ужасно растрогана. Только теперь они планируют не кражу или неосуществимый побег, а собственное будущее – не понарошку.

– Как думаешь, вы с Недом сможете мне помочь?

– Я… – Венди хочет ответить, но сперва не знает, что сказать.

Вопрос застаёт её врасплох, Мэри будто не слышала ни слова из того, что было сказано. Но Мэри, конечно, слышала и приняла её слова как должное, не находя ничего необычного в желаниях Венди.

– С остальным можем разобраться в своё время. – Мэри ухмыляется, показывая щель между зубами, и сердце Венди подпрыгивает.

Вновь подступают слёзы, горячие и обильные, и глаза зудят от них. На этот раз – не от страха, а из-за надежды, что они в самом деле могут быть все вместе. Семьёй. Она быстро моргает, чтобы одолеть их.

– Я могу поговорить с Недом. Я уверена, он согласится помочь, только придётся придумать, как скрыть всё это от его отца. Может быть, братья тоже помогут…

Мэри поднимает руку, обрывая Венди. Венди удивлённо замолкает.

– Подачки мне не нужны.

Щёки Венди становятся красными и горячими, будто Мэри ударила её. Мэри продолжает, в глазах вновь сияет свет, а уголок рта ползёт кверху.

– Но, – говорит она, – я буду работать на тебя, если ты будешь достойно платить мне.

Венди таращится на неё, снова замерев. Она ожидала услышать от Мэри что угодно, но только не это. Глаза Мэри так сияют, что она будто посмеивается над Венди, но беззлобно.

– Если ты готовишь так же плохо, как шила, когда мы познакомились, то, я полагаю, тебе с каждым блюдом понадобится помощница – такая, чтобы жила с тобой, а не просто приходила готовить время от времени. – Усмешка Мэри превращается в широкую ухмылку, и Венди не может удержаться от ответной улыбки.

– Если еда и проживание входят в оплату, то я смогу откладывать и когда-нибудь накоплю на открытие собственной лавки.

Венди вновь хватает руки Мэри и сжимает их.

– Я уверена, Нед согласится на такое. Не могу дождаться, когда вас познакомлю!

– Жду с нетерпением. – Мэри на миг замолкает, оглядывая Венди. – Я ведь права?

– Ты про что?

– Про твою готовку.

Облегчение вскипает в Венди и выходит наружу смехом. Слёзы наконец струятся из глаз, и она вытирает их.

– Совершенно права. Я кошмарно готовлю.

– К твоему счастью, я готовлю великолепно, а ещё замечательно учу готовить.

12. Секрет Питера

Тигровая Лилия встаёт и зовёт Венди обратно к стене пещеры с чёрными и красными рисунками. Она ведёт по ним пальцами: Питер, Русалка, Корабль, Мальчик – и наклоняется, пробираясь бочком, когда потолок пещеры снижается. Венди следует за ней, и тревога давит всё сильнее по мере того, как картинки становятся всё более непонятными. Тигровая Лилия останавливается, держа пальцы на стене.

– Вот, – говорит Тигровая Лилия, но она так согнулась, что Венди не видно, какой картинки она касается.

Тогда она оборачивается через плечо и подвигается, давая Венди взглянуть. Той приходится опуститься на колени и подползти поближе. Тигровая Лилия убирает руку, и пол пещеры будто проваливается из-под Венди, отправляя её желудок в свободное падение.

Я покажу тебе секрет, Венди. Очень хороший.

Она не может понять, на что смотрит. Рога. Клыки. Угловатая фигура, от которой по позвоночнику Венди бегут мурашки. Даже без света костра рисунок, кажется, подрагивает, на ощупь он тёплый.

– Что это? – Венди слышит свой собственный сдавленный, полузадушенный голос.

Тигровая Лилия качает головой. Их плечи соприкасаются в узком пространстве.

– Старая легенда. Очень древняя.

– Расскажи. – Венди хватает Тигровую Лилию за запястье так сильно, что подруга вздрагивает. – Пожалуйста.

Венди пытается говорить мягче, но едва владеет собой. Это… чем бы оно ни было, она это уже видела. Она знает. Или почти знает. В голове – дверь, захлопнутая многие годы назад, а за ней – дыра на месте воспоминания. А теперь дверь шатается под жестокими порывами ветра. Нет, не ветра. Дыхания.

– Это легенда про чудовище в сердце Неверленда, – говорит Тигровая Лилия.

Венди резко разжимает руки, будто кожа Тигровой Лилии вдруг вспыхнула. Она смотрит вниз, ожидая вновь увидеть полосы огня, но кожа в темноте остаётся цвета пепла.

– Чудовище, – повторяет слово Венди; на вкус оно как жар, как окутанный дымом уголь, что всё ещё тлеет.

Тигровая Лилия подвигается и садится. Венди садится рядом, но даже если сесть, здесь слишком тесно, и дыхание громко отдаётся в ушах. Тигровая Лилия поджимает ноги к груди и обнимает их, укладывая щёку на острые колени. Лицо скрыто в тени, но и теперь глаза неестественно яркие – в них сияет намёк на тот огонь, который тлеет у неё под кожей с тех пор, как Питер поджёг её. Её голос тих и почти печален, а взгляд обращён в никуда. Венди тоже обнимает колени и слушает.

– Об этом чудовище ходит много историй, но все они начинаются очень давно, до того, как появился Неверленд. Нигде не рассказывается внятно, каким именно созданием был этот монстр в самом начале – ни животное, ни человек, ни яростное пламя, а всё сразу, перемешанное вместе, с тупыми зубами и острыми рогами, с копытами и жуткими когтями. А может быть, таким он стал уже потом. Такие старые легенды обычно меняются со временем.

На чём все легенды сходятся – это на том, что оно уже было древним, когда родился Неверленд. Где-то говорится, что чудовище стало семенем, из которого вырос Неверленд, а где-то – что оно просто было первым существом, которое ступило на остров и призвало его к жизни.

Но оно как-то попало на остров или создало его, и этим совершило нечто неназываемое, что послужило причиной изгнания. Из-за содеянного чудовище было разделено на две части. Одна часть была закопана глубоко под землёй, а другая жила на поверхности, под солнцем. Две части никогда не должны были узнать о существовании друг друга.

Тигровая Лилия косится на Венди, глаза мерцают в темноте. У Венди перехватывает дыхание: она едва не чувствует это чудовище здесь, с ними в пещере – горячее дыхание налетает на неё, когти и рога скребут по камню над головами, высекая искры. Монстр слишком велик для этого места, и от этого пещера кажется ещё меньше, а наклонный потолок давит, будто вот-вот рухнет на них. Венди преодолевает приступ ужаса и заставляет себя вдыхать и выдыхать, а Тигровая Лилия продолжает:

– Иногда легенда совсем другая. Иногда существо совсем не чудовище, а несчастное создание, проклятое умением видеть будущее. Существо увидело, что однажды сделает что-то ужасное, что-то непростительное, поэтому оно разорвало себя надвое, чтобы избежать этой судьбы. Оно закопало все тёмные части себя глубоко под землю и спрятало всё остальное в украденном теле. Оно так хорошо спряталось, что само уже не знало о себе и забыло, что когда-то было чем-то иным, а не тем, чем решило стать.

Тигровая Лилия вздрагивает, будто холодный ветерок пробежался по коже. Венди тоже его чувствует, но ещё чувствует непонятный жар, от которого пот выступает на коже, будто кто-то дышит совсем рядом. Свет меркнет в глазах Тигровой Лилии, и остаётся лишь боль. Венди видела то же самое выражение в глазах Майкла – та же самая жажда и запомнить, и забыть.

– Больше я ничего не помню. – Тигровая Лилия поднимает голову и смотрит Венди в глаза.

– Всё хор… – начинает Венди, но слова застревают в горле и колются, как шипы. Она помнит. Она не должна помнить, не может помнить, но это так. Ужасное создание, разделённое с самим собой, запершее всю свою тьму, будто сброшенную кожу. Нет, не кожу – тень.

Венди обхватывает голову, впиваясь короткими ногтями в кожу под тяжёлыми волосами, будто можно силой вытащить оттуда сведения. Дверь в сознании шатается. Дерево трещит от веса, что налёг на него изнутри. Она слушает. Слышится чьё-то дыхание – ужасный хрип, похожий на работу мехов.

Венди судорожно вдыхает, сгибаясь пополам. Голова болит: на дверь одинаково давят изнутри, пытаясь освободиться, и снаружи, – её собственный страх держит дверь закрытой. Тигровая Лилия трогает Венди за плечо, но её обеспокоенный голос тонет в рёве крови в ушах Венди. Она качает головой, но и от этого легчайшего движения вспыхивают искры боли. Будет ещё больнее, если она откроет дверь, но держать её закрытой тоже нельзя.

Что бы там ни было на той стороне, это может оказаться недостающим ключиком к спасению Джейн, к тому, чтобы остановить Питера раз и навсегда. Она выпрямляется, насколько позволяет наклонный потолок, и вымученно улыбается Тигровой Лилии.

– Всё хорошо, – но голос такой же неживой, как и у подруги.

В лечебнице Святой Бернадетты не было замка, который они с Мэри не смогли бы открыть, не было места внутри этих стен, куда они бы не смогли пробраться. У их пряток и воровства иногда были последствия, но это их не останавливало. Они не позволяли страху сломить себя. А ещё они никогда не позволили бы такой простой вещи, как дверь, помешать им.

Правда была спрятана от Венди долгие годы, но вдруг всё кажется так просто. Вот замок, вот дверь – как обычно. У неё отобрали так много всего, и она боролась, чтобы вернуть себе это, так что теперь она не станет отрицать собственную память. Она выкрадет обратно часть себя. Питер и так владел ею слишком долго.

Она ощущает, как Тигровая Лилия смотрит на неё, но сосредотачивается на рисунке на стене пещеры, на рогатом когтистом существе. В этот раз, когда дверь сопротивляется, когда чутьё требует вернуться, она только налегает сильней. Она не тот ребёнок, что покинул Неверленд, не та напуганная девочка, что ждала, когда Питер спасёт её. Она взрослая; она видела такие ужасы, каких Питер и представить не может. Она достаточно сильная, чтобы встретиться и с этим.

Венди изо всех сил толкает дверь. Дерево содрогается. Трескается. Раскалывается, не в силах удержать её, и Венди катится внутрь.

Неверленд – 27 лет назад

– Давай, Венди, скорее! – Питер тащит её по лесной тропке так быстро, что она будто летит.

– Почему ты не говоришь, куда мы идём? – Венди, задыхаясь, пытается удержаться на ногах.

Хочется злиться на Питера, но она предательски ликует. Он ведёт её в какое-то особое место, только её одну, куда нельзя Джону и Майклу. Это почти сглаживает то, что её не пустили на войну.

– Я же сказал. Это секрет. – Питер оглядывается через плечо, сверкая ухмылкой.

Они бегут, и тени мелькают по его коже. Листья летят с деревьев, словно перья. Они искажают форму его лица, превращая то в мордочку лиса, то в птичий клюв. Дыхание перехватывает от любопытства, но подлесок становится гуще, и Венди приходится сосредоточиться на беге, чтобы не споткнуться.

– Сюда, наверх. – Питер отпускает её руку, подпрыгивает и хватается за изгиб корня, который торчит из скалы над ними – утёс появился так внезапно, будто рухнул с небес.

Он разок оборачивается на неё, а потом, не дожидаясь, прыгает снова, ловко, как горный козёл, хватаясь за чахлые деревца и невидимые уступы. Венди смотрит, как он взбирается. Утёс кажется очень высоким.

– Давай! – Питер не летит, а хвастается новым умением: его ноги всегда приземляются именно туда, куда он и хочет, а руки цепко хватаются.

– Подожди меня! – Венди тянется к выступающей толстой ветке и проверяет, выдержит ли она её вес.

Лазать по деревьям – это одно, но здесь совсем иное. Она задирает голову, но Питера уже нигде не видно. Венди сосредотачивается на утёсе, подтягивается и находит, куда поставить ногу. Она поднялась едва ли на фут от земли, но голова уже кружится, приключение пьянит, а кожу покалывает от страха. А если Питер ведёт её в опасное место, куда-то, куда лучше не ходить?

Приходится тянуться к следующей опоре и нащупывать её пальцами, неотрывно глядя на скалу перед собой. Волосы приклеиваются ко вспотевшему лбу.

У Питера всё выглядело так просто, Неверленд ведь помогает ему на каждом шагу. Ветки царапают кожу, мускулы дрожат, но она твёрдо намерена не отставать.

– Скорее, Венди! – голос Питера звенит от смеха. Венди хочется сказать что-нибудь очень не подобающее леди, но нужно беречь дыхание для подъема. Грязь и камешки скользят из-под ног. Когда она тянется к следующей опоре, Питер ловит её за запястье, пугая. Ноги соскальзывают, и она повисает над пустотой. Но Питер вытаскивает её наверх легко, как тряпичную куклу.

Она неуклюже падает, хватая воздух, как рыба, вытащенная из воды. Когда получается сесть, она видит, что они находятся на голой скале. А выглянув через край, поражается тому, как высоко забралась. Неверленд расстилается внизу, как лоскутное одеяло, блестит лагуна, пляж огибает остров светлой полосой.

– Сюда. – Питер с озорным видом прижимает палец к губам.

Если бы он не показал, куда смотреть, Венди никогда не заметила бы эту расщелину в скале. Вообще-то, как только она чуть поворачивает голову, щель исчезает. Это только тень, очевидно, слишком узкая для мальчика, но Питер поворачивается боком и просачивается внутрь, как вода. Венди сомневается, но понимает без слов – это как полёт, тут нужно просто поверить. Щель такая узкая, что и девочка, и её сомнения в ней не поместятся. Венди глубоко вздыхает и ныряет в темноту по следам Питера.

В ту же секунду она жалеет об этом. Чёрный как смоль воздух забивает грудь, каменные стены сжимаются вокруг. Ничего не видно в двух дюймах от лица. Хочется выдохнуть, но она боится застрять. Что, если она останется тут навсегда, а Джон и Майкл никогда не узнают, что с ней случилось?

Но здесь негде развернуться, и она не уверена, что получится выбраться задом. Да к тому же она представляет себе, как будет насмехаться Питер, если она попытается. Она заставляет себя пробираться вперёд. Вдруг тоннель расширяется. Венди вываливается из него, как пробка из бутылки.

Первое, что она замечает – внутри пещеры необычно тепло. Здесь словно где-то горит костёр, которого не видно. Глаза медленно привыкают. Земля идёт под уклон, гладкая и неровная одновременно, похожая на растаявший и после застывший воск. Венди будто оказалась в соборе или в каменном лесу. Каменные столбы разделяют пространство, падая с потолка и вырастая из пола. Ей не видно всей пещеры, и вообще создаётся головокружительное ощущение, что она видит только крошечную часть. Пещера может тянуться во всех направлениях бесконечно и оказаться куда больше, чем снаружи, – ещё одна невозможная вещь. Она поворачивается взглянуть на узкий проход позади себя, но не может его разглядеть.

– Пошли. – Питер снова хватает её за руку, и она подпрыгивает. Его рука скользкая от пота, и Венди чувствует, как колотится его пульс. Что за секрет стоит всего этого?

Питер тянет её, но Венди упирается. Ей хочется идти помедленнее и всё рассмотреть, но Питер – неостановимое стихийное бедствие. Он тащит её, и она неохотно спешит следом.

Когда они проходят дальше, рыжеватый свет красит каменные столбы в красно-оранжевые цвета заката. Эти не-деревья вокруг будто охвачены пламенем. То там, то тут блестят кристаллы, сверкая, как звёзды в темноте. Венди мельком замечает ниши и углубления, разбросанные в неожиданных местах, и это ещё больше напоминает церковь, хоть и невозможно представить, как Питер или кто-нибудь из Потерянных Мальчиков собираются на молитву.

С одной стороны она замечает небольшой зал, а в его центре – пирамиду из светлых округлых камней.

– Ну скорее, копуша! – Питер пытается тянуть ее еще быстрей, но Венди впивается каблуками в землю, чувствуя, как перехватывает дыхание. Вдруг она видит, что это совсем не камни, а черепа – человеческие черепа, целая куча, а когда она смотрит внимательнее, то замечает и другие кости, что сложены в нишах стен.

– Питер! – Она вырывает у него свою руку, и он хмуро оборачивается. Взглянув туда же, куда и она, он не меняется в лице – только нетерпение, ни следа страха или удивления.

– Чего ты такая медленная! – Питер топает ногой.

– Но… – Венди показывает на черепа, её рука будто отделена от тела и парит в темноте. – Там кости. Они должны быть чьи-то. Ты сказал, что в Неверленде никто не умирает.

Питер кривит лицо, морщины собираются вокруг созвездий веснушек.

– Они не чьи-то, дурочка. Это просто скелеты. Пошли!

Он хватает её за руку так грубо, что Венди бежит, чтобы не упасть от рывка. Она поворачивается, пытаясь не выпустить кости из виду. Питер в самом деле не понимает, что у людей внутри скелеты? Или он врёт ей и утаивает что-то? Он вообще знает, что значит умирать? Она вспоминает, как мальчишки играли в войну безопасными мечами, получая бескровные раны, которые она весь день перевязывала.

Венди пытается припомнить, сколько именно мальчиков побывало в тот день в палатке и до того, на пляже, когда они только приземлились. Их было одинаковое количество? Числа, имена и лица путаются и размываются в голове, так что вспомнить сложно. Она уверена, что там были она, Питер, Майкл и Джон, но не может точно сказать, сколько именно детей на острове, кроме них четверых.

Её охватывает чувство, обратное тому, что она ощутила, протискиваясь между скалами. Теперь она будто стоит на краю пустоты; в любой миг она может упасть. Впереди маячит рваный силуэт Питера, колеблется в набирающем яркость свете.

– Мы пришли. – Он останавливается, и Венди тоже резко замирает.

– Что… – но она больше ничего не говорит, позабыв и кости, и всё остальное.

Пол пещеры резко идёт вниз, образуя чашу. В центре этой чаши – чудовище.

– Это мой секрет. – Питер сияет.

Оранжевый свет оставляет на его лице резкие тени, делая его совершенно нечеловеческим. Взгляд Венди скользит к существу, что скорчилось перед ними. Оно словно ночь, только ещё темнее. Оранжевое сияние не освещает это существо так, как её саму или Питера. Не разглядеть никаких деталей, только сплошное пятно, будто пролитые чернила, которые образуют изогнутый позвоночник, проступающий сквозь кожу, ноги, согнутые не в ту сторону, зловещие кривые рога.

– Нет! – Венди трясёт головой. Она не хочет смотреть на это, но не может отвернуться. Она делает шаг назад.

Чудовище поворачивается на звук её голоса. У него нет глаз, но он каким-то образом смотрит на неё. Оно пыхтит – принюхивается к ней или выражает недовольство, она не знает. Пахнет жжёными спичками, как старая овчарка Венди, когда приходила с дождя.

Венди отступает ещё на шаг и наступает каблуком на шаткий камень. Падает, сильно ударяется о землю – боль простреливает по спине вверх так, что она сжимает зубы. Чудовище – оно всё смотрит на неё, а Венди смотрит на него. Эта форма. Она узнаёт её. Это невозможно. Это…

Венди чувствует иголку в пальцах, чувствует, как протягивает нить сквозь тьму и кожу, Питер дергается и вскрикивает. Та тень – та, которую она к нему пришила, – истаяла и умерла. А эта штука в яме – это…

– Венди, что случилось? – Питер стоит над ней, закрывая обзор.

Она смотрит на него, сразу освобождаясь от чудовища и возвращая себе способность мыслить. Дышит, распахнув рот – рваные вдохи на грани паники. Угол обзора и освещение делают Питера выше, голова скребёт по потолку пещеры. Он слишком большой. Слишком кошмарный. Язычок оранжевого света остался в его глазах, сверкая, будто пламя.

– Чудовище. – Голос Венди срывается; она закрывает лицо руками.

Неверленд такой прекрасный: русалки с сияющей на солнце чешуёй, с голосами, будто стеклянные флейты; смуглые пальцы Тигровой Лилии рядом с пальцами Венди показывают, как плести короны из камышей. Полёт. У Венди никогда не было таких приключений, никогда она не чувствовала себя так свободно. Всё это не может обернуться такой правдой.

– Посмотри на него. – Питер наклоняется, убирает её ладони от лица и держит её за запястье. Он выглядит серьёзным, как никогда раньше. Вдруг она видит совсем другого мальчика – не того, который влетел в окно их спальни, который командовал в «делай как я». Он кажется куда старше, чем подразумевается его тонкой фигуркой, словно здесь, рядом с чудовищем, он превратился в совсем другого человека.

– Посмотри на меня, Венди. Мой секрет.

Его лицо в дюймах от её лица, он резко дышит. За спиной Питера теневое чудовище вновь пыхтит, раздувая бока, как мехи.

– Нет! – Венди трясёт головой. Горячие слёзы текут по щекам.

Она хочет, чтобы Питер оставался тем мальчиком, который вытащил её из окна. Хочет, чтобы вокруг были те звёзды, и стремительная тьма, и бархатное небо, которое никогда не даст ей упасть.

– Венди! – Питер так трясёт её, что звёзды брызжут из глаз. Она не летит. Падает.

– Мне больно! – Она пытается отодвинуться, но он хватает её ещё крепче.

– Ты должна посмотреть на него, Венди.

– Оно ужасное. – Она не хочет, но поворачивает голову и видит одновременно и мальчика, и чудовище.

Один скорчился перед ней, другой в каменной чаше; они одинаковые. Помнил ли Питер до этой секунды, чем он был, каким ужасным был секрет, который он хотел ей показать? Забудет ли он вновь снаружи пещеры? Тьма опять пятнает кожу Питера, но не так, как тени листьев в лесу, а будто просачивается изнутри. Это чудовище – та же самая рваная тьма, только больше, и она живёт вне Питера, будто он смог отделить всё самое тёмное в себе и остаться просто мальчиком и ничем иным.

– Нет! – Питер повторяет за ней, и существо в яме ревёт в ответ так, что трясутся стены.

– Матери должны любить своих детей! Если ты любишь меня, то и его тоже должна любить. – Его голос срывается.

Венди вырывает руки из его хватки так резко, что ударяется локтем о камень. Шипит от боли, пытается отползти назад, но Питер ловит её за лодыжку. Она пинается второй ногой. Камень царапает кожу, пока она борется с Питером.

– Нет. Нет. Нет! – Питер – капризный малыш, что бьётся в истерике.

Он сморщивается, лицо пятнистое в оранжевом свете. Блестят дорожки от слёз, и Венди на миг замирает – сердце сжимается от жалости. Этого мига хватает Питеру, чтобы схватить её лицо обеими руками. Это больно, словно он впивается пальцами прямо в кости.

– Ты должна любить меня, – это и шёпот, и крик. Мальчик шепчет, чудовище ревёт, или наоборот.

С этими словами, острыми, как ножницы, Венди чувствует, как знание об тени в пещере исчезает из её памяти. Остаётся только рваная дыра, вырезанная неопытной рукой. Болтаются нитки, а боль такая, что ничего больнее она в жизни не испытывала. Она тоже ревёт, и монстр отвечает, а потом Венди захлопывает дверь, запирая за ней и пространство, и звук.

Вот она видит чудовище, а вот уже нет. Питер съежился рядом, как маленький испуганный ребёнок. Венди мигает. В голове глухо гудит, она и пустая, и забитая. Что-то случилось: она никогда раньше не видела, чтобы Питер так пугался. Случилось что-то ужасное, и Венди должна защитить его.

Венди подползает, не обращая внимания на пульсирующую боль в руке и ссадины на голове. Берёт Питера за руку.

Они бегут. Она падает, потом они летят, а потом всё затягивается чернотой. Земля дрожит; небо гневается, будто мир разверзся.

– Питер! – кричит она, но ветер уносит имя, и она задыхается.

Воздух не держит её впервые с момента, когда она шагнула с подоконника детской, – она слишком потрясена, слишком напугана, чтобы верить в такую чистую и хорошую вещь, как полёт. Она падает во тьму, сосновые ветки и иголки хлещут её и ломаются под её весом. Она падает на лесную подстилку и каким-то образом ничего не ломает, но из неё вышибает весь дух. Тишина. В ушах звенит. Откуда-то издалека и очень близко Питер зовёт её по имени.

Неверленд – сейчас

Венди вновь дрожа сгибается пополам. Во рту – привкус горького лекарства и соли, похожий на вкус пепла, и влажной листвы, и дыма, и непрожаренного мяса. Желудок сжимается, но извергать нечего. Она там, в той пещере вместе с тенью. Она вновь в лечебнице Святой Бернадетты, её бросают в ванну со льдом. Она царапается и пытается вырваться и там, и там.

– Венди. – Тигровая Лилия произносит имя так, будто зовёт её уже в третий или четвёртый раз. Она ловит Венди за запястья, и только тогда Венди замечает, как вцепилась в рукава блузы, едва не разрывая ткань.

– Это чудовище… – Венди колеблется, её голос срывается. – Я там была. Я видела его. Я знаю, что оно такое и где оно находится. Он.

Голос выравнивается, но Венди всё ещё ощущает тошноту и головокружение.

Питер. Его тень. Первые же его слова в детской были враньём. Я потерял свою тень. Поможешь мне? Пришьёшь её обратно?

Венди трогает карманы. Касается рукояти сабли Крюка. Руки дрожат. С тех самых пор, как она вернулась из Неверленда, все звали её лгуньей, говорили, что она не знает, чего хочет. Единственным утешением была её собственная правда, твёрдая уверенность в том, что Неверленд – настоящий и зримый. Но Питер изменил это, забрал эту память. Он заставил её забыть.

– Питер показал мне. Он так гордился. Он… Это было ужасно. Но он вырвал это из моей памяти. Будто оторвал кусок от меня самой, так что я не помнила, что нужно бояться его, так долго ничего не помнила.

Венди прерывисто вздыхает. Она вновь чувствует себя маленькой. Раненой. Преданной. Питер обратил против неё её собственный разум. Превратил воспоминания в ложь. Тигровая Лилия обнимает её, и дрожь сотрясает их. Венди не знает, где эта дрожь началась и закончилась. Он ранил их обеих. Мальчик. Чудовище.

– Пойдём. – Тигровая Лилия помогает Венди встать и ведёт её обратно к кострищу и кругу света, льющегося с каменного потолка.

Венди садится, и в груди становится полегче. Самый тёмный угол пещеры с рисунком чудовища на стене пытается притянуть её внимание, но она отказывается смотреть в ту сторону.

Питер. Следовало бы догадаться, разве нет? Не мальчик, а древнее создание, злобная тварь. Венди пытается припомнить, что говорилось в легенде Тигровой Лилии – в той, про невероятно древнее существо, – но даже теперь мысли будто шарахаются от правды. Хочется вновь захлопнуть дверь и забыть.

Мечты о Питере, мечты о Неверленде – эти мысли спасли её в лечебнице. Но эти же мысли и привели её туда в первую очередь. Она причиняла боль своим братьям ради этих мечтаний. Она хранила их в тайне от Джейн, от Неда, и ради чего? Всё это была ложь.

Венди чувствует, что рассыпается на куски, и приходится заставлять себя не впиваться ногтями в тело вместо одежды, расцарапывая её, будто под кожей можно скрыть все те ужасные вещи, которые она совершила. Спрятать, как тень.

Мысль, острая, как игла, прошивает её, и она громко ахает. Нужно сорвать дверь в сознании с петель и никогда не позволять себе забыть.

Какая версия легенды Тигровой Лилии настоящая? Та, где Питер берёт ответственность за свои поступки, или та, где всё произошло не по его воле? То, что он всё забыл, – это проявленное милосердие или намеренная ложь? Или правда где-то посредине? Неудивительно, что он ненавидит взросление – это напоминает ему о том, кем он когда-то был, или о том, кем однажды может стать.

– Расскажи мне, – мягко просит Тигровая Лилия. – Ты что-то увидела – вот здесь.

Она касается кончиком пальца лба Венди, пристально смотря на неё.

Венди открывает рот, но не может найти слов для ответа. Она видит, как Питер нависает над ней, черты лица заострились, глаза полны боли и ярости. Ты должна любить меня.

Маленький мальчик. Чудовище. И то и другое – и ничего. Питер отчаянно хотел, чтобы Венди увидела его целиком – но это словно посмотреть на две стороны монетки одновременно. Джон и Майкл видели только мальчика, только приключения. Но он показал Венди и всю свою тьму вместе со светом, и он ожидал, что она будет бесконечно великой, чтобы вместить всё это. Мать, достаточно сильная, чтобы отпугнуть чудовище, достаточно сильная, чтобы любить чудовище, даже если оно само не может себя любить.

– Питер показал мне правду, а потом забрал память об этом. – Венди качает головой. – То чудовище из твоих легенд – это на самом деле он.

На лице Тигровой Лилии отражается, как думает Венди, выражение её собственного лица. Они обе проиграли. Они должны были каким-то образом понять, кто такой Питер, и спасти от него остальных. Но как только эта мысль приходит в голову Венди, в ней поднимается гнев. Хочется закричать на Тигровую Лилию: как она посмела считать, что хоть самую капельку виновата в том, что натворил Питер? И хочется рассмеяться над собой горьким, пустым смехом.

Без толку говорить Тигровой Лилии, что во всём виноват только Питер. Если сама Венди не может себя простить, даже понимая умом всю правду, то разве способна на это Тигровая Лилия?

– Теперь мы его остановим, – говорит она вместо этого, сжимая руку подруги.

Тигровая Лилия вздрагивет едва заметно – можно решить, что показалось. Она слишком глубоко задумалась о Питере или что? Время так течёт в Неверленде, что они с Питером могли быть знакомы сотню лет – или тысячу. Насколько понимает Венди, это, наверное, были годы бесконечного узнавания и забывания. Это самый лучший секрет, Венди. Я раньше никому не рассказывал. Но можно ли верить его словам? А если это ложь, знал ли об этом сам Питер?

Хочется найти слова утешения для Тигровой Лилии. Хочется, чтобы они обе могли служить опорой друг другу. Тигровая Лилия встряхивается, глаза жёстко смотрят на Венди. В них – какая-то безжалостность, голод.

Движение у входа в пещеру привлекает внимание Венди. Входит один из индейцев, но не выпрямляется, даже пройдя внутрь, будто проклятие Питера заставило его кости навсегда застыть в таком положении. Венди представляет, что когда-то его лицо было острым и чётким, но теперь оно исчезло в голодной худобе.

– Та девочка снова на тропе, – говорит он. Говорит он так же натужно, как и Тигровая Лилия, и Венди сперва не может разобрать слова.

– Но… – Тигровая Лилия округляет глаза и смотрит на Венди. – Тогда это была не ты.

Венди переводит взгляд с подруги на мужчину у входа в пещеру. Его слова наконец доходят до неё, и на какое-то время она забывает, как дышать. Та девочка. Джейн.

– Где она? – Венди вскакивает на ноги и дико озирается, будто мужчина мог взять Джейн с собой.

Тигровая Лилия тоже поднимается, на лице у неё мешаются непонимание и тревога.

– Ты знаешь её? Она так похожа на тебя, я думала, это ты и есть, – говорит она. – Или что Питер снова шутит над нами.

– Мы видели её на тропе несколько ночей назад, – говорит мужчина у входа. – Мы бросали камни и наконечники стрел – отпугивали её, чтобы она не пошла к центру острова. Теперь она снова туда идёт.

У Венди голова кружится от облегчения и страха, земля уходит из-под ног.

– Это моя дочь, Джейн. Мне нужно к ней.

Тропа, пещера, чудовище в центре острова. Ну конечно, куда ещё могла отправиться её отважная и любопытная дочь? Сердце колотится, но в этом стуке слышится и предвкушение. Если она отправится в пещеру, Питер найдёт её там. Она вспоминает, как дрожала земля, как чёрный дым поднимался над центром острова. Одна его часть уже наверняка знает, что она тут.

Голод, что Венди видела в глазах Тигровой Лилии, теперь и в самой Венди – грызущая боль, что поселилась в дыре, откуда Питер однажды вырвал память о правде. Она хочет, чтобы он разыскал её, хочет встретиться с ним лицом к лицу. За всё, что Питер отнял у неё, у Тигровой Лилии, за всё, что он может попытаться отнять у Джейн, Венди жаждет в ответ отнять что-то у него самого. Нет. Всё. Она хочет отнять всё.

– Расскажи мне, где тропа, – говорит Венди. Слова вырываются более резко, чем ей бы хотелось.

– Я иду с тобой. – Тигровая Лилия касается запястья Венди, пугая её.

– Но… – Венди сомневается. Ей хочется, чтобы подруга пошла с ней, но она не может перестать думать о русалках в лагуне, которые обратились в кости, потому что Питер слишком долго не обращал на них внимания. Не может перестать видеть призрак девочки, которой когда-то была Тигровая Лилия, запертый в том, во что превратил её Питер.

– Мой выбор, рисковать или нет, – резко говорит Тигровая Лилия, прямо глядя на Венди.

Венди опускает взгляд и смотрит в сторону, жар приливает к щекам. У неё нет права навязываться в защитницы Тигровой Лилии или указывать, куда ей можно идти, а куда нельзя. Тигровая Лилия не принадлежит Питеру, но и Венди она тоже не принадлежит. Венди поднимает голову, извинения готовы сорваться с губ, но тут она видит, что в глазах Тигровой Лилии вместо злости сияет надежда – хрупкая, как птичка со сломанными крыльями.

– Я хочу, чтобы Питер заплатил за всё, – говорит Тигровая Лилия. – И хочу доказать ему и себе, что я больше, чем просто тень, которую он воплотил в жизнь.

– Конечно, так и есть! – Венди ловит Лилию за руки, сжимает её пальцы.

Надежда из глаз Тигровой Лилии искоркой разгорается в груди Венди. Это пламя не даёт вдохнуть, в глазах горячо жжётся. Сквозь пелену слёз Венди видит подругу такой, какой она была раньше: тень падает на неё заплатками, она смеётся и показывает, как ловить серебристую рыбу, что плещется в ручьях Неверленда. Эти минуты без Питера принадлежали только им двоим – Венди следовало бы заметить ещё тогда, что представления Питера о дружбе не имеют ничего общего с реальностью.

Но даже теперь, спустя все эти годы, когда она вновь услышала зов Питера, он проник в самое сердце, и Венди едва не забыла всё на свете, едва опять не побежала за ним. Что, если она сломается, когда дойдёт до дела? Что, если ей не хватит сил? Что, если она окажется не той матерью, в которой нуждается Джейн, и даже не той, которую ждал Питер, а просто девчонкой, которую он бросил?

– Я не знаю, с чем именно мы столкнёмся, – говорит Венди, – но мне кажется, Питер не отпустит Джейн так просто. Если я… Если я не справлюсь, ты закончишь дело, прикончишь его, убедишься, что моя дочка в безопасности?

– Да, – без промедления отвечает Тигровая Лилия.

Сколь мало ни осталось от прежней Тигровой Лилии, решимость сквозит в каждом её жесте. Питер сделал ей больно. Он украл часть её сути. Она так же решительно настроена, как и Венди, украсть себя обратно.

Венди отпускает подругу, и та отходит обменяться парой слов с тем мужчиной, который сказал, что видел на тропе Джейн. Она что, оставляет указания на случай, если не вернётся? Тигровая Лилия мельком касается его руки – такой знакомый жест. Венди пытается припомнить, встречала ли его, когда была в Неверленде в прошлый раз. У Тигровой Лилии были братья?

Её наполняет новая вина. Она не помнит. Когда она была тут раньше, брат Тигровой Лилии казался бы для неё просто ещё одним мальчишкой, которых и так было слишком много вокруг.

Венди смотрит на мужчину рядом с Тигровой Лилией и вдруг ловит себя на мыслях о Джоне. Возможно, следовало сходить к нему, прежде чем отправляться сюда, и рассказать, что она намерена делать. Возможно, нужно было оставить ему указания на тот случай, если она не вернётся.

За одиннадцать лет, что прошли с того момента, как Венди покинула лечебницу Святой Бернадетты, они медленно учились снова доверять друг другу. Если бы она попросила его, если бы сказала, что отправляется в Неверленд на поиски Джейн, поверил бы он ей в последний раз, как бы безумно ни звучали её слова? Не так давно была минута, когда она подумала, что они наконец-то поняли друг друга – не пытаясь похоронить прошлое, а принимая шрамы, которые оно оставило на них обоих.

Джон застенчиво пришёл к ней и сказал, что намерен попросить Элизабет стать его женой. Эти слова изумили Венди, но она не смогла удержаться от искушения подразнить его, наслаждаясь тем, что вновь может себе это позволить.

– Может быть, тогда тебе следует поговорить с ней? Я тут при чём?

Лицо Джона покраснело ещё сильнее – это было не чистое смущение или огорчение, а какая-то сложная смесь. Вдруг Венди отчётливо увидела все те способы, которыми он пытался наладить отношения с ней с тех пор, как она вернулась из лечебницы, и увидела, чего не хватало ей, когда она пыталась сделать то же самое.

– Мне нужно твоё одобрение, Венди, – мягко сказал он, и она обрадовалась этому, потому что её сердце едва не разорвалось от нового, неизведанного веса. – Без мамы и папы… То есть остались только ты, я и Майкл. Мы – единственные Дарлинги.

Её фамилия. Их фамилия. Несмотря на то что Венди вышла замуж, Джон всё ещё звал её Дарлинг, возвращая её самой себе так, как она никогда не ждала. Эта мысль так увлекла её, что она едва не упустила продолжение слов Джона.

– …мне важно, что ты об этом думаешь, Венди.

– Конечно! Конечно, я одобряю, и конечно, я очень за тебя рада! – ухитрилась кое-как произнести она, и через несколько мгновений обняла его и крепко прижала к себе. Она мечтала, чтобы всё ужасное, что случилось между ними, исчезло, чтобы никогда не случалось, даже понимая, что без всего этого не случилось бы и этих секунд.

Когда она отстранилась, то внимательно посмотрела на Джона и увидела надежду в его глазах, его порозовевшие щёки, и это говорило о его любви к Элизабет и о том, как он рад одобрению Венди, больше, чем что-либо другое.

– Подожди минутку.

Она оставила сбитого с толку Джона в гостиной и побежала в спальню. Там она покопалась в ящичке для украшений и наконец нашла маленькую круглую шкатулку размером чуть больше кольца, которое в ней хранилось. По голубой эмали на крышке вились золотые розы, и по бокам шёл тот же узор. Она едва не свалилась с лестницы, и когда она ввалилась в гостиную, Джон поймал её, глазея, будто на чокнутую, а она только задорно улыбнулась ему.

Она всунула ему в руки шкатулку, на котоую он недоумённо уставился.

– Ты не помнишь? Давай открывай.

Венди от нетерпения поднялась на цыпочки. Джон открыл шкатулку и замер, глядя на кольцо, которое их отец подарил маме после рождения Венди, а мама, в свою очередь, вручила его Венди на десятый день рождения. Простая серебряная полоска, сияющая, будто лунный свет, украшенная единственным камешком такого светлого голубого оттенка, что он казался почти бесцветным.

Когда-то это была звёздочка, с помощью которой она загадывала желания. После гибели родителей камень стал похож на осколок льда и превратился в ежедневное напоминание о потере. Она перестала носить кольцо и спрятала подальше, но не знала, зачем оно может пригодиться, до этого момента, когда она решила отдать его Джону. Она смотрела, как Джон достаёт его из шкатулки, и вдруг поняла, что смотрит на кольцо без скорби, вновь видя в маленьком камешке символ надежды, подарок, который она дарит брату в знак начала его новой жизни.

– Оно было мамино, – сказала Венди.

Джон хрипло ответил едва ли не раньше, чем она произнесла эти слова:

– Теперь я вспомнил. Венди, я не могу… – он попытался втиснуть шкатулку обратно ей в руки, но она не забрала её.

Джон едва сдерживал слёзы, повисшие на ресницах. У Венди тоже защипало в глазах – больше всего от того, как Джон пытается не заплакать.

– Оно предназначено Джейн, – сказал он. – Разве ты не должна отдать кольцо ей?

Венди думала о том, чтобы подарить кольцо дочери, но как бы Джейн ни смотрела на ночное небо, она всегда принадлежала только этому миру. Камешек на её пальце должен быть глубокого зелёного цвета, как молодая листва, или синим, как спинки жуков. Венди покачала головой.

– Ему лучше быть у тебя. Так хотела бы мама.

Джон прекратил бороться со слезами и сгрёб её в объятия. Они долго простояли, обнявшись, прижавшись друг к другу, и когда Джон снова заговорил, начало фразы потерялось в волосах Венди.

– …тогда совсем детьми. – Он выпрямился и сделал шаг назад, чтобы взглянуть ей в глаза. – А теперь посмотри на нас. Думала ты когда-нибудь, что мы станем такими взрослыми?

– Никогда. – Слово застряло в горле, но Венди улыбнулась сквозь невысохшие слёзы. – Но теперь мы настоящие взрослые: нам командовать, нам следить за своими детьми, чтобы с ними ничего не случилось.

Джон снова польщённо зарделся.

– Тебе не кажется, что ты забегаешь вперёд? Я ещё даже не сделал Элизабет предложение.

Он убрал шкатулку в карман и не удержался, погладил её пальцами через ткань, словно бы убеждаясь, что она не испарилась. Венди вспомнила, как приобрела в лечебнице Святой Бернадетты привычку трогать кармашки и пересчитывать украденные вещи, и едва не рассмеялась.

– Я рада, что ты встретил её, Джон. Элизабет любит тебя, уж это очевидно, и я уверена, что вы будете очень счастливы вместе. Ты станешь отличным мужем, а когда-нибудь и отличным отцом.

При прощании они вновь засмущались, но когда Джон вышел наружу, она позвала его обратно. Он повернулся озадаченно взглянуть на неё, и она торопливо выпалила, опасаясь, что иначе он не станет её слушать:

– Джон, спасибо за всё, что ты пытался сделать для меня. Я не могу прикинуться, что в лечебнице было просто или что я была там счастлива, но я знаю, ты сделал всё это для моего блага.

Он стоял там, совершенно растерявшись от её слов, пока она не погнала его прочь:

– Иди к Элизабет, и когда она скажет «да», приходи вместе с ней отпраздновать. Джейн будет так рада! Она обожает Элизабет и будет страшно рада тёте.

Тот миг маяком сияет в сердце Венди. Она никогда не ощущала такой близости с Джоном, ни раньше, ни после, даже когда он стоял рядом с ней в день её свадьбы, даже в детстве, когда она заботилась о них с Майклом. Его слова о том, что они стали взрослыми, вновь всплывают в памяти. Ей интересно, когда именно это произошло. Может быть, когда корабль их родителей пошёл ко дну, когда пришла весть, что они больше не вернутся? Или когда она вышла замуж за Неда, или когда родилась Джейн? Или только сейчас, когда она собирается сделать самую взрослую вещь в жизни – взглянуть в лицо Питеру, взглянуть в лицо собственному детству и распрощаться с ним навсегда?

Тигровая Лилия возвращается к ней. Пока она идёт, Венди всем телом чувствует боль от вины, словно от удара. Она говорила честно: она не знает, с чем именно придётся столкнуться, но это точно будет что-то опасное. И глубоко внутри понимает: если их действия помогут спасти Джейн, то в этом случае – в любом случае – она всегда выберет дочь, а не Тигровую Лилию, не Питера, не саму себя.

– Хорошо, – говорит Венди. Она поправляет саблю Крюка на боку. – Я готова.

13. Вот и чудовища

Внезапный порыв ветра ерошит кроны деревьев, и Тимоти одновременно дёргается вперёд и сжимается, пытаясь сразу и сбежать, и спрятаться. Джейн тоже вздрагивает, не удержавшись, но потом сжимает ладонь Тимоти – пытается успокоить сразу и его, и себя. В темноте лесного туннеля Тимоти кажется ужасно маленьким, но Джейн рада, что он с ней.

Отвечать за кого-то более маленького и уязвимого, чем она, очень страшно, и она думает только о том, как бы уберечь его, отвлекаясь от всего остального. Так что о себе можно не беспокоиться так уж сильно. Ещё можно не переживать о том, что ждёт в конце тропы, по которой им нельзя идти, или о том, что случится, если Питер найдёт их, или о том, каким образом они попадут домой.

– Мне здесь не нравится, – шепчет Тимоти.

– В прошлый раз я точно шла здесь, – отвечает Джейн. – Похоже, место…

Она замолкает: слово «правильное» сюда не подходит. Здесь нет ничего правильного. В воздухе пахнет чем-то вроде раскалённого железа, накатывают волны жара. Ветер клонит ветки к земле, но пот всё равно выступает на коже. Грохот доносится откуда-то из-под земли, дрожью отзываясь в подошвах. Здесь самое тёмное место из тех, которые она успела повидать в Неверленде. За облаками прячется луна, но даже так кажется, что остров знает о них, пытается спрятать тропу и отпугнуть их, чтобы они повернули назад. Но если Неверленд не хочет, чтобы они туда шли, значит, там что-то важное, и она намерена выяснить, что именно.

– Похоже, это то место, куда нам надо, – говорит Джейн громче, чем нужно, потому что горло перехватывает, как удавкой, сквозь которую слова проталкиваются с трудом. – Почти пришли.

Говорит она уверенно, хоть не имеет понятия о том, куда они направляются. Наконец-то остров будто начинает им помогать: едва она говорит это, как древесный тоннель заканчивается. Перед ними возвышается утёс. Сердце Джейн падает. Они будто подошли к отвесной стене. Разве что здесь то там, то сям видны корни и выщербины…

Она раньше никогда не взбиралась на такую скалу, но все равно – ей это по силам!

Джейн задирает голову. Утёс такой высокий, что вершины не видно, а в непроглядной тьме и подавно. Всё вокруг коричневых, серых и синих оттенков. Если она достаточно понимает Питера, в Неверленде не бывает камней, на которые нельзя взобраться, так что и на этот утёс можно. Чтобы выяснить, нужно попробовать.

– Держись рядом.

Джейн не даёт себе времени на сомнения. Она цепляется пальцами за расщелину в скале и подтягивается. Скрёбет ногами по камню, пока не находит опору, вновь подтягивается и тянется к следующей ветке.

Здесь слишком мало места, чтобы обернуться и посмотреть на Тимоти, который лезет следом, но она слышит, как он пыхтит, карабкаясь за ней. Она вновь тянется вверх, и налетевший порыв ветра опасно качает ветку, за которую она держится. Джейн ещё не так уж и высоко, но уже не может позволить себе вспоминать о земле.

* * *

Венди выбирается из пещеры, Тигровая Лилия – за ней. В небе больше нет тёмного дыма, земля не дрожит под ногами, но эта тишина и пустота не утешают, а скорее пугают. Будто всё вокруг замерло и ждёт, что она предпримет. Центр острова тянется к ней, а сердце Неверленда связано с её собственным сердцем. Она уверена, что нашла бы туда дорогу даже без Тигровой Лилии.

Тропу едва видно, но Тигровая Лилия ступает твёрдо и безошибочно. Листья шуршат под ногами Венди, скользят, падая с деревьев, но Тигровая Лилия не издаёт ни звука, как призрак.

Они молча идут до места, где тропа разделяется и ныряет в туннель, образованный склонившимися деревьями. Там всё поглощает тень. Венди бежала там за Питером – так давно! – и земля размывалась под ногами. И Венди сердцем чует – Джейн тоже здесь прошла.

Венди медленно поворачивается, будто может найти некий след дочери в воздухе. Нагибается, шевелит опавшую листву. Пальцы натыкаются на каменный наконечник стрелы, она поднимает его, выпрямляется и убирает в карман. Она представляет, как Джейн побывала на этом самом месте. Она не устояла бы перед этой тайной, дошла бы до конца тропинки.

– Давай, Венди, скорее!

Жар – дыхание существа-тени. Вся его ярость отразилась и собралась в трепещущей фигурке Питера.

Рука Венди вновь опускается на рукоять сабли Крюка, и она вдруг ощущает себя дурой с этим клинком. Она что, отрубит Питеру голову и будет стоять над ним, уперев руки в бока, надувшись от важности, как индюк? Она вытаскивает саблю из-за шали, повязанной на пояс, и подаёт Тигровой Лилии рукоятью вперёд.

– Лучше пусть она будет у тебя. – Венди пытается улыбнуться, но глаза щиплет. – Я не воительница.

Тигровая Лилия принимает меч, взвешивает в руке. Венди легче без него, но не менее страшно. Она проводит ладонями по карманам. Несмотря на всю беготню и карабканье, её острые ножнички, иголка и нитки всё ещё у неё. Покидая Лондон, она захватила с собой всё необходимое, хоть и не знала тогда, что её ждёт.

Кроны деревьев поглощают все прочие звуки. Слышно только дыхание Венди, такое громкое и рваное, что она не понимает, дышит ли Тигровая Лилия вообще. Когда они выходят из дальнего конца туннеля, перед ними вдруг нависает утёс. Венди отчётливо вспоминает эту крутую скалу с перепутанными корнями, кривыми низкорослыми деревцами и кустами, что растут под странными углами. Она видит несколько узких уступов и площадок отсюда, но вершина скрыта от взора.

* * *

Джейн сосредоточена на том, чтобы найти, куда поставить ногу и за что схватиться. Она тяжело дышит и потеет. Вниз взглянуть она не может, но всё равно чувствует, что продвигается выше. Пальцы болят, их вот-вот сведёт судорогой, но Джейн гордится тем, что так высоко забралась. Нужно подниматься дальше.

На некоторое время чувство гордости позволяет обмануть себя и забыть, что она делает, насколько это опасно и как далеко до земли. Потом воздух сотрясает ужасный рёв. Тимоти хнычет, Джейн вжимается в скалу, дожидаясь, пока мир не прекратит трястись. Земля и камни сыплются вокруг. Она крепко зажмуривается, но чувствует, как грязь забивается в волосы и в кожу. Она никогда особо не переживала по поводу мытья, но сейчас хочется первым делом по возвращении домой отмокать в ванне, пока кожа не сморщится.

Когда дрожь наконец прекращается, она рискует сдвинуться, пытаясь увидеть получше, как высоко она забралась. На удивление, она нащупывает ногой уступчик – как раз чтобы удержаться на нём. Она едва не смеётся, получив возможность опустить руки и ослабить боль в горящих мышцах. Но это ненадолго. Она нужна Тимоти, да и взбираться ещё есть куда.

Над её головой из скалы перпендикулярно торчит деревце. Руки отказываются служить, будто свинцовые, но она заставляет себя подняться на цыпочках как можно выше. Рёбра ноют, пальцы ног едва держатся на камне, но со второй попытки она дотягивается до ветки. Проверив, выдержит ли та её вес, Джейн отлипает от поверхности скалы, чтобы посмотреть на Тимоти.

В темноте видно только силуэт, жалко приникший к скале. Хотя бы ветер пока что стих, да и земля не трясётся.

– Забирайся ко мне! – кричит Джейн. – Тут хватит места для нас обоих, сможем отдохнуть немного!

Джейн не уверена, так ли это, но знает, что позволить Тимоти остановиться хуже всего – усталость и страх одолеют его. Тимоти трясёт головой – ей едва видно в темноте. От огорчения она едва не начинает ругать Тимоти, но тут она понимает, какая она дура. Его руки и ноги короче, чем её. Он не дотягивается туда, куда дотягивается она – следовало подумать об этом раньше.

– Ты сможешь! – Голос срывается; она боится, что это неправда. – Просто потянись изо всех сил!

Земля вновь трясётся, и Джейн хватается покрепче. Капли пота, как муравьи, бегают под ночной рубашкой. Тимоти передёргивает плечами, но больше он не шевелится.

– Держись! – кричит Джейн.

Она вдруг не может найти, за что цеплялась, пока поднималась сюда. Непонятно, как спуститься к Тимоти, и она злится на себя. Нужно было быть внимательнее, осторожнее. Руки дрожат от напряжения. Если вскоре не двинуться дальше, она упадёт.

– Прости, Тимоти. Я ничем не могу помочь. Тебе нужно лезть вверх.

В животе тяжёлый ком предчувствия неудачи. Она обещала о нём заботиться, а сама уже подвела.

Тимоти поднимает на неё мокрое от слёз лицо. Жестокая луна выглядывает именно теперь, и в сердце Джейн впиваются иглы самых разнообразных страхов, что приходят на ум.

Она вспоминает, как в первый раз отправилась с семьёй на выходные в Брайтон и как мама учила её плавать. На первый взгляд, воспоминание не к месту, но в нём что-то есть, что-то полезное. Она помнит блики света на воде, как мама стояла по пояс в воде, держала дочь за руки и говорила:

– Я стою вот тут, Джейн, тебе нужно только доплыть до меня.

– Обещаешь, что не отодвинешься? – Вода была такая прозрачная, что Джейн видела дно, но легче от этого не становилось. Так легко уйти под воду, туда, где ноги ещё не достают до дна и нельзя оттолкнуться и вынырнуть на воздух.

– Обещаю, я не отодвинусь ни на дюйм.

Джейн старательно загребала ногами и руками, как показывала мама, отчаянно шлёпала по воде, хватала воздух – вот-вот уйдёт под воду. Расстояние уже казалось непреодолимым, вода стала куда холоднее и глубже, чем в начале урока. Но она плыла. Каким-то чудом она почти доплыла, уже почти касалась пальцами протянутых маминых рук. И тогда мама шагнула назад, и ещё, и Джейн пришлось плыть к ней дальше, и она была так зла, когда мама наконец остановилась и со смехом подхватила её.

– У тебя получилось, Джейн! Ты плыла!

– Ты наврала! Ты сказала, что не отойдёшь! – Джейн помнит, как кожа горела даже в воде, как вся она тряслась от ярости. Она доверяла маме, а та её предала. Хотелось её ударить, казалось, что она имеет на это полное право. Но мамины глаза так светились от радости и гордости за Джейн, что злость ушла, и она тоже начала немножко гордиться собой, хоть и не признавалась в этом до следующего дня.

– Я вижу вершину, – говорит Джейн. – Тебе нужно только добраться до меня.

Она ощущает себя гадко, нехорошо, говоря это, но не видит другого способа. Тимоти нужно взобраться, им обоим нужно лезть выше.

Мучительно медленно Тимоти лезет вверх.

– Вот так! Поставь правую ногу вон туда!

Она пытается показать куда, но в этот миг Тимоти соскальзывает. Камешки летят из-под его маленьких ног. Сердце Джейн подпрыгивает к горлу. Она не дожидается, победит ли гравитация: без раздумий она тянется к нему, пусть даже он слишком далеко, чтобы хотя бы коснуться. Ветка, за которую она держится, ломается с кошмарным треском. Скала вдруг уходит из-под ног, а земля и небо меняются местами.

* * *

Ничего не поделаешь, приходится карабкаться наверх.

Венди тянется к толстому одеревеневшему корню, что торчит как раз чуть выше её головы. Кора крошится под пальцами, но корень выдерживает вес Венди. Когда она устанавливает ногу на неровной скале, поднимается ветер, толкает её. Она отступает на шаг, чтобы удержать равновесие, и в этот момент земля трясётся, словно животное пытается стряхнуть муху со своей шкуры. Венди нутром чувствует, как тень ревёт в сердце горы.

Питер – или какая-то его часть – знает, где они, и ему это не нравится.

Она выпускает корень и отходит назад, чтобы поискать обзор получше. Какое-то движение привлекает её внимание, и сначала она думает, что это птичка, но потом сердце подпрыгивает, а дыхание едва не останавливается. Это человеческая фигурка. Даже на таком расстоянии Венди всегда её узнает. Джейн.

Она подавляет крик, боясь напугать дочь – так она может упасть. Но боже, имя дочери саднит в горле, Венди хватает воздух ртом. Она едва не взмывает в воздух, к ней, но Тигровая Лилия касается её плеча. Венди кладёт ладонь поверх руки подруги, и некоторое время просто беспомощно наблюдает, как дочь карабкается наверх.

Пока они были в пещере, а потом шли по лесу, наступила ночь. Слишком яркая луна Неверленда теперь вышла из-за облаков, и яркий серебряный свет показал очертания второй фигурки поменьше, ползущей за Джейн.

– Держись! – выкрикивает Джейн, отклоняясь. Сердце Венди подпрыгивает, но Джейн всё так же крепко держится.

Она кричит что-то ещё, но ветер крадёт её слова, и через некоторое время вторая фигурка начинает подниматься. Или пытается – но соскальзывает, и Венди видит тот миг, когда её дочь – её храбрая, прекрасная дочь – порывается помочь. И в этот миг она теряет опору.

Время не замедляется и не останавливается. Земля не прекращает дрожь, не замолкает ветер, деревья и всё остальное. Но теперь Венди кричит в ответ. Бессловесный вопль рвётся из неё. Когда Джейн падает, Венди стряхивает с плеча руку Тигровой Лилии и взмывает в воздух.

* * *

Она падает.

И так же внезапно её обхватывают чьи-то руки. Дыхание, что готовилось вырваться криком, выходит из неё испуганным вздохом, и она смотрит наверх и видит невозможное – мамино лицо. Мамины руки обнимают её, крепко держат, и они летят. Совсем непохоже на полёт с Питером. Джейн защищена, она в безопасности, и мама никогда не позволит произойти ничему плохому – это самая правдивая правда в мире. Она не упадёт.

Они летят вверх и опускаются на широкой каменной площадке. Джейн хватает воздух, пытаясь восстановить дыхание, и пока что может только ошарашенно смотреть на маму. Она будто рыба, вытащенная из воды, её словно схватили и выбросили в место, где совсем ничего не понятно.

Откуда здесь мама? Это сон? Она упала и ударилась головой? Или, ещё хуже, умерла?

Джейн пробирает дрожь, и не из-за того, что земля всё ещё трясётся. Хочется прижаться к маме, спрятаться рядом с ней, но мама кажется такой яростной, такой бешеной, а вокруг завывает ветер, и утёс пытается стряхнуть их с себя, так что она не решается. Женщина перед ней – её мама, но в то же время она совершенно её не знает.

Вдруг лицо мамы меняется. Она издаёт звук – нечто среднее между смешком и всхлипом, – быстро подходит и касается лица Джейн. В глазах у мамы слёзы, а выражение лица такое, словно она тоже не может поверить, что Джейн настоящая. Потом мама обнимает её, так крепко, что Джейн едва может вдохнуть.

Когда мама наконец отпускает её, у Джейн накапливается столько вопросов, но изо рта вылетает только:

– Ты летела!

Хочется спросить, как мама здесь оказалась, как разыскала её. Хочется убедиться, что она в самом деле здесь, несмотря на очевидную реальность её рук, убедиться, что это не очередная шуточка Питера. Но она не может удержать эти первые слова. Её мама – та, что рассказывала сказки, лечила болячки, говорила, когда идти в постель и что надо делать – она умеет ещё и летать.

И из всех ответов, которые она может дать, мама выбирает самый удивительный. Она запрокидывает голову и смеётся:

– Ну да, летела.

Пряди волос, выбившиеся из косы, струятся вниз по спине. Щёки горят, одежда перепачкана в грязи, в уголках глаз собираются морщинки.

– Джейн! – снизу доносится голос Тимоти, тонкий от ужаса, и страх вновь накатывает, бьёт под дых. Она смотрит на маму.

– Это Тимоти! Надо ему помочь! – Джейн делает шаг к краю утёса, но мама ловит её и отводит назад.

– Стой тут, я принесу его.

Без сомнений мама шагает за край каменной площадки. Джейн взвизгивает, но мама не падает. Она взмывает, как птица, и уносится вниз – там она подхватывает Тимоти и опускает рядом с Джейн. Тимоти немедленно прилипает к ней. Та гладит его по голове, чтобы успокоить и его, и себя, и чувствует, как промокли его волосы от пота.

– Ты в порядке? – спрашивает Джейн. – Не поранился?

Тимоти кивает, потом торопливо трясёт головой, не отлипая от неё. Его мышцы дрожат, и Джейн чувствует это, будто они принадлежат ей.

– Ещё кое-кто. – Мама подмигивает, раскидывает руки и прыгает навстречу ветру ещё раз.

В этот раз так же страшно, но Джейн наблюдает внимательнее, позволяя себе изумиться тому, как одежда мамы струится вокруг неё. Она изучала, как работают крылья птиц и летучих мышей, а тут всё совсем не так. Даже на воздушного змея, скользящего по ветру, не похоже. Не похоже ни на что, виденное раньше. Мама опускается к самой земле и взмывает обратно на площадку, обхватив руками кого-то ещё.

Джейн полагает, что это женщина, но не уверена точно, пока мама не отпускает её и не отходит в сторону. В этот момент сердце испуганно сжимается от страха, Джейн помимо воли отступает назад. Женщина похожа на мумию, картинки которых она видела в книжках. Но она, очевидно, живая, хоть её кожа по цвету как кора, иссушенная и обтягивающая кости. Она кажется хрупкой, будто может растрескаться в любую минуту. Джейн машинально прижимает к себе Тимоти, защищая его, и едва не приказывает ему не глядеть.

Но как только она так делает, её охватывает стыд. Мама никогда не подвергла бы её опасности намеренно. Она специально вернулась за этой женщиной. Стыд переходит в смущение, когда мама выразительно смотрит на неё. Джейн заставляет себя отпустить Тимоти и подойти поближе, глядя на женщину, чтобы показать, что не боится, но стараясь не пялиться.

Голова полна новых вопросов, но Джейн держит язык за зубами. В Неверленде она повидала столько невозможных вещей. Может быть, эта женщина в самом деле мумия. Хочется спросить, каково это, когда органы вынули из тела, и правда ли, что мозг вынимают через нос крючком, но все эти вопросы кажутся ужасно грубыми.

– Это Тигровая Лилия, – говорит мама. – Моя подруга.

Мама подчёркивает голосом последние слова, и Джейн радуется, что удержалась от вопросов. Остаётся только надеяться, что в темноте не видно, как она покраснела. Не очень понятно, что следует делать дальше, поэтому в итоге она неуклюже приседает в реверансе и протягивает руку.

– Я очень рада с вами познакомиться, мисс Тигровая Лилия. – Джейн говорит своим самым взрослым тоном и надеется, что не выглядит слишком по-дурацки и что мама гордится ею.

Глаза Тигровой Лилии весело и удивлённо поблёскивают, отчего она выглядит ещё неприятнее. Она склоняет голову – как-то скованно – и пожимает руку Джейн. Несмотря на опасения Джейн, кожа Тигровой Лилии гладкая, пусть и сухая. Пальцы не крошатся от прикосновения, но кости будто невесомые: Джейн трясёт её руку и едва чувствует её хватку.

– Здравствуй, дочь Венди. – Легчайшая улыбка касается сухих губ женщины.

– Меня зовут Джейн. – Она подталкивает Тимоти, и тот застенчиво посматривает на Тигровую Лилию. – А это Тимоти.

Джейн оглядывается на Тимоти, не зная, как он отнесётся к знакомству, но он уже отвлёкся на маму. Он так смотрит на неё, что сердце Джейн пропускает удар. Он словно и в восторге, и в ужасе одновременно. Ещё Джейн замечает проблеск того выражения, которое принимает его лицо, когда он пытается вспомнить что-то позабытое.

– Я тебя вроде бы знаю? – спрашивает Тимоти.

Джейн напрягается, и какой-то первобытный инстинкт, который она не способна унять, требует закричать, что это не так. Тимоти никак не может быть знаком с её мамой, а от его слов внутри распахивается пропасть, и Джейн будто тонет, и падает, и летит одновременно. Питер звал её маминым именем. Мама знала, где её искать, как попасть в Неверленд, и Джейн страшно представлять, что всё это значит.

Мама заканчивает осматривать камни вокруг и поворачивается к Тимоти. Джейн задерживает дыхание и ждёт, что та скажет. Налетающие порывы ветра треплют мамину одежду. Та приглядывается к Тимоти, и Джейн вновь ощущает тот же жуткий страх, который не имеет отношения к реальной угрозе. Это что-то большое и пугающее, что не получается разглядеть. Остаётся только держаться изо всех сил, пока опора растворяется, как блекнущая тень. Мама касается макушки Тимоти, губы тревожно кривятся, и она едва заметно качает головой.

– Может быть, когда-то знал, – отвечает она. – Но больше не знаешь.

Джейн не успевает спросить, что она имеет в виду – мама поворачивается и указывает на скалу над ними.

– Вот. Нам нужно туда. Возьми меня за руку. Держитесь изо всех сил! – Не оглядываясь, она тянется, чтобы взять Джейн за руку.

Джейн мешкает, и мама оборачивается с таким лицом, что сердце Джейн выбивает новый, сложный ритм. Мама выглядит сердитой – она так сердится, когда её повеления не выполняются сразу. Ещё Джейн видит нежность, которая её успокаивает, и под всем остальным – проблеск страха.

Джейн делает глубокий вдох и берёт маму за руку. Она уже схватила ладонь Тимоти, а Тигровая Лилия взяла маму за другую руку.

– Думайте о чём-нибудь радостном, – говорит мама. Но лицо у неё мрачное, а губы кривятся, и Джейн задаётся вопросом, как счастье относится к полёту. Она точно не была рада, когда в первый раз летела сюда с Питером. Может быть, счастьем просто полагается заполнять все пустоты, куда могут пробраться сомнение и страх, которые заставят упасть.

Просто на всякий случай Джейн думает о прогулке в парке, не с мамой и не с папой, а сразу с обоими: она держит их за руки, а солнце ярко светит над их головами. Она вспоминает, как мама придумывает сказки, а папа достаёт с полок книги, чтобы помочь Джейн найти ответы на очередные вопросы. Это обычные, безопасные вещи. Сейчас ей больше всего на свете хочется именно такого, а не приключений и чудес. Сама обычность наполняет её такой радостью, что в груди болит.

Ноги больше не стоят на земле. Джейн борется со страхом и инстинктивным желанием барахтаться. Она стискивает руку Тимоти изо всех сил, а ветер ревёт вокруг. Джейн не смотрит вниз. А потом ноги вновь опускаются на землю – слишком скоро.

Ветер всё так же ожесточённо ревёт. Листья, сорванные с деревьев далеко внизу, крутятся вихрем. Мама отпускает её и вместо этого кладёт руку ей на голову, машинально пропускает сквозь пальцы волосы и распутывает их. Потом она разделяет волосы на части и заплетает свободную косу, но Джейн кажется, что мама даже не замечает, чем занимается.

– Ты вела себя очень смело, Джейн. Спасибо.

Мама говорит взрослым тоном – она использует его, чтобы беседовать о важных и серьёзных вещах с папой, дядей Джоном и дядей Майклом. Голос усталый – Джейн замечает это.

– Мне бы хотелось, чтобы было время отвести тебя и Тимоти куда-нибудь в безопасное место, но времени нет, поэтому нужно, чтобы ты ещё чуть-чуть побыла смелой. Сможешь?

Джейн кивает; то слишком сильное чувство вновь переполняет её, но теперь как-то иначе. Руки мамы остаются в покое. Волосы Джейн такие жёсткие от соли, ветра и всего, что случилось в Неверленде, что коса держится даже без помощи ленты. Мама быстро смотрит ей в глаза, затем улыбается, но Джейн замечает, как она опустошена внутри. Мама боится.

Пусть так, но она всё же наклоняется поцеловать Джейн в лоб, и Джейн позволяет себе расслабиться на это мгновение и не думать о том, что будет дальше.

– Все идём за мной внутрь.

Джейн удивляется словам мамы не меньше, чем её тону – резкому и приказному. Куда тут идти? Но когда она следует за мамой дальше, то видит куда – в камне узкая расщелина. Вот только хоть она и замечает её, но не желает замечать. Щель сопротивляется взгляду, заставляет смотреть в сторону, забыть о ней – даже помнить о её существовании физически больно. Грудь сдавливает, наступает ужас. Джейн уверена, что их размажет о скалу, когда они попытаются войти, и всё, чего она хочет – впиться каблуками в землю и никуда не идти. Разве мама не понимает, насколько это плохая идея?

Но мама вновь держит её за руку, и Джейн не остаётся выбора, кроме как идти следом, когда та проскальзывает в слишком узкую щель, легко, как вода. Не успев всё обдумать, Джейн тоже оказывается в темноте, с двух сторон её сдавливает камень. Здесь почти сразу становится жарче, и не потому, что они ушли с ветра. Пот течёт по спине, Джейн старается не пыхтеть, не сдаваться ужасу, не позволять дыханию сбиться в неуправляемый рваный галоп.

И спиной, и животом она скребёт по камню, но если она перестанет пробираться вперёд бочком, как краб, по дюйму, то застрянет. Она ползёт дальше, пока проход не расширяется, и облегчённо хватает воздух, когда оказывается внутри пещеры; она не видит источника света, но здесь всё залито насыщенно-оранжевым сиянием. Облегчение длится всего мгновение. Что-то урчит глубоко в пещере.

Не определить точно, откуда исходит этот звук: он будто идёт сразу отовсюду, камень под ногами и потолок над головой подрагивают. Джейн вскидывает взгляд, ожидая, что пещера вот-вот обрушится на них, но она держится. Сиюминутной угрозы нет, Джейн успокаивается и разрешает себе осмотреть пещеру: сталактиты и сталагмиты, похожие на расплавленный воск, растут из пола и стекают сверху. Камень пронизан жилками чего-то похожего на кварц, но, как и всё остальное, что она успела увидеть в Неверленде, пещера состоит из кусочков, случайно собранных вместе. Магматические, осадочные и метаморфические горные породы перемешаны, как лоскутки на одеяле.

Хочется задержаться и как следует изучить пещеру, но мама ведёт их дальше, всматриваясь в затенённые промежутки между каменными колоннами, будто что-то разыскивая в них. Она качает головой и что-то бормочет Тигровой Лилии, но слишком тихо, чтобы Джейн расслышала.

Джейн бросает взгляд на Тимоти, чтобы убедиться, что тому не страшно. Он всё так же крепко держит её за руку, а глаза у него круглые от смеси восторга и страха. Пещера сама по себе вызывает восхищение, она в равной степени создана природой и руками человека. Невозможно представить, чтобы кто-то создал её: она словно всегда здесь была. Но в то же время ниши и уступы появляются с равными промежутками, а этого не бывает в природе. Мама указывает на широкий каменный карниз.

– Вы с Тимоти полезайте туда и спрячьтесь.

Карниз наполовину прячется под каменным навесом, там всё скрыто в тени.

Джейн собирается возразить, но у мамы такое лицо, что она останавливается. Теперь Джейн уверена, что здесь оказалась именно её мама, что это не очередная каверза Питера, но в то же время едва узнаёт её. Она выглядит и говорит как обычно, но она какая-то взбудораженная, непривычная, словно в Неверленде она один человек, а дома – совсем другой.

А ещё выражение маминого лица напоминает Джейн дядю Майкла – оно затравленное. Но в глубине таится гнев. Может, даже ярость. Из-за этого Джейн боится возражать, но в то же самое время именно это убеждает её, что мама настоящая. Питер никогда не смог бы придумать ничего столь яростного и прекрасного. Мама похожа на воительницу, на королеву, она будто вышла из собственной истории про Ловкую Швейку и Белого Воробья.

Джейн проглатывает возражение и подсаживает Тимоти на уступ. Когда он цепляется за камень, Джейн влезает вслед за ним. Подтягивается на плоскую площадку – и тут её вдруг осеняет. А что, если в маминых историях мама и была Ловкой Швейкой, а сказки рассказывала о времени, которое она провела в волшебной стране?

Мысль пугает, и Джейн отбрасывает её и разворачивается лицом к пещере. По крайней мере, отсюда видно её большую часть. Лёгкое оранжевое свечение, кажется, исходит из места, где земля уходит вниз. Что бы там ни было, отсюда этого не видно.

– Венди! – от входа несётся крик Питера.

Джейн застывает, вжимается в скалу. Следовало догадаться, что Питер разыщет их здесь, но кого он зовёт – её или маму?

– Это же!.. – слишком громко восклицает Тимоти.

Джейн зажимает ему ладонью рот и утаскивает обратно в тень под каменным навесом.

Тимоти пищит, и Джейн шипит ему на ухо:

– Тихо!

Когда он затихает, Джейн отпускает его. Он всё ещё быстро дышит, глаза широко распахнуты в темноте. К этому моменту Питер уже должен знать, что она похитила Тимоти, так что теперь он ищет обоих.

– Вот бы у нас было оружие. – Джейн говорит, стараясь не шевелить губами.

– У меня вот что есть. – Тимоти достаёт из кармана рваных штанов рогатку и протягивает ей.

– Ты умничка! – Джейн обняла бы его, но на их уступе слишком тесно. Поэтому она просто хлопает его по плечу. У неё в рукаве всё ещё лежит наконечник стрелы, который она подобрала на тропе. Он отлично ложится в кожаную пяту, и Джейн натягивает рогатку, целясь вдоль руки. Она никогда раньше не стреляла из рогатки, но разве это так уж сложно? Мальчишки Питера уж точно не опытные охотники, и всё-таки они на её глазах завалили дикого кабана. В Неверленде действуют иные законы, поэтому Джейн надеется, что и из неё выйдет стрелок, если она попытается.

Оранжевого свечения как раз достаточно, чтобы Джейн рассмотрела маму, которая стоит, уперев руки в бока, лицом ко входу в пещеру. Тигровую Лилию нигде не видно, но Джейн уверена, что та где-то рядом. Крики отражаются эхом, отскакивая от стен, а потом Питер проламывается сквозь трещину в стене, а за ним – Артур и мальчик, чьего имени Джейн не помнит. Все трое вооружены мечами, но резко останавливаются, завидев маму. Питер, первым опомнившись, обвиняюще тыкает в неё пальцем.

– Что ты тут делаешь? Тебе сюда нельзя.

– Нет, мне можно, – спокойно отвечает мама.

Джейн наклоняется вперёд и опирает рогатку Тимоти о край скалы.

– Ты пригласил меня.

– Ты врёшь. – Питер со злобой смотрит на маму, кривя лицо.

Джейн тихо ахает в темноте, и Тимоти поворачивается к ней. Она качает головой. Даже если бы она могла говорить так, чтобы внизу её не услышали, что она сказала бы? Мама на самом деле была здесь, в Неверленде, и не сказала об этом ни единого слова. Голова идёт кругом, но сейчас не время обдумывать всё это, нужно сосредоточиться на том, что происходит.

– Питер. – Мама не повышает голоса – вообще-то она произносит имя Питера даже тише. От её тона Джейн покрывается мурашками.

– Нет! – Питер топает ногой. – Ты не моя Венди!

Джейн не уверена, но, кажется, она замечает, как мама чуть вздрагивает. У Питера капризный и в то же время жёсткий тон, но ему приходится задирать голову, чтобы посмотреть маме в глаза. Если бы не опасность, Джейн сочла бы это забавным.

Рядом с мамой Питер выглядит испорченным, гадким мальчишкой. Но в его позе сквозит угроза, и Джейн вспоминает, как он заколол кабана и что сделал с Руфусом.

– Я и есть Венди, Питер. Я уже говорила тебе, я выросла.

– Тебе нельзя было взрослеть. Это не по правилам!

– Ты искал мать. – Мама Джейн раскидывает руки. Стоящие за Питером Артур и третий мальчик нервно дёргаются. – Вот кто я. Я мать, а ты забрал у меня дочь.

Её слова переполняют сердце Джейн, и она сжимает пальцы на рогатке. Хочется заявить о себе. Хочется побежать к маме, броситься между нею и Питером, но она не решается вмешаться.

– Она не вооружена, – влезает Артур, его тон меняется от неуверенности к наглости за одну фразу.

Джейн ненавидит его даже сильнее, чем раньше. Он что, не видит, как прекрасна и грозна мама? Он не видит, что её следует бояться?

– И она одна.

Джейн прикусывает язык, чтобы не вмешиваться. Она подталкивает Тимоти и выразительно смотрит на него, пытаясь без слов передать, что они должны подготовиться, но пока оставаться в укрытии.

– Ты не причинишь мне вреда, Питер. – Мама не обращает внимания на Артура, сосредоточившись на Питере.

Она делает шаг к Питеру. Джейн задерживает дыхание. А потом всё случается в один миг.

Питер бросается вперёд. Мама делает выпад и едва не достаёт до Питера, но тот с хохотом уворачивается. Артур и третий мальчик вопят и машут мечами. Они выглядят глупо, всего лишь мальчишки с игрушками – но эти игрушки заточены. Достаточно острые, чтобы убить, освежевать и разделать кабана. Джейн чувствует себя сжатой пружиной. Её внимание привлекает движение: Тигровая Лилия, по кругу обходящая мальчишек, – и Джейн подавляет радостный вскрик.

Сабля Тигровой Лилии касается горла того мальчишки, который не Артур. Он сдавленно вскрикивает, когда женщина хватает его за рубашку и тянет назад. За спиной Джейн Тимоти едва не вопит от восторга, и Джейн широко улыбается ему.

– Питер! С ними индейцы! – кричит Артур.

– Это нечестно! – сердится Питер. – Ты жульничаешь!

Мальчик, который не Артур, извивается в руках Тигровой Лилии. Прижимая саблю к его горлу, та вытягивает его рубашку из штанов, забирает меч и ногой отбрасывает его подальше, а потом, крепко схватив, уводит мальчишку к одной из каменных колонн.

Питер хаотично машет мечом, поворачивается туда и сюда, пытается стоять лицом сразу к обеим. Когда он поворачивается в сторону Джейн, та машинально отодвигается глубже в тень. Лицо у него резкое, разъярённое, но ещё кажется, что он вот-вот разревётся от обиды.

– Ты неправильно играешь! – Под капризным, избалованным тоном скрывается угроза.

Джейн смотрит, как мама подходит ближе, пока Питер отвлёкся. Но прежде чем она добирается до Питера, в неё врезается Артур. Джейн не может сдержаться. Она с криком скатывается со склона и целится в Артура. Тимоти съезжает вслед за ней, и некогда велеть ему вернуться назад.

– Отстань от моей мамы! – Джейн несётся по полу пещеры и, как только подбегает достаточно близко, стреляет.

Наконечник стрелы бьёт Артура в плечо. Он разворачивается, хватаясь за плечо, будто его укусило насекомое. Он отвлекается, и маме этого хватает, чтобы развернуться и оттолкнуть его.

– Джейн! – Глаза мамы светятся от страха. Она протягивает руку, и Джейн бежит к ней. Она хотела спасти маму, стать героиней, но только всё испортила.

– Я хотела быть смелой, – шепчет Джейн, крепко обнимая маму.

– Я знаю. – Мама прижимается лицом к волосам Джейн. – Ты поступила очень смело.

– Ага! – Артур, вскочив на ноги, бежит.

Сначала Джейн не видно, куда именно, но потом она вспоминает: Тимоти.

– Джейн, помоги! – Тимоти пытается убежать, но у Артура ноги длиннее.

Джейн отрывается от мамы, не обращая внимания на руки, что пытаются её удержать. Нужно добраться до Тимоти; она обещала спасти его.

– Отстань от него! – Жаль, нет ещё одной стрелы.

Всё, что осталось в её рукаве, – крошечный камешек из супа Питера, и этого не хватит, чтобы сделать больно такому, как Артур. Она всё равно бы попыталась. Но уже слишком поздно.

Артур делает выпад мечом. Воздух выходит из лёгких, и Джейн резко останавливается. В лице Тимоти ни кровинки. Он стоит, не шелохнувшись, с круглыми глазами.

– Ура! Отлично, Артур, ты достал его! – Питер хлопает в ладоши, качаясь на носках.

Джейн не обращает внимания ни на Питера, ни на Артура, ни на кого, кроме Тимоти, она несётся к нему и хватает за плечи. Он прижимает ладони к груди, но Джейн не видит крови. Артур с ухмылкой возвышается над ним. Джейн стремительно разворачивается и бьёт его изо всех сил. Он теряет равновесие, пошатывается, спотыкается и падает на землю со сдавленным хрюканьем. На подбородке у него кровь, руки взлетают к носу. Джейн поворачивается обратно к Тимоти.

– Дай посмотреть. Что такое?

– Я убитый. – Тимоти едва шепчет, а лицо такое бледное, что он похож на привидение.

Руки Джейн дрожат, но она заставляет себя опуститься на колени и со всей возможной мягкостью убрать руки Тимоти от груди. Крови нет. Рубашка целая, хоть Джейн может поклясться – она видела, как меч Артура проткнул мальчика. Облегчение заполняет её, и Джейн смеётся – смех булькает, как вода, что вырывается из-под земли.

– Ничего нет! Ты в порядке! – Джейн обнимает Тимоти, сжимая изо всех сил.

Тимоти не шевелится, не обнимает её в ответ. Когда она отстраняется, лицо у него скорбное.

– Артур победил. Я теперь убитый. Не могу шевелиться. Такие правила. – В глазах Тимоти стоят слёзы.

Джейн непонимающе смотрит на него.

– Но это же совершенно не так. Ты не ранен. Видишь? – Она тянет его за рубашку, показывая, что дыры нет.

– Такие правила, – говорит за её спиной Артур. Голос у него смешной, гнусавый.

Он всё держится за нос. Когда он убирает руку, нос весь в крови, и Джейн испытывает гаденькое удовлетворение.

Джейн больше не держит Тимоти, и тот опускается на землю, подтягивает колени к груди и обнимает их.

– Вставай! – Джейн не в силах избавиться от обиды в голосе. – С тобой всё нормально!

Тимоти сжимает губы с совершенно несчастным видом. Джейн хочется встряхнуть его. Просто дурацкая игра! Почему мальчишки так бесят?

– Ты! Это всё ты! – Джейн набрасывается на Артура, неумело замахиваясь – она готова ударить его, сломать ему нос по-настоящему. Пусть оружие всё ещё при нём, он отшатывается.

– Джейн!

Она резко оборачивается на мамин крик. Мама делает шаг к ней, замирает – Джейн чувствует, как её тянут назад, и земля уходит из-под ног. Питер! Она забыла про него. Она пинается, пытается найти опору, но хватка Питера не ослабевает.

– Опусти её, – резко говорит мама, но Джейн слышит, как голос дрожит.

– Стой где стоишь. – Питер ставит Джейн на ноги, взмахивает мечом; в голосе веселье.

Джейн прикидывает, не наступить ли Питеру на ногу, но боится, что тогда он навредит маме.

– Отпусти её, Питер. – Мама теперь говорит мягче. Джейн чувствует, как напряжён Питер.

– Отпусти её, и получишь меня, – говорит мама.

– Не нужна ты мне больше, ты… старая! – Питер выплёвывает слово, будто это самая худшая вещь в мире, но тон неуверенный.

– Я – единственная Венди. – Мама делает ещё один шаг. Джейн старается не шевелиться, но сердце предательски колотится.

– Мама, не надо. – Она едва шепчет. Мама же не всерьёз предлагает себя Питеру, нет? Джейн судорожно вздыхает, слёзы текут по лицу: страх и усталость одолевают её. Это она во всём виновата. Если бы её не украли, мама бы не оказалась здесь, никто бы не подвергался опасности.

– Питер, – тон мамы снова меняется.

Джейн замирает, прекратив жалеть себя. Она знает этот тон, с которым нельзя спорить или не слушаться. Она видела, как это срабатывает с папой, даже с дядями, и уж точно не раз она ощущала его воздействие на себе.

Взгляд мамы под стать голосу, но даже ещё хуже. Такого взгляда Джейн у мамы раньше никогда не видела. Горящий, опасный – от него дыхание перехватывает. Напоминает взгляд, которым Питер загипнотизировал кабана, да и её саму, чтобы она съела мясо.

– Отпусти. Её. – Мама произносит каждое слово отдельно, и они падают камнями. У Джейн дрожат ноги.

Хватка Питера ослабевает, и девочка едва не падает, когда он отходит. Колени подламываются, но мама ловит её. Вместо того чтобы обхватить её, она берёт дочь за плечи и смотрит в глаза. Напоминает тот день в парке, когда девочка ударила Джейн.

– Нужно, чтобы ты присмотрела за Тимоти, – говорит мама. – Побудь смелой ещё немножко.

Джейн хочет покачать головой, но мама снова смотрит на неё тем взглядом, и Джейн проглатывает слова. Всё происходит слишком быстро. Она едва нашла маму, а теперь снова её теряет. Джейн сжимает в пальцах пустую пяту рогатки – ей нужно за что-то ухватиться. Она вот-вот развалится на части, по телу проходит дрожь, пусть она и заставляет себя стоять ровно.

Мама бросает на неё последний оценивающий взгляд. Джейн вдруг задумывается: она сама тоже выглядит в Неверленде иначе? Не такой яростной, как мама, но другой. Мамины руки соскальзывают с её плеч, и она делает шаг в сторону. Тигровая Лилия подходит и становится рядом с мамой, волоча за собой мальчика, который не Артур.

– Что теперь? – спрашивает женщина.

Мама не отвечает. Хочется закричать, потребовать, чтобы та осталась, потому что если она исполнит своё намерение (чего бы она ни хотела), то случится что-то ужасное. Но она обещала маме быть смелой и хорошей, и ещё обещала Тимоти, что защитит его, и теперь собирается сдержать обещания, как бы ни было больно. Она держит язык за зубами, в глазах жжёт, но она смотрит, как мама выпрямляется и протягивает руку.

Удивительно, но Питер подходит. Он опускает голову и очень похож на пса, который знает, что вёл себя плохо. Она не видит, хитрое ли у него лицо, но думает, что нет. Хотя бы в этот миг он просто маленький мальчик. В груди переворачивается что-то большое и сложное. Её мама – это её мама; она не может быть мамой и Питеру.

Питер выпускает из пальцев меч. Звук, с которым тот падает на камень, – самое громкое, что слышала Джейн. Питер тянется рукой к руке мамы. Кончики пальцев соприкасаются. У мамы уверенное, спокойное лицо, но под этим всем прячется печаль, такая глубокая, что Джейн не может этого осознать. Всхлип рвётся изнутри, но потом мама хватает Питера за ухо и сильно выкручивает – так быстро, что Джейн едва успевает заметить.

– Ай! Ты соврала! Так нечестно! – Питер вертится и царапается, но мама не обращает внимания.

Она подтягивает его поближе и говорит почти незнакомым голосом, тихим и неприятным:

– Жизнь несправедлива. Ты поймёшь, когда вырастешь.

Щёки Питера вспыхивают, он будто вот-вот заплачет. Мама Джейн поворачивается к Артуру, который стоит с отпавшей челюстью и пялится на происходящее. Мама указывает ему на мальчишку, которого держит Тигровая Лилия.

– Бери его и убирайтесь отсюда. – Артур не шевелится, и она подаётся вперёд, оскалившись. – Немедленно!

Артур, вынужденный подчиниться, хватает второго мальчика за руку, когда Тигровая Лилия отпускает его. Они убегают и даже не оглядываются на Питера. Они трусы, думает Джейн. Она знает, что Питер чудовищно обращался с ними, но Артур и другой мальчик должны были быть его друзьями. Разве не следовало им хотя бы оставаться на его стороне? Или, может быть, в этом и беда. У Питера нет друзей, а есть только люди, которым он приказывает.

Тимоти говорил, что Артур и остальные не помнят ужасные вещи, которые вытворяет Питер. Если бы они помнили, были бы они здесь счастливы? Может, какая-то их часть помнит, поэтому они и убежали.

– Джейн, – мама зовёт её по имени и привлекает внимание, – собери их мечи. Я хочу, чтобы ты охраняла вход.

– Хорошо, мам. – Джейн наклоняется, чтобы подобрать обронённый Артуром меч.

С мечом Питера что-то не так, и она не хочет его касаться. Куда Тигровая Лилия закинула меч третьего мальчика, она не видит, но это и не важно. Если даже вручить один из мечей Тимоти, он его не возьмёт, уперевшись, что он «убитый» Артуром – и всё из-за Питера и его дурацких правил.

Хочется спросить маму, что она собирается делать, сказать, что всё как-то неправильно, но мама, конечно, и так это знает. Уж конечно, забравшись в такую даль, чтобы разыскать её, мама не сделает ничего такого, что подвергло бы их ещё большей опасности. Шагая на непослушных ногах, Джейн подходит и становится рядом с Тимоти. Меч непривычно лежит в ладони – он легче, чем ожидалось, но всё равно она чувствует себя глупо. Что, если Артур вернётся и приведёт остальных? Что, если придётся пустить клинок в дело?

– Что бы ты ни услышала, не ходи за нами. Тебе понятно? – На лице мамы то же выражение, с которым она заставила Питера подойти. Питер, которого она всё ещё держит, выглядит пришибленно и жалко.

Она кивает, не решаясь заговорить; мама смотрит так, что ей страшно. Что там, дальше в пещере? Что мама собирается сделать? Питер распахивает глаза шире и мелко дрожит. Он бросает на Джейн взгляд – на миг он почти умоляет, будто она способна встать на его сторону против своей мамы. Джейн торопливо отворачивается.

– Пойдём. – Тигровая Лилия кивает головой в сторону оранжевого света.

По лицу мамы стремительно пробегает волна страха, затем она кивает Тигровой Лилии. Джейн охватывает злость. Почему эта незнакомка идёт с мамой, а она должна ждать тут? Джейн оглядывается на Тимоти. Он – маленькая бледная тень в темноте. Мама о себе может позаботиться, а Тимоти – нет. Она не бросает маму, и наоборот тоже. Джейн поднимает голову, расправляет плечи. Это её выбор. Она останется здесь, с Тимоти.

Она садится, обнимает его одной рукой. Тимоти с благодарностью смотрит на неё, но сердце ухает вниз, когда Джейн видит, как мама и Тигровая Лилия уводят Питера дальше в пещеру.

– Как ты думаешь, что случится? – Тимоти говорит тихо, но Джейн всё равно пугается. Он прижимается к ней, но и так она чуть про него не забыла, так сильно она занята переживаниями за маму.

Она подавляет желание спросить, как это он разговаривает, если его убили, чтобы ещё раз указать на нелогичность правил Питера. Если честно, она рада голосу Тимоти. Приятнее слушать его, чем звук дыхания и шаги мамы с Тигровой Лилией, растворяющиеся во тьме. Джейн ёрзает, пытаясь поудобнее устроиться на камне, но на нём не усядешься удобно.

– Я не знаю, – вот и всё, что она может ответить. Хотелось бы хотя бы примерно понимать, что задумала мама, но это не так. И она всё не может избавиться от чувства, что вот-вот случится что-то ужасное.

– Джейн? – Тимоти говорит даже тише, чем до того.

Она поворачивается взглянуть на него. Он смотрит не на неё, а прямо перед собой. У него такое застывшее лицо, что глаза кажутся запавшими, а тени вокруг темнее. Она ощущает, что даже его тело стало будто холоднее и жёстче, и она содрогается и ничего не может с этим поделать.

– Что такое?

– Кажется, я вспомнил.

Он так произносит эти слова, что сердце Джейн начинает трепетать, словно живое существо, что мечется по грудной клетке и пытается сбежать.

– Вспомнил что?

– Как было до Неверленда.

Слова обрываются, и он всё смотрит прямо перед собой застывшим взглядом. Не хочется, чтобы он продолжал, но нечестно приказать ему замолчать только потому, что ей страшно.

– Можешь рассказать, если хочешь. Если это поможет.

Дыхание Тимоти ускоряется, плечи шевелятся под её рукой. Он выглядит перепуганным, но в то же время слова будто слишком важны, чтобы удержать их внутри.

– У меня была деревянная лодочка, которую кто-то мне сделал. Мы плавали на ней в пруду в конце большого поля. Трава выросла такая высокая, что нам не было видно дом.

Джейн задерживает дыхание, её переполняет ужас. Теперь ещё сильнее хочется, чтобы Тимоти замолчал, но язык прилипает к нёбу и отказывается слушаться.

– Лодка застряла. Я думал, что дотянусь палкой, но поскользнулся. – Тимоти трясёт всё сильнее. Взгляд у него стеклянный, он будто видит не пещеру, а пруд, окружённый высокими травами, и лодочку, которая застряла и не может выплыть.

Джейн тоже это видит. Она видит, как Тимоти поскальзывается в грязи и уходит под воду. За ним тянется рука – чуть больше его собственной, может быть, это его старший брат или даже сестра. Его руки плещутся на поверхности, но голова снова и снова уходит под воду. И потом уже не всплывает.

Лёгкие Джейн сжимаются, будто она тоже тонет. Изо рта Тимоти вырываются пузыри, губы уже посинели до сливового цвета. Повсюду в мутной зелёной воде растут водоросли, они обвивают его ногу, держат его крепче, чем рука, что пытается схватить его за запястье и вытащить на поверхность. Она чувствует, как в её собственной груди растёт и царапается паника, подступает холод и чувство ужасного, всеобъемлющего одиночества.

А потом одиночество вдруг отступает. Нет больше водорослей, обвившихся вокруг ноги, только рука, что тащит его на ту сторону мира.

Джейн отметает эти мысли с почти ощутимой яростью. Такого не могло случиться. Она отказывается в это верить. Она позволила воображению разыграться. У Тимоти в Англии есть любящая семья, которая ждёт его, и они будут ужасно рады, когда она вернёт его домой.

Джейн хочет, чтобы пульс перестал так биться, и нервно выдыхает. Притягивает Тимоти ближе, прижимается к нему, пусть он всё такой же застывший. В этот миг она решает, что всё-таки хочет быть старшей сестрой. Не просто старшей сестрой, а сестрой Тимоти. Если они не разыщут его семью, он останется жить с ними, вот и всё.

– Всё хорошо, – говорит она, наконец-то отлепив язык от нёба. Она сжимает его руку, чтобы подчеркнуть свои слова. – Я с тобой, ты в безопасности. Я никогда не позволю тебе упасть снова.

14. Театр теней

– Ты не можешь так поступить. Отпусти меня! – Питер снова борется и выворачивается из хватки Венди, пока она тащит его дальше в пещеру, пусть его крики и превратились в нытьё.

Всё внутри сохраняет хрупкое равновесие. Она продолжает переставлять ноги одна за другой и не смотрит на Питера. Если она посмотрит, равновесие рухнет.

От Питера пахнет страхом так, что перебивает запах спичек и пепла, который царит в этом месте. Мальчик пахнет, как любой потерявшийся ребёнок. Она должна быть девочкой изо льда, девочкой, что выжила в лечебнице Святой Бернадетты. Она должна быть матерью, которая проделала весь этот путь, чтобы найти дочь. И больше никем. Нельзя быть девочкой, которая летала в небесах Неверленда. И уж точно нельзя быть подругой Питера.

– Что ты собираешься сделать? – спрашивает Тигровая Лилия. Она говорит тихо, и Венди бросает взгляд в её сторону. Тигровая Лилия настороже, будто чует, кто ждёт их в конце пещеры, не зная точно.

– Я собираюсь собрать его воедино, – говорит Венди.

В глубине души она знала это ещё до того, как встала у окна и посмотрела в ночь. Та часть разума, что пряталась за запертой дверью, всё ещё оставалась её разумом, и она знала, что там за нею, пусть даже Питер попытался вырвать это знание. Она сложила в карманы всё, что было необходимо – иголку, ножницы и нитки. Шитьё было первой услугой, которую она оказала Питеру, а теперь она наконец-то сошьёт его в единое целое.

Питер дрожит в её руках. Венди отпускает его ухо, берёт за плечи и разворачивает, чтобы посмотреть в лицо. Он не плачет, но глаза круглые.

– Ты не можешь, – повторяет он.

– Могу и сделаю. Посмотри.

Они прибыли; она вновь разворачивает его, заставляя взглянуть на существо на дне пологой каменной чаши.

И себя она тоже заставляет смотреть.

Существо-тень меньше, чем она запомнила. Но земля всё так же трясётся, когда оно фыркает, и приходится заставлять себя не отшатываться. Воздух вокруг чудовища рябит от жара. Его силуэт размытый и нечёткий, сложно рассмотреть.

Венди смотрит на Тигровую Лилию. Выражение лица подруги не прочесть. Рыжеватое свечение пещеры отражается на швах по лицу Тигровой Лилии, пронизывая кожу пламенем. Если она и боится, по глазам этого не сказать.

Руки Венди покоятся на плечах Питера, удерживая его на месте и не позволяя отвернуться. Он неотрывно смотрит на существо, и Венди пытается угадать, о чём он думает. Как давно всё случилось? Он всё ещё узнаёт свою тень? А она – его?

– Тебе необязательно оставаться, – говорит Венди Тигровой Лилии, не отрывая заворожённый взгляд от существа.

Уж не трусит ли она? Если она ошибается, если то, что она делает, убьёт Питера или превратит его в чудовище целиком, встанет ли Тигровая Лилия на его сторону? А что насчёт Неверленда? Желудок сжимается, страх и вина стягиваются в узел внутри. В пещере Тигровой Лилии она поклялась, что выберет Джейн, если дойдёт до выбора, и она не отступит. Но теперь, когда рядом стоит Тигровая Лилия и неотрывно смотрит на тень Питера, внутри что-то надламывается.

Венди вновь видит, как они были девчонками, вдвоём посреди моря мальчишек. Бегали, брызгались в ручье, лазали по деревьям, объявляли свои собственные личные войны и смело находили столько же приключений, как Питер и его маленькая армия. Она рассказывала Тигровой Лилии про Лондон. Они лежали вдвоем в траве и давали имена звёздам.

Она видела, как Питер не раз посматривал на Тигровую Лилию с озадаченным лицом, будто пытался вспомнить нечто забытое. Он вообще узнал её – кем она была и что он с ней сделал? Венди вспоминает, как он заявлял, что кости, которые они видят, никому не принадлежат, когда они были в пещере в предыдущий раз. Он в самом деле так очерствел, что вредит и даже не запоминает этого, даже не узнаёт тех, кому причинил боль? Если вся его тьма сосредоточена в тени, может, так оно и есть. Только вот она видела свет в его глазах, переменчивый, как жидкое пламя. Питер всегда был и чудовищем, и мальчиком, просто она никогда этого не замечала.

Тигровая Лилия выпрямляется. Отсветы цвета пламени, что окружают теневое существо, обрисовывают её силуэт. Она поворачивается к Венди, и даже в тени её глаза яркие. Венди видит женщину, которой могла бы стать Тигровая Лилия – должна была стать, если бы ей было позволено взрослеть по-настоящему, а не превращаться в это неправильное создание. Вдруг вина и страх отходят. Не ей делать выбор. Тигровой Лилии.

– Питер – это моя битва так же, как и твоя. А может, и больше. – Голос Тигровой Лилии больше не болезненный, как шелест ветра меж деревьев. В нём – кремень, высекающий искры. – Ты ушла. Я осталась.

Венди вновь пронзает вина. Она ушла. Тигровая Лилия осталась. Но в тот момент что они обе могли сделать? Какой выбор лежал перед ними?

– Ладно. – Венди делает глубокий вдох. – Всё это в прошлом.

Она ослабляет хватку, но не настолько, чтобы Питер вырвался, и ведёт его перед собой вниз по склону. Тигровая Лилия идёт следом, и Венди пытается не обращать внимания на дрожь в ногах. Существо поворачивает голову и следит за их приближением, наблюдая за ними в своей безглазой манере. Больше оно никак не шевелится, и Венди думает, что, вероятно, оно и не способно, потому что вросло в сам камень.

Когда они приближаются к низу склона, Питер спотыкается. Венди машинально ловит его, не задумываясь, специально он это сделал или нечаянно. Движение выводит её из равновесия, и Питер этим пользуется: перекатывается вперёд и своим весом утягивает их обоих вниз. Венди разжимает руки, пока катится. Когда она останавливается, то видит, что упала прямо к тени Питера. Она одновременно твёрдая и бесплотная. Горячая и холодная. Полное отсутствие света и невыносимая яркость: на неё почти невозможно взглянуть.

– Лови его! – кричит она Тигровой Лилии, пытаясь встать на ноги.

Питер пытается уползти от неё, но она хватает его за ногу и тянет назад. Он кричит и пинается другой ногой. Венди уклоняется, едва избежав пинка в челюсть. Глаза Питера бешено сверкают, пот катится по лицу.

Венди хватается крепче, и время обращается вспять. Питер не повзрослел ни на день; он не изменился. Тогда, приходит ей на ум, всё было наоборот: Питер нависал над ней, вцепившись в её лицо, и требовал, чтобы она смотрела на него и на его тень. Требовал, чтобы она или любила его всего, или вовсе не любила. Её тогдашний страх превращается в нынешнюю злость.

Держа его за лодыжку одной рукой, другой она хватает его за загривок. Отпускает ногу и поднимает его, как мама-кошка котёнка. Ногти впиваются в кожу, и она не обращает внимания на звуки, которые при этом издаёт Питер. Он извивается, но она разворачивает его лицом к его тени и подталкивает вперёд на длину руки.

– Посмотри туда, Питер. Посмотри на себя. На всего себя. Ты больше не спрячешься от своей сути.

Он пытается пятиться, но Венди не сгибает локоть, а пальцы лежат на основании его черепа и не дают ему поворачивать голову.

– Это твоя тень, Питер. Посмотри на него.

– Ты врёшь, – тихо говорит Питер. Он пытается вывернуться, и при этом такой жалкий, что Венди едва не поддаётся, но крепко держит его. – Ты пришила мою тень обратно. Помнишь, Венди?

Он говорит, как маленький мальчик. Она почти верит ему. На миг она только этому и верит. Она чудовище, а не Питер.

– Нет. – Голос дрожит, она сомневается в том, что считает правдой. Легенды Тигровой Лилии. Кости в этой самой пещере. Сам Питер, который называл это существо своим секретом. – Он твой, Питер. Он – ты.

Ладонь скользит из-за пота Питера, он теперь издаёт какие-то рваные звуки и в ужасе хватает ртом воздух, будто ему нечем дышать. Венди охватывает мелочное ликование. Ей представляется, что она касается макушкой потолка пещеры, она так чудовищно, неприлично высока – таким казался ей Питер много лет назад. Вместо того чтобы украсть у него память, как сделал он, она хочет вбить правду ему в глотку, запихивать в него истину, пока он не лопнет.

Венди дёргает его назад так грубо, что Питер падает, и вновь нависает над ним, свирепо вглядываясь в его лицо.

– Видишь? – Она скалится, обнажая зубы; это не улыбка. – Видишь, что ты такое?

Его уже не нужно держать. Питер сворачивается в клубочек, такой маленький рядом с ней, застывший и неподвижный. Он – раненое животное, но даже теперь злость Венди не гаснет. Она укутывается в эту злость, как в плащ, и позволяет себе почувствовать её целиком. Несмотря на страх в глазах Питера, а может быть, и из-за него, хочется причинить ему боль.

Она больше его, сильнее и с лёгкостью удерживает его на месте. В оранжевом свете Венди сначала видит тень от собственной руки, которая падает на лицо Питера, и только потом понимает, что её рука поднята для удара. Питер бледнеет, веснушки вспыхивают пятнышками ржавчины, пятнышками крови. Он выглядит таким юным. Таким напуганным.

До того как он похитил её дочь, он украл её саму. Украл годы её жизни. Те годы, что она провела взаперти, веря в него, не сдаваясь – а он так и не пришёл за ней. Он приказал ей любить, но вспомнил ли о ней хоть раз, пока её не было рядом? Ему не была нужна настоящая мама, только его представление о маме, как было с пиратами и индейцами, с солдатами и с войной. Нужно было, чтобы кто-то рассказывал сказки и отпугивал чудовищ. Чтобы кто-то спасал его от самого себя.

Он требовал, чтобы любовь стала щитом, не понимая, что она может быть и мечом, что режет острее любой пиратской сабли. Если любишь кого-то, значит, тебе есть кого терять – это Венди поняла слишком хорошо, а Питер так и не поймёт.

Ярость вдруг покидает её. Венди опускает руку. Питер тяжело дышит. Что он с ней сделал? Во что она превратилась?

– Подержи его. – Голос дрожит, и Венди не смеет поднять глаза на Тигровую Лилию.

Тигровая Лилия не шевельнулась, чтобы остановить её, когда она подняла руку, но Венди всё равно стыдно. Нужно быть выше этого, быть лучше, чем Питер и его невоздержанная жестокость.

Она принуждает себя посмотреть на Питера, по-настоящему посмотреть. На мальчика, который хотел показать ей чудеса, который учил её летать. Тигровая Лилия опускается на колени и берёт его за плечи. Зрачки у Питера так расширены, что Венди видит в их черноте звёзды. Она вспоминает мёртвых русалок в лагуне. Вспоминает, как Питер смеялся и держал её за руку. В нём есть и хорошее, и плохое, как во всех – только всё доведено до крайности.

– Ну тише. – Венди убирает прядь со лба Питера. Едва не склоняется, чтобы поцеловать его в лоб, словно мать, что утешает дитя после кошмарного сна, но останавливается. Небольшого проявления доброты достаточно.

Она достаёт из кармана иголку и нитки. На удивление, руки не дрожат. Тигровая Лилия молча наблюдает за ней, и Венди с первого раза продевает нить через игольное ушко. Нить с катушки она не обрывает. Сколько нитки нужно, чтобы пришить мальчика к чудовищу, чтобы вновь сшить воедино древнее создание?

Дурацкий вопрос. Разум не бунтует, хотя ему следовало бы. Здесь, в самом конце пути, она спокойна и целеустремленна. Питер замирает, быстро дышит, но ни он, ни его тень не сопротивляются, когда она тянется за тенью. Касаться её – будто опускать руку в ледяную воду. Холод жжётся, но бывало и хуже. Она и это переживёт.

Венди подтягивает тень поближе. Такой огромный зверь должен быть неподъёмным, но тень течёт по пальцам, по рукам, расплываясь и всё же оставаясь единой. Она одновременно и всё, и ничто. Венди вспоминает, как когда-то целую жизнь назад, в детской, Питер взвизгнул, когда игла коснулась его кожи в первый раз. Она помнит, как она примеривалась, прежде чем сделать первые пробные стежки, сопоставляла рваные края тени со стопами Питера, и ничего не подходило.

Она была просто ребёнком, и тогда казалось так естественно – растягивать это непонятное ничто, чтобы подошло по размеру, а Питер нетерпеливо ждал. Она даже дразнилась, спрашивала, как это мальчик вообще может потерять тень.

– Ой, по-разному, – отвечал он.

Ответ, который тогда показался ей простой отговоркой, теперь беспокоит её, а та улыбка кажется не такой уж лукавой, скорее зловещей. Ещё она вспоминает кости в пещере, которые Питер считал ничьими. Мог он украсть тень у другого мальчика? И если мог, какой вред нанесла эта кража? Она представляет себе какого-то из Потерянных Мальчиков, который потерян не только по названию, отделён от себя самого и исчезает, растворяется, как растворилась та тень, которую Питер потребовал пришить к нему, как только они прибыли в Неверленд. И сколько было таких мальчиков, за сколько лет?

– Ты будешь нашей мамой, когда доделаешь? – спросил тогда Питер после того, как она справилась с тенью; он уже перестал ныть и с интересом наблюдал за её работой.

Пусть стежки были неряшливые и кривые, но дело пошло проще, когда он перестал пищать, хоть всё ещё приходилось ругать его за то, что он вертится.

– Наверное. – Она не обратила внимания на этот вопрос; всё происходящее казалось ей какой-то игрой: мальчик, умеющий летать, появился посреди ночи на подоконнике и обещал приключения.

– А ты сможешь полюбить мальчика без тени?

Тогда она не обратила особого внимания на этот вопрос, зато вспомнила его теперь – эту застенчивость, полуприкрытые веки, ресницы, едва не касающиеся щёк, и взгляд из-под них.

– Наверное, – снова ответила она, прикусив язык, чтобы сосредоточиться.

– Просто она снова может отвалиться, но если бы ты была нашей мамой, ты бы всегда меня любила, да? Даже если бы я был плохим?

Подняла ли она тогда взгляд, посмотрела ли ему в глаза? И если да, то что увидела? Что-то похожее на то, что видит сейчас: Питера, который перепуган, но держится вызывающе?

– Ну тогда я просто пришью её покрепче, чтобы не отвалилась, ладно? – Венди помнит своё нетерпение: она едва вслушивалась в слова Питера, ей хотелось отправиться на приключения, а не заниматься этим шитьём, которому мама пыталась её научить. Если бы только она была повнимательней. Но откуда она могла знать?

Сейчас Питер следит за ней широко распахнутыми глазами. Она касается иглой его кожи, и он только хнычет, в отличие от прошлого раза много лет назад.

Венди собирается с духом и проталкивает иголку насквозь. Ребёнком она не знала страха и не видела ничего отвратительного в том, чтобы вонзать иглу в тело. Не казалось странным, что тень может оторваться от мальчика, и предельно естественным было то, что можно пришить её обратно. Теперь она знает больше и ожидает, что руки подведут её, но этого не случается. Тень не сопротивляется, она тянется к нитке, жаждет воссоединиться, и её жажда направляет уверенные стежки Венди.

На втором стежке она словно ощущает иглу в собственной коже – это доктор Харрингтон со своими лекарствами, чтобы она успокоилась, чтобы заснула. Пытается убедить, что Неверленд – просто фантазия. На третьем стежке Питер наконец кричит, машет головой из стороны в сторону. Не дожидаясь просьбы Венди, Тигровая Лилия подаётся вперёд и держит его изо всех сил.

Тигровая Лилия плотно сжимает зубы. Но Питер. Питер… Щёки у него мокрые от слёз, и он так трясётся, что стежки ложатся вкривь и вкось.

Тихонько, так тихо, что Питер, наверное, и не слышит, Венди запевает колыбельную. Он искал маму. Хотя бы это она может ему дать, если уж не может большего. Получается скорее шепот, чем песня, скомканная и оборванная. Она пела эту песню Джейн, когда она просыпалась от кошмаров. Когда-то давно она пела её и Джону с Майклом.

Она шьёт в ритме песни. В глазах Питера крутятся звёзды, серебряное пламя. Он не издаёт звуков, но его губы выводят её имя. Венди колеблется.

Можно проявить милосердие. В конце концов, когда-то она считала его своим другом. Но мир и так создан в основном для мальчишек вроде Питера, мальчишек, которые обычно вырастают в мужчин вроде отца Неда, развязывают войны, с которых мальчики вроде Майкла возвращаются изломанными. Такие мальчишки никогда не встречаются с последствиями. Она не может быть его матерью, не может больше защищать от самого себя.

Венди вновь втыкает иголку. Аккуратные мелкие стежки соединяют мальчика с тенью, чудовище с плотью. И по мере продвижения Венди наблюдает, как стремительно возвращается память – так же неумолимо, как её собственная. По венам Питера будто чернила расплываются, Венди видит это. Он брыкается, дрожит, и земля трясётся вместе с ним. Камни подскакивают и скатываются в яму.

– Продолжай, – говорит Тигровая Лилия.

Она произносит это так напряжённо, что Венди поднимает голову и едва не роняет иголку. Швы на коже Тигровой Лилии лопнули и разошлись. Свет того же оттенка, что и кровавое освещение пещеры, выбивается изнутри, а вокруг порхают хлопья пепла. Венди подаётся к ней, но Тигровая Лилия отступает назад.

– Нет. Доделай, – скалится она. Глаза даже ярче, чем кожа, и Венди не смеет ослушаться.

Воздух вокруг Тигровой Лилии дрожит, как вокруг тени Питера, частички пепла улавливаются и прилепляются обратно к её щёкам, к рукам. Венди видит, как та усилием воли удерживает своё тело. Если Венди остановится теперь, значит, всё, через что они прошли, было напрасно.

– Держись. – Венди вновь возвращается к шитью.

Пещера вновь сотрясается, кусок сталактита отламывается и рушится на землю, едва не задевая её. Она думает про Джейн и Тимоти, надеется, что они в безопасности, что не боятся. Гибкое тело Питера выгибается дугой, пытаясь отодвинуться от собственной тени, разорвать стежки.

Тигровая Лилия хватает его крепче. Её руки дымятся там, где она касается плеч Питера, но она не разжимает хватку. Венди собирается с духом. Она просила Джейн быть храброй; ей самой тоже придётся стать храброй. Она втыкает иглу и сосредотачивается на том, чтобы стежки были точно такими, как показывала много лет назад Мэри. Она не обращает внимания ни на что: ни на падающие камни, ни на горящую Тигровую Лилию, только на Питера.

Он всё тот же маленький мальчик, которым всегда и был: древний и юный, он будто горит в лихорадке от её прикосновений. Кажется, это никогда не закончится, но наконец-то Венди затягивает последний стежок. Вот теперь она позволяет рукам дрожать, страх и адреналин захлёстывают её. Она едва не роняет ножнички, пока обрезает нитку, и закрепляет её. Готово.

Руки устало падают вдоль тела. С другого края пещеры доносится крик Джейн.

Звук прошивает Венди насквозь, как удар молнии. Она вскакивает, забыв про усталость, забыв про Питера, забыв про всё на свете. Она лезет вверх по склону, но камень вылетает из-под ног, и она падает. Больно ударяется коленом об землю, удерживает вскрик. Сила тяжести тащит её обратно на дно каменной чаши, где всё ещё дрожит Питер. Не обращая внимания на пульсирующую боль и напухающее колено, она вновь поднимается на ноги. На четвереньках она выбирается по упавшим, скользящим камням. Нужно добраться до Джейн.

Когда она добирается до верха склона, Питер стонет. Венди оглядывается. Всего на миг, но и этого достаточно.

– Иди! – кричит Тигровая Лилия.

Но Венди смотрит только на Питера и не может оторвать взгляд. Он лежит, свернувшись на боку в комочек, дрожит, а его чудовищная тень раскинулась вокруг. Она шевелится вместе с ним – его неотделимая часть. Его глаза резко распахиваются и смотрят на Венди. Становится нечем дышать. Венди летит в первый раз, оставив детскую далеко позади. Она мчится сквозь тьму, и впереди её ждёт всё самое чудесное. Никакое зло не коснётся её. Хочется подбежать к нему. Утешить – даже сейчас. Она ненавидит его за это, а себя ненавидит ещё сильнее.

– Иди! Ну же! – крик Тигровой Лилии пощечиной возвращает Венди в реальность.

Венди смотрит, как Тигровая Лилия обхватывает Питера руками. Встаёт, поднимая его с собой, и тень волочится за ним. Он теперь гораздо тяжелее, чем раньше, и Венди видит, как нелегко это даётся подруге, но та выпрямляется, встречает взгляд Венди, оскалившись по-звериному.

От глаз Тигровой Лилии невозможно отвести взгляд. Они как янтарь, и они с вызовом смотрят на Венди. Она прекрасна и ужасна, она всё ещё горит и распадается на части, но остаётся целой. А Венди в это время хрупкая, как стекло. Если она позовёт Тигровую Лилию по имени, если скажет хоть что-нибудь, она разобьётся. А она нужна дочери. Венди разворачивается.

Это простое движение значит для неё всё, оно как глубокая рана в самое сердце, но она сейчас не может позволить себе жалость – ни к себе, ни к другим. Она бежит, как может, ковыляет сквозь вспышки боли в колене. Сердце колотится, выстукивая имя: Джейн. Джейн. Джейн.

Пещера всё ещё рвётся на части. Среди шума слышны всхлипы. Это звук, который отдаётся в сердце каждой матери, и он попадает в самую сердцевину. Это её дочь плачет.

Венди ещё ускоряется. Ноги едва не подкашиваются от облегчения, когда она видит Джейн, которая съёжилась на полу пещеры. Но здесь случилось что-то очень плохое.

– Ну, вставай же, – сквозь слёзы говорит Джейн.

Сердце Венди пропускает удар. Джейн вся в крови, руки перепачканы алым, ночная рубашка тоже. Она борется с тяжестью, пытается поднять Тимоти на ноги. Его тело – словно безвольная тряпичная кукла. Сердце Венди вздрагивает в недобром облегчении. Это его кровь, а не Джейн. Та рана от меча Артура, которая была ненастоящей, теперь кошмарно настоящая.

– Мама! – Джейн замечает её, и слово, полное боли, пронзает Венди. Джейн смотрит на неё совершенно убито.

Венди никогда раньше не видела такое искреннее горе. Одним взглядом Джейн умоляет её помочь, всё исправить, но Венди ничего не может поделать. Это понимание выворачивает нутро. Хочется упасть на колени, обнять Джейн и забрать всю её боль. Но это невозможно. Пещера всё ещё рушится вокруг, и если сейчас пощадить чувства Джейн, они обе умрут.

– Мама, нужно помочь ему! – Она тоже знает, её маленькая девочка. Джейн достаточно умна, чтобы понимать правду, но прямо сейчас груз слишком велик. Ей и не следует его нести, но Венди не может позволить себе быть доброй. Они ещё не в безопасности. Они ещё не на свободе.

– Нет.

Слово резко вырывается из глотки. Нужно бы как-то утешить Джейн, но в Венди не осталось сострадания, да и не ей кого-то жалеть. Потому что это Венди сшила Питера и его тень; это Венди превратила рану Тимоти в настоящую.

Она знает, что почувствует, коснувшись горла Тимоти. Пульс не будет торопливо колотиться в нём. Не будет судорожных попыток вдохнуть. Не будет трепета надежды под рукой. Венди заставляет себя посмотреть на по-детски округлое лицо мальчика и выжигает его в памяти. Она не знает его, но, может, когда-то знала. Ребёнок. Просто маленький мальчик, младше её дочери, потерянный, заблудившийся так далеко от дома.

– Пойдём, Джейн. – Венди протягивает руку.

Джейн ещё сильнее вцепляется в Тимоти, уставившись на маму, будто видит её впервые. Тимоти хотя бы не умер в одиночестве; её дочка была с ним, крепко его обнимала, а может быть, спела ему колыбельную. От этого не становится легче, да и ничто не сможет облегчить эту ношу.

– Мы должны ему помочь. Я обещала, что буду его защищать. – Голос Джейн срывается, дрожит, она судорожно вдыхает.

Венди закрывает глаза. Одна секунда. Один вдох. Она видит, опустив веки, как горит Тигровая Лилия. Жизнь несправедлива – узнаёшь это, когда взрослеешь. Она сказала это Питеру, а теперь и сама глотает эту горькую пилюлю. Венди открывает глаза. Она не может ненавидеть себя за то, что собирается сделать; Джейн будет от всей души ненавидеть их обеих – но только если выживет.

Земля вздымается под ногами, едва не опрокидывая Венди. В колене пульсирует боль, кости будто скрежещут друг о друга, когда она делает шаг, пытаясь вернуть равновесие. По камню проходит разлом, трещина бежит по стенам и полу. Времени больше нет.

Венди хватает дочь за руку – наверное, грубее, чем нужно. Джейн кричит, но не от страха, а от ярости и разочарования. Венди знает, каково это – обещать кому-то, что с ним ничего плохого не случится, но не справиться. Она перебрасывает Джейн через плечо. Джейн беспорядочно колотит кулаками по её спине и тянется к Тимоти. Венди терпит: тут больше ничего не поделать.

Она выносит Джейн из пещеры. Путь через трещину в скале она проделывает в один миг, несмотря на то, что земля уходит из-под ног, а мир раскалывается на части. Несмотря на вес Джейн на плече.

Когда она останавливается снаружи, холодный воздух режет кожу. Луна всё ещё полная, но теперь она кровавого оттенка. Всё вокруг, даже сама тьма, рушится, трещины бегут по межзвёздному пространству. Джейн безвольно свисает с плеча, устав злиться, и тихонько всхлипывает.

– Вторая звезда справа, – бормочет Венди, надеясь, что обратный путь такой же, что можно в самом деле летать и без счастливых мыслей. – И прямо до самого утра.

Некогда сомневаться и раскаиваться. Изо всех сил держа дочь, Венди взмывает навстречу ветру, в небо, покидая Неверленд в последний раз.

15. Дома

Лондон – день спустя

Тени сгущаются в углах комнаты Джейн. Она дома, вокруг её вещи, но всё как-то неправильно: бабочки в коробочках, аккуратно подписанные ряды засушенных листьев и полированных камней. Пусто. Безжизненно. Всё это может принадлежать и какой-нибудь другой девочке, а она сама будто не отсюда, она самозванка, что захватила комнату той девочки. Занавески на окне, покрывало на кровати, кукольный домик, который дедушка подарил на пятый день рождения, – как все эти вещи, что окружали её годами, могут оказаться одновременно такими знакомыми и чужими?

Она садится, поджав колени к груди и обняв их, и тщательно осматривает комнату. Она почти скучает по сопению спящих мальчишек, по напряжённому ожиданию, что наполняло лагерь Питера. Один клубок теней в углу около кукольного домика привлекает её внимание, и она замирает. На мгновение он напоминает фигуру мальчика с круглыми, как луна, доверчивыми глазами. Тимоти.

А потом тени снова становятся просто тенями, и надежда разбивается. Грудь болит от подступающих слёз. Но она уже так много плакала и смертельно устала хныкать. Злость вплотную следует за её болью, заполняет её, и от этого щёки горят.

Мама могла спасти Тимоти, но отказалась. Она бросила его, а не вернулась за ним. Она бросила их обоих, вообще-то. Если бы она осталась, а не потащила Питера в глубь пещеры, Тимоти бы выжил.

Дверь в коридор приоткрывается, и Джейн снова замирает, вцепившись в покрывало. В щелочку видно мамино лицо, и Джейн порывается отвернуться и отказаться говорить с ней. Но в то же время на языке у неё столько вопросов, и задать их некому, кроме мамы.

Мама заходит, тихо прикрывает дверь и садится на краешек кровати Джейн. Лицо у неё опустошённое, усталое. Она кажется меньше, чем та женщина, которую Джейн видела в Неверленде, та женщина, которая представлялась ей героиней маминых сказок.

Помедлив, мама берёт Джейн за руку, и Джейн не возражает. Они сидят в тишине, мама поглаживает её по тыльной стороне руки. Как вещи в комнате кажутся одновременно знакомыми и незнакомыми, так и мама словно сразу и рядом, и где-то очень далеко отсюда.

– Почему? – Из всех вопросов, которые вертятся в голове, Джейн выуживает только этот, и мама поражённо смотрит, когда Джейн задаёт его вслух.

Она выпускает ладонь Джейн и поднимает взгляд, встречаясь с ней глазами. Джейн настаивает, ощущая в этот миг себя жестокой и мстительной. Мама виновата в смерти Тимоти и наверняка понимает это. И если она признает вину, если ей будет больно, тогда, может быть, боль в груди Джейн утихнет хоть чуточку.

– Что случилось? Почему умер Тимоти? Он вообще не был ранен, а потом ты увела Питера и… – дыхание прерывается. Слов нет. Если она заговорит снова, то расплачется, а с неё уже хватит слёз. Она сжимает губы, выдерживает мамин взгляд и ждёт.

– Ох, Джейн. – Мама тянется к её волосам, но роняет руку.

Даже рассердившись, Джейн жалеет, что мама не коснулась её. Хочется прижаться к маминой руке, чтобы её погладили и сказали, что всё будет хорошо. Морщины у её рта и глаз тянут всё лицо вниз, и мама выглядит намного старше, чем когда бы то ни было раньше. Джейн жалеет, что спросила, но не отказывается от вопроса. После стольких лет секретов у неё есть право знать.

Она ждёт, что мама будет сопротивляться, уходить от ответа или ввернёт очередную миленькую ложь вроде сказок про Ловкую Швейку и Белого Воробья. Но вместо этого мама аккуратно кладёт руки на колени и выпрямляет спину.

– Прости, Джейн, – говорит она. – Ты заслуживаешь знать правду, и мне следовало давно рассказать тебе.

Она встречает пристальный взгляд Джейн. Даже в темноте Джейн видит на лице мамы следы груза, который она несёт. Она тоже чувствует эту тяжесть. Сожаление, но не только об ушедшем, но и о том, что она ещё потеряет в будущем. Свернувшись на кровати, Джейн вдруг чувствует, что стоит на грани. Пересечёт её – и возврата не будет. Мама готова считать её взрослой, но от этого ей больно. Джейн в самом деле этого хочется? Она почти готова взять свои слова назад, но молчит, упрямо сжимает губы и ждёт, что скажет мама.

И мама говорит. Она рассказывает про ту ночь, когда она сама была ненамного старше Джейн, и в её окно влетел мальчик, который держал в руках тень и просил пришить её обратно. Она рассказывает, и Джейн едва верит её истории – но не фантастической части о путешествии в другой мир, потому что такое и с ней случилось, а той части, где говорится, что произошло после. О том, как маме никто не верил. Как её запирали. Как наказывали. И всё только потому, что она отказывалась отринуть Питера. Когда её выпустили из заключения, мама только и умела, что хранить тайны. Джейн слышит, с какой болью мама говорит – её голос хрипит и срывается. Она винит себя за то, что Джейн похитили.

Это уже слишком. Джейн – переполненная чаша, которая вот-вот прольется. Голова болит, она чувствует себя потерянно – не как после непонятного липкого и сладкого чая Питера, а словно плакала часами и совершенно опустошена. Только сухие глаза горят в темноте, пока она пытается уложить в голове и осознать всё, что рассказала мама.

Но мама ещё не договорила. Она рассказывает про настоящую тень Питера, про то, как пришила её обратно и соединила чудовище и мальчика. Рассказывает, как превратила смерть в Неверленде в настоящую.

И наконец, когда слова заканчиваются, она поднимает руку и кладёт её на руку Джейн. Джейн не отдёргивает свою, она слишком потрясена.

– Я знаю, что прошу слишком многого, Джейн, что нельзя сразу принять всё это. Но ты была там. Ты встретила Питера. Ты знаешь. – Мама говорит тихонько, устало опустив плечи.

Джейн кидает взгляд за окно, пытаясь определить, где находится луна. Как долго мама говорила? Время странно идёт с тех пор, как они вернулись, словно они принесли с собой частичку магии Неверленда. Кажется, что в один миг пещера в Неверленде оказалась её спальней, словно они мгновенно перенеслись. Их как будто не было несколько недель, но очевидно, что здесь, в Лондоне прошло только два дня. Это вроде бы невозможно, но иногда мир здесь замедляется, а иногда ускоряется – мама и это объяснила с усталой печальной улыбкой.

– Можно считать, что нам повезло, Джейн. Мы не пропустили слишком многое, пока были там.

Мама так говорит это, что понятно – тут нечему радоваться, и ещё понятно, что мама тоже это осознаёт.

– Знаешь, я так долго хранила эту тайну, ты – второй человек, которому я это рассказываю, – говорит мама, когда уже всё сказано.

– Папа? – спрашивает Джейн.

Мама с сожалением качает головой.

– Мэри, – говорит она. – Кухарка.

Она берёт руку Джейн, соединяет их ладони на покрывале, затем прижимает второй рукой, держа ладонь Джейн между своими.

– Папа ещё не знает. Я намерена вскоре рассказать ему, но до того я буду очень благодарна тебе, если ты сохранишь мой секрет ещё немножко. Я знаю, что нечестно просить тебя об этом.

Кажется, что мама добавит что-то ещё, но она замолкает, оставив оборванную фразу, понимая несправедливость и ничего с нею не делая. Джейн не знает точно, что именно мама сказала папе насчёт того, где они были. Прошлой ночью – будто целую жизнь назад, – когда она должна была уже спать, лежа в постели после тёплой ванны, которой ей так не хватало в Неверленде, она услышала обрывки разговора, который не был предназначен для её ушей.

– …не следовало уходить, не сказав тебе… так боялась.

– …как она вообще умудрилась уйти из дома… забраться так далеко в одиночку? Что мы скажем полиции… братьям и моему отцу?

– …в маленькое приключение. Ты же знаешь, какая она любопытная и упрямая… что мы им скажем… дома. Вот что главное. Джейн дома, в безопасности, и только это и важно.

Рука Джейн застывает в ладонях матери, но мама крепко держит и пока что не выпускает. Лицо у неё снова мрачное, и Джейн снова ощущает эту почти материальную ношу.

– Обещаю, Джейн, как только я поговорю с твоим папой, я больше никогда не попрошу тебя молчать об этом. Сможешь говорить о Неверленде с кем угодно – с папой, с Кухаркой, со мной, даже с дедушкой. – В глазах мелькает испуг, но мама продолжает: – Можешь задавать мне любые вопросы, и я обязательно отвечу правду. Больше никаких тайн. И ты можешь нести эту правду миру, куда угодно, но, Джейн, пойми – это твой выбор.

Мама сильнее сжимает её ладонь, потом отпускает её. Руке становится зябко без маминых рук. Она думает про маму в том ужасном месте, про которое она рассказывала, в лечебнице имени Святой Бернадетты. Она понимает, о каком выборе говорит мама, и знает, что никакого выбора нет. Рассказать правду и считаться лгуньей или утаить истину и врать всем знакомым.

Она беспокоится не только за себя, но и за маму. В маминых глазах появилось такое особое выражение, когда она упомянула дедушку – то же самое ощущалось в подслушанном разговоре между мамой и папой. Если Джейн скажет правду, она рискует навредить не только себе, но и маме.

Это несправедливо, потому что мир вообще несправедлив, но, может быть, это и означает повзрослеть. Это не просто возможность узнать о мире больше, стать учёной, как она всегда и мечтала, но столкнуться с разочарованием, самой хранить секреты, выбирать, что правильно, а что нет, пытаться делать верный выбор, руководствуясь только собственным чутьём, пусть даже она знает, что может ошибиться.

Джейн не желает этой ноши, она не знает, что с нею делать, но уже поздно от неё отказываться. Она пересекла эту грань, и дверь за спиной закрылась. Нельзя забыть то, что узнала, и это бесит. Нельзя вернуть Тимоти. Нельзя ответить честно, когда отец спросит, где она была, – пока что нельзя. Нужно хранить секрет от дядей, особенно от дяди Майкла, потому что правда только навредит им. А хуже всего то, что нельзя доверять маме – по крайней мере, не до конца; и всё-таки она единственная, кому Джейн вообще может доверять. Только с ней можно говорить свободно, только она поймёт.

Хочется отпихнуть маму – Джейн задыхается от груза знаний, что был вручён ей. В то же время хочется обхватить её руками и умолять остаться. Джейн боится теней в комнате, боится увидеть Тимоти вновь, боится пальцев, что постучат по стеклу и позовут во тьму.

Джейн ничего не говорит.

Через какое-то время мама поднимается. Она разглаживает перед юбки и вздыхает. Наклоняется и целует Джейн в лоб. Губы у неё сухие.

– Уже почти утро, – говорит мама невероятно измотанным голосом – Джейн ещё не слышала у неё такого печального тона. – Но всё равно, попытайся заснуть, если сможешь.

Мама достаёт что-то из кармана и оставляет на одной из множества полок, что идут по стенам комнаты Джейн. Вещь издаёт тихий стук. Когда мама отходит назад, Джейн видит, что это наконечник стрелы – такой же, каким она стреляла в Артура из рогатки Тимоти. Мама положила его рядом с тем, что подарила Кухарка, но тот, который принесла мама, необычно светится в темноте. Мама с сожалением гладит обколотый камень кончиками пальцев, потом отворачивается.

Джейн наблюдает, как мама пересекает комнату. Та медлит, оглядываясь с непонятным выражением лица. Она как будто пытается разгадать Джейн, словно та – незнакомка, которую она видит впервые. Джейн, кажется, понимает. Мама выходит в коридор и плотно закрывает дверь, похищая весь свет. На памяти Джейн это первый раз, когда дверь не приоткрыта, и комната теперь кажется намного темнее. До самого рассвета с Джейн останутся только слабые огни города и свет земной луны и звёзд – совсем не таких ярких, как в Неверленде.

Джейн выбирается из кровати, опускается на колени и лезет рукой под матрас. Вытаскивает маленький камешек – тот, из супа Питера, который она чуть не проглотила в первую же ночь в Неверленде (по крайней мере, в первую ночь, которую она чётко помнит). Держит его некоторое время в руке. Он выглядит так безобидно. Вот так же чудовище может выглядеть мальчиком, а улыбка может оказаться угрозой. Она смыкает пальцы, давая камешку впиться в кожу, идёт туда, где минуту назад стояла мама, и кладёт камешек рядом со стрелой из Неверленда.

Она ещё не решила, в чём она соврёт, а где скажет другим правду, но в одном уверена – она не будет лгать самой себе, и она никогда не забудет.

Лондон – два дня спустя

Венди сидит у большого окна, что выходит на улицу. Она проводит руками по юбке, касается рукавов. В них нет никаких потайных кармашков: прошло время тайн. Она машинально потирает колено, которое уже почти не болит. Складывает руки на коленях, но они немедленно порываются вновь вспорхнуть. Приходится прилагать усилия, чтобы они лежали спокойно.

Прошло два дня с тех пор, как она вместе с Джейн вернулась из Неверленда. Два дня – а она до сих пор не нашла верных слов для разговора с Недом. Она сказала ему, что нашла Джейн, когда та потерялась среди деревьев, – полуправда, которая позволила ему предположить, что речь идёт о парке. Не пришлось притворяться, что она измотана и до смерти перепугана. Это была правда – чувства одолели её: страх, горе, но ещё и радость оттого, что Джейн дома. Сил не осталось, и она умоляла дать ей время.

Часть её хочет лежать в кровати и болеть, как она сделала, когда впервые вернулась из Неверленда много лет назад. Позволить лихорадке победить. Позволить потере проявиться болезнью. Но теперь она мать: у неё есть обязанности, нельзя прятаться от них.

Венди обещала, что если Нед даст ей время прийти в себя, то она всё ему расскажет – и она собирается поступить именно так. Но это не значит, что ей не страшно. Они с Недом всегда сотрудничали, но теперь она видит подозрение и сомнение. А Джейн – с ней всё неясно; понятно только, что ей больно смотреть на дочь новыми глазами.

Это вовсе не конец лжи и полуправде, что приросла к ней, как вторая кожа, и это гнетёт Венди. Нужно подумать о братьях и о свёкре. У Венди для них есть история о том, что Джейн ночью выбралась из дома, собираясь отправиться на поиски приключений в одиночку. Но потом заблудилась, не смогла найти дорогу домой, напугалась, что попадёт в неприятности, и пряталась, пока Венди её не нашла. Дочь выглядит легкомысленной и глупой в этом рассказе – а Джейн вовсе не такова, – но Венди с болью признаёт, что уж свёкор точно в это поверит. Девочки ведь вечно витают в облаках, а в головах у них пусто, и это не зависит от возраста.

Так что остаётся только Нед. В конце концов, Венди не особенно заботит, поверят ли ей свёкор и братья. Ей важно только, чтобы Нед поверил и доверился ей.

Венди бросает взгляд на вход. Дом скоро перестанет быть в её распоряжении. Скоро придётся рассказать правду.

Она опускает взгляд на руки. Мелкие порезы и царапины, которые они с Джейн получили, убегая из пещеры, – тогда Венди едва замечала их – уже почти зажили. Наверное, даже шрамов не останется. Следует радоваться. Вместо этого она ощущает какое-то онемение и пустоту. Не такую пустоту, с которой она жила годами – чувство потери, оставшееся на месте вырванного Питером куска памяти. Это скорбь по тому, что всегда было с ней, а теперь пропало, как безделушка или фотография, что стояла на каминной полке, а потом разбилась так, что не починить.

Последние две ночи, после того, как все расходились по постелям, Венди долго сидела на окне, мучительно пытаясь разыскать вторую звезду справа в темноте ночного неба. Теперь все звёзды выглядели одинаково; внутри она тоже искала, вороша обрывки памяти о Неверленде. Она больше не ощущала его. Неверленд не пропал, но Венди больше не могла его коснуться. Остров ли изменился или сама Венди, или они оба, но дверь в любом случае была заперта, и она боялась, что бесполезно подглядывать в замочную скважину – дверь не откроется.

Даже те воспоминания, что поддерживали её в лечебнице, начали рассыпаться. Теперь, когда она закрывает глаза, она видит горящую Тигровую Лилию. Видит Питера, за которым тянется его потрёпанная тень, мальчик и чудовище одновременно. Она выбрала Джейн, и она никогда бы не сделала другой выбор, предоставься ей тысяча возможностей, но от этого не легче.

Какая-то её часть всегда верила, что Неверленд останется с ней навсегда – убежище на всякий случай. Теперь этот путь закрыт, отныне и навсегда придётся жить здесь, в одном-единственном мире.

Снаружи деревья колышутся на фоне затянутого облаками неба. Собирался дождь, но Нед и Джейн пошли на прогулку. Венди не может винить их за то, что им не хочется находиться с нею в одном доме. Нед проявлял терпение по отношению к Джейн, но Венди знает, что им обоим было нелегко. Она тактично объяснила, что Джейн очень напугалась, что ей нужно время и что дочь поговорит с Недом, когда будет готова, но боль в глазах Неда от этих слов едва не подкосила её.

Правда едва не вырвалась тогда, но Венди струсила. Что, если Нед не поверит? А если поверит? Как изменится их жизнь?

Она смотрит, как дрожат листья, показывая ветру серебристую изнанку. Собирается гроза. Хочется довериться Неду – верить, что, если ему рассказать эту тайну, ему хватит сил, хватит великодушия простить её. Но что, если она хочет слишком многого? Не будет ли чересчур просить его о таком, когда он отдал ей своё сердце, вручил ей письма для Генри, а вместе с ними и всего себя, а она отказалась поступить так же?

Венди вновь вспоминает ту первую ночь с Недом после свадьбы. Прошла будто целая жизнь. Они тогда совсем не знали друг друга, но Нед шагнул через эту пропасть, рискнул. Она никому не выдала его тайну, но не хуже ли то, что она не выдала ему свою?

Прочитав письма, Венди спросила Неда, был ли у него кто-то, кроме Генри, и он ответил «нет». С неловкостью, краснея при одной мысли, она сказала, что не против. Он сказал то же самое, и они вместе рассмеялись над своим волнением и смущением. Венди кажется, что именно тогда родилась её любовь к Неду. Не как к мужу, а как к другу. К одному из её лучших друзей.

В тот ранний период отношений они осторожно учились находить общий язык и никогда не ругались. Не было ревности. Они редко спорили. Проблемы возникали, только когда к ним приезжал отец Неда, и он нависал тенью над ними обоими.

Они даже родителями стали так же, как и супругами, – вместе. Когда родилась Джейн, они стали любить друг друга только сильнее. Мэри мгновенно привязалась к Джейн – так же, как к Неду. Неду она стала как будто сестрой, а Джейн – чем-то между сестрой и тётушкой.

Когда Джейн была маленькой, Венди и Нед подробно объяснили ей, что Мэри нужно звать не по имени, а по должности – Кухаркой, чтобы она не проболталась при отце Неда. Венди было неприятно, но Мэри, казалось, это отчасти забавляло. Дома, наедине, Мэри смешила их до колик в боку, точно изображая отца Неда. Они были счастливы вместе. Это была семья, которую они выбрали.

Но и тогда Венди многие годы крепко держалась за Неверленд и ни с кем не делилась. Ни с дочерью. Ни с мужем. Даже теперь она не совсем понимает почему. Какое-то ребячество, желание спрятать частицу себя на всякий случай, жажда сохранить правду после стольких лет лжи? Или ещё хуже? Неужели какая-то крошечная её часть оставила собственную дочь без защиты, чтобы она стала приманкой, надеясь, что Питер вернётся?

Шум от двери гостиной привлекает внимание Венди. Входит Мэри с чайным подносом. Опускает его, садится, и Венди машинально тянется к чайнику, чтобы налить чаю себе и ей. Она не сразу замечает, как непривычно прямо сидит Мэри. Слова тяготят её, и желудок Венди сжимается ещё до того, как Мэри начинает говорить.

– Не самое лучшее время, но вообще-то такое всегда не вовремя, – говорит Мэри, прямо и без экивоков. – На продажу выставили местечко, которое идеально подходит для моей лавки. Я знаю, что сейчас не лучшее время начинать своё дело, но я скопила большую часть нужной суммы, а место слишком хорошее, чтобы упускать. Я уже поговорила с Недом, и он согласился помочь мне договориться с банком насчёт ссуды. Я пока ещё не уведомляю тебя официально. Место ещё не совсем готово, но я хотела, чтобы ты узнала как можно раньше. Лучше побыстрее покончить с этими неприятными разговорами.

Мэри пристально смотрит на Венди, изгибает губы в кривой улыбке на последних словах. Даже теперь Мэри язвит, но она права – лучше как можно скорее покончить с этими неприятными разговорами и не оставлять их назревать нарывом. Но в то же время Венди видит, что на словах Мэри храбрится, а внутри ей страшно. Венди знает, что это случилось бы рано или поздно; давно уже пора, но она всё равно ощущает, что из неё будто вырвали ещё один кусок.

Венди хватило и того, что чуть раньше в этом же году Мэри захотела переехать в маленькую комнатку, которую она снимала бы самостоятельно. Она пришла с этой идеей к Венди с Недом, убеждая их, что всё просчитано, что ей хватит денег и на аренду, и на то, чтобы откладывать и построить себе жизнь, о которой она мечтала. Венди понимала, конечно, понимала – у Мэри никогда не было своей жизни, своего угла – мамина свадьба унесла её через океан, заперла в лечебнице. Теперь кажется, что Мэри, наверное, пыталась подготовить их к грядущему, разделяя отъезд на части, чтобы обеим было не так трудно.

– Ничего не изменится, – сказала тогда Мэри. – Мы всё та же семья.

Венди тогда сложно было в это поверить. Да и теперь нелегко. Но когда-то она не верила, что выживет, покинув лечебницу Святой Бернадетты и лишившись возможности видеть Мэри каждый божий день. Но она выжила, а их отношения только укрепились. Это она тоже перенесёт, ничего не изменится. Жить отдельно от них, работать отдельно, жить своей собственной жизнью – Мэри заслуживает этого. И Венди верит, что Мэри всё так же будет выбирать их, что они все выберут друг друга, как и всегда. Любовь, что связала их, удержит их вместе.

– Вообще-то, – говорит Мэри, опустив взгляд на руки, – деньги у меня уже были, просто я трусила.

Если уж Мэри трусила, то Венди трусила куда сильнее. Она слишком долго полагалась на Мэри, и если Мэри тоже полагалась на неё, то совсем не так сильно.

– Ты будешь самой лучшей, – слова вырываются слишком быстро, и Венди чувствует, как подступают слёзы. – Я имею в виду, ты ведь научила готовить меня. Если уж ты это осилила, то сможешь что угодно.

Она смеётся, или пытается рассмеяться, и не выдерживает. Вытирает слёзы.

– Прости. Я рада за тебя, правда рада. Ты же всегда этого хотела.

Мэри ставит чашку с нетронутым чаем и придвигается ближе, прижимаясь лбом ко лбу Венди.

– У нас ничего не поменяется, – говорит она.

– Нет. – Венди слегка качает головой. В глазах Мэри тоже слёзы. – Не поменяется.

Вот что бывает, когда взрослеешь. Венди слышит, как её же слова, которые она сказала Питеру, возвращаются к ней насмешкой, и она чуть не смеётся снова горьким, надломленным смехом.

– Эй, – тихонько говорит Мэри, подталкивая её лбом.

Годы облетают, и они снова в лечебнице. Всё ещё впереди, и на миг она почти желает вернуться. Откуда ей было знать, что быть матерью, что любить кого-то так сильно, как она любит Джейн, Мэри, Неда, окажется куда хуже, чем всё, что ждало её в сумасшедшем доме?

– Вдруг она навсегда меня возненавидит? – спрашивает Венди. Она не хотела начинать так, но слова уже вырвались.

– Ты её мама, – отвечает Мэри, не давая никакого ответа.

Венди не откликается, и Мэри отодвигается и закатывает глаза.

– Ты просто люби её и борись за неё, так поступают матери.

Венди вспыхивает, будто ей дали пощёчину. Мэри знает Джейн почти так же хорошо, как Венди и Нед, а кое в чём даже, может быть, и лучше. Она присутствовала с самого начала, с первых бессонных ночей, когда Венди шагала туда-сюда с новой тяжестью Джейн у плеча, измождённо напевая колыбельные. Мэри подогревала молоко на плите им обеим, нашёптывала сказки, когда у Венди уже пропадал голос – те же самые сказки, которые она раньше рассказывала в лечебнице, про Мальчика Кровавого Сгустка, Медведицу и Священную Выдру.

Венди вспоминает, как сияли глаза Мэри. Думала ли она о собственной матери, рассказывая сказки, или о малышке-сестре, которая умерла при рождении? Если кто-то и знает, как следует теперь поступить, как пробраться через ту пропасть, что Венди сама проложила между собой и дочерью, то это Мэри.

Люби её. Так просто и так сложно. Люби. Борись. Не сдавайся. Пора по-настоящему повзрослеть. Пора бороться за Джейн, за Неда, за Мэри, даже за Майкла и Джона. Она не сдастся, она придумает, как всё исправить, как исцелить всю боль, которую она причинила во имя Неверленда.

Через какое-то время Мэри берёт булочку-скон с джемом и сливками и подносит её ко рту Венди.

– Что думаешь? Я тут немножко повозилась с рецептом. Подумала, что, может быть, следует открыть не просто пекарню, а ещё и чайный магазинчик. Добавила бы эти булочки в меню.

Вопреки воле Венди откусывает кусочек, не беспокоясь, что крошки и капелька джема падают на юбку. Маслянистая булочка тает во рту, а джем сладкий, но не слишком.

– Идеально.

Мэри удовлетворённо ухмыляется и кладёт булочку.

Если бы ты могла выбирать, куда бы ты отправилась? Вернулась бы в Неверленд?

Давний вопрос Мэри, который она задала много лет назад, сидя под деревом на лужайке лечебницы Святой Бернадетты, возвращается к Венди. Тогда сказала, что Неверленд – это неправда. Она думает об изломанном теле Тимоти, о Питере, что сжался под весом собственной тени. Эта дверь для неё закрыта, но если бы она осталась открытой, вернулась бы Венди, зная всю правду? Она заявляла, что хочет знать правду, но, может быть, Неверленду лучше было оставаться сломанным, лучше было без неё? Она починила его, но слишком поздно – не спасла русалок, не спасла Тигровую Лилию. Она сшила друг с другом кусочки, но это не то же самое, что вылечить или вернуть целое.

Мэри толкает Венди в плечо, возвращая из фантазий. И сразу же Венди слышит, как открывается входная дверь – вернулись Джейн и Нед.

Сердце выстукивает сложный ритм. Мэри смотрит на Венди и уходит, забирая с собой чайные принадлежности. Приходится приложить все силы, но Венди остаётся на месте, только стряхивает с подола кучу крошек. В груди так тесно, что не вздохнуть. Весь дом замер, задержав дыхание. Пора повзрослеть. Давно пора.

Венди вспоминает, как летела в первый раз, держа Питера за руку, падая в небеса и дожидаясь, поймает ли её ветер. Сейчас то же самое: нужно верить, что когда она шагнёт в неизвестность, то эта любовь, её семья, жизнь, что она построила для себя, поймают её и не дадут упасть. Может, она и потеряла Неверленд, но может получить куда большее. Жизнь без тайн. Правду, что объединит её, Джейн и Неда. С Недом и Джейн ведь то же самое, что и с Мэри. Если они в самом деле хотят выбрать друг друга, секретов быть не должно. Когда Нед узнает, какая она на самом деле, Венди останется только верить, что он всё так же выберет её и они будут дальше любить друг друга, как и раньше. Так же, как она выбрала его, когда он доверил ей тайну Генри. Это сблизит их сильнее, чем когда-либо раньше.

Она сможет. Венди Дарлинг, девочка, которая училась летать, которая всё пережила, которая отказалась бояться.

Венди поднимает голову, выпрямляет спину и выходит к двери, где её ждут её муж и дочь. Нед и Джейн выжидательно и тревожно смотрят на неё. Венди выдавливает улыбку. Она собирается заговорить, и правда комом теснится на языке; она готова шагнуть в открытое небо и верит, что не упадёт.

Благодарности

Эта книга началась как шутка. Ну не совсем шутка, скорее что-то вроде «ха-ха, а что, если написать…», и я никому не собиралась её показывать. Но я в самом деле написала рассказ, и, конечно, это самый очевидный путь к началу романа. Первая благодарность – Мишель-Ли Барассо и Джонатану Ладену, которые опубликовали оригинальный рассказ Wendy, Darling в журнале Daily Science Fiction. Без них не было бы и этого романа. Вторая благодарность – всем, кто читал рассказ и оставлял положительные отзывы, кто говорил мне, как им дорога Венди и как хочется узнать больше о том, что с ней случилось. Их энтузиазм помог понять и мне, что в истории Венди в самом деле есть что сказать, и что мне очень хочется продолжить этот рассказ. А. Т. Гринблатт, Стефани Фелдман, Фран Вайлд, Сара Пинскер, Шивон Кэролл и И. Кэтрин Тоблер – огромное вам спасибо за то, что терпеливо читали, за восхитительную обратную связь и чудесную дружбу. Без этих людей книги бы тоже не случилось. Спасибо и моему агенту Барри Голдблатту, который поверил в Венди с самого начала, и невероятному редактору Софи Робинсон, которая смогла увидеть и по-настоящему понять Венди. Я благодарю также Джо Харвуда, Хэйли Шеперд и всю команду Titan Books – они помогли сделать так, чтобы история о Венди засияла, их стараниями эта книга выглядит просто потрясающе. Спасибо Мэтту и Эми Буш за годы смеха и чудесной дружбы. Спасибо моему мужу Дэррику – за всё, за то, что он лучший спутник жизни, о котором я могла мечтать. Спасибо всей моей семье за то, что верили в меня, поддерживали, болели за меня изо всех сил, даже когда то, что я писала, не совпадало с их вкусами. Мне так повезло, что вы у меня есть. И, наконец, спасибо Дж. М. Барри за вечную сказку о мальчике, который отказался взрослеть, и о том, какую тьму и опасности это несёт в себе.

Э. К. Уайз – автор рассказов, которые публиковались в двух сборниках от Lethe Press, повести, опубликованной Broken Eye Books, и рассказов, которые появлялись, помимо прочего, в таких изданиях, как Uncanny, Tor.com и The Best Horror of the Year Volume 10. Она – лауреат и дважды финалистка премии Санберст за канадскую фантастическую литературу, дважды становилась финалисткой премии «Небьюла» и один раз – премии «Лямбда». Помимо писательства, она пишет обзоры для книжного блога The Book Smugglers и для Apex Magazine.

@ac_wise

www.acwise.net

Content

Э. К. Уайз
Дорогая Венди

1. Дорогая Венди

2. Никогда-никогда

3. Вторая звезда справа

4. Потерянные мальчики

5. Прямо до самого утра

6. Прятки

7. Поиграем в войну

8. Охота

9. Ледяная девочка

10. Выдумка

11. Запретная тропа

12. Секрет Питера

13. Вот и чудовища

14. Театр теней

15. Дома

Благодарности