Мэгги Стивотер

Сновидец. Мистер Невозможность

Maggie Stiefvater

DREAMER trilogy. Call Down the Hawk Book 2

Copyright © 2021 by Maggie Stiefvater

© Полячук Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Мелиссе

Я – земля, я – вода, по которой ты ходишь,

Я – Солнце, Луна и звезды.

Группа Фантограмма, «Мистер Невозможный»

Так и шли эти игры, с переходом на бег,

До того, что лежало, с виду как человек.

Роберт Фрост, «Трофеи фей»

Ох, ты можешь представить себе все что угодно, стоит только попытаться!

Доктор Сьюз, «Ты можешь представить все что угодно»

Пролог

В тот день, когда они пришли за Зетом, стояла чудесная погода.

Вероятнее всего, дело происходило в Иллинойсе или в одном из тех штатов с навязчивой буквой «И». Индиана. аЙова. вИсконсин.

Поля, но не те, что печатают на открытках. Никаких живописных амбаров. Или колоритно ржавеющей сельхозтехники. Просто жнивье. Невероятно голубое небо. Вспаханная в конце сезона нива выглядела яркой и белесой. Все казалось предельно четким. Словно отпуск у океана, только без океана. Открывавшийся пейзаж рассекало надвое идеально ровное, побелевшее от соли полотно шоссе.

Единственным транспортным средством в пределах видимости был фургон с ярко-красной кабиной и прицепом с надписью: «РЕШЕНИЯ ДЛЯ ЖИЗНИ» • АТЛАНТА • НЬЮ-ЙОРК • НЭШВИЛЛ. Слова сопровождались черно-белым рисунком кресла в стиле эпохи короля Эдуарда, вот только кресел там не было. Внутри были они. Модераторы. Местные хозяева, команда-победитель, те, кто ежедневно упорно трудился, стараясь предотвратить конец света. Во всяком случае, именно об этом кричала надпись на их жестянке: собрание благоразумных взрослых, объединившихся, чтобы остановить сверхъестественную угрозу, о существовании которой большинство людей не подозревали, то есть устранить Зетов.

Их называли Зеты по первой букве «з», подобно тихому «ззззз» во сне, где они превращались в оружие. Зет, как «зеро», намекая, сколько осталось бы от этого мира, если бы не своевременное вмешательство Модераторов.

В мире сохранилось не слишком много благородных призваний, но это, несомненно, было одним из них.

За рулем мебельного фургона сидел Беллос, несмотря на то, что совсем недавно парень лишился руки. Рамси ехал на пассажирском сиденье рядом. Он ковырял в носу и нахально вытирал руку о дверь, провоцируя Беллоса на разговор. Но Беллос молчал. Ему нужно было сосредоточиться на других вещах, например, на том, что теперь у него нет руки. Кроме того, он думал о тварях, которые незадолго до этого покалечили его в доме Диклана Линча. Гончие псы! Черные, как ночь, с глазами и пастями, полными зловещего огня, эти твари словно сошли со страниц мифов. Интересно, что было сначала? Зеты приснили чудовищ, ставших частью легенд? Или легенды вдохновили Зетов на создание воображаемой реальности?

Где-нибудь, размышлял он, эти монстры все еще существуют.

Осязаемые и бесплотные, живые и бессмертные. Эти твари подчинялись совершенно иным законам, нежели человечество, поэтому люди не могли их победить.

Вот почему Зеты должны умереть. Они рушили все правила.

Беллос и Рамси отправились в поездку не одни. Обычно так бывало, но сейчас все были напуганы. Никогда прежде Зеты не ускользали от них. Еще ни разу не удавалось удрать сразу двоим. И никогда в бегах не оказывалось шестеро, в то время как Модераторы не могли понять, где просчитались.

Трудно было не винить в этом ту первую троицу, ту самую, которой удалось сбежать на берегу Потомака.

Настало время решительных мер. Прицеп мебельного грузовика был до отказа забит Модераторами.

День и вправду обещал быть чудесным.

Где-то впереди находился трейлер Зета. Видение дало общую информацию о его местонахождении, а местные правоохранительные органы помогли сузить круг поисков. Если все идет по плану, то «Эйрстрим» Зета был в нескольких десятках метров впереди по шоссе. Если все пойдет как надо, то уже через двадцать пять минут огромные обломки «Эйрстрима» плюс тело Зета будут загружены в кузов мебельного фургона. И если бы замыслы благоволили им неизменно и целенаправленно, то их Провидца перестали бы мучить бесконечные видения конца света, вызванного Зетами.

– Приближаемся к цели, – произнес Беллос в портативную рацию.

Глубокий голос их начальника Лока пророкотал в задней части грузовика:

– Смотрите в оба.

– Принято, – сказал Рамси, хотя мог просто ответить «хорошо».

По рации снова раздался голос Лока:

– Кармен, ты все еще там?

Эфир затрещал, и чистый, профессиональный голос произнес:

– Три километра позади. Хочешь, чтобы мы приблизились?

Голос принадлежал Кармен Фарух-Лейн, еще одному Модератору. Она находилась за рулем изрешеченного пулями арендованного автомобиля, облаченная в безупречный льняной костюм пастельного оттенка, с темными волосами, убранными назад в мягкую укладку, запястьями, украшенными тонкими золотыми цепочками, и длинными подкрученными ресницами. В прошлой жизни, до того как ее брат оказался Зетом и серийным убийцей, Фарух-Лейн являлась молодым руководителем и финансовым управляющим компании. Та жизнь была мертва, как и ее брат Натан – серийный убийца и Зет. Но апокалипсису не уложить ее на лопатки.

– Далеко не отъезжайте, – сказал Лок. – Только если потребуется. Мужчина не имел в виду «если тебе что-то потребуется». Он подразумевал «если что-то потребуется Лилиане», которая, как и все Провидцы, могла превратиться в живую бомбу во время своих видений. Кроме того, во время предсказания Провидица могла менять свой возраст в соответствии с собственной временной шкалой. Последний факт был в новинку. Никто не умер от того, что девочка Лилиана стала старухой Лилианой, или наоборот. Нет, люди погибали, потому что во время ее видений внутренности их тел взрывались. Другие Провидцы научились направлять эту энергию внутрь, чтобы не убивать случайных прохожих, хотя здесь тоже был недостаток – в конечном итоге этот метод убивал Провидцев.

Лилиана еще не научилась.

Или, возможно, не хотела учиться.

– Ладно, народ, – сказал Лок по рации, когда они приблизились к цели. – Сосредоточьтесь. Мы уже делали это раньше. В этот раз никаких ошибок.

Вестерли Рид Хагер. Фарух-Лейн видела ее фотографию и читала досье. Сплошные пятерки и десятки. Пятьдесят пять лет. В файле указано десять адресов за последние пять лет. Пять сестер, десять братьев, большинство из которых нигде не записаны, существуют вне системы и не с этой планеты. Родовое древо хиппи в расширенном представлении. Женщина жила в трейлере «Эйрстрим», принадлежавшем ей на протяжении пяти лет, и перевозила его с помощью темно-синего пикапа «Шевроле», которым владела десять лет. За ней числилось десять правонарушений: пять за подделку чеков и пять за мелкое хулиганство.

Фарух-Лейн не думала, что Вестерли Рид Хагер станет вероятной причиной конца света.

– Кармен, – позвала Лилиана. Она сидела на пассажирском сиденье простреленного прокатного авто, в настоящее время в образе старухи. Все в ней говорило о покладистости, узловатые старческие руки были аккуратно сложены на коленях, словно книжные страницы. – Я бы предпочла держаться подальше.

Радио в машине включилось само по себе. Зазвучала опера. Оно просто воспроизводило музыку, точно так же как Фарух-Лейн просто убивала Зетов. Если бы девушка начала задумываться об этом, апокалипсис уже случился бы прямо у нее внутри.

Фарух-Лейн взглянула на Лилиану. Затем перевела взгляд на пустое шоссе впереди.

Она уступила.

И план начал трещать по швам.

В один миг Модераторы были наедине с погожим днем посреди опустевших полей. А в следующий все изменилось. Каким-то образом впереди на дороге появилась еще одна машина. И не просто возникла, а казалось, она всегда там была, просто они не замечали.

Ни к кому конкретно не обращаясь, Беллос прошептал:

– Кажется… я что-то вижу.

Он смотрел прямо на странную машину, но не видел ее. Он смотрел, но не видел, смотрел, не видя. Беллос продолжал твердить себе, что машина есть, машина существует, она существует, и всякий раз эта мысль ускользала. Его рассудок оказался на грани.

Машина замедлила ход, так что мебельный фургон оказался прямо позади нее.

Показался человек. Молодая девушка. Смуглая кожа, широкая белозубая улыбка. Девушка высунулась через люк в крыше странной машины.

Она была одной из трех Зетов, что скрылись на побережье Потомака. Джордан Хеннесси.

– Вот черт! – Беллос потянулся за рацией, тут же осознав, что руки, которую он хотел протянуть, больше нет.

Вместо него рацию схватил Рамси и нажал кнопку сбоку.

– Здесь Зет. Это…

Хеннесси продемонстрировала им средний палец, а затем что-то швырнула в их лобовое стекло.

У двух людей в кабине грузовика было достаточно времени, чтобы разглядеть снаряд – маленький серебристый шарик, прежде чем он взорвался о стекло. Металлическое облако окутало грузовик. И пробралось в кабину. Радио не умолкало, Лок что-то говорил. Все не имело значения. Нужно было только смотреть на облако, наблюдать за крошечными мерцающими пылинками, парящими в воздухе, чувствовать, как каждый искрящийся миг проникает в ноздри, покрывает носовые пазухи, поселяется в сознании. Они стали облаком.

Грузовик вылетел с шоссе, едва не столкнувшись с трейлером «Эйрстрим», проехал несколько десятков метров по скошенному пшеничному полю и резко остановился.

– Что происходит? – прокричала рация. Никто не ответил.

Распахнулась задняя часть фургона, и оттуда выбирались остальные Модераторы, вооруженные до зубов.

До настоящего времени оружие всегда побеждало. Ну, не считая последнего эпизода. И раза до этого. И еще одного до него. И до него. Но до этого счет всегда был в пользу Модераторов. Модераторы – 200, Зеты – 0, или типа того. Смысл в том, что по статистике оружие должно сработать.

– Будьте начеку, – предупредил Лок.

В нескольких метрах от них, между фургоном и «Эйрстримом», открылась дверь автомобиля.

Это шокировало новоприбывших Модераторов, которым, подобно Беллосу и Рамси, было тяжело припомнить, что они видели странную машину.

Из машины вышел молодой человек. У него были темные взъерошенные волосы и бледная обветренная кожа. Его глаза были синие, цвета неба над головой, но во взгляде бушевал шторм.

Парень что-то достал из кармана куртки – маленькую стеклянную бутылочку с крышкой-пипеткой – и начал ее откручивать.

Еще один из той троицы. Ронан Линч.

– Вот черт, – произнесла Модератор по имени Николенко.

Ронан Линч выдавил несколько капель жидкости на примятую стерню, и каждая частица вырвалась на свободу в виде ветра, ярости и листьев. Зимний циклон с Восточного побережья, заключенный в бутылку.

Невозможно, безумно, умопомрачительно.

Шквал сбивал Модераторов с ног и расшвыривал их пули в стороны. Ударял одновременно по их телам и мыслям. И дело было не только в самой погоде, но и в чувстве, которое она вызывала, в ужасе, сырости, подавляющем унынии шторма, разразившегося в конце года. Люди не могли подняться, поскольку промокли насквозь.

Из распахнутой двери «Эйрстрима» Вестерли Рид Хагер наблюдал, как Ронан прогуливается среди ошеломленных Модераторов, выбивая оружие из их рук. Облака перемещались и рассеивались вокруг него. Вспыльчивый шторм из пипетки не беспокоил парня, циклон был всего-то еще одной частью его самого.

Хеннесси также бродила среди не то бодрствующих, не то спящих тел. Внезапно опустившись на колени, она подобрала один из брошенных пистолетов.

Затем так же резко приставила ствол к виску упавшего владельца оружия.

Модератор никак не отреагировал: он находился во власти грез. Взамен девушка приложила металл к его щеке и вдавила в кожу достаточно сильно, чтобы растянуть рот в жуткой улыбке. Глаза мужчины затуманились, он был обескуражен.

Ронан посмотрел на пистолет, затем перевел взгляд на Хеннесси. Казалось очевидным, что она вот-вот вышибет человеку мозги.

Оставалось неясным, был ли он одним из Модераторов, убивших всю ее семью. Однако этот нюанс, бесспорно, не имел для девушки значения.

– Хеннесси.

Голос исходил от третьего Зета, приехавшего в странном автомобиле. Щеголеватый блондин с ястребиным взглядом близко посаженных глаз и выражением лица, которое наводило на мысль, что ему известны все тайны мира, но ему на них плевать.

Брайд.

– Хеннесси, – повторил он.

Пистолет, казалось, увеличивался в ее ладони, чем дольше она прижимала его к голове мужчины. Это была не магия снов. Простая магия насилия. Неисчерпаемый вид энергии, жестокость, подпитывающая себя сама.

Рука Хеннесси дрожала от ярости.

– Я должна это сделать. Я достаточно заплатила за это право.

– Хеннесси, – произнес Брайд в третий раз.

Слова девушки прозвучали легкомысленно, хотя голос оставался взволнованным.

– Ты не мой папочка.

– Есть способы лучше. Способы сделать это более значимым. Думаешь, я не знаю, чего ты хочешь?

Дрожь напряжения.

Хеннесси опустила пистолет.

– Давайте закончим здесь, – сказал Брайд.

Модераторы наблюдали, ошеломленные, неподвижные, больные от тоски и страха, как Зеты пробираются к Локу. Брайд утвердительно кивнул Ронану и Хеннесси. Оба присели на корточки и надели небольшие маски для сна из черной ткани.

На краткий миг они превратились в слепых бандитов, а затем, секунду спустя, крепко заснув, оба рухнули на землю.

Зет в трейлере «Эйрстрим», наблюдавший за происходящим широко раскрытыми, потрясенными глазами, прокричал:

– Кто вы такие?

Брайд приложил палец к губам. Хеннесси и Ронан грезили.

Когда всего через пару минут они проснулись, рядом с Хеннесси лежало мертвое тело. Фальсификатор в жизни, фальсификатор и во сне. Труп был во всех отношениях идентичен живому телу, уже лежащему в грязи. Девушка приснила идеальную копию Лока. Кроме того, Хеннесси все еще оставалась временно парализована, как и все Зеты после воплощения сна наяву, поэтому Ронан взвалил ее на плечо на манер пожарного и отнес обратно в неприметный автомобиль.

Когда они ушли, Брайд перевернул настоящего Лока на бок, чтобы тот мог взглянуть на своего двойника, оценить совершенство копии и ужаснуться. Мужчина присел между двумя Локами: гибкий, проворный лис Рейнард рядом с тупой силой Лока.

– Эта ваша игра, – начал Брайд голосом, лишенным всякой мягкости. – Плохо закончится. Взгляни вокруг. Правила поменялись. Понимаешь? Теперь ты понимаешь, на что мы способны? Оставьте моих сновидцев в покое.

Выражение лица Лока осталось неизменным. Брайд залез в его карман и достал небольшой сверток. Теперь глаза Лока медленно сфокусировались. Достаточно, чтобы отразить абсолютную панику. Однако он лишь вяло попытался выхватить вещицу, так как его пальцы все еще находились во власти шторма, который приснил Ронан Линч.

– Теперь это мое, – прошептал Брайд, пряча сверток. Он ощерил зубы, словно маленький лис. – Деревьям известны твои секреты.

Рот Лока открылся и закрылся снова. Брайд поднялся на ноги.

Сновидец ненадолго задержался у трейлера «Эйрстрим», где спасенный Зет беседовал с Ронаном, а затем все разъехались. Автомобиль в одном направлении, а трейлер в другом, оставляя после себя катастрофу в виде Модераторов, разбросанных по пшеничной стерне.

Постепенно погода, принесенная из грез, рассеялась, и поля вернулись к прежнему однообразному покою.

Как будто Зетов никогда здесь и не было.

В стороне от происходящего, сидя в безопасности, две женщины наблюдали за развитием событий. Фарух-Лейн повернулась к Лилиане и произнесла:

– Эти трое способны уничтожить мир.

1

Ронан Линч все еще помнил худший сон из всех когда-либо ему приснившихся. Сейчас это видение казалось уже далеким прошлым, два года минуло с тех пор. Или три? А может, четыре? В детстве время ускользает незаметно, а теперь, когда он возмужал, или как это правильно называют, оно и вовсе неуловимо. Значение имело только то, что это произошло До. Когда-то Ронан делил жизнь на До и После смерти отца, теперь все стало иначе. Теперь это было До того, как он обрел способность к сновидению. И После.

Данный случай произошел До.

Когда сновидение явилось, Ронан уже был обладателем эпичного каталога незабываемых кошмаров всех мастей. Какой сорт вы бы предпочли? Может, классический набор монстров: когти, клыки, патлатые перья, мокрые от дождя? Или публичное унижение: попытки скрыть разразившийся посреди кинозала насморк, бесконечно подтирая потрепанным рукавом нескончаемый поток соплей. А может, жуткие эксперименты над телом? Ножницы, кромсающие плоть руки, кости и сухожилия, вырывающиеся наружу. Безумие стало извечным выбором: ступить на привычную территорию, чтобы оказаться ошарашенным ощущением чудовищной и неотвратимой неправильности происходящего, которое ворочается, ворочается и ворочается внутри, пока не проснешься дрожащий и покрытый потом.

Он видел их все.

«Кошмары – это уроки», – сказала как-то раз его мать Аврора. – Они кажутся плохими, потому что ты знаешь хорошее».

«Кошмары – как сучки, – заявил однажды его отец Ниалл. – Пусть заигрывают с тобой, мой мальчик, но не вздумай познакомиться с ними поближе».

«Ночной кошмар – химическая реакция, – считал его бойфренд Адам. – Неконтролируемый всплеск адреналина в ответ на раздражитель, возможно, вызванный травмой».

«Вперед, не стесняйтесь в выражениях», – отвечал Ронан.

Таковы были кошмары: они были реальны. По крайней мере, для него. Если остальные просыпались в холодном поту с бешено колотящимся сердцем, то Ронан, потеряв бдительность, мог проснуться и обнаружить рядом все, что ему пригрезилось. Раньше такое часто происходило.

И стало случаться вновь.

Он начинал думать, что, возможно, между До и После не существует такой четкой границы, как ему казалось.

Именно это приключилось в том плохом сне: Ронан включил свет, увидел зеркало. И себя в нем. Ронан из зеркала позвал: «Ронан!»

Он вздрогнул и проснулся в своей старой спальне в Амбарах. Спина покрыта потом. Руки гудят. Бубух-бубух – сердце грохочет о ребра. Обычный страшный сон. Луны не было видно, но он чувствовал, как она наблюдает, отбрасывая тени за неподвижными ножками стола и над распростертыми лопастями потолочного вентилятора. В доме царила тишина, остальные домочадцы спали. Он поднялся и налил стакан воды из-под крана в ванной. Выпил, налил еще.

Зажег свет и уставился в зеркало. Там снова был он. Ронан из зеркала вновь произнес: «Ронан!»

И он опять проснулся, на этот раз по-настоящему.

Обычно, когда просыпаешься, становится очевидным, что сон был всего лишь иллюзией. Но этот сон о сновидении… все казалось таким реальным. Половицы, холодная потрескавшаяся плитка в ванной, журчание воды в кране.

В этот раз, когда он встал, чтобы налить стакан воды, по-настоящему налить стакан воды и выпить, чтобы прогнать наваждение, он был уверен, что будет поражен ощущением касания пальцев ко всему, мимо чего проходил, напоминая себе, насколько своеобразна реальность наяву. Неровность оштукатуренных стен. Гладкость отполированного изгиба спинки стула. Легкий порыв воздуха из двери Мэтью, когда он толкнул ее, чтобы увидеть спящего младшего брата.

Ты не спишь. Ты не спишь.

На этот раз в ванной он обратил внимание на луну, едва различимую сквозь жалюзи, на тусклое ржавое пятно у основания старого крана. Это детали, подумал он, которые спящему мозгу выдумать не по силам.

Ронан включил свет и увидел зеркало. Свое отражение в нем. Ронан из зеркала произнес: «Ронан!»

И снова проснулся в своей постели. Снова, снова.

Черт возьми.

Он, словно умирающий, хватал воздух ртом.

Ронан не понимал, бодрствует он или спит, и уже не знал, как определить разницу. Исследовал каждую деталь как во сне, так и наяву и не почувствовал никакого шва между ними.

Ему подумалось: «Возможно, я обречен делать это вечно. Пытаться проснуться, так и не узнав, удалось ли мне это».

Временами он задавался вопросом, не был ли он все еще в том сне. Что, если он вообще никогда не просыпался? Может, все неправдоподобные вещи, что произошли со времен этого самого «Ронан!» из зеркала, все невероятные события школьных лет, хорошие и плохие, существовали только в его голове. Это могло быть таким же убедительным объяснением, как и любое другое.

Худший сон.

До, ему казалось, он всегда сможет уловить разницу между сном и бодрствованием. Понять, где реальность, а где плод его фантазии. Но После…

– Просыпайся, снежок, мы на месте, – позвала Хеннесси.

Ронан очнулся в тот момент, когда автомобиль остановился, гравий захрустел под шинами, сухая ветка оцарапала кузов. Он лежал, растянувшись на заднем сиденье, и теперь сел, прижимая ладонь к занемевшей шее. На противоположной стороне сиденья присненная им ворониха по кличке Бензопила забралась в свою коробку, предчувствуя, что они вот-вот выйдут наружу. Ронан машинально потянулся к телефону в попытке проверить сообщения, прежде чем вспомнил, что его нет.

Снаружи прохладный полдень сменился золотистым теплом вечера. Здания с плоскими крышами сгрудились вокруг торговой парковки, их водосточные желоба мягко золотились в свете уходящего дня. Это был один из тех комплексов, внешнему виду которых не хватало только припаркованных рядом школьных автобусов. Как и следовало ожидать, Ронан заметил выцветшую вывеску: «МУЗЕЙ ЖИВОЙ ИСТОРИИ ЗАПАДНОЙ ВИРДЖИНИИ».

Табличку окружал беспрепятственно разросшийся китайский ясень, вся площадь парковки была охвачена сетью заросших сорняками трещин. В конце сезона листья, скученные в рыжие и пурпурные завитки, остались только там, куда не смог добраться ветерок.

Музей живой истории выглядел так, словно был мертв уже несколько десятилетий.

Именно такие места обычно выбирал Брайд. На протяжении нескольких недель, прошедших с момента их побега от Модераторов на берегу Потомака, Брайд вел их через разрушенные дома, опустевшие съемные квартиры, закрытые антикварные магазины, пустующие ангары аэропорта, ветхие прибежища туристов. Ронан не мог сказать точно, произрастала ли тяга Брайда к захудалым местам из соображений секретности или эстетики.

Казалось, «секретность» не является синонимом «заброшенности», но Брайд никогда не приводил их в места, которые еще хранили в памяти редкое прикосновение человеческих рук.

В подобных жилищах всегда не хватало удобств, но Ронан не мог жаловаться. Ведь они были все еще живы, верно? Трое сновидцев, преследуемые законом, по-прежнему в строю, вооруженные до зубов собственным жизнелюбием, выбирались из своего автомобиля, позаимствованного во сне.

– Прислушайся. Что ты слышишь? – спросил Брайд.

Он произносил это каждый раз, когда они оказывались в новом месте.

Ронан уловил шелест ветра, подхватившего сухую листву. Отдаленный рев грузовиков на шоссе. Рокот невидимого самолета. Собачий лай. Звук жужжащего генератора где-то вдали. Мягкий свист крыльев Бензопилы. Вид птицы с черным оперением, проносящейся высоко над ними тремя в этом необыкновенном успокаивающем месте, наполнил его чувством, которому он не находил описания, но ощущал, как оно становится все сильнее и сильнее, с тех пор как они сбежали.

Это было похоже на полноту. Присутствие, реальность. Раньше он был полым, опустошенным. Нет, истощенным. Он находился на пути к пустоте. И теперь внутри него снова что-то было.

– Слушай, – сказал Брайд, и Ронан прислушался. Что он слышал? Пульс отдавался в ушах. История его крови. Движение души. Гул того, что наполняло его.

Это не могло быть счастьем, подумал он, потому что находился вдали от братьев и Адама. Он волновался за них и, конечно, не мог быть счастлив, испытывая беспокойство.

Но чувство казалось очень схожим.

– Когда умрет последний человек, над опустевшим лесом по-прежнему будет реветь самолет, – сказал Брайд.

Хотя он и жаловался, голос его оставался спокойным. Во многих отношениях он был полной противоположностью своим взбалмошным ученикам. Ничто не могло испугать его и заставить слететь с катушек. Он не смеялся истерическим смехом и не разражался яростными слезами. Не важничал, но и не принижал себя, не потакал своим желаниям и не занимался самоотрицанием. Он просто был. Все в его позе кричало о нем не как о высшем хищнике, а скорее как о чем-то настолько могущественном, что полностью исключало сценарий «хищник-жертва». И эта картинка была бы неполной без взъерошенной пряди рыжевато-коричневых волос.

«Он своего рода франт, – сказала Хеннесси Ронану в первый же день, когда они остались наедине. – Типа, франт суперуровня. Он уже победил всех других франтов и теперь стал их боссом, которого должен победить ты, чтобы заполучить его рубашку с пуговицами».

Ронану не понравилось слово «франт», но он понял, что она хотела сказать. Было в Брайде что-то легкое и иллюзорное, нечто, что противоречило значимости его целей. С тех пор как он познакомился с ним лично, Ронан думал, что есть в Брайде что-то удивительное, некое несоответствие, словно проводки в мозгу Ронана неверно стыковались, как если бы он думал об одном слове, а произносил другое. Что означало всякий раз, когда он долго смотрел на Брайда, ему начинало казаться, что у него на языке зарождается бесформенный вопрос.

Но в чем мог быть вопрос? Ответ всегда прост – Брайд.

Брайд спросил:

– Что ты чувствуешь?

И Хеннесси разразилась взрывным монологом. Она всегда была как пленочная кассета, которая проигрывалась слишком быстро, но с тех пор как они ушли в бега, ее скорость переключилась в режим перемотки.

– Чувствую? Чувствую? Что же я чувствую? Я чувствую Западную Вирджинию. Могу простить тебя, если ты считаешь, что чувствуешь Вирджинию. Это близко, очень близко, но здесь преобладают нотки кожи. Попробую… что же это?.. пожалуй, я чувствую привкус банджо. Ммм… нет. Цимбалы. Да, точно она. Так и знала, что тут замешаны струнные. Что же еще. Кудзу? Подожди, дай минутку. Это что, нотка серы?

Хеннесси обычно не тормозила на полпути, поэтому Брайд уныло ждал, а Ронан достал сумку и меч с надписью «Превращены в кошмар» на рукояти. Он закинул вещи за спину и поправил ножны, чтобы клинок висел строго между лопаток. В любом случае он не собирался утруждать себя участием в безумной игре Брайда. Прекрасно осознавая, что ему в ней не победить.

Когда Брайд спросил «Что ты чувствуешь?», он имел в виду «Сколько энергии силовых линий ты можешь ощутить?»

Ронан никогда не обладал способностью чувствовать силу невидимых линий, которые подпитывали его сны. По крайней мере, пока бодрствовал. Но Адам мог. И если бы Ронан и Хеннесси не выбросили свои телефоны в ту первую ночь, чтобы Модераторы не смогли использовать их в качестве средств слежения, Ронан попросил бы у него пару советов.

Ну, наверное.

На тот момент, когда они отключили телефоны, Адам все еще не ответил на последнее сообщение Ронана. «Tamquam», – написал Ронан, на что должен был получить ответ «alter idem». Но Адам не ответил вовсе.

Тишина даже своего рода помогала… делала разлуку… сносной.

Что ты чувствуешь?

Смущение.

– Если ты закончила, – сухо бросил Брайд. – Силовые линии. Чувствуешь?

– Может, немного? – сообразила Хеннесси. – Больше хлебницы, но мельче газонокосилки? Достаточно, чтобы Ронан Линч чуть позже смог устроить беспорядок.

Ронан показал ей средний палец.

– Используй свои чувства, а не пальцы, Ронан, – сказал Брайд. – Разделение между твоим бодрствующим и спящим «я» несущественно, и гарантирую, что в скором будущем этот пробел принесет тебе хлопот. Собирай вещи, Хеннесси. Мы останемся здесь на ночь.

– Я надеялась, что ты это скажешь. – Хеннесси шарила вокруг, как зомби. – Я потеряла Буррито. Ронан Линч, скажи, если я на верном пути… уфф, не бери в голову.

Буррито, то есть машина, на самом деле не была невидимой, так как Брайд предостерегал от грез, обладающих истинной невидимостью. Ему не нравилось, когда им снилось что-то постоянное, бесконечное, повторяющееся, что невозможно отменить. Он не одобрял ни одно творение, которое оставляло нестираемый углеродный след после ухода своего создателя. Так что машина не была невидимой. Она просто была незаметной. Ронан весьма гордился собой. Брайд намеренно попросил неприметный автомобиль, явно не сомневаясь в способности Ронана достать подобный. Было приятно почувствовать себя нужным. Причастным. Хотел бы он, чтобы процесс воплощения этой задумки в реальность прошел немного более элегантно… однако что есть, то есть.

Хеннесси взвалила на плечо меч, похожий на оружие Ронана, за исключением рукояти с цитатой «Из хаоса», и Ронан крикнул:

– Бензопила, за мной!

Ворониха спикировала к нему по воздуху. Ронан едва успел отвернуть голову, чтобы не получить когтями по лицу, когда птица приземлилась на его плечо.

Брайд распахнул дверь в музей.

– Было заперто? – спросила Хеннесси.

– Правда? – ответил Брайд. – Только после вас.

Внутри Музей живой истории Западной Вирджинии оказался запущенным и внезапно забавным. Загроможденные, полутемные коридоры вели мимо комнат, заполненных диорамами в натуральную величину, обставленными старинным реквизитом и выцветшими манекенами. Здесь ученики в комбинезонах и/или с косичками с восторгом взирали на манекен учительницы в старомодной классной комнате. Там дородный доктор в полевом госпитале осматривал менее упитанного пациента. А тут активисты по защите прав женщин лоббировали голоса избирателей. А вот здесь шахтеры спускались в бетонное отверстие пещеры. Лица манекенов были выполнены в мультяшном стиле. Все это попахивало гораздо сильнее, чем можно было ожидать от здания, заброшенного с 1970-х годов.

– Это место будет меня преследовать. Что за вонь? – спросил Ронан.

– «Музей живой истории Западной Вирджинии предоставляет захватывающий опыт применения зрения, слуха и обоняния. – Хеннесси нашла рекламную брошюру и теперь читала ее вслух, обходя коробки и мебель, вынесенные в холл. – Более пятисот уникальных запахов доставляются по трубопроводу в разноплановые… – Разноплановые? Серьезно?.. – сценарии. Учащиеся получат возможность вернуться назад в прошлое и провести уникальную экскурсию, которую, мы уверены, запомнят надолго!»

– Помоги мне, – сказал Брайд.

Он уже втащил в зал два манекена и собирался за третьим. Брайд встал рядом с ними плечом к плечу. Ему не было необходимости объяснять, что он делает. В тусклом свете манекены казались пугающе живыми, по крайней мере, они выглядели достаточно убедительно, чтобы заставить незваного гостя остановиться. Фальшивая армия.

Ронан начинал понимать, что первой реакцией Брайда всегда был порыв втянуть врагов в игры разума. Он сражался, если было необходимо, но всегда предпочитал, чтобы его противники побеждали себя сами.

– Так и будешь там стоять? – спросил Ронан Хеннесси, когда они с Брайдом вытащили шикарного руководителя в костюме-тройке, домохозяйку военных времен в цветастом платье и трех курсантов в пыльной форме.

– Я не могу прикасаться к такой безвкусице, – Хеннесси указала на матроса с неровно раскрашенными глазами. – Это может быть заразно. Вот такой способ лишиться своих творческих сил.

– Если бы я придерживался подобной политики в отношении сновидцев, тебя бы сейчас здесь не было, – беззлобно заметил Брайд.

Ронан с шипением коснулся щеки проводника поезда.

– Горело так, что лицо этого парня расплавилось. Фактически…

«Кроме того, Музей живой истории Западной Вирджинии… – держа брошюру перед лицом, Хеннесси повысила голос, чтобы заглушить Ронана, – предлагает проведение ночных вечеринок по случаю дня рождения и выезд экспозиции на дом по выходным. Группам более трех лиц предоставляются скидки». Черт возьми. Если бы у нас был еще один сновидец, мы бы могли сэкономить. А деньги потом направить в фонд колледжа Ронана Линча. Но не чтобы пойти в него, а чтобы спалить дотла, их страховка не покроет расходы. Брайд, любимый, есть шанс, что мы сможем подобрать еще попутчика? Еще одного сновидца, который подводил бы тебя реже, чем я? Для полного комплекта?

Брайд отошел от манекенов, отряхивая руки.

– Хочешь еще одного?

Ронан не горел желанием задумываться об этом. Все это напоминало те моменты, которые он изредка испытывал в Амбарах по ночам, когда попадал в ловушку определенного хода мыслей. Он представлял, что они с Адамом прожили вместе много лет, а затем Ронан умер от старости или от несчастного случая, и Адам нашел себе другого, а позже все трое встретились в загробной жизни, и вместо того чтобы провести остаток вечности вдвоем, Адаму пришлось делить свое время между Ронаном и этим глупым узурпатором, в которого он влюбился, будучи вдовцом, разрушив таким образом их кусочек рая. И это еще не считая того, что Ронан начал беспокоиться, попал ли Адам вообще в загробную жизнь, имея столь агностические наклонности.

– Три – хорошее число, – прорычал Ронан, бросив на Хеннесси мрачный взгляд, когда они направились вглубь музея. – Буррито рассчитан на троих.

– На заднем сиденье поместятся еще двое. – сказала Хеннесси.

– Нет, если там уже лежит человек.

– Отличная идея. Если ехать лежа, то, наверное, там можно уложить четырех или пятерых. И еще двоих в багажник.

– Сновидцы! – рявкнул Брайд, заставляя их замолчать.

Он стоял у двойных дверей в конце заполненного манекенами зала, положив руки на дверные ручки. В темноте можно было разглядеть лишь взъерошенные рыжевато-каштановые волосы, бледную шею и светлые полосы на рукавах его серой куртки. Это делало его немного похожим на схематичную фигурку из палочек или скелет – абсолютный минимум, необходимый, чтобы казаться человеком.

Он распахнул двери – и в коридор хлынул теплый свет.

Пространство по ту сторону оказалось размером со спортивный зал. Крыша давно обвалилась. Золотистые вечерние лучи нашли свой путь внутрь через зазубренный пролом, который оказался выходом для стремящегося наружу дерева, покрытого ползучими растениями. Частицы пыли сияли на свету. Здесь пахло настоящей жизнью, а не одним из пятиста ароматов, подающихся по трубам.

– Да, – сказал Брайд, словно отвечая на вопрос.

Место напоминало разрушенный собор. Голуби шумно вспорхнули из тени. Ронан отшатнулся от неожиданности. Хеннесси рефлекторно вскинула руку над головой. Брайд не шелохнулся, наблюдая, как птицы исчезают под крышей. Бензопила бросилась за ними с радостным воплем «кар, кар, кар», прозвучавшим раскатисто и грозно.

– Блин, – прошипел Ронан, раздраженный своей реакцией.

– Отпад, – добавила Хеннесси.

Они двинулись дальше, и еще одна стая птиц вылетела из покрытой пылью кареты, сбив манекен у входа.

– Только взгляните, как все здесь превратилось в музей чего-то совершенно иного, – сказал Брайд. – Посмотрите, насколько это подлинно сейчас.

Из-за куч сухих листьев и подлеска было трудно сказать, о чем изначально была выставка, хотя увитая плющом старинная пожарная машина в нескольких ярдах от кареты наводила на мысль о сцене уличной жизни. Брайд любил отдавать дань памяти об усилиях, приложенных человечеством.

– Сколько лет на это потребовалось? – спросил Брайд вслух. Он положил ладонь на ствол огромного дерева и посмотрел вверх сквозь расколотую крышу. – Сколько лет место должно оставаться нетронутым, чтобы могло вырасти подобное дерево? Сколько еще лет пройдет, прежде чем все здесь полностью исчезнет? Случится ли это когда-нибудь? Или постмузей навсегда останется музеем – памятником человечеству? Мы видим сны, как долго это может продолжаться? Вот почему не стоит грезить о чем-то абсолютном, бесконечном. Мы не настолько эгоистичны, чтобы предполагать, что это всегда останется желанным или необходимым. Нужно думать о том, что станет с нашими грезами, когда мы уйдем. О нашем наследии.

Все наследие Ронана состояло из погрома в студенческой комнате общежития Гарварда, невидимой машины и меча с выгравированными на рукояти словами «Превращены в кошмар».

Все остальное – его грезы, исчезнут в тот же момент, когда он умрет.

Хеннесси замерла.

Она застыла так основательно, что Ронан невольно тоже замер, глядя на нее, и, поскольку они оба остановились, Брайд, наконец, обернулся и заметил.

– Ах, – просто сказал он. Медленно опустил руку в подлесок у ног Хеннесси и выпрямился, держа за голову черную змею. Мускулистое тело рептилии слегка извивалось в его хватке.

Склонив голову набок, Брайд изучал создание. И оно изучало его.

– Замерз, дружок, – сказал он существу. – Разве тебе не пора спать?

А затем обратился к Ронану и Хеннесси:

– Она не самая смертоносная вещь в этой комнате. В дикой природе эта черная змея проживет всего около десяти лет, и единственные, кому она нанесет урон, – это мыши, ровно столько, сколько ей потребуется, чтобы остаться в живых. Изящна. Эффективна. Изумительна, правда. Она отмеряет вдохи и выдохи жизни.

Он протянул змею Хеннесси. Если внутри у девушки и жил страх перед рептилиями, то она умело это скрыла. Спокойно взяла ее, сжав позади глаз, копируя хватку Брайда.

Змея дико изворачивалась, ее туловище обвило руку Хеннесси, которая вторила движениям рептилии, пытаясь уклониться от цепкого хвоста. Затем обе, казалось, пришли к согласию, девушка и змея тихо замерли в подлеске.

– Она чертовски великолепна. Я бы хотела ее нарисовать. – произнесла Хеннесси.

– Посмотри на нее, – сказал Брайд. – Внимательно посмотри. Запомни ее. Что ею движет? Если бы она приснилась тебе, что бы тебе стоило о ней знать?

Ронан, в свое время вылетевший из школы, так никогда и не стал вновь школьником, но он не жалел. Он любил все это. Ему нравилось замечать, как непринужденно и идеально чешуйки змеиной кожи соприкасаются друг с другом. Нравилось наблюдать, как сухая прохладная кожа казалась непробиваемой, жесткой, пока змея не пошевелится, и тогда все это сжималось и расширялось, мышцы перекатывались под поверхностью кожи, словно там жило совершенно иное существо.

Ему нравилось, когда сновидец предлагал подумать об этом существе в контексте его снов.

Наконец, Брайд забрал змею у Хеннесси и осторожно выпустил обратно в подлесок. С некоторой горечью он заметил:

– Это музей неспящих. А как бы выглядели артефакты мира сновидцев? Нынешняя цивилизация настолько убеждена в собственной несостоятельности и правах, что вечно пытается заглушить шум других видов своим жалким белым шумом неудавшихся амбиций и сексуальной тревожности. Горстка людей протестует… но что, если бы голосов стало большинство? Каков мир бы был. А теперь маски.

Ронан достал вещицу из кармана куртки. Две простые шелковые маски были одними из первых, что пригрезились им с Брайдом… маски, которые мгновенно усыпляли надевшего одну из них. Брайд в значительной степени предпочитал их тем снотворным, которые Ронан принимал до их встречи.

«Нельзя есть грезы, – отчитал его Брайд. – В лучшем случае, они уморят тебя голодом, а в худшем – обретут контроль над тобой. Сны подобны словам, подобны мыслям. В них всегда больше смысла, чем кажется. Ты уверен, что эти таблетки всего лишь тебя усыпили?»

Руки Ронана стали горячими, сердце бешено заколотилось. Потребовалось всего пару недель, чтобы маска начала вызывать у него рефлекс, как у подопытных Павлова.

Брайд окинул взглядом разрушенное пространство.

– Давайте найдем безопасное место для сна.

Спать. Видеть сны: безотлагательно, целенаправленно. Грезить: с другими сновидцами.

Это всеобъемлющее, теплое чувство вновь разлилось внутри Ронана, теперь уже достаточно сильное, чтобы он мог дать ему название: сопричастность.

2

Хеннесси снилось Кружево.

Всегда один и тот же сон.

Темнота. Хеннесси не имела веса в этой иллюзии. Ни винтик в машине, ни травинка в поле. Возможно, пылинка в сердитом глазу скачущего монстра, моргнул – и она исчезла. Но не более того.

Медленно сон озарился, и свет обличил то, что было там все время. Вещь? Сущность. Ситуация. С зазубренными, геометрическими, замысловатыми и неровными краями, как у снежинки под микроскопом. Оно было огромным. Огромным не как шторм или планета, но огромным, как горе или ненависть.

Это было Кружево.

На самом деле это было не то, что можно увидеть. Скорее то, что можно почувствовать.

Когда Хеннесси впервые увидела Джордан наяву, та спала, свернувшись калачиком позади нее. Ее присутствие одновременно дарило чувство покоя и отталкивало. Покоя, потому что она была теплой, знакомой, совершенно такой же, как Хеннесси. Но также и раздражало, так как Хеннесси, привыкшая на протяжении последних десяти лет спать одна, вздрогнула и проснулась, когда дыхание Джордан едва ощутимо коснулось волос у нее на затылке. Невозможно подготовиться к осознанию присутствия двойника из твоих грез наяву. Хеннесси не понимала, чем обязана появлению Джордан здесь, в царстве бодрствования. Она не знала, станут они лучшими подругами или соперницами. Не знала, попытается ли Джордан узурпировать ее жизнь. Не представляла, как поступить, если Джордан отречется от нее и уйдет. Или что делать, если она примет ее и останется с Хеннесси навсегда, на веки вечные. Возможно, Хеннесси никогда больше не будет одинока, но было непонятно, хорошо это или плохо.

Что это за чувство?

Кружево.

Позднее Хеннесси приснилась Джун, ее вторая копия. Она неслышно пробиралась посреди ночи по коридору новой дыры своего отца в пригороде, проводя пальцами по стене, потому что мать сказала однажды, что оставлять жирные следы на поверхностях – это своеобразная форма бунта. И вдруг увидела себя, маячащую в конце коридора. «Невозможно, – подумала она. – Я оставила Джордан в комнате», – и тогда вспомнила о существовании Джун. Что, однако, не утешало, так как после Джордан не должно было быть никого больше. И что если Джун не точная ее копия, а скорее чудовище с лицом Хеннесси? А вдруг следом появится еще одна, а потом еще? Хеннесси закричала, она кричала и кричала. И Джун тоже начала кричать, кричать и кричать. Пока отец Хеннесси не гаркнул из комнаты, что, черт возьми, если у нее проблемы, то пусть сходит на прием к специалисту или заткнется и, бога ради, не мешает людям спать.

Что это за чувство?

Кружево.

Иногда, когда мать Хеннесси, Дж. Х. Хеннесси, была еще жива, она вкладывала в руку дочери норковую кисть и учила водить ею по холсту, над которым уже начала работу. Хеннесси переполняли гордость и ужас, исходившие от осознания, что она оставляет свой след на картине, так высоко ценившейся среди богатых транжир и модных зазнаек. В течение нескольких минут или часов они с матерью молча работали над холстом, пока становилось не разобрать, где чьи мазки. Затем домой возвращался ее отец, Билл Дауэр; и как только за ним закрывалась дверь, Джей набрасывалась на Хеннесси и выхватывала у нее кисть с такой силой, что опрокидывала палитры и забрызгивала холсты. Прощай, мама. Привет, жена. В Джей жили два разных человека, и их смена происходила драматично. Хеннесси тоже менялась, в мгновение скатываясь от радости, переполняющей сердце, до смущенного стыда.

Что это за чувство?

Кружево.

Хеннесси провела десятилетие, разрываясь между любовью и ненавистью к своим клонам. То страшась, что они оставят ее, то желая, чтобы они перестали в ней нуждаться. А затем Джордан рассказала, что они попали под прицел Модераторов и она больше никогда их не увидит, так что это осталось спорным вопросом.

Что это за чувство?

Кружево.

Необъятное, неизбежное, неотвратимое. Изнуряющее.

– Хеннесси, – позвал Брайд.

Вот так, в мгновение, Кружево исчезло.

Когда Брайд появлялся в ее сне, Кружево всегда исчезало. Оно его боялось. Ловкий трюк. Хотелось бы ей знать причину.

– Это неважно, – сказал Брайд. – Что ты чувствуешь?

С тех пор как она встретила Ронана и Брайда, она провела больше времени, чем когда-либо прежде, задаваясь вопросом, каковы грезы других людей. Ей снились Кружева. Всегда и неизменно. Но большинству сновидцев каждую ночь снились разные сны. Хотя, наверное, ей тоже иногда снилось что-то еще, кроме Кружева, но она никогда не могла ни вспомнить, ни представить, что бы это могло быть.

Она задавалась вопросом, как Ронан и Брайд разыскали ее в мире снов.

Они заснули, погрузились в свою иллюзию, а затем…

– Оставайся здесь, – сказал Брайд. – Перестань блуждать. Сколько энергии ты чувствуешь?

«Чертову пропасть», – подумала Хеннесси. Достаточно, чтобы пригрезилось нечто необъятное. Достаточно, чтобы увидеть Кружево целиком.

– Перестань вызывать Кружево, – сказал Брайд. – Я не позволю ему вернуться.

Я не звала его.

Брайд проницательно улыбнулся. Обычно, улыбаясь, человек раскрывался. Крутые парни становились плюшевыми мишками, сентиментальные любители обнимашек оказывались зубастыми сплетниками, застенчивые люди вели себя, как глупые шуты, а отчаянные весельчаки оказывались в глубокой депрессии. Но только не Брайд. Он был загадкой раньше и оставался ею по сей день.

– Где твой голос? Оставайся на месте. А теперь взгляни. Я дал тебе холст, а ты оставила его пустым, – сказал Брайд, жестом указывая вокруг. Теперь, когда Кружево исчезло, во сне был только их разговор, и ничего больше. – Лень – естественное дитя успеха. Кто, с трудом поднявшись по лестнице, почувствует желание построить еще одну лестницу? Вид и так уже достаточно хорош. Ты даже не пытаешься. Почему?

Голос Хеннесси все еще оставался всего лишь мыслью. Существует слово, чтобы дать название тому, кто использует один и тот же метод снова и снова, ожидая другого результата?

– Художник? – предположил Брайд. – Раньше ты не беспокоилась о неудачах.

Девушку раздражала его правота.

Хеннесси провела всю юность, работая на каждой попавшейся плоскости, изучая, как ведет себя пигмент, как барсучья щетина распределяет краску в сравнении с беличьей, свиной и колинским соболем, как комплементарные цвета дополняют или контрастируют друг с другом, как устроен под кожей человеческий скелет. Пытаясь. Принимая неудачи. Столько же времени, а то и больше, она потратила также на тренировку своего разума. Восприятие и воображение всегда были самым слабым звеном в цепи для любого художника. Глаза видели то, что хотели видеть, а не то, что было на самом деле. Тени получались слишком темными. Углы чересчур кривыми. Формы вытягивались, сминались. Было необходимо научить мозг воспринимать картинку отстраненно, а затем подключать чувства.

Ошибка, пробуй снова, ошибка, попробуй еще раз.

Она уже позабыла, как когда-то была способна заниматься этим на протяжении стольких часов, дней, недель и лет.

– Так-то лучше, – сказал Брайд.

Видение приняло образ студии.

Хеннесси сознательно старалась не думать о том, чтобы переместить их в мастерскую, но сны в этом плане были хитрыми засранцами. Они давали то, что ты хотел, а не то, что ты велел себе хотеть.

Это место выглядело так же прекрасно, как и в реальности. Здесь стоял чудесный вдохновляющий запах, землистый и химический. На нескольких мольбертах были выставлены холсты разных размеров. Краски пестрели на палитрах. Перевернутые на ручки кисти расставлены как щетинистые букеты. Старые деревянные полы покрыты тряпками. Брайд расположился в кресле у стены неподалеку от окон, небрежно скрестив ноги и обернув руку вокруг спинки стула. Джордан сказала бы, что с него можно написать отличный портрет. Позади мужчины открывался вид на город с историческими зданиями, густо насаженными деревьями и вклинившимся шоссе. Вдали надвигалась гроза, облака казались рваными и темными.

Иллюзия изо всех сил пыталась, как часто бывает во сне, намекнуть, что Хеннесси уже бывала здесь раньше, хотя она была уверена, что нет.

«Это студия Джордан, – подсказал сон. – Если ты не узнаешь ее, то только потому, что слишком давно ее не видела. Почему ты не с ней, как раньше?»

Хеннесси не согласилась.

– Это она не со мной.

– Вот ты где. Обрела голос, – сказал Брайд. – Вас не двое. Ты не Хеннесси спящая и Хеннесси бодрствующая. Вы – нечто большее, чем совокупность ваших эмоций, ваше подсознание. Вы также есть то, что научились с ним делать. Грезить, просыпаться. Для вас это одно и то же, когда вы поверите? Помести что-нибудь на этот холст. Силовая линия ждет. Проси ее о чем хочешь.

Хеннесси стояла перед полотном с нее ростом. В ее руке была кисть, которая также могла служить ножом. Она с легкостью могла представить, как лезвие вспарывает холст, как ткань расходится вокруг пореза. Сколь восхитительно и драматично это разрушило бы идеально нетронутое пространство холста.

– Давай обратимся к Хеннесси-художнику, – резко сказал Брайд. – Хеннесси, которая создает, а не разрушает. Что бы она создала, если бы могла?

– Та, о ком ты твердишь, – Джордан, – произнесла Хеннесси. – Она – художница, я – фальсификатор.

– Вас не двое.

– Тебе нужны очки, приятель, – сказала Хеннесси.

– Ты была художником до того, как создала Джордан.

Однако Хеннесси не могла вспомнить, это было слишком давно. По крайней мере, осознанно.

– Прекрасно, – раздраженно сказал Брайд. – Тогда покажи мне, что бы она смогла сейчас создать. Предполагаю, она лучше умеет прислушиваться.

Как бы Джордан использовала это место грез? Что если бы Хеннесси была иллюзией, а Джордан вместо нее обладала всей этой невероятной силой?

«Искусство, – как однажды Джордан сказала Хеннесси, – больше, чем реальность».

Нож исчез, Хеннесси начала рисовать. Из-под мягкой щетины кисти появлялись смелые мазки великолепного пурпурного цвета, столь насыщенного, какого раньше не видел ни один человек.

Джордан бы понравилось. Тирский пурпур поблек бы рядом с этим цветом.

Почему Джордан не настояла, чтобы отправиться в эту поездку с Хеннесси?

«Ты знаешь почему», – прорычал сон.

Джордан упорхнула с Дикланом Линчем, отделавшись парой жалких протестов. Она так долго ждала предлога, чтобы оставить Хеннесси, и теперь он появился.

Гроза снаружи приближалась, края облаков были темными и резкими.

– Продолжай выполнять задание, – приказал Брайд.

Пурпурная краска на холсте расплылась в форме пышных лиловых губ. Губ Хеннесси… нет, Джордан. Почти одно и то же, но принципиально разное. Губы улыбались. Хеннесси копировала улыбки, наблюдая за ртами людей.

Девушка осторожно добавила тень, придав рисунку объем. Чернильно-черный цвет выглядел темнее и правдивее, чем любая черная краска в реальной жизни.

Брайд вскочил так быстро, что опрокинул стул.

– Да. Да, именно так. Вот для чего нужны сновидения. Зачем готовить веганские бургеры, просто ешь чертовы овощи и наслаждайся ими.

Целовал ли Диклан Джордан? Наверняка. Хеннесси обмакнула большой палец в бледно-розовый оттенок на палитре, а затем провела краской по нижней губе. Акцент мгновенно преобразил изображение, сделав губы влажными, полными и предвкушающими. Это было более чем по-настоящему. Суперреально. И дело не только в том, как выглядели губы. А в том, что они чувствовали. Образы, воспоминания и ощущения – все в совокупности, как бывает лишь во сне.

– Остановись, – велел Брайд. – Это то, что ты вернула. Прочувствуй это. Не дай этому измениться. Попроси силовую линию помочь. Это может…

Он замолчал, выражение его лица стало отсутствующим. Внезапно Хеннесси подумала: «колеса».

Колеса?

Брайд крикнул:

– Ронан Линч! Прекрати немедленно!

У нее даже не было времени что-либо почувствовать, например, как воздух исчез из комнаты, что было забавно, так как она никогда не задумывалась о дыхании во сне.

Затем все исчезло.

3

Хеннесси, вздрогнув, проснулась.

Она двигалась.

И не просто перемещалась, а перемещалась быстро.

Это было как в кино. Она наблюдала сверху и видела себя внизу – так Бог смотрит с неба на свое творение. Стройная чернокожая девушка с афро кувыркалась, шлепаясь то попой, то грудью, то снова попой по сотням аккуратно сложенных тюков сена в старом сарае. Ее безвольное тело оказалось причудливо заключено в клетку, схожую с огромным деревянным колесом для хомяка.

Редко случалось, чтобы мир наяву казался менее реальным, чем мир сновидений. Однако ситуация не прояснилась до тех пор, пока она не рухнула на пол сарая, дыхание рывками покидало ее парализованное тело.

Общая картина выглядела так: Колеса! Колеса! Колеса!

То, что она приняла за колесо для грызуна вокруг нее, оказалось переплетением настоящих колес. Нескольких из множества заполонивших амбар. Здесь были мощные тракторные колеса, изящные велосипедные, маленькие игрушечные колесики. Деревянные колеса от кареты высотой с человеческий рост. Пластиковые рулевые колеса размером с ребенка. Спицы свисали со стропил. Обода зажаты тюками сена. Они прокатились по манекенам и уперлись в двери. На каждом колесе было напечатано или выжжено одно-единственное слово: «tamquam». Все выглядело как художественная инсталляция. Розыгрыш. Безумие.

Это взрывало Хеннесси мозг.

Часть разума шептала: «Так было всегда. Колеса всегда были здесь». Однако другая часть знала лучше. Так неизменно случалось, когда она наблюдала за проявлением грез других сновидцев. Они не просто возникали по волшебству. Напротив, магия сна изменяла ее воспоминания. Не полностью. Как раз достаточно, чтобы создать две реальности. Одну, где грезы существовали всегда, и другую, где их не было.

Разрыв мозга.

– Ронан, – голос Брайда звучал раздраженно.

Зашипев, вспыхнул тусклый огонек, осветив Брайда на полпути к возвышающейся кипе старых тюков сена. Проведенное сновидцами обследование Музея живой истории выявило три приличные локации для сна: небольшая диорама, имитирующая тесные спальные помещения подводной лодки, односпальная кровать с балдахином в спальне какого-то исторического деятеля и это – огромное воссоздание старого сенного сарая, настолько реалистичное, что, казалось, оно действительно функционировало здесь еще до музея.

Брайд, не переставая жаловаться, спускался по тюкам сена.

– Тебе не надоело это делать?

Поскольку с тех пор как они отправились в путешествие с Брайдом, Ронан не впервые разгромил место их ночлега. Он завалил туристический лагерь кровоточащими камнями. Разрушил гостиную заброшенного дома небольшим торнадо. Проломил стену дешевого мотеля невидимой машиной. Завалил комнаты дохлыми дождевыми червями, шипящими микрофонами, школьными учебниками и просроченным беконом. В каждой точке на карте, где они останавливались, оставался неизгладимый след Ронана Линча.

Хеннесси неохотно признавала, что в крошечном никчемном уголке ее души она была этому рада. Поскольку пока Ронан Линч, великий Ронан Линч, лажал, это делало неспособность Хеннесси вышвырнуть Кружева из ее грез не такой уж ужасной.

– Хеннесси, ты проснулась? – спросил Брайд в пустоту.

Хеннесси пока не могла ответить. Или пошевелиться. Такое всегда происходило со сновидцами после крепкого сна. Они в течение нескольких минут наблюдали сверху за своими временно парализованными телами. Хеннесси все еще привыкала к мысли, что эта временная потеря подвижности не равнозначна позору. Когда-то раньше для нее это означало, что она создала очередную копию себя. Означало провал. В настоящий момент, хотя она и не могла видеть, что принесла с собой из сна, была уверена, что, по крайней мере, это не еще одна Джордан Хеннесси.

Больше никаких двойников. Никогда.

Никогда раньше она так надолго не оставалась без своих девочек.

Джордан, Джордан.

– Мир кричит на тебя. Мир бодрствования, мир сновидений. Ты не обязан слушать, но делаешь это. И пока ты не научишься кричать громче в ответ, мы будем продолжать. – Брайд выудил Ронана из-под груды тюков сена и колес, как приз со дна коробки с хлопьями. Его звездный ученик был так же парализован, как и Хеннесси, так что у Ронана не было шанса избежать лекции, и Брайд продолжал:

– Я ожидаю от тебя большего. Сколько времени нам потребовалось, чтобы найти место скопления такой силы? И на что ты ее использовал? На это. Это дерьмо. Задумался ли ты хоть на секунду о другом сновидце, пока творил это? Нет, ты просто молол языком, и вот что получилось.

Ииииии… Хеннесси пришла в себя. Она снова чувствовала собственное тело и смотрела на мир своими глазами.

Сняв с плеч клетку с колесами, девушка оглядела сено вокруг, ища какой-нибудь предмет, принесенный ею из сна. Картину. Кисть. Палитру. Хоть что-то. Но все, что она обнаружила, – сено, колеса и снова сено.

Брайд все еще продолжал:

– И что за способ умереть? Задохнуться под гниющим кормом для коров, которых давно нет в живых. Грейуорен… так твой лес Линденмер тебя назвал? Сновидец и защитник? Сновидец, защитник и дурак с легкими, полными силоса, если бы меня здесь не было. Чего ради?

– Я пытался, – наконец прорычал Ронан.

– Как и Хеннесси, и ты лишил ее этого, – сказал Брайд. Черт, у маленькой гадкой частицы Хеннесси сегодня просто праздник. – Тебе удалось разыскать свое творение, Хеннесси?

– Стог сена все еще не выдал ни одной иглы, – ответила она. Брайд обвел сарай взглядом. Иногда фантазия могла очутиться довольно далеко от сновидца, особенно если была большой, но поблизости не было заметно никаких признаков крупных предметов из сна, таких как холст или стул, на котором он сидел.

А потом она обнаружила это.

На большом пальце ее руки остался едва заметный мазок розовой краски, той самой, что она нанесла на холст во сне. Вот причина, по которой ее парализовало: всего лишь засохшее пятно краски. Девушка предположила, что Джордан была бы рада это увидеть. Это была не иллюзорная копия Хеннесси. И не Кружево. С технической точки зрения это огромный прогресс, даже если так не казалось. Иногда, как только что продемонстрировал Ронан, речь шла не столько о том, что тебе снилось, сколько о том, что ты делал.

Она показала Брайду большой палец, как путешественница автостопом.

– Вот что я нашла.

Брайд снова повернулся к Ронану.

– Итак, ты выдернул силовую линию прямо из-под нее. Каков джентльмен. Сколько энергии осталось? Что ты чувствуешь?

Ронан был похож на кота, которого облили водой.

– Верно, ты же не можешь, совсем забыл, – продолжал Брайд. – Сказки, которыми мы сами себя потчуем, так утешают в трудную минуту. Я скажу тебе сколько: очень мало. Силовая линия отклонилась назад от сарая, полного колес, катящихся в никуда. А если бы прямо сейчас появились Модераторы, что бы ты делал? Плыл вверх по ручью дерьма не в состоянии нагрезить весло.

Вздорная часть Хеннесси по-прежнему оставалась дрянью, и ей было приятно видеть, как Ронан получает нагоняй, но остальная часть чувствовала себя достаточно плохо, чтобы прийти ему на помощь.

– Мне тоже жаль, – сказала она, вскакивая на ноги. – Мне нужна была сила этой линии. Я только разогревалась. И собиралась вытащить на ваш суд дом Макса Эрнста в Седоне. Вместе с Максом Эрнстом. И кучу его работ. Может, и его жену в придачу. Он построил эту штуковину собственными руками и пережил две войны, ты знал? Я имею в виду дом, не жену. Думаю, она была из Нью-Йорка. Или, может, перебралась туда после смерти Эрнста. Не помню, но думаю, именно она была той, кто сказал, что не существует такого понятия, как женщина-художница, есть только художник. О, еще я собиралась увидеть во сне ту его птичку, специально для тебя, Ронан Линч. Вы с ним в чем-то схожи, он имел альтер-эго в виде птицы и не видел разницы между птицами и людьми. Лоплоп.

– Хеннесси, это не… – начал Брайд.

Ей было плевать.

– Я знала, что вспомню имя, если хорошенько постараюсь. Все время считала, что это крольчонок, и так и было. Лоп. Лоп. Да, итак, дом, мастерская, дадаист. Это должно было стать моим шедевром сновидений, вдохновленным этими диорамами. Ведь так работает настоящий художник, верно? Воспринимает вещи вокруг себя и передает не копию, а отклик на мир, который впитал. Я созерцаю этот предполагаемый Музей живой истории Западной Вирджинии с его статичными фигурами, застывшими в инсценированных исторических моментах, и предъявляю реальных людей в реальных исторических объектах, сюрреалист в сюрреалистической картинке. Вот теперь это живое искусство. Вот в чем суть дадаизма. Это музей Хеннесси, скидки предоставляются детям до двенадцати лет, а также на вечеринки старше двадцати!

Брайд бросил на девушку испепеляющий взгляд, но ее прием сработал – болтовня лишила его запала. Он только покачал головой и бросил Ронану его куртку.

– Собирай вещи. До ближайшей силовой линии три часа. Нам нужно идти, пока из-за нехватки энергии некто снова не превратил все в стихийное бедствие.

– Я, блин, не настолько нестабильный, – запротестовал Ронан.

Брайд просто сказал:

– Птичку не забудь.

После того как Брайд вышел за двери, Хеннесси протянула руку, чтобы помочь Ронану подняться с сена.

– Наверное, сон был адский.

– Ох, отвали, – сказал Ронан.

– Сам отвали. И, кстати, не за что.

Ронан накинул куртку.

– Что это должно было быть? Твой сон. Только не говори Плоплоп.

– Лоплоп, неандерталец, – ответила Хеннесси. Она не желала обсуждать свой сон. Не желала говорить о Джордан. Просто хотела продолжать двигаться, чтобы ей не пришлось слишком много думать, пока бодрствовала, потому что, когда она размышляла об этом, ей становилось грустно, а когда ей становилось грустно, она злилась, а когда злилась, хотела убить Модераторов, но когда она хотела убить Модераторов, Брайд велел ей ждать удобного момента. Она не хотела ждать.

– Самый раздражительный человек, которого я когда-либо встречал. Может, он, наконец устанет от нас и отвалит обратно заниматься своими делами.

Это была тема, которую они с Ронаном уже обсуждали, кратко перешептываясь, когда появлялся подходящий момент в отсутствие Брайда. Кто был этот человек, за которым они следовали? Где он находился раньше? Они знали, что мужчина уже обладал печальной славой, когда впервые встретились с ним. Его имя произносили шепотом в районе черного рынка… но в связи с чем? И насколько сильно он жаждал к этому вернуться? Ронан провел пальцами по ближайшему к нему колесу, вдавливая подушечки в выгравированное слово «tamquam». Это была та вещь, которую Хеннесси успела узнать о Ронане Линче: парень был уверен, что хранит свои секреты, держа рот на замке, но в итоге рассказывал их другими способами.

Он спросил:

– Так о чем ты грезила на самом деле?

– Есть вещи, о которых леди не говорят, – ответила Хеннесси, – и спрашивать невежливо.

– Неважно.

– Джордан.

– Я сказал неважно.

– А я ответила Джордан.

Если бы Ронан надавил сильнее, девушка заговорила бы, и в глубине души она хотела, чтобы он это сделал, но вместо этого парень только пнул одно из колес. У Хеннесси мельнула мысль, что, возможно, Ронан хотел, чтобы она заставила его поделиться своим сном. Должно быть, что-то беспокоило его настолько, что Ронан не смог помешать всем этим колесам в итоге вырваться у него из головы. Но идея взвалить тяжесть его драмы поверх собственной казалась чересчур.

Поэтому они просто молча собрались. Хеннесси взяла свой меч. Ронан забрал птицу. У двери он обернулся, чтобы окинуть взглядом, что натворил. Все эти колеса. С вороном, сидящим на плече и мечом за спиной, парень представлял собой необычный силуэт. Хеннесси подумала, что было бы здорово написать его портрет, если бы все, что его касалось, не должно было бы оставаться в тайне. Что, в свою очередь, напомнило ей, как она размышляла во сне, что Джордан сочла бы Брайда подходящим объектом для портрета.

– Интересно, что у нее на уме, – произнесла Хеннесси. – Что она и твой брат задумали?

Ронан отвернулся, его голос прозвучал сухо и огорченно:

– Держу пари, они отрываются по полной.

4

Джордан чувствовала себя немного неловко из-за того, что угнала машину Диклана Линча.

Но не слишком. Не настолько, чтобы не спать по ночам (или, скорее, по утрам, так как она была совой). Недостаточно, чтобы желать вернуться в прошлое и что-то исправить. Но ровно настолько, чтобы, иногда встретив «Вольво» той же марки и модели, ощутить смутный укол вины. В противоположность бренду «Вольво». Наперекор собственному стилю.

В сущности, случилось следующее: пару недель назад она бросила старшего и младшего Линчей посреди ночи на заправке в захолустье Вирджинии, задние фары автомобиля выхватили из темноты их лица, когда она сматывалась на их тачке.

Лицо Мэтью было удивленное и абсолютно круглое: круглый овал, круглые глаза, круглый рот, он выглядел, как и всегда, намного моложе своих семнадцати лет. А вот Диклан особо удивленным не выглядел. Он скрестил руки на груди, сжал губы в тонкую линию и чуть прикрыл глаза, придавая лицу «ну конечно, не одно, так другое, да?» выражение ровно в тот момент, когда стал стремительно уменьшаться в зеркале заднего вида. Однако невелика измена. Джордан полагала, Диклан достаточно изобретателен, чтобы найти другой способ передвижения и успешно проделать оставшуюся часть пути до Амбаров. Кроме того, девушка была уверена, что плохие парни, которые ранее покушались на жизнь братьев, еще не успели подобраться к ним настолько близко, чтобы в данный момент представлять реальную угрозу.

Скорее всего.

Возможно, именно поэтому она чувствовала себя слегка неловко. Азартные игры с жизнями людей, как правило, больше в духе ее второй половины – Хеннесси. Джордан обычно исполняла роль здравомыслящей части.

Причиной, по которой Диклан Линч в эту минуту возник в ее мыслях, хотя ни одного «Вольво» не маячило на горизонте, было приглашение на вечеринку, которое она держала руках. Плотная матово-черная карточка с изображенным на ней жирным белым крестом и закругленными краями, невероятно приятными на ощупь. «ДЖОРДАН ХЕННЕССИ И ГОСТЬ, вы приглашены».

Она знала, что это вечеринка «Боудикки». На карточке стоял их логотип, их цвета – дурацкий черно-белый крест. «Боудикка» представляла собой преступный синдикат, состоящий исключительно из женщин, который предлагал покровительство и организацию сбыта в обмен на то, что очень походило на фешенебельную версию рабства. Однажды они уже пытались завербовать и Джордан, и Хеннесси, предполагая, что разговаривают с одним и тем же человеком, с симпатичным, высококлассным копиистом. Предложение не вызвало интереса. Джордан и без того была ограничена в свободе передвижений. А Хеннесси никогда не умела играть в команде.

Но по «случайному» стечению обстоятельств «Боудикка» написала Джордан как раз в ту ночь, когда она, Диклан и Мэтью сбежали с побережья реки Потомак. «Перспективная возможность в Бостоне, которая, с учетом ваших обстоятельств, может представлять для вас интерес. Для получения более подробной информации, пожалуйста, договоритесь о личной встрече».

Так что она угнала машину, чтобы все разузнать.

Поступок в духе Хеннесси.

И поэтому, как уже было замечено, Джордан чувствовала себя слегка неловко.

Однако дело сделано, она осталась в одиночестве и сейчас подкрашивала губы помадой, глядя в тусклое зеркало в ванной. В целом комната имела не очень приятный вид, но убогость даже придавала ей очарования. Данный санузел приютился в углу просторного помещения студии в районе Фенуэй, расположенной в величественном историческом здании, построенном сто лет назад в качестве прибежища для почти полусотни художников. Старые деревянные полы, трехметровые окна, пятиметровые потолки, старинные радиаторы, как крадущиеся ребристые животные вдоль отштукатуренных стен, повсюду расставлены мольберты и принадлежности для работы, динамики, не реагирующие на новый телефон Джордан, но совместимые с бумбоксом, который девушка обнаружила в шкафу. Она не думала оставаться здесь надолго, и, вполне возможно, подобный «каучсерфинг» с ее стороны нарушал городские законы, но владельцем помещения был художник, который делал фотографии в стиле «ню», а затем подрисовывал поверх снимков большие, колоритные сиськи. Парень был не из тех, кто станет суетиться из-за таких мелочей. В любом случае, она планировала жить здесь, только пока не найдет соседку по комнате.

Сколько, по мнению Джордан, на это уйдет времени?

Столько, сколько потребуется.

Девушка надела кожаную куртку и взглянула на себя в зеркало. Большого выбора в одежде у нее не было, только то, в чем она сбежала, и еще оранжевый лиф, приобретенный в милом комиссионном магазинчике в Южном Бостоне. Также она купила футболку и кроссовки, потому что, видит бог, если владелец заявится в студию посреди ночи, желая поработать над одним из своих чертовых обнаженных шедевров, она хотела быть одетой. Несмотря на то что Джордан уже успела выполнить пару мелких подделок с тех пор как приехала в город, сняла деньги с депозита и развлекала туристов на праздничных ярмарках, рисуя небольшие дешевые работы, она старалась экономить деньги.

Зачем? На будущее. Будущее. Чуждое ей понятие. Там, в Вашингтоне, его у нее не было. Как и остальные девочки, она имела свой срок, зависящий от Хеннесси. Когда умрет Хеннесси, игра для них будет окончена. Как и все грезы, без своего сновидца они погрузятся в вечный сон. А до тех пор все они жили одной жизнью – жизнью Хеннесси, существовали подобно ей или любой из них. И непрестанно разделяли эту тревогу. Убьет ли сон Хеннесси сегодня? А может, это сделают наркотики, автомобили или ненависть к себе? Тот сегодня день, когда им суждено заснуть посреди тротуара?

Неопределенность ежедневно довлела над ними.

Достаточно трудно вверить свою жизнь в чужие руки, и еще сложнее, когда это руки кого-то столь же безрассудного, как Хеннесси.

Джордан старалась жить полной жизнью. А что еще ей оставалось? Сложить руки и ждать.

Однако в итоге никто из них не заснул внезапно.

Их убили. Жестоко. Беспричинно. Модераторы не утруждались выяснять, были ли среди них сновидицы, прежде чем уничтожить всех. Эти девушки жили, как Хеннесси, и приняли смерть, уготованную ей.

Выйдя на улицу, Джордан плотнее запахнула тонкую куртку и слегка ускорила шаг. Вечеринка проходила в Бэк-Бэй, примерно в десяти-пятнадцати минутах пешком отсюда. Прогуливаясь, она не обращала внимания на светящиеся витрины первых этажей, ее взгляд притягивали апартаменты выше и чердаки над ними. Казалось, никого в Бостоне не волновало, что их могли увидеть в окнах офисов и квартир. Обыватели занимались своими делами и ожидали того же от окружающих. Словно скриншоты человеческой активности. Джордан, как и другие копии, родилась городской девушкой, и Бостон отлично подходил для создания ее картин. Было приятно очутиться в новом месте после затянувшегося пребывания в Вашингтоне, постоянно пытаясь найти решение обостряющейся проблемы сновидений Хеннесси.

Другим девчонкам тоже понравилось бы. Бедным Джун, Тринити, Бруклин, Мэддокс. Бедняжкам Октавии, Джей, Альбе, Фарре. Несчастные девочки, у которых никогда не было будущего.

Джордан была обязана им жизнью, в то время как у них не оставалось ни шанса. Она не могла управлять безрассудством Хеннесси или безжалостностью Модераторов. Но могла контролировать собственное бесстрашие. И собиралась жить настолько насыщенно, насколько возможно, и так долго, как только сможет.

Джордан прибыла на вечеринку.

Вечеринки в чем-то походили на людей и принимали самые разнообразные формы и размеры. Таили в себе множество надежд, мечт и страхов. Одни нуждались в поддержке, а иные прекрасно справлялись сами, требуя от вас лишь хорошо проводить время. Некоторые оказывались душевными и словоохотливыми. Другие чопорными и формальными.

Она поняла с первого взгляда, что здесь собралась не детская тусовка, эти люди относились к себе серьезно. Их главной целью было «себя показать и других посмотреть», ну или что-то в этом духе. Местом проведения стала небольшая художественная галерея на Бэк-Бэй в часы закрытия. В ее залах чувствовалось прикосновение времени. Абстрактные картины на стенах. Провокационная скульптура, оживившая пространство в углу. Здесь было довольно мило. Любой человек, оглядевшись вокруг, смог бы почувствовать себя умней. Образованней. Приглашенные на вечеринку люди выглядели просто прекрасно, и к тому же все как один были женщинами. Чудесная смуглая кожа, прелестные белокурые локоны, веснушки на скулах, роскошные округлые бедра, бледные животы, золотистые лопатки, платья и каблуки всех цветов, длины и высоты. Джордан не знала всех, но узнала достаточно лиц, чтобы уловить суть. Руководители компаний. Дипломаты. Дочери президентов и матери наркобаронов. Актрисы. Музыканты. Наследницы производителей кукурузных хлопьев и просто влиятельные люди. А еще знаменитости. Ну, знаете, настоящие звезды. Не те, кто тычет друг на друга пальцами, говоря: «Только посмотри, кто там, взгляни сюда». Эти вели себя круто. Достойно.

Боудикка.

– Что я могу вам предложить? – спросила девушка-бармен – обладательница невероятно рыжей шевелюры, возмутительно рыжей, струящейся, как лава вулкана.

Разум Джордан мгновенно наполнили идеи, как бы она могла запечатлеть это на холсте. Так много чудесных оттенков красного, но вряд ли они заиграют сами по себе. Пожалуй, чтобы добиться сногсшибательного эффекта, она добавила бы зеленый фон. Зеленый приглушает красный. Зеленый, нанесенный рядом с красным, заставляет оба цвета выглядеть по-новому. Комплементарные цвета, разные стороны цветового круга. Забавно, как противоположности могут заставить друг друга сиять.

– Что самое дешевое? – спросила Джордан.

Барменша взглянула на нее сквозь ресницы. Ее глаза были зелеными.

– Для вас бар бесплатный.

Джордан сверкнула широкой улыбкой.

– Есть что-нибудь оранжевое?

– Сладкое или кислое?

– О, я не собираюсь это пить. Просто хочу напиток под цвет моего топа.

Девушка постаралась на славу, и Джордан оставила ей на чай немного своих драгоценных фальшивых денег, а затем, прихватив апельсиновый топ и апельсиновый напиток, постаралась смешаться с толпой. Смешаться – обвести вокруг пальца. На самом деле она планировала всего лишь собрать информацию. Джордан побывала на достаточном количестве тусовок, чтобы преуспеть в этом, но все еще была поражена количеством знаменитых лиц, присутствующих на мероприятии. Они члены организации или клиенты, а может, и то, и другое?

Ставки здесь были выше, чем в Вашингтоне.

Ставки выше, напомнила она себе, но игра все та же. И она умела играть. В конечном счете, это всего лишь фальсификация. Подделка не произведений искусства, но людей. Главное – помнить, что нужно казаться лучше, чем любая копия или имитация. Пытаясь наиболее точно изобразить то, что видишь, можно получить технически верный результат, но при этом неестественный. Неубедительный. Сталкиваясь с техническими загвоздками при воссоздании, нетрудно застопорить весь процесс. Необходимо придерживаться оригинала. Однако при фальсификации поверхностные детали имеют не такое значение, как правила, их определяющие. И у каждого произведения правила свои: краска, чуть затекшая по углам, линии, истонченные на концах, что вызвано отрывом щетины от полотна, драматизма ради преувеличенные рты, слабо насыщенный черный и так далее, и тому подобное. И если достаточно владеть информацией, то можно бесконечно создавать работы, основанные на этих правилах, и выдавать их за творения оригинального художника.

С людьми принцип работал так же. Существовал свод правил, которые определяли их поведение. Узнайте главные тезисы, и они у вас в кармане.

Джордан использовала этот метод, чтобы воплотить образ завсегдатая, любителя пообщаться. С ее губ сорвался смех, словно отголосок только что оконченной забавной беседы. Девушка шумно выдохнула, украдкой бросив быстрый взгляд на телефон, как будто улучила минутку просмотреть чаты и проверить рабочую почту. Она кивнула через плечо, отходя от группы людей, тонко намекая, что отлично пообщалась. Когда кто-нибудь пытался поймать ее взгляд, Джордан поднимала палец и указывала на компанию в соседнем зале, без слов говоря: «Вернусь через минутку, я обещала подойти».

Таким образом, она сливалась с тусовкой, не будучи ее частью, собирая информацию, но не делясь взамен.

Именно так она выяснила, что все эти люди – клиенты. Пока было непонятно, что конкретно все они рассчитывали здесь приобрести, но публика определенно была готова раскошелиться. Что могло связывать всех этих блестящих людей? И что у нее с ними общего?

– Джордан Хеннесси!

К ней приблизилась пожилая женщина, одетая в клетчатое платье с рисунком ежика на правой груди. Она выглядела гораздо более неряшливо, чем остальные приглашенные. Гостья держала в руке бокал вина и вела себя чересчур небрежно, как бывает с человеком, который слишком много выпил. Несмотря на это, Джордан могла сказать точно: женщина не была пьяна. Это ее обычная манера.

– Джордан Хеннесси, проклятье, сколько лет прошло!

Джордан уставилась на женщину, безуспешно пытаясь ее вспомнить. Наверное, с ней общалась Хеннесси или кто-то другой из девушек.

Лицо женщины приняло карикатурно озабоченный вид.

– Ох, ты меня не помнишь! Не переживай, знаю, некоторые из присутствующих немного Ф-И-Г-О-В-О относятся к таким вещам, если ты понимаешь, о чем я, но точно не я. Я Барбара Шатт.

Она протянула ладонь для рукопожатия, а Джордан прокручивала, прокручивала и прокручивала сценарии в голове, подбирая ответы, которые могли помочь ей достоверно изобразить реальную Джордан Хеннесси, ответы, которые не содержали информации, которой она не владела, ответы, которые не вели прямиком в яму с крокодилами.

Они пожали руки (Барбара только пальцами), и Джордан спросила:

– Вашингтон, верно?

Барбара погрозила ей пальцем.

– Он самый. Я так рада, просто счастлива, что ты смогла приехать. Полагаю ты еще даже не обустроилась на месте. Уверена, Джо уже связалась с тобой, чтобы обсудить варианты участия. Джо? Джо Фишер?

– Ох, нет, я бы запомнила Джо, – сказала Джордан.

– Ну, конечно, запомнила бы, – ответила Барбара. – Джо вон там. Я сделаю пометку на своем крошечном старом жестком диске, – она постучала ободком бокала по виску, – чтобы добавить тебя в расписание. Не думай, однако, что мы как следует не присматривали за тобой. То маленькое приключение на Потомаке, безусловно, заставило многих навострить уши, правда! И мы сделали все, что в наших силах, чтобы быть уверенными, что ничей интерес не помешает тебе оказаться здесь сегодня.

Вот теперь Джордан действительно стало некомфортно. Неужели Боудикка представляет для нее угрозу? Или все произнесенное просто попытка втянуть ее в свои дела? Нужно было что-то ответить. Нечто, что пошатнуло бы превосходство Барбары. Такое, о чем Боудикка знать не могла. Думай, Джордан.

Девушка широко улыбнулась и пошла ва-банк:

– Приятно, что Брайд тоже на нашей стороне после всего случившегося.

Улыбка собеседницы превратилась в бетон.

Бинго. Они, как и все, ни черта не знали о Брайде, просто были наслышаны о его силе.

– Ну, не обессуууууудьте, – произнесла Барбара, постукивая донышком бокала по изящным серебряным часам на запястье. – Пора приниматься за работу. Уверена, ты в предвкушении. Еще раз, очень рада. Здорово, что ты смогла прийти. Не забывай о Джо. Она будет поблизости.

Когда Боудикка впервые обратила внимание на Джордан, это было чем-то вроде шутки, своего рода комплимент. Она, Хеннесси и Джун похихикали над этим за парой коктейлей и несколькими тюбиками краски, так же как посмеялись бы над неуклюжим, назойливым флиртом в баре. Ведь так приятно чувствовать себя востребованной. Якобы. Мечтать не вредно. Но сейчас, когда девушка оказалась в Бостоне совершенно одна, у нее было другое чувство. Она упустила, что быть не одной из многих Джордан Хеннесси, а скорее одной-единственной таит в себе недостаток – уязвимость.

Джордан застыла в своем оранжевом топе, держа апельсиновый напиток в руке и ощущая, как дурные предчувствия наслаиваются одно на другое, а затем обнаружила, что музыка стихла и основная масса приглашенных двинулась в заднюю часть здания. Они шептались, сверялись с часами, переглядывались друг с другом, и девушка догадалась, что, должно быть, все направляются взглянуть на истинную причину вечеринки.

После того как народ, наконец, втиснулся в просторную дальнюю комнату, из динамика донесся голос Барбары. Джордан прекрасно слышала ее голос без усилителя, так что женщина, должно быть, находилась поблизости, однако ее не было видно из-за толпы.

– Спасибо, что пришли, – начала Барбара. – Сегодня здесь собралось поистине великолепное общество. Вы действительно шикарные женщины. Знаю, мы все взволнованы предстоящим событием, и мы все воодушевлены, э-э, где мои записи, Фишер? Фишер, будь добра.

Миниатюрная женщина с великолепной осанкой и бескомпромиссно выпрямленными темными волосами протиснулась мимо Джордан и направилась вперед сквозь толпу. На ней было коктейльное платье, которому не хватало надписи: «Смотри на меня», и ниже: «Теперь, когда ты смотришь, заметил, что я считаю тебя тупицей?» Отличное платье. И она даже не извинилась.

Джордан лишь мельком увидела, как она принимает микрофон, а затем из динамиков раздался голос под стать коктейльному платью:

– В жизни каждого из здесь присутствующих есть зависимый. У кого-то всего один, кто-то только подумывает привнести подобное в свой образ жизни, некоторые получили их в наследство, а некоторые сами являются одними из них.

Гости переглянулись.

Джо Фишер продолжила:

– В этом году Боудикка рада предложить вам множество живительных магнитов в разнообразных форматах. Как и всегда, они доступны только по частной договоренности. Спрос высок, так как живительные магниты теряют эффективность быстрее, чем обычно, и многие из вас в этом году стремятся заменить свои потерявшие силу. Надеюсь, у всех вас была возможность взглянуть на зависимых, которых мы предоставили для демонстрации, и убедиться, что живительные магниты настоящие. Многие спрашивали, доступны ли к продаже эти зависимые. Ответ: не в настоящее время. Они предназначены для демонстрации. Только для демонстрации.

– Давайте же взглянем на живительный магнит! – голос Барбары зазвенел, не усиленный аппаратурой. – Будьте любезны, покажите всем!

К удивлению Джордан, публика послушалась. Толпа вновь скучилась, впервые позволяя ей увидеть то, что они плотно окружали.

В центре комнаты был ребенок.

Прелестный малыш, мальчик возрастом три или четыре года, с прекрасными темными волосами, густыми ресницами и беспечно надутыми губками. Его умилительно разместили в разложенном прямо посередине зала кресле. Грудь ребенка мерно поднималась и опускалась, поднималась и опускалась.

Как бы громко ни звучали голоса вокруг, он продолжал спать.

Рядом с малышом на яркой парчовой ткани расположились различные предметы. Несколько безвольно лежащих бабочек. Маленький пушистый кролик, растянувшийся на боку. Пара туфель.

Очевидно, мальчик был экспонатом, как и остальные объекты.

– Невероятно волнительно, не так ли! – произнесла Барбара, продолжая кричать без микрофона, как воспитательница в детском саду. – Это действительно замечательный живительный магнит, идеален для дома, они не всегда подходят для гостиной, но только не этот! Ну разве не У-Д-А-Ч-А для нас? А теперь давайте успокоимся и посмотрим. Внимание!

Сбоку открылась дверь.

Две женщины внесли в комнату большую картину в раме. Тема полотна не особо захватывала обычный пасторальный пейзаж, усеянный овцами, но при этом картина была приятной. На самом деле Джордан обеспокоило, что она никак не могла понять, почему пейзаж казался ей таким привлекательным. Девушка не могла оторвать от него взгляд. Ей хотелось подойти ближе, но толпа вокруг и чувство достоинства не позволяли.

Она обвела взглядом окружающих гостей, стремясь оценить их реакцию на картину, но все взгляды были обращены на кресло в центре комнаты.

– Можно мне обуться?

Тихий, тонкий голосок. Мальчик приподнялся в кресле. Одной маленькой ручкой он протер глаза, а другой потянулся за ботинками. Ребенок искал знакомое лицо среди разглядывающих его женщин.

– Мама? Уже пора обуваться?

Вокруг него закружились неподвижные прежде бабочки. Крошечный кролик с тихим звуком спрыгнул со стула и заторопился прочь. Гости отступили, деликатно освобождая ему пространство.

– Мама? – позвал мальчик.

– Как видите, конкретный живительный магнит эффективен в отношении множества зависимых на расстоянии нескольких ярдов, – произнесла Фишер в микрофон. – За подробной информацией, пожалуйста, обратитесь к полному перечню.

Барбара сделала широкий жест бокалом, и сотрудницы понесли полотно обратно к боковой двери.

– Мама? – снова спросил мальчик. – Ох, моя туфля.

Один из предметов обуви упал со стула. Мальчик потянулся за ним как раз в тот момент, когда дверь за персоналом закрылась. Картина исчезла.

С тихим вздохом ребенок осел на пол рядом с креслом. Бабочки попа́дали вокруг него. Один из приглашенных выступил вперед и уложил теперь уже спящего кролика обратно в исходное положение на кресле.

Сердце Джордан превратилось в лифт с оборванным тросом.

Грезы.

«Зависимые» – это грезы, утратившие сновидца. И «живительный магнит» – та самая картина, что показалась Джордан, которая сама являлась результатом сна, странно привлекательной, – временно их пробуждал.

И вот так Джордан поняла, что Боудикка пригласила ее на вечеринку не по причине того, что Джордан Хеннесси – талантливый фальсификатор. Они позвали ее, зная, что Джордан Хеннесси – сновидец.

Позвали, потому что были уврены: Джордан Хеннесси будут сниться сны, которые она захочет оставить при себе.

Правила игры изменились.

5

Мэтью Линча разбудил крик старшего брата.

Старая спальня Диклана находилась дальше по коридору, и дверь Мэтью была закрыта, но звук доносился отчетливо. В старых домах полно укромных уголков и закоулков.

Мэтью выбрался из постели, пробормотав: «уф-уф-уф», когда старые половицы заморозили босые ступни, а затем резко стукнулся головой о мансардный потолок.

Диклан все еще орал, как кот на крыше.

Мэтью спустился вниз, почистил зубы (из-за движения щетины на деснах и зубах казалось, что крики Диклана вибрируют), выпил воды (голос брата звучал выше, когда Мэтью глотал, и ниже, когда он этого не делал), и взглянул на себя в зеркало.

Младший Линч размышлял о том же, о чем думал каждое утро в течение последних недель: «Разве я похож на сон?»

Мальчик в зеркале выглядел выше, чем тот, что отражался в зеркале год назад. Мэтью открыл рот: его зубы были идеальной формы. Он выглядел нормально. Неудивительно, что всю жизнь он считал себя таким же, как остальные. Можно сколько угодно выглядеть нормальным и не удивляться, но это не меняло истины, которая заключалась в том, что Мэтью не был человеком. Всего лишь подобием.

Мальчик в зеркале насупился.

Казалось, его лицо не привыкло хмуриться.

Крики Диклана стали громче.

Точно.

Мэтью пошаркал по коридору, направляясь в комнату брата.

Представшая перед ним сцена выглядела так же, как и в любое утро в течение последних дней. Стайка мышей. Какие-то крылатые ящерицы. Барсук с загадочной улыбкой, касающейся только глаз. Пара оленей размером с кошку. Кот размером с оленя, к тому же с человеческими руками. Собрание птиц всевозможных форм и размеров. И, пожалуй, самый впечатляющий экземпляр – черный кабан размером с микроавтобус и к тому же покрытый грубой щетиной.

Вся орда тварей расположилась на кровати Диклана, откуда и доносились крики.

– Дикло! – позвал Мэтью. – Ммм, холодно.

В комнате стоял холод из-за открытого окна, чему точно был виной хитрый кот. Однажды Мэтью уже поймал его на месте преступления. Во время одной из своих полубессознательных предрассветных прогулок по холмам он услышал лязг и грохот и, подняв глаза, увидел, как тот быстро карабкается по водосточной трубе к окну, ведущему в спальню Диклана. Без промедления существо распахнуло окно. Наблюдать, как он ковыряет своими крошечными коготками край окна, чтобы подцепить его и открыть, было одновременно поразительно и жутко. У этого кота были противопоставленные большие пальцы.

Голос Диклана звучал приглушенно.

– Выгони их отсюда.

Его трудно было разглядеть в постели, потому что он замотался в кокон из простыни и одеяла, края которого как можно плотнее прижал к матрасу, чтобы в него не пробрались мелкие твари. Однако их это не останавливало. Кот с неподдельной преданностью теребил простыню у его лица. Олени размером с кошку мяукали и били лапами (или, может, копытами?) в изножье кровати. Крылатые ящерицы игриво набрасывались на ноги Диклана всякий раз, когда он шевелил ими под одеялом.

– Уложись в это столетие, – донесся голос Диклана. – Убирайтесь.

Все они были грезами.

С тех пор как Диклан и Мэтью переехали из Амбаров, Ронан, очевидно, приснил себе целый зверинец. Животные, казалось, вполне успешно добывали себе пропитание в отсутствие Ронана, но тем не менее быстро смекнули, что их утренний ритуал должен включать в себя побудку Диклана с последующими нежностями. Мэтью бы не возражал, если бы они будили его, однако звери так и не выказали интереса к его окну. Словно существа из сновидений как-то догадались, что Диклан из тех людей, кому это понравилось бы меньше всех, и, следовательно, именно он был наиболее притягателен для их ухаживаний.

– Так, ребята! – весело сказал Мэтью. – Давайте-ка раздобудем завтрак! Тебя не касается!

Это было адресовано огромному кабану, который по причине своих размеров не мог пролезть ни в дверь, ни в окно. Зверь попал в комнату в виде отвратительно воняющего газа, и Мэтью знал, что сперва его нужно уменьшить до первоначальной формы.

Мальчик захлопал в ладоши и заорал кабану в морду:

– Давай! Давай же!

Вздрогнув, кабан попятился, но упорно оставался неизменным. Его гигантский зад врезался в комод. Плечо смахнуло книги с полки. Ноутбук Диклана зловеще хрустнул под копытом. Проблема заключалась в том, что зверь уже начал привыкать к Мэтью. С каждым разом требовалось приложить все больше и больше усилий, чтобы его напугать.

– Это был мой… – раздался сдавленный голос Диклана из-под одеяла. – Все приходится делать самому.

Он резко вскочил с кровати, завернутый в простыню, как привидение.

И Мэтью, и кабан, оба шарахнулись от неожиданности.

Животное мгновенно превратилось в облако ядовито смердящего газа, в самый грандиозный пук на свете.

Мэтью остался собой.

– Пресвятая Мария, дай мне терпения, – рявкнул Диклан. Быстро замахав простыней вверх и вниз, он выпустил газы кабана в окно. Одна из присненных птиц с любопытством ткнула его босую ногу клювом в форме отвертки. Диклан поднял ее с пола и выбросил в окно вслед за исчезающим облаком.

– Эй! – сказал Мэтью.

– Все с ней в порядке. Смотри, вон она. – Диклан захлопнул окно. – Просто убери их отсюда. На этом все. Я займусь сегодня замком. Заклею его. И приделаю шипы. Снаружи. Чего ты ждешь, Мэтью? Каждое утро ты становишься все медлительнее. Не вынуждай писать для тебя список обязанностей.

Прежде, до всего случившегося, Мэтью посмеялся бы над словами брата, а затем выполнил все его просьбы. Однако на этот раз он сказал:

– Я не обязан тебя слушаться.

Диклан даже не потрудился ответить, а вместо этого начал энергично выбирать себе одежду.

Что раздражало Мэтью еще сильней. Злость волнующим и опасным образом переплеталась с тем чувством, что он испытывал, глядя на себя в зеркало в ванной. Мальчик сказал:

– Ты только что выбросил в окно одного из моих братьев и сестер.

Заявление предназначалось для пущего эффекта, и оно достигло цели. Диклан одарил Мэтью одним из своих самых «диклановских» выражений лица. Обычно старший брат использовал только два. Первое – Скучный Бизнесмен, Кивающий На Каждое Ваше Слово, Терпеливо Дожидаясь Своей Очереди Высказаться. Второе – Сдержанный Папаша С Синдромом Раздраженного Кишечника, Который Осознает, Что Сперва Должен Позволить Ребенку Воспользоваться Общественным Туалетом. Обе мины подходили практически к любой ситуации, в которой оказывался Диклан. Однако было и третье: Взбешенный Двадцатисчемтолетний Человек Жаждет Наорать На Своих Братьев, Потому Что Какого Черта. Он применял его нечасто, но отсутствие практики не делало выражение менее искусным или менее «диклановским».

– У меня сегодня нет времени для твоего личностного кризиса, – заявил Диклан. – Я пытаюсь раздобыть для нас машину, оставаясь вне поля зрения, и не допустить, чтобы нас окончательно облапошили партнеры нашего безалаберного отца. Так что был бы признателен, если бы ты отложил его до выходных.

Лишь с недавних пор Диклан по-настоящему начал высказывать вслух свои чувства по поводу Ниалла Линча, и эта перемена также была Мэтью не по душе.

– Ты не имеешь права указывать мне, что чувствовать. Я больше тебе не верю, – сказал он.

Диклан надел галстук. Его персона носила галстуки, как большинство людей нижнее белье. Брат, несомненно, считал неприличным появляться без него на публике.

– Я уже попросил прощения за то, что скрыл от тебя правду, Мэтью. Чего еще ты хочешь? Больше извинений? Попробую сочинить что-нибудь, что придется тебе по вкусу, в перерыве на работе.

– Ты врал, – сказал Мэтью, – а это не так просто забыть.

Каким-то образом Диклан уже умудрился полностью облачиться во все свое корпоративное великолепие. Мгновение он изучал Мэтью, и выражение его лица оставалось достаточно серьезным, чтобы мальчик пожелал, чтобы все было как в старые времена, когда он все еще верил, что у его старшего брата есть ответы на все вопросы и ему можно безоговорочно доверять.

– Сходи за свитером. Давай прогуляемся и проверим почтовый ящик.

Обоснованный протест, настоящий бунт в духе Ронана, требовал, чтобы Мэтью в бешенстве умчался, проигнорировав просьбу старшего, но парень всего лишь надулся и побрел вниз в сопровождении зверинца, следующего за ним по пятам. Он взял толстовку с ламой, коробку крекеров для животных и встретился с Дикланом в прихожей.

– И вышвырни эту которукую хрень из моей комнаты, – безмятежно произнес Диклан, выходя на улицу.

Мэтью захлопнул за ними дверь.

Снаружи оказалось чудесно. Здесь всегда было красиво. Амбары располагались глубоко в предгорьях Западной Вирджинии, надежно спрятанные под защитой холмов, долин и бдительного ока гор Блу-Ридж. Мэтью вырос в старом белом фермерском доме. Бродил по этим полям. Играл во всевозможных сараях и хозяйственных постройках, простирающихся прямиком до деревьев, опоясывающих владение.

Холодный туман этим утром клубился над поблекшими полями и запутывался в бордово-коричневых листьях окрестных дубов. Голубое небо парило высоко над головой. Белые слоистые облака светились розовым светом утра, как и выкрашенные в белый цвет постройки внизу на земле.

Действительно чудесно – осознал он.

Несколько минут они с братом молча шагали по длинной-предлинной подъездной дорожке. Диклан постукивал по новому мобильному телефону в особой «диклановской» манере: большим пальцем одной руки и указательным другой, успевая поглядывать вперед, чтобы не сбиться с пути. Мэтью бросал крекеры преследующим их грезам, стараясь случайно не попасть в вечно спящий скот, который усеивал пастбища.

Коров приснил его отец. Ну, или просто Ниалл Линч, так как на самом деле он не был ему отцом. У Мэтью вообще не было отца. Его приснили, совсем как коров. И подобно им он обречен уснуть навеки, если с Ронаном что-то случится.

«Когда с Ронаном что-то случится», – подумалось Мэтью.

Дурной настрой возвращался.

Парень не имел большой практики по части хандры. Он рос довольным, беспроблемным ребенком. Патологически счастливым – сейчас он это понимал. Приснен, чтобы быть счастливым. Мэтью с трудом удавалось найти воспоминание, которое не было бы пропитано хорошим настроением. Даже если момент был не самый счастливый, младший Линч возникал в памяти с бесшабашной ухмылкой на губах, как вспышка солнца на темной фотографии или как талисман команды, позирующий с игроками. Глупый и неуместный, однако необязательно нежеланный.

«Как домашний питомец», – подумал он.

Повсюду вокруг них появлялись и исчезали светлячки, неуместные в это время года. Наблюдая, как они гаснут и зажигаются вновь даже в столь прохладный осенний день, Мэтью задавался вопросом, что должно было присниться Ронану, чтобы он создал их. Интересно, что снилось брату, когда он принес его в этот мир.

Разум продолжал кричать правду: «Ты – сон»

Парень никогда никому не говорил, но он боялся заснуть навсегда. Он уже знал, каково это. Каждый раз, когда силовая линия прерывалась, он становился… потерянным. Зачарованным. Ноги начинали идти сами по себе, тело двигалось, а разум отключался. Когда он приходил в себя, всегда оказывался в совершенно ином месте, его упрямое тело пыталось приблизиться к линии энергии.

Когда деревья сменили поля по обе стороны подъездной дорожки, Мэтью отшвырнул всю коробку крекеров. Руко-кот пугающе отчетливо произнес: «Мяу», подбирая угощение, но затем несколько маленьких крылатых ласк выскочили из подлеска, чтобы побороться за крекеры, и в итоге коробка разлетелась на мелкие кусочки.

Мэтью пронесся мимо них, готовый закончить прогулку.

– Мэтью, стой, – позвал Диклан. – Я обойду вокруг.

Старший брат хотел уберечь мальчика от системы безопасности, которую Ронан приснил для Амбаров после их отъезда, своеобразной, невидимой сети грез, охватывающей конец подъездной дорожки. Она не только затрудняла видимость входа в Амбары, но и заставляла ужасно себя чувствовать того, кто пытался проникнуть внутрь. Любой, кто входил в поле сети, мгновенно начинал вновь переживать худшие моменты своей жизни. Неприятные воспоминания. Моменты, которые, казалось, ты давно позабыл, и детали, которые вообще не хотел бы знать. Вещи настолько скверные, что люди просто сдавались и возвращались обратно тем же путем, которым пришли.

Мэтью это, скорее, притягивало.

Пока весь день на ферме Диклан занимался скучными звонками по мобильному телефону, младший Линч втайне часто наведывался в конец подъездной дорожки, он потихоньку набирал полную грудь воздуха и снова и снова погружался в сеть дурных воспоминаний.

Он не знал зачем.

– Мэтью, – позвал Диклан, отряхивая штаны. Систему безопасности можно было обойти в глубине леса, если пробираться правильным путем, но даже это знание не спасало брюки от встречи с ежевикой. Диклан предпочел шумно протопать через лес, что свидетельствовало о том, насколько сильно он хотел избежать системы безопасности.

Мэтью направился к концу подъездной дорожки.

– Я принесу.

– Ты ведешь себя еще более нелепо, чем обычно.

– Я мигом, – сказал Мэтью.

– Мэтью, да что же это…

Мальчик шагнул в сеть.

Воспоминания, как и всегда, нахлынули на него, свежие, как в тот момент, когда они случились. Разум не мог отделить их от правды.

Вот что он вспомнил: забвение. Мысли погрузились в смутную фантазию. Он забрался на крышу школы. Земля простиралась в сотне футов внизу. Его тело не пугала высота.

Другое воспоминание: посреди беседы с Джейкобом на футбольном поле, пока что-то говорил, он забыл, что хотел сказать, и только смотрел, как Джейкоб ждет, ждет и ждет, когда Мэтью восстановит ход своих мыслей, чего так и не произошло.

Вот еще одно: Диклан разбудил его на берегу Потомака. Мэтью осознал, что, сам того не ведая, снова пришел к реке. Его окружали дремлющие существа, присненные Ронаном. И он понял, что он один из них, он – греза, он был сном.

И еще: он шел, грезил, шел, спал, повинуясь внешней силе.

«Мэтью», – позвал чей-то голос.

Причина, по которой он постоянно возвращался на подъездную дорожку.

Иногда, в забытьи, ему казалось, что он слышит, как кто-то его зовет. Не человеческим голосом. Не голосом сна. Просто голосом, на языке, который, как казалось, возможно, был ему родным.

Это все, что он понимал. Поэтому продолжал возвращаться в сеть снова и снова.

Наконец он миновал зону действия системы безопасности, и перед взором предстали безлюдная, окруженная лесом проселочная дорога, почтовый ящик и ничем не примечательный, холодный день его реальности. За почтовым ящиком стоял выцветший деревянный шкаф, в котором водители-курьеры оставляли посылки, но сегодня их не было. Только несколько рекламных листовок (скукота) и открытка из музея искусства, адресованная Диклану (еще скучнее).

Отстой. Его кислый настрой остался прежним.

Он снова нырнул в сеть.

Эпизод, который всплыл в памяти на этот раз, он вообще не хотел помнить. О том, как ему пришлось оставить Аврору в присненном Ронаном лесу Кабесуотер, прежде чем тот был уничтожен. Хотя Мэтью никогда не нравилось с ней прощаться, сам момент не был скверным. Ужасным он виделся теперь, когда мальчик понимал, что тогда виделся с ней в последний раз перед ее смертью.

«Она не была твоей настоящей мамой, – сказал себе Мэтью. – Она даже не мать Диклана. Просто очередная греза».

Вот только легче от этого никогда не становилось, поэтому, прежде чем снова предстать перед Дикланом, он украдкой смахнул слезу. И это стало еще одной причиной, взбесившей Старшего Линча.

– Оно того стоило? – сухо спросил брат.

Мэтью протянул почту.

– Продукты не привезли. И у нас закончилось арахисовое масло.

– Я нашел человека в Оринже, который готов продать «Сентру» за наличные. Тогда и съездим за покупками… – Диклан внезапно умолк, перевернув открытку.

– От Ронана? – спросил Мэтью. Выглядело не слишком по-ронановски. На карточке была изображена танцующая девушка, надпись поверх фото гласила: «МУЗЕЙ ИЗАБЕЛЛЫ СТЮАРТ ГАРДНЕР, БОСТОН, МАССАЧУСЕТС».

Диклан не ответил, но его щеки чуть порозовели.

– Что там? – Мэтью показалось, что его голос прозвучал чересчур жалобно, и разозлился. «Хватит уже вести себя как ребенок», – отчитал он себя.

Диклан улыбался. Его губы сами собой упрямо растянулись в улыбке. Однако голос ничем не выдавал волнения, так что, не видя лица брата, можно было подумать, что ничего особенного не происходит: обычный день, просто письмо.

– Как ты относишься к поездке в Бостон?

Мэтью окинул взглядом илюзорных светлячков, все еще мигающих вокруг. Сны Ронана. Совсем как он.

– Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, – ответил Мэтью.

– Наконец-то, – ответил старший. – Хоть в чем-то мы пришли к согласию.

6

Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

– Фигово, – ответил Ронан.

– Я спросил что, а не как. Хеннесси?

– Ничего, – ответила Хеннесси. – Кроме того, что мои артерии сжимаются в предвкушении. Только почувствуй этот запах жира. Обожаю.

Брайд хлопнул дверью машины.

– Лучше тебе от этого не станет.

– Но и хуже не станет, – заметил Ронан.

– Если жизнь меня чему-то и научила, – произнесла Хеннесси, – так это тому, что всегда может стать хуже.

Минуло почти двадцать четыре часа с тех пор, как трое сновидцев покинули Музей живой истории. Они припарковались у «Закусочной Бенни», забегаловки быстрого питания, не первое десятилетие существующей где-то в Западной Вирджинии. Солнце золотило плоские вершины гор, обступающих город. Тени сновидцев, растянувшись до предела, тонкими полосами пересекали разбитый асфальт.

Ронан умирал с голоду.

Брайд внимательно изучал окрестности, пока Хеннесси дрожала рядом. Ронан сплюнул. Опустевшая парковка, вымирающий город, притихшее шоссе. Он высматривал Модераторов. Именно по их вине троица болталась здесь, а не грезила на силовой линии. Накануне Брайд резко велел Хеннесси развернуть Буррито в совершенно ином направлении, и им едва удалось ускользнуть. Как и всегда, каким-то непостижимым образом он узнал, что Модераторы близко. Не стоило рисковать и тащить их на хвосте до конечной цели путешествия. Безопаснее переждать в невидимой машине, пока горизонт не станет чист.

Из чего следовало, что последние сутки они дремали в машине и нарезали круги по окрестностям.

– Давай вниз, – позвал Ронан Бензопилу, хлопавшую крыльями на дереве неподалеку.

– Предлагаю немного потренироваться, – сказал Брайд. – Это упражнение – всего лишь демонстрация, поэтому, надеюсь, вы в настроении напрячь мозги.

«Динь!» – возвестила входная дверь, когда трое сновидцев появились в «Закусочной Бенни». И вот что они обнаружили: обеденные кабинки, приделанные к стенам, грубые столы, приделанные к полу, менее грубые местные жители, приделанные к стульям, и плоские бургеры, приделанные к их рукам. Доска с меню, висящая над баром, без претензий и прикрас вещала:

ГАМБУРГЕР

ЧИЗБУРГЕР

2 КОТЛЕТЫ

3 КОТЛЕТЫ

КАРТОФЕЛЬ ФРИ

ДВОЙНОЙ ФРИ

МЯГКОЕ МОРОЖЕНОЕ 1

МЯГКОЕ МОРОЖЕНОЕ 2

Работники за стойкой щеголяли в фиолетовых футболках с логотипом заведения. На заднем плане звучали «Золотые шлягеры». «Что-то там, тра-та-та, у миссис Браун есть прекрасная дочь, тра-та-та, что-то там». Едва уловимая вонь отбеливателя вполне могла бы доконать Ронана. Но не сейчас. Сейчас его мозг воспринимал лишь один запах: Жир. Соль. Еда.

Стоило им войти, как все взоры в забегаловке обратились к ним. Шесть едоков. Двое в очереди у стойки. Один в зоне выдачи. Кассир. И, вероятно, еще пара человек на кухне. Они звали их очевидцами, тех людей, что могли при случае припомнить чернокожую девушку в коротком топе и кожаной куртке, чувака с бритой головой и вороном на плече и мужчину с орлиным профилем и выражением полнейшего бесстрашия на лице.

Вот почему они никогда не заезжали в рестораны.

Хеннесси торжественно развела руки в стороны.

– Это ограбление.

С тяжким вздохом Брайд запустил руку в карман серой куртки и выудил присненный им серебряный шарик. Сидящий за одним из столиков подросток попытался поднять телефон в попытке заснять свежеприбывших на фото или видео.

Но Брайд спокойно признес:

– Нет.

И легким движением запястья бросил шар. У него их было немного. Как он объяснил, они «дороговато стоили», и Ронан ему поверил. Прежде всего потому, что сам ничего не знал о том, как воплотить в реальность подобную вещицу: они слишком его пугали. Эти предметы приводили чувства в беспорядок, искажали мысли и стирали воспоминания, иногда ненадолго, а порой навсегда. Ему было не по себе от идеи приснить нечто, подавляющее свободу воли. Ошеломляющая система безопасности в Амбарах, пожалуй, была бо́льшим, на что он готов был пойти. С другой стороны, оружие Брайда напоминало сон об операции на открытом мозге. Такая изощренность требовала огромного контроля, которым, по мнению Ронана, он сам не обладал.

Дзынннннннь! Запущенный в воздух шар ударил в телефон подростка. Оба предмета полетели на пол. Гаджет угодил под ноги Брайду, а шар в одну из кабинок.

Мужчина подобрал телефон и спрятал в карман.

– Эй! – возмутился тинейджер.

– Вы не можете так поступать, – заметила кассирша. Однако ничего кроме добавить не успела, поскольку секунду спустя шар взорвался.

Клубы морока вырвались из сферы, стремительно окутав посетителей и почти мгновенно приступив к делу. Одни люди в замешательстве пялились друг на друга. Другие повалились на спину. И хотя оружие не предназначалось, чтобы вырубать людей, было трудно предсказать, как они поведут себя, когда их мыслительный процесс встанет на паузу, а воспоминания сотрутся.

– Эти твои мячики – реально классные штучки, – сказала Хеннесси. – С удовольствием приберу их к рукам.

Брайд оставил ее реплику без внимания.

– Время не ждет.

Однако девушка не привыкла сдаваться:

– Наверное, потребовалось много практики. Интересно, а на ком ты тренировался? Конечно, ты мог бы поучиться на нас. И мы бы даже не вспомнили, верно?

Это он тоже проигнорировал.

– Делай то, зачем пришел, Ронан.

Именно Ронан попросил остановиться и перекусить, пусть даже и знал, что подобное претит негласным правилам их жизни вне закона. Еда добывалась в шкафах и холодильниках пустующих домов, там, где не было ни камер наблюдения, ни людей. Крекеры, консервы, мясные полуфабрикаты и яблоки. Но за время нахождения в машине его аппетит разгулялся так, что сейчас желудок буквально выл от счастья, предвкушая скорый конец голодовки.

– Бежим к фритюрнице! – выкрикнула Хеннесси, перепрыгивая через прилавок закусочной.

Ронан же направился прямиком к посетительнице, замершей у стойки выдачи заказов. Впрочем, та стояла не совсем неподвижно, не как статуя. Скорее как человек, разгуливавший по магазину и внезапно вспомнивший, что забыл дома что-то важное.

Она не моргнула и не вздрогнула, когда Ронан забрал из ее рук запачканный жиром пакет. Парень вывалил содержимое на стойку, развернул упаковки и съел одно за другим. Бургер. Немного жареной картошки. Яблочный пирог.

И все еще остался голоден.

Он выхватил стакан с молочным коктейлем из другой ее руки и принялся пить. Клубничный. Обморожение мозга. Как бы то ни было, он допил и грохнул пустым стаканом о стойку, словно ставя финальную точку.

Не наелся.

Парень за столиком рядом, видимо, только начал разворачивать чизбургер. Ронан успешно справился с задачей за него – молодой человек лишь моргнул в пространство. Ваше здоровье! Далее последовала большая картошка фри. Затем чикенбургер его подружки, хотя он и казался неаппетитным из-за маринованных огурцов, которые девчонка разбросала по тарелке.

По-прежнему не наелся.

Из кухни донесся голос Хеннесси:

– Если бы мне когда-то сказали, что лучшая в мире еда – это краденая картошка фри, я бы рассмеялась этим людям в лицо. Что еще раз доказывает: все на свете знать невозможно.

Забравшись в кабинку рядом, Ронан доел подтаявшую порцию мороженого. Затем еще один бургер. Салат с апельсином, склизкой заправкой и сырым луком. Опустошил бумажную тарелку с картофельными оладьями.

Еще.

Он швырнул тарелку на пол и перешел к следующему столику.

Брайд бесстрастно наблюдал за его действиями.

Монолог Хеннесси звучал все ближе:

– Я начинаю новую жизнь и посвящаю ее этой картошке фри. До этого момента я жила во грехе, искала удовольствие в вине, женщинах, музыке, а подчас в наркотиках и угоне автомобилей, существовала одним днем, не думая о последствиях своих действий для собственного тела или других людей, но теперь узрела свет и готова поклоняться алтарю краденой картошки фри. Создавать фрески в ее честь. Я решила сменить имя на Клубень.

Ронан проглотил куриные наггетсы, хот-дог, еще один молочный коктейль, сэндвич с жареным мясом, корн-дог и немного жареной бамии[1].

– Может, пора перестать делать вид, что тебе нужна еда? – мягко спросил Брайд.

Ронан опустился на сиденье. Еда тяжким и бессмысленным грузом осела внутри.

– Умираю с голоду.

Брайд замер у входа в кабинку.

– Что ты чувствуешь?

– Да брось.

– Возможно, ты и не способен ощутить силовую линию, но можешь почувствовать, что случается, когда ты, Грейуорен, вдали от нее. И все же предпочитаешь притворяться, что тебе нужен чизбургер. Оглянись вокруг. Посмотри на себя. Мы бежим из-за твоих колес, и вот к чему ты пришел. Вас не двое. Грейуорен, ты вообще понимаешь, что это значит?

Ронан догадался, что они добрались до сути урока. Вот почему Брайд захватил зебегаловку, истратив один из своих драгоценных шаров. Парень не знал, что означает «Грейуорен», но понимал, что нечто важное. Этим именем его окрестил Кабесуотер – первый лес, который он создал при помощи магии снов. Нынешний лес Линденмер звал его так же. Даже покойному отцу каким-то образом было известно это имя. И Брайд тоже знал, что это имя принадлежит Ронану.

Он не понимал, чему конкретно должен научиться, поэтому угрюмо уставился в никуда.

Брайд ткнул Ронана пальцем в челюсть, привлекая внимание.

– Защитник и страж – вот кем ты должен быть. Король и в то же время пастырь. Но взгляни на себя, ты болен ненасытным обжорством. Вас не двое. Твое бодрствующее «я» не может игнорировать потребности «я» сновидящего, потому что они одно целое. А теперь ответь мне. Что ты чувствуешь на самом деле?

Мужчина указал на ухо Ронана.

Крайне медленно Ронан поднял руку и прижал палец к уху. Когда он отнял палец, кончик оказался покрыт черной слизью.

Ночная грязь.

Он изголодался не по еде. Он изголодался по силовой линии. Он изголодался по снам.

– Почему всегда я? – спросил парень.

– Я только что тебе объяснил, – ответил Брайд.

Ночная грязь одолевала Ронана гораздо чаще, чем Хеннесси. Такое случалось, если он долгое время ничего не приносил из снов, словно в наказание за неисполнение того, для чего был создан. Но также она приходила, когда он слишком отдалялся от силовой линии, как будто пресекая его попытки жить другой жизнью, для него не предназначенной. С каждым появлением черной слизи требовалось все меньше и меньше времени, прежде чем его самочувствие ухудшалось, и, по-видимому, все меньше и меньше времени, прежде чем она в итоге его прикончит.

– Мне становится хуже, – пробормотал он.

– Да, – сказал Брайд.

– Тогда зачем вообще со мной возиться?

– Потому что дело не только в тебе. Некогда этот городок в горах был полон энергии силовых линий. Ты видел реку, вдоль которой мы проехали десятки километров, ту, на чьем берегу стоит этот город? Она должна быть полна энергии. Это место могло стать затерянным в горах прибежищем сновидцев. Но оно исчезает, как и весь мир. Дышит все медленнее и медленнее, и никто не прислушивается, чтобы заметить, как оборвется его пульс. Полагаю, некому. Мало кто умеет слушать.

Хеннесси подала голос:

– Погоди. Не поймите меня неправильно, я любитель надирать задницы, менять имена и все такое, но если мы все в перспективе собираемся отдать концы, потому что мир умирает, то зачем спасать кого-то от Модов? Это что, такой вид спорта?

– Не для меня. – Брайд продолжал нависать над Ронаном. – Что ты чувствуешь?

– Я не могу. – сказал Ронан. – И никогда не смогу. Только не тогда, когда бодрствую.

– Не тебе меня учить. Особенно сейчас, когда ты истекаешь черной слизью. Я знаю об этом побольше тебя. – Сквозь огромные стеклянные окна взгляд Брайда блуждал по деревьям, окружающим парковку. Мужчина прищурил глаза, кожу на его лице покалывало от всех тех качеств, что сочетал в себе Ронан: чувство интуиции, осознания, но неумения, умения, но незнания. Затем Брайд спросил:

– Хотите знать, чем я раньше занимался?

Хеннесси и Ронан переглянулись.

– Я спасал не сновидцев, – сказал Брайд. – А силовые линии.

«Это хорошо», – подумал Ронан. Глубоко внутри он ощутил умиротворение, даже несмотря на смятение, вызванное ночной грязью. Хорошо. Лучше, чем он надеялся. Да, то, что надо. Когда-то давно Ронан помог пробудить одну-единственную силовую линию, проходящую под его лесом. Он не знал, чего именно хотел от Брайда, пока тот не произнес этих слов.

– И от чего ты их спасал? – спросила Хеннесси.

Брайд рассмеялся. Этот смех, сдержанный и хитрый, напоминал его улыбку.

– Каждая подключенная машина, каждое черное полотно дороги, каждое нагромождение городских окраин, каждый гудящий телефон. Душат их и разрушают, заглушают и угнетают. Можешь представить себе мир, в котором можно грезить где угодно?

– Боже, – произнесла Хеннесси.

Ронан почувствовал, как жидкость стекает по шее, и прижал ухо к плечу.

– Тогда почему мы этим не занимаемся?

– Из-за вас, – просто ответил Брайд. – Это не игра для безрассудных. Не развлечение для тех, кто ложится спать и приносит с собой все, что ему взбредет в голову. Это дело, которое требует контроля, а в данный момент у вас двоих его практически нет. Взгляни на свое лицо, Ронан. Чувствуешь, как внутренности превращаются в грязь? Ваша единственная задача сейчас – перестать лажать. Потому что в настоящее время для вас это проблема.

– Эй, – сказала Хеннесси. – Я ценю критику, но, по-моему, достаточно.

Брайд махнул рукой.

– Как думаете, почему мы здесь остановились? Когда вы двое грезите, последствия этого сказываются на каждом сновидце, живущем слишком далеко от силовой линии. Вы не задумывались, что могли убить кого-нибудь своим легкомысленным желанием погрезить? А может, ты выдернул энергию линии из-под сновидца, который нуждался в ней больше, чем ты? Или кто-нибудь умер от ночной грязи из-за глупой игрушки, принесенной тобой из сна?

Такое вполне могло случиться. За много лет Ронан приснил огромное количество немыслимых вещей. Живых существ, шумных машин. Невероятный лес. Брата. Сейчас он был не в состоянии слишком долго об этом раздумывать. Только не теперь, не когда черная слизь пожирает его изнутри. В любом случае, чувство вины было его извечным спутником.

– Нельзя скрыться от последствий того, кто ты есть, – сказал Брайд. – Не стоит надо мной смеяться, Хеннесси. Как думаешь, сколько энергии потребовалось, чтобы вытащить на свет Божий всех тех девушек с твоим лицом? Безалаберность здесь неприемлима. Вы уже не дети.

Из ноздри Ронана тонкой струйкой потекла черная жидкость. Хеннесси швырнула остатки картошки обратно на стойку. Они не обменялись ни единым взглядом.

– Ты прав, – наконец сказал Ронан. – Теперь я действительно чувствую себя фигово.

– Хорошо, – ответил Брайд. – Значит, урок окончен.

7

По данным ФБР, Натан Фарух-Лейн убил двадцать три человека.

Двадцать три никак друг с другом не связанные жертвы, по крайней мере, насколько удалось выяснить следователям. Кларисса Матч – продавец бакалеи, мать-одиночка. Уэс Герферс – дантист на пенсии, поэт-любитель. Тим Мистович – аспирант и интернет-тролль. И так далее по списку. Все они принадлежали к совершенно разным слоям общества. Разные профессии. Разные поколения. Единственное, что их объединяло, так это то, что на месте убийства каждого из них были обнаружены раскрытые ножницы.

Двадцать три – плохое число.

Однако если бы вы спросили Кармен Фарух-Лейн, не самое худшее. Самое ужасное – шестнадцать. Именно столько стукнуло ее брату, когда он убил свою первую жертву. Он был младшим. А она выпускницей. Чем занималась Кармен, пока братишка выслеживал свой первый трофей? Вступала в клубы, вот чем. Шахматный клуб. Художественный. Дискуссионный. Экономический. Клуб смешанных единоборств. Молодежное объединение по борьбе с голодом. Если в их школе существовал клуб, то Кармен Фарух-Лейн состояла в нем и являлась образцовым членом.

«У тебя странная тяга к сборищам, – однажды заметил Натан, когда они вместе шли в школу. – Они нуждаются в тебе, Кармен. А не ты в них».

Весной ее выпускного года, Натан в ту пору заканчивал предпоследний класс, пропал звезда-квотербек школьной команды по футболу Джейсон Матаи. На следующий день после того, как он не пришел в школу, уборщик нашел четыре пары ножниц, по одной у каждого главного входа в школу. Раскрытые, как крест. Позже следователи попытаются понять, почему в тот раз ножниц было четыре пары, тогда как в последующих убийствах только одна. Но из всех тайн, окружавших ее брата, эта не являлась загадкой для Фарух-Лейн. Это было его первое плавание, он хотел быть уверенным, что его заметят. По паре ножниц на каждый вход, на всякий пожарный.

Ему было всего шестнадцать. Фарух-Лейн ни о чем не знала.

Она не догадывалась, хотя ножницы были любимым предметом Натана. Он рисовал их в альбомах. Вешал на стенах своей комнаты и над кроватью. Брат пытался повесить ножницы даже над ее кроватью, но Кармен заставила убрать их. Она поделилась с ним школьными слухами по поводу ножниц, потому что решила: брату это покажется любопытным.

Но ни разу ей в голову не приходила мысль: Натан убил Джейсона Матаи.

И уж точно Кармен никогда не думала: нужно рассказать кому-нибудь, прежде чем брат убьет еще двадцать два человека.

Спустя время об убийствах сообщили в новостях. Журналисты упражнялись вовсю, придумывая всевозможные псевдонимы для таинственного убийцы. Резак. Сумасшедший Портной. Текстильный мясник. Убийца с Ножницами. Ни одно из них так и не прижилось. Все могло быть иначе, если бы маньяк убивал ножницами, но все жертвы были убиты странными взрывными устройствами.

Фарух-Лейн ничего об этом не знала; у нее не было времени читать подобные новости. Она поступила в колледж и обрела членство в новых клубах. Затем выпустилась, нашла жилье и устроилась в «Альпин Файненшиал», который сам по себе оказался чем-то вроде клуба, но для взрослых.

Если бы она была внимательней, могла бы что-то заметить? Ее работа включала в себя шаблоны, системы, анализ данных прошлого для создания лучшего будущего. Двадцать три убийства – это много данных.

А может, все это не имело бы значения.

«Ты хочешь, чтобы все вокруг имело смысл, но это невозможно, – сказал ей однажды Натан. – Ты влюбляешься во все, в чем есть смысл, и игнорируешь то, что его не имеет».

После смерти родителей сотрудники ФБР показали ей манифест Натана, найденный ими в ежегоднике для младших классов. Ничто в письме не напоминало ее бодрого, разговорчивого брата, которого, как ей казалось, она знала. Напротив, его мысль блуждала, он раздражался, угрожал и приходил в отчаяние.

Безупречное лезвие

Автор: Натан Фарух-Лейн

Безупречен лишь край лезвия раскрытых ножниц… Едва они закрылись, как уже исчерпали свой потенциал… Безупречность – это разобщенность… Безупречность – это потенциальная возможность… Так много всего в мире, что потускнело, затупилось слишком сильно, чтобы резать… Или было когда-то открыто, а теперь закрылось… Тупые ножницы никогда и не были ножницами, они просто садовое украшение… Они имеют форму ножниц, но никогда не имели цели… Они не лучше и не хуже закрытых ножниц… Закрытые ножницы также более не ножницы, потому что когда-то могли резать, а теперь закрыты… Все, что имеет значение, – это обнаженный край лезвия, который все еще безупречен… Это лезвия, у которых есть цель… Безупречность – это цель… Цель – это безупречность… Если в коробке слишком много закрытых ножниц, то нет места раскрыть другие… Освободить место, значит удалить… Не отрезать – резка оставляет кусочки, а кусочки тоже занимают место, просто другое. Удалить означает стереть, то есть освободить место для безупречного края лезвия…

И так далее, почти дюжина печатных страниц.

Видел ли в этом смысл Натан Фарух-Лейн?

С тех пор Кармен часто спрашивала себя, было ли в его показной личности нечто такое, что помогло бы ей разглядеть это внутреннее «я». Она задавалась вопросом, остались бы живы ее родители, если бы она это сделала. Но Натан был системой, которую она никогда не смогла бы вписать в электронную таблицу.

Спустя некоторое время ее разыскали Модераторы и объяснили, что Натан – Зет, то есть человек, способный приносить предметы из своих снов, и что на самом деле все эти причудливые взрывные устройства – его грезы.

«Знаю, в это, может быть, трудно поверить», – сказал тогда Лок.

Однако от рук Натана, начиная с шестнадцати лет, погибло двадцать три человека. Поэтому сейчас Кармен поверила бы о нем чему угодно. Фактически девушка считала, что Модераторы должны были убить его еще лет в пятнадцать, тогда все эти жизни удалось бы спасти.

– Вот это жуть, – пророкотал Лок.

Лидер Модераторов походил на танк, когда продвигался вперед по коридору Музея живой истории Западной Вирджинии. Широкоплечий. Обломки хрустели под толстыми подошвами его кроссовок. Все, на что падал свет фонарика Лока, выглядело как после бомбежки. Провисшие потолочные панели. Облупившаяся краска. Выцветшая опрокинутая мебель.

Разрушенный музей вызывал тревожные чувства, но Лок имел в виду не это. Он говорил о манекенах.

Кто-то заставил коридор ордой манекенов из музейных экспозиций. Совсем недавно. Поскольку все кругом покрывал толстый мягкий слой пыли, на руках и груди экспонатов остались отпечатки ладоней. Свежие. Вероятно, их оставили всего пару дней назад. Фарух-Лейн продвигалась мимо фигур, поочередно освещая фонариком каждую. Моряк. Пекарь. Домохозяйка. Полицейский. Среди них мог спокойно затеряться Зет, и Модераторы не узнали бы, пока не столкнулись с ним нос к носу.

– Ой, да ладно вам, – выдал один из Модераторов, неожиданно пнув домохозяйку. Голова куклы, оказавшаяся тяжелее, чем ожидалось, отлетела в сторону и угодила в руки на редкость прочного разноглазого проводника поезда. – Нет здесь никаких Зетов. Если бы они здесь были, нам бы уже была крышка.

Парень был прав. С недавних пор каждая встреча с Зетами заканчивалась для Модераторов примерно так же, как стычка с Зетом на «Эйрстриме», когда их разгромили в пух и прах и в целом заставили почувствовать себя полнейшими идиотами.

Эти новые Зеты будоражили разум. В буквальном смысле. Фарух-Лейн осознавала, что даже небольшая уловка с манекенами в основном призвана заморочить им головы. Препятствие не остановило бы Модераторов надолго, но могло выбить их из колеи. Это были ножницы Натана.

Лок осветил фонариком лицо одного из экспонатов, оказавшегося шеф-поваром. Он (Лок, не повар) сказал:

– У Провидицы было видение, как мы сведем счеты с Зетами. А значит, мы добьемся успеха, только это будет непросто. Мы найдем способ справиться.

– Кстати, где она? – немного нервно спросил один из парней. Все они до ужаса боялись, что Лилиана разорвет их на куски. Обоснованный страх. Во время последнего видения она случайно уничтожила семейство уток.

– Осталась в машине, – ответила Фарух-Лейн. – Впрочем, она весьма стабильна в нынешнем образе.

– «Стабильна в нынешнем образе», – передразнил другой Модератор, подражая манере Фарух-Лейн четко выговаривать слова, которая, к слову, очень напоминала ей Натана. – Она была бы более стабильной, если бы направила энергию внутрь. Как и все. Другие. Провидцы. Пока не явилась мисс Кармен.

Еще пару недель назад Фарух-Лейн могла бы тратить время, предаваясь размышлениям, что ей сделать, как доказать свою приверженность делу Модераторов. Но не теперь. Она больше не считала их всезнающей праведной дланью закона. Неудачи последних недель изменили всех. Модераторы четко разделились на команду «Обескураженных», команду «Подозрительных» и команду «Обозленных».

Кармен Фарух-Лейн стала командой «По наведению порядка».

Речь уже шла не только о возможном апокалипсисе. Потомакские Зеты перенесли все в абсолютно новую сферу. Использование снов для воздействия на человеческий разум приравнивалось к оружию, способному сокрушить систему, разрушить общество, у нее не осталось сомнений, что с этим нужно что-то делать.

Поэтому девушка не позволила колкостям Модераторов вывести ее из себя. Она неспешно провела лучом фонарика по манекенам, мимо которых они только что прошли. В голове мелькнула забавная мысль, что фигур оказалось двадцать три. Она пересчитала.

Двадцать три.

Но Натан мертв, они преследуют трех совершенно других Зетов, не имеющих к нему никакого отношения. Всего лишь совпадение, никакой магии. Подсознание впитывало информацию об окружающем, в то время как беспокойный разум был занят другим. Для этого был свой термин. Бессознательное познание? Прайминг? Кажется, один из них. Она прослушала пару курсов об этом в колледже.

«Это твоя вина», – сказала себе Фарух-Лейн, позволяя сознанию принять это. Виновна, что не остановила Натана. Виновна, что его убили. Виновна, что чувствовала вину. Виновна в убийствах множества Зетов на протяжении последних месяцев.

Виновна, что не задавала вопросов.

Группа приблизилась к огромному разрушенному пространству, где дерево прорвалось сквозь рухнувшую крышу и над головами виднелось ночное небо. Фарух-Лейн поежилась от внезапной прохлады. Руины символизировали то, что они пытались предотвратить. Уничтожение человечества. Все созданное людьми превратилось в разруху и заросли. Цивилизация оказалась слишком хрупкой. В прежние времена этот музей был для кого-то важен. Если бы он был творением рук Зетов, размышляла она, то мог бы остаться сверхъестественно неизменным. Вот в чем крылась истинная опасность Зетов, подумала девушка. В масштабах. Люди способны на многое. Однако Зеты могли убивать бесчисленное количество людей, разжигать бесконечные пожары и создать безгранично разрушительное наследие.

Внезапно раздался выстрел.

Все подскочили, Фарух-Лейн бросилась на пол. Папоротник щекотал ей щеку, ладони оказались прижаты к холодному камню под ней, и девушка задалась вопросом: «Это реально?»

Казалось реальным. Но она видела, что потомакские Зеты способны сделать с восприятием.

Мгновение спустя прозвучал рокочущий голос Лока:

– Это крайне непрофессионально.

Фарух-Лейн подняла голову. Один из Модераторов – конечно же, Рамси – держал в руке пистолет, ствол которого все еще заметно дымился под лучом фонарика. Другой рукой он ухватил безвольный фрагмент черной змеи. Оставшаяся часть рептилии была отстрелена. Кармен наблюдала, как мышечная память заставляет хвост смертельно покалеченной змеи медленно изгибаться.

Ей пришлось отвести взгляд.

В памяти возникли слова Натана о клубах. Брат тогда сказал, что они ей не нужны. Напротив, это они нуждаются в ней.

Так ли это?

– Применять оружие можно только тогда, когда я сочту это необходимым, – провозгласил Лок. – Здесь, очевидно, чисто. Давайте двигаться дальше.

Модераторы добрались до старого сарая для сена, освещенного дюжиной голых лампочек, подвешенных высоко на стропилах. Помещение оказалось полностью завалено тюками старого сухого сена, а также колесами всех видов. Колеса явно были работой Зета, но, похоже, их самих поблизости не было. Явились ли колеса случайным результатом сна? Или были посланием?

Фарух-Лейн медленно пробиралась через нагромождения колес, вращая по пути то одно, то другое. На каждом из них была надпись «tamquam», впрочем, она не знала его значения. Кармен достигла противоположного входа и покинула сарай. Холодный воздух, наполненный ароматом леса, хлестко ударил по щекам.

Девушка замерла как вкопанная.

К внешней стене сарая привалился Лок, свесив лысую голову набок.

Разумеется, это был не настоящий Лок.

Настоящий подошел и встал рядом с Фарух-Лейн. Реальный Лок шумно задышал. Реальный Лок упер руки в бока, не произнеся ни слова.

Ненастоящий был мертв. Или, скорее, его не было в живых. Он никогда и не был живым. Просто еще один манекен, но с лицом точь-в-точь как у предводителя Модераторов. На нем была обычная для Лока одежда: спортивные штаны и кроссовки, вот только подходящей куртки не было. Вместо нее белая футболка с написанными от руки словами. «Тридцать сребреников».

Фарух-Лейн ощутила дрожь внутри.

– Что это значит?

– Это значит, что нам нужно найти любой способ убить эту троицу Зетов, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля, – ответил Лок.

8

Хеннесси действительно не понимала, каково это – быть плохим художником.

Конечно, существовали доказательства, что когда-то и она была не на высоте. Где-то в шкафах отцовского загородного дома в Пенсильвании хранились дневники, полные ее ранних рисунков. На какой-нибудь помойке в Англии томились замызганные полотна, которые некогда она переписывала снова и снова. Давние работы, полные ошибок, что бросались в глаза даже человеку, далекому от живописи: глаза разного размера, анатомически невозможные ноздри, неправильные линии крыш, деревья в форме брокколи, коровы с собачьими носами. Кроме того, присутствовали и оплошности, уловимые лишь глазом художника: неправильный контраст света и тени, невнимание к краям, неравномерная толщина линий, примитивность композиции, мутные цвета, небрежный выбор палитры, нетерпеливое нанесение слоев, подражательный стиль, неуверенные мазки, злоупотребление растворителем, непродуманность, неумышленная карикатурность.

Даже ее техника работы над произведением имела недочеты. Хеннесси припоминала это ощущение, когда ты не уверен, что рисунок «сложится». Она усаживалась с каталогом одежды или фотографией модели, загруженной на ноутбуке отца. Затем точила карандаш и думала: «Надеюсь, это сработает». И часами возилась над сходством. Часами! Сейчас она совершенно не понимала, почему тратила столько времени. Что так надолго занимало ее на обычном карандашном наброске? В памяти отложились ее муки из-за расположения глаз, ставящей в тупик формы уголка рта и абсолютного чистилища, которым являлся женский подбородок, но она абсолютно не помнила, почему подобные вещи сбивали ее с толку.

Голова знала, чего она хочет. Тогда почему рука смела ослушаться? Носы капризно уползали. Грудные клетки приобретали форму бочонка, ноги и руки превращались в набор из четырех разных деталей. Она помнила, как по-настоящему взвыла от разочарования, скомкав результат очередной неудачной попытки. Резала холсты ножницами. Швыряла тюбики с краской по студии Дж. Х. Хеннесси.

Вспомнила, как, если удавалось добиться хорошего результата, она возвращалась к нему по несколько раз за день, доставая рисунок снова и снова, чтобы покраснеть от удовольствия, удивления и удовлетворения. Она понятия не имела, почему все получилось, и поэтому не могла быть уверена, что это случится вновь.

Хеннесси помнила все это, но не чувствовала. Каким-то образом она не сумела пронести сквозь все эти годы ту боль неудач. Ни одна ее клеточка не ждала провала, когда сейчас она садилась за холст. Она знала, как поведет себя краска. Знала, на что способны ее кисти. Ни одна ее часть не сомневалась: то, что она видит, пройдет через глаза, спустится по рукам и выплеснется на пустое полотно перед ней.

Однажды один из заказчиков спросил ее, считает ли она себя дарованием. Они стояли перед картиной Кассат, которую девушка скопировала для него.

– Нет, – ответила Хеннесси. – Я фальшивое дарование.

Однако она знала, что хороша. И никакие размышления на тему бездарного прошлого этого не отменят. По всей вероятности, она полный отстой во всем остальном, что касается быть человеком и сновидцем, но как копиист – может, не самая лучшая, но, по крайней мере, одна из лучших.

Теперь это достижение казалось бессмысленным. Не осталось никого, чье мнение имело бы для нее значение, с кем она могла разделить успех. Все они были мертвы.

Все, кроме Джордан, которая как ни крути, всегда была ей дороже всех на свете. Только где она сейчас?

– Я офигенно хорош в этом, – заявил Ронан.

Они вдвоем находились в одном из тех магазинов электронных товаров, что преподносят себя наикрутейшим образом. Мягкое неоновое освещение, витрины с подсветкой, округлые современные линии. Полки и прилавки, заполненные телефонами всех форм и размеров. Обычные сотовые телефоны. Настенные стационарные. Телефоны в форме свинки-копилки и искусственных зубов, в форме моделей автомобилей и керамических птиц. Телефоны, похожие на пузыри мыла и на банковские ручки с искусственными цветами на конце.

Многие из представленных моделей казались невозможными, но это не имело значения, потому что это был сон, мечта Ронана и он мог представлять все, что пожелает.

– Имея возможность грезить о чем угодно и где угодно, ты притащил нас в потребительскую песочницу с едва стертыми логотипами. – сказала Хеннесси.

– Сильно завидно? – Ронан опять примерил любимый образ заносчивового выскочки, словно это не он захлебывался от черной слизи, когда Брайд в последний момент успел привести их к силовой линии.

Она не завидовала. Хеннесси проявляла настороженность. Энергия линии пронеслась сквозь сон. Она не чувствовала столько мощи с тех пор, как побывала в Линденмере, в лесу, который приснил Ронан. Эта сила делала сон таким же ясным, как бодрствование.

Если бы она могла встретить Кружево, имея в своем распоряжении такую огромную энергию…

– Мы не будем грезить о Кружеве, – отрезал Ронан. – Расслабься. Чего мы хотим от телефонов? Думаю, невозможность отслеживания. Портативности. Что еще нужно?

Почему Адам не ответил на сообщение?

Поскольку они разделяли пространство сна, его мысль дошла до Хеннесси в форме крика, что блуждал по сновидению со свитой хаотичных под-мыслей. Обиделся ли Адам, может, ему скучно с Ронаном, он предпочитает общество своих новых утонченных друзей, Ронан, успокойся; не будь жалким, Ронан; соберись, Ронан; ты ходячая катастрофа, Ронан. Воспитанный человек притворился бы, что ничего не слышал, но Ронан и Хеннесси никогда не проявляли любезности по отношению друг к другу, и она не видела смысла начинать сейчас.

– Твой парень, какой он?

Ронан взял в руки тонкий телефон размером с визитную карточку и сделал вид, что изучает его на предмет пригодности. Он не ответил.

– Значит, урод, – сказала Хеннесси. – Или полный растяпа. – Внимание Ронана переключилось на гаджет в форме зонтика.

– А как ты сама думаешь, какой он?

– Честно говоря, даже не представляю, – начала Хеннесси. – Кто бы мог тебя увлечь? Некто с чудовищно заниженной самооценкой? Или из тех сладких мальчиков, что прячутся на накачанной груди мужа? А может, он колдун? Неправильно произнес заклинание, явился ты и теперь связан с ним на всю жизнь?

– Ага, – сказал Ронан. – Он самый.

Хеннесси склонилась к полке, где засветился непримечательный на вид телефон. На заблокированном экране появилась фотография двух молодых людей. Одним из них оказался заразительно смеющийся Ронан. Другой выглядел более сдержанным, демонстрируя легкую ухмылку в ответ на что-то сказанное.

Внешне складывалось впечатление, что они полные противоположности, однако это было не так. Темные, выразительные брови Ронана против светлых, едва заметных его друга. Судя по лицу, чувства Ронана громко кричали о себе, в то время как чувства второго парня шептали: «Это точно он?»

«Предатель. Ты не должен был ей показывать», – обратился Ронан к своему сну.

– Он не похож на человека, который стремится заполнить дыру в своей груди твоей ядовитой персоной, – сказала Хеннесси. Ее в какой-то мере раздражал вид этой парочки. И поэтому она остро ощутила свое внутреннее уродство. – А вы, ребята, типа влюблены навечно или ты просто его любимая игрушка скоротать вечерок?

Теперь и ее слова звучали уродливо.

Но Ронан просто молча взял следующий телефон и продолжил размышлять:

– Само собой тебе понадобится аппарат попроще. Тебе же нужна возможность только позвонить Джордан, верно? Больше некому? – Один-единственный вопрос, ясный и прямой. Как выстрел. И произнесен тем же тоном, каким парень мог бы рассуждать о чем угодно, так что она не придала бы слову значения, пока оно как пуля не вонзится прямиком в сердце.

Внезапно Хеннесси невероятно четко осознала, что жесткий облик, за которым скрывался Ронан Линч, не просто видимость.

Все экраны в магазине на мгновение вспыхнули изображением Хеннесси. Только это была не совсем она. На фото оказались Тринити, Джун, Бруклин, Мэддокс, Джей, Альба, Октавия, Фарра, Джордан. Все мертвы. Почти все. В некотором смысле было бы легче, если бы Джордан тоже умерла. Во всяком случае, проще.

Ронан больше ничего не сказал. Он позволил тишине сделать свою жестокую работу.

Хеннесси поймала себя на том, что испытывает одновременно благоговейный страх и благодарность за этот гадкий выпад в ответ на ее бестактность.

– Удар достиг цели, уже решил – выпьешь мою кровь или просто в ней поваляешься?

– Без разницы, – парировал Ронан. Однако дал понять, что проблема улажена. Он взял в руки матово-черный телефон размером с желудь и прикрепил его к уху. Со стороны выглядело, как тоннель в мочке, что только усиливало сходство Ронана с неуклюжим готом.

Его мысли не укрылись от Хеннесси: «Маленький. Тонкий. Позвонить и принять вызов, никаких сообщений, ну и прекрасно. К черту сообщения. Плевать на них. Переписка мне больше ни к чему».

Парень лгал себе даже в собственной голове.

– Можешь себе представить, если бы все сны были такими? Это так легко, – внезапно спросил Ронан.

– Так точно, Брайд, – насмешливо ответила Хеннесси.

– Ты правда не видишь, как это классно?

– Покупать гаджеты в твоей голове?

Ронан, сдвинув брови, изучал девушку взглядом. Он пытался понять Хеннесси и, возможно, мог бы постичь ту ее часть, которая делала их похожими. Впрочем, парень слишком долго был хорош в том, что у нее слишком долго не получалось. Они уже работали над этим. Пропасть между двумя истинами была глубока и испещрена Кружевом.

– Подержи мое пиво, – сказал Ронан.

Магазин электроники растаял.

Их окружала раскаленная докрасна пустыня. Пара глянцево-черных мотоциклов ожидала рядом, их поджарые корпусы влажно мерцали черным. Причудливые, напоминающие глаза фары машин устремили свой взор вниз, к полотну прямой как стрела дороги. Зрелище казалось одновременно мрачно заманчивым и слегка нереальным.

Хеннесси взглянула на Ронана.

– Значит, так, по-твоему, выглядит пустыня? Ты вообще когда-нибудь там был? Больше похоже на планету пришельцев.

– Думаешь, можешь лучше? Ну, так давай, покажи.

Вызов. Прямо как Брайд. Изменить сон. Ронану даже не пришлось прикладывать усилия.

Закрыв глаза, Хеннесси постаралась вспомнить, когда последний раз была в настоящей пустыне. Не думай о Кружеве. Она не могла перенести себя туда силой мысли, поэтому представила, как воссоздает ее на холсте. И в этот момент почувствовала, что сон ей помогает. Вдохновение пронзило дувушку, словно прилив адреналина. Мысли в голове неожиданно обрели свой порядок.

Хеннесси распахнула глаза.

Пустыня изменилась. Она больше не была красной; она была белой, розовой, кремовой, испещренной оранжевыми, черными и желтыми полосами. Пятнистый, разноцветный песок оказался местами покрыт засушенными солнцем кустами полыни и плоскими кактусами, разбухшими от былых дождей. Два сновидца замерли посреди долины. Вдали возвышались горы – вереница подводных замков, сотворенных давным-давно покинувшим эти места морем. Небеса, сияющие над головой, казались голубее любого неба на свете.

Это была настоящая пустыня, пустыня в стиле Хеннесси.

Чрезмерно, интенсивно, преувеличенно. Создано искусством.

– Офигеть, – выдохнул Ронан, он даже не потрудился скрыть свое восхищение.

Может быть, подумала Хеннесси, существует мир, где она смогла бы в этом преуспеть.

Кружево нигде не показывалось.

А затем они вскочили на мотоциклы и помчались по раскрашенной пустыне.

Ронан создал стаю белых птиц, низко пронесшихся рядом с ними.

Хеннесси нарисовала на дороге развилку, размазав асфальт, как мазок кисти.

Ронан добавил музыку, вырывающуюся из-под их колес, и раскатистые басы наполнили пустыню.

Хеннесси перенесла их гонку из дня в ночь: небо расцвело фиолетовым, засияв насыщенными оттенками ягод, песок окрасился в голубой и розовый.

Ронан поднял оба мотоцикла в воздух.

Конечный пункт назначения – отчаянный восторг. Хеннесси ощущала, как каждая клеточка ее тела стремится ввысь. Сила тяжести давила на живот. Легкий ветерок овевал руки. Ощущение бесконечного пространства вверху и внизу. Выше. Выше. Выше.

Хеннесси закричала, просто желая услышать собственный вопль, пока они летели сквозь ночную тьму. А затем внезапно оба сновидца прорвались сквозь облако, которое она сперва не заметила. Здесь, наверху, воздух казался разреженным, прохладным и чудесным, все вокруг горело яркими малиново-красными цветами уходящего заката. Ронан выглядел бесконечно далеким от той версии себя, что она наблюдала в закусочной всего пару часов назад. Там он был повержен и полон раскаяния. Жертва обстоятельств, и сам же их творец. Совсем не тот могущественный, уверенный в себе, счастливый и жизнерадостный король, который сейчас парил рядом. Как Хеннесси и Джордан.

Но может, и нет. Возможно, снова подумала Хеннесси, существует мир, в котором она была хороша в этом.

Бесконечно долго пара сновидцев парила в невероятном небе, глубоко вдыхая чистый свежий воздух, ощущая, как сила линии кружится вокруг и проходит сквозь них.

Однако вскоре Ронан произнес:

– Пора просыпаться. Сдерживать Кружево не так просто, у меня голова начинает болеть.

Словам потребовалось пару секунд, чтобы достичь цели.

И они врезались глубоко. Глубже, чем прошлый намеренно жестокий вопрос, хотя девушка была уверена, что сейчас он не ставил подобной цели.

– Значит, ты прикрывал меня все это время, так что ли? – спросила Хеннесси.

– Чего?

– Ты всего лишь позволил мне считать, что мы на равных?

Пустыня вокруг начала раскалываться. Мотоциклы исчезли.

Ронан озадаченно огляделся по сторонам.

– Ты злишься?

– Ты заставил меня поверить, что это создала я.

– Ты и создала. Это твоя пустыня. – Однако парень не смог скрыть гримасы боли. – Проклятье, а оно сильное.

– Верно. Само собой. Ты нянчишься со мной.

– Я просто принял часть веса…

– И не сказал мне?

Ажурное очертание Кружева проступило на озадаченной физиономии Ронана.

– Ты сама всегда так поступаешь.

Ага, именно. Не считая того, что ей показалось, будто ее дела потихоньку идут на лад.

Учись в кой-то веки.

Небо пульсировало, и с каждым мрачным ударом, на нем все отчетливей проступала тень Кружева. Сон о Кружеве. Это всегда был сон о Кружеве. И всегда будет.

Ронан прижал руку к виску.

– Больше не могу…

9

Ронан редко задумывался о будущем.

Вот почему в этом вопросе они с Адамом всегда оставались по разные стороны баррикад. Адам, казалось, мыслил исключительно в перспективе. Он планировал, чем будет заниматься, на несколько дней, недель и лет вперед, а затем упорно работал, воплощая задумку в реальность. У него отлично получалось ограничивать себя во всем сейчас, чтобы обеспечить лучшее будущее.

Ронан, с другой стороны, похоже, прочно застрял в настоящем. Он всегда забывал о последствиях. И вспоминал уже после разбитого носа. Разрушенной дружбы. Огромной татуировки. Кошки с человеческими руками. Казалось, разум Ронана просто не создан для того, чтобы управлять его будущим. Он мог попытаться на пару секунд приоткрыть завесу грядущего, пока его сознание, словно плохо натренированный мускул, не дрогнет и не вернет мысли обратно в настоящее.

Но существовала одна картинка, которую он мог себе представить. Она казалась слегка неточной, потому что оригинал был похоронен глубоко в памяти, однако у Ронана всегда лучше получалось вспоминать прошлое, а не представлять будущее. Это был приятный момент, о котором он предпочел бы молчать. В нем не было ничего особенного. Это случилось тем самым летом, когда Адам окончил школу, которое он провел с Ронаном в Амбарах. Ронан чинил забор на улице и, вернувшись домой, швырнул рабочие перчатки на усыпанный травой коврик у двери в прихожую. И тогда заметил перчатки Адама, в которых он возился с машинами, аккуратно сложенные поверх его же ботинок. Ронан уже знал, что Адам в доме, но, тем не менее, эта картинка заставила его замереть. Просто перчатки, заляпанные маслом и довольно старые. Адам всегда бережно относился к вещам и старался носить их как можно дольше. Они были длинными и узкими, как и сам Адам, и, несмотря на возраст и пятна, в остальном оставались безупречно чистыми. Рабочие перчатки Ронана, выглядящие по сравнению с ними грубыми и помятыми, беззаботно брошенные владельцем, зацепились пальцами за пальцы перчаток Адама.

От вида этих двух пар, сваленных в кучу у порога, Ронана внезапно охватило безымянное чувство. Дело было не только в перчатках Адама, но и в куртке Адама, брошенной на стул в столовой, в банке с содовой, забытой Адамом на столике в фойе, самом Адаме, с комфортом расположившемся в Амбарах, где ему было настолько удобно, что он не крутился постоянно вокруг Ронана. Он не встречался с Ронаном; он жил его жизнью вместе с ним.

Туфли сняты у двери, перчатки сброшены.

Будущее. Светлое будущее. То, о котором приятно помечтать. Однако ощущение Кружева так и не покидало Ронана, от этого навязчивого страха было нелегко избавиться. Он вспыхивал в голове при воспоминании о перчатках Адама. Что доказывало Ронану: пусть момент и прекрасен и перспективы замечательны, но этого мало. Если бы было достаточно, Ронан продолжал бы спокойно жить в Амбарах, поджидая, когда светлое завтра настанет. Вместо этого он был здесь, ощущая шепот Кружева и каждым своим шагом все больше и больше ставя это будущее под угрозу. Так насколько же на самом деле он дорожил этим воспоминанием?

Видимо, недостаточно, чтобы спрятать его подальше.

– Надеюсь, тебе понравился сон, – произнес Брайд.

Едва Ронана отпустил сонный паралич, зажегся свет, озарив маленькую охотничью хижину, куда привел их Брайд спустя пару часов после эпизода в закусочной. С противоположной стены на Ронана уставились две полуистлевшие оленьи головы с сосредоточенным выражением на мордах. Свет лампы из оленьих рогов падал на клетчатый диван. Ронан был немного не в форме из-за ночной грязи, когда они приехали, поэтому не заметил всех деталей. Теперь же, разглядев обстановку, он находил их забавными, очаровательными и даже успокаивающими в своей обыденности. Кружево померкло.

Парень не представлял, как Хеннесси так долго жила с этим.

– Что ты принес? – спросил Брайд. Постановка вопроса, казалось, подразумевала, что ответ уже известен, но он хочет услышать объяснение, как учитель просит ребенка разъяснить его каракули.

– Телефон, – ответил Ронан.

– Телефон, – повторил за ним Брайд.

– Телефон, который невозможно отследить.

– Телефон, – снова повторил Брайд.

– Хватит повторять как попугай. Да, телефон, теперь у меня есть телефон.

– Зачем?

Внезапно Ронан почувствовал себя глупо, словно ученик, проваливший урок.

– Позвонить семье?

– Полагаешь, смотреть в зеркало заднего вида разумно? – спросил Брайд.

Было в этом нечто одновременно отеческое и неловкое. Брайд обращался с ними как с детьми; он был отлично знаком с тускло освещенным путем, которым они шли.

– Ладно, Сатана, – сказал Ронан, с унылого клетчатого дивана донесся глухой смех Хеннесси.

– Вставайте, – скомандовал Брайд. – Умойтесь. Мы идем на прогулку.

– Идея! Вы двое отправляйтесь гулять. А я останусь здесь и продолжу себя ненавидеть. – сказала Хеннесси.

– Надень пальто, – ответил Брайд. – Снег идет.

Его сновидцы поворчали и поступили, как он велел.

Лачуга, из которой они вышли, оказалась вырублена в склоне горы и снаружи еще больше походила на приют отшельника, чем изнутри. Ее окружали деревья, снова деревья и ничего, кроме деревьев. Подъездная дорожка к домику была едва различима среди обступавших ее лесных зарослей.

К изумлению Ронана, шел снег. Слегка, неспешно, но вполне достаточно, чтобы ночь казалась светлее. Перед хижиной стояла их машина, чуть припорошенная снегом, что делало ее не более заметной, чем раньше. Ее было трудно различить эмоционально, но не буквально. Снег и грязь здесь роли не играли.

Ронан натянул кепку на уши.

– Куда мы идем?

– Наверх. – ответил Брайд.

Итак, они двинулись вверх.

Вечнозеленые деревья, что росли здесь, казались чуждыми этому месту, подобно огромным дубам и изогнутым букам Линденмера, полузабытым сказочным деревьям Ронана. Толстые стволы елей с сучковатой корой и почти лишенные ветвей тянулись ввысь, в царство снежного тумана. Сказочные деревья, но эту сказку Ронану еще не доводилось слышать. Над ними пронеслась Бензопила: шум крыльев казался странным в окружающей их тишине.

– Мы еще не на месте? – спросила Хеннесси.

– Выше, – ответил Брайд.

Выше, выше. Икры Ронана горели от напряжения, пока они продвигались вверх по крутому склону горы. Снега здесь было больше, а деревья еще выше. Пейзаж казался иллюзией, как и пустыня, которую он недавно покинул. И таким же реальным.

«Хеннесси, – подумал он, – Мы все еще спим?»

Девушка не повернула головы. Итак, он не спит или, по крайней мере, спит один, и в его сне присутствуют копии Хеннесси и Брайда. Сейчас трудно было отличить реальность.

– Вы знаете, где мы? – спросил их Брайд. Они достигли своей цели: огромного, здоровенного пня, который когда-то, наверное, был колоссальным, выдающимся деревом, больше и выше, чем любое другое, все еще стоящее на Земле. Останки дерева, как и все вокруг, припорошило снегом, отчего оно почему-то еще сильней казалось живым. Ронан вдруг вспомнил, как в Амбарах припорашивало снегом спины вечно спящего отцовского скота.

– Все еще в Вирджинии, – ответила Хеннесси. – Да?

– В Западной, храни ее боже, Вирджинии, – добавил Ронан, подражая южному акценту своего старинного друга Гэнси, прежде чем вспомнил, что никто из присутствующих с ним не знаком. Здесь, в будущем, никто не знал о его прошлом. Может быть, именно в этом Адам увидел преимущество.

Ронан снова ощутил покалывание Кружева.

– Верно, – сказал Брайд. – Почти в самом центре «зоны тишины» Национального радиовещания. Более десяти тысяч квадратных миль без радио, вай-фая, сотовых сетей и даже микроволновых печей. Пристанище самого большого в мире управляемого радиотелескопа и пары канувших в Лету программ по исследованию инопланетян. По ночам здешние небеса – одно из самых тихих мест к востоку от Миссисипи. Разве вы не чувствуете это?

Разумеется, нет. Не сейчас, когда он бодрствовал. Во сне энергия линии всегда представлялась Ронану невероятно четкой. Но стоило только его разбудить, как он не ощущал ее ни на грамм. По сути, казалось, что неспящего Ронана сильнее всего притягивали вещи, которые должны были серьезно ему мешать. Электричество, двигатели, моторы, бензин, адреналин. При этом спящему Ронану – Ронану, зараженному черной слизью, – был необходим мир, свободный от всех этих вещей. Возможно, именно поэтому будущее виделось ему туманным. Брайд говорил, что он один, а не двое. Брайд просто не знал.

– Ты хочешь знать «чувствую ли я» или «нравится ли мне это»? – спросила Хеннесси. – Потому что это два разных ответа.

Брайд окинул взглядом окружающие их массивные ели. От легкого снегопада по земле расстелился ползучий белый туман, и стволы деревьев покрылись белыми отметками там, где снежинки прилипли к шершавой коре.

– Что ты слышишь?

– Ничего, – ответил Ронан.

Ничего. Пустота.

Ни далекого шума грузовиков, ни гудения генераторов, ни отдаленных звуков хлопающих дверей. Вокруг гигантских деревьев клубилась лишь мягкая, белая тишина. Горная почва была довольно скудной, и все же им удалось вырасти настолько грандиозными. Ронан задумался, сколько времени им потребовалось, чтобы совершить подобный подвиг.

Возможно, причина в отсутствии шума.

Словно прочитав его мысли, Брайд сказал:

– Они еще так молоды. Второе поколение. В начале двадцатого века эти деревья были всего лишь побегами, здесь шла вырубка. Выглядело как зона военных действий. Кстати, и это тоже было. Когда-то здесь стреляли из минометов. Только представьте себе этот лес, уничтоженный, выкорчеванный, затянутый дымом под звуки выстрелов.

Ронан не мог.

– Да, – сказал Брайд. – Удивительно, сколько можно изменить за столетие, если поставить цель. Человечество стерло этот лес с лица Земли, но люди возродили его снова. Посадили деревья. Построили заборы, оградив их от скота. Привели в порядок русла рек, там, где причиненный ущерб иссушил их. Вернули на место все растения, росшие вдоль границ леса и удерживавшие его на месте. Всегда найдутся те, кто в глубине души скучает по подобным местам. Ты действительно ничего не чувствуешь, Ронан?

– Пока не сплю, нет, – пробормотал парень.

Брайд продолжил:

– Вы почувствовали во сне, насколько сильна линия? И это притом, что она приглушена. В шестидесятых годах к юго-востоку отсюда построили плотину, подавляющую ее энергию. Но линия была настолько сильна до этого, что продолжила изливать свою мощь в отдаленные притоки.

– Сильнее, чем сейчас? – безрадостно спросила Хеннесси.

– Подойдите, вы оба, – сказал Брайд. – Положите сюда руки.

Они подчинились. Парень в старой кожаной куртке, изуродованной сбежавшими кошмарами, девушка в украденном вонючем пальто с меховым воротником, облепленным снегом, и мужчина в той же куртке, что и всегда, в бледно-серой ветровке со светлой полосой на рукаве. Все трое прижали ладони к шероховатой поверхности пня.

– Это один из древнейших экземпляров, – начал Брайд. – Кажется, что он мертв, но на самом деле просто спит, – продолжил он. – Другие деревья поддерживают в нем жизнь. Все они связаны под землей. Сила одного делает крепче остальных. Слабость одного бросает вызов всем. Они ценят своих предков, в единстве сила.

– Сколько еще займет этот увлекательный опыт? – встряла Хеннесси. – Я сисек не чувствую.

– Немного долбаного почтения не помешало бы, – спокойно ответил Брайд. – Не так давно этот лес был похож на твой Линденмер, Ронан, но его сновидец умер, и он остался беззащитен. Лес стар и плохо слышит, и уже много лет никто из сновидцев не пытался с ним подружиться. Он по-прежнему выполняет свою работу на этой линии; чудо, что эти молодые глупые деревца додумались сохранить ему жизнь, сберечь основы, и мы должны быть благодарны за это.

– Спасибо за сон, дерево, – ввернула Хеннесси. – Мне не понравилось.

– Подобная силовая линия – редкость в наши времена, – продолжил Брайд немного резче. – Чистая, спокойная, мощная. И если бы не плотина в нескольких милях отсюда, здесь было бы просто идеально. Хеннесси, если ты не в состоянии стереть эту ухмылку со своего лица наяву, можешь попробовать сделать это во сне. Запомните это дерево и в следующий раз, когда закроете глаза, разыщите его в пространстве снов и напомните ему, что такое дружба. Возможно, оно поможет понять, чего вы хотите, и поможет грезить о том, чего хочет ваш разум.

– Не думаю, что мой разум хочет выполнять его желания, – сказала Хеннесси. Каким-то образом Ронану послышалась интонация Кружева в ее голосе.

– У него есть имя? У леса? – спросил парень.

Он заметил, что Брайду понравился вопрос. Очень сильно понравился.

– Это дерево зовут Илидорин, – ответил Брайд.

Илидорин. Звучало как нечто, имеющее отношение к Грейуорену. С одной из высоких веток над головой раздалось тихое ворчащее карканье Бензопилы. Ворона умела произносить изрядное количество человеческих слов, но подобного Ронан раньше не слышал.

– Я привел тебя сюда и показал Илидорина, чтобы ты понял истинное происхождение твоей силы. Это, а не тот мир, на который ты все время оглядываешься через плечо. Думал, ты избавился от старых привычек, но… – Брайд покачал головой. – Тебе дана возможность общаться с предками, и что же ты делаешь? Грезишь о телефоне.

В его голосе было столько презрения, что у Ронана свело живот.

– О телефоне! – передразнила Хеннесси. – Подумаешь, телефон! Единственное спасение. Как будто…

– Не начинай. – Брайд оборвал монолог, прежде чем тот развернулся в полную силу. – Человеческое дитя верит, что все возможно. Как чудесное, так и ужасное. Затем нас постепенно приучают, что существуют недостижимые вещи. Существует невозможное. Не надо бояться. В шкафу нет монстра. Ты не можешь летать. Какое облегчение. Вот незадача. Но ведь это и есть реальный мир, не так ли? И ты веришь в это. Веришь так глубоко, что даже когда шоры с тебя снимают, продолжаешь ходить по кругу в пределах собственных стен. А вы говорите, телефон!

– Но как, по-твоему, я должен общаться с Дикланом, если не по телефону? – наступал Ронан. – Не думаю, что брат будет в восторге от общения посредством какого-нибудь волшебного шара с моим лицом на нем. Ему нужен обычный телефонный звонок.

– А нужен ли?

– Что? – спросил Ронан.

– Ты действительно думаешь, что семья тебя понимает? – задал вопрос Брайд. – Серьезно? Обычные люди вообще не осознают, насколько тщательно этот мир был спланирован исключительно для них. Им даже в голову не приходит, что все с таким усердием созданное направленно лишь на уничтожение тебе подобных. Ваши цели в корне противоположны.

– Что ты пытаешься сказать? – спросил Ронан. – Я не должен с ними общаться?

Выражение лица Брайда смягчилось. Была ли это жалость?

– Это предупреждение, а не приказ. Картинка в зеркале заднего вида зачастую может оказаться болезненной.

– Вау, дружище, но я не оставляла Джордан позади, – сказала Хеннесси.

– Тогда где же она? – спросил Брайд. – Почему не стоит в этом лесу среди нас? Она – сон, это и ее касается, не так ли? А где твои братья, Ронан Линч? Где Адам? Они братья сновидца. А он твой любимый человек. Разве это не их проблемы тоже? Вступили ли они в наши ряды, чтобы спасти мир для таких, как мы? Нет, они полагают, что иллюзии – удел сновидцев, а не простых людей, как они. Они любят тебя, поддерживают, машут ручкой на прощание, когда ты вновь срываешься в бега от преследователей, а затем возвращаются к своим рутинным делам, где отлично справляются без тебя.

– Это не совсем справедливо, – обеспокоенно сказал Ронан.

– И стоит ли их винить? – продолжил Брайд. – Большинство наверняка испытывает огромное облегчение, что у них больше нет билетов в первый ряд, чтобы наблюдать, как их мир ломает вас. Умирать тяжело. Но еще труднее смотреть, как гибнет кто-то другой, а именно это, не стоит себя обманывать, с вами двумя до сих пор и происходило. Вы умирали у них на виду, дюйм за дюймом, сон за сном, капля за каплей, словно подарок, вверив им свое дозволение отвести взгляд в сторону. И я просто предупреждаю, что вашим близким может не понравиться, если вы попытаетесь вернуть свой дар обратно, как неугодный подарок в магазин.

– Чудненько, – с горечью в голосе произнесла Хеннесси. – Замечательно. Вдохновляюще. Доходчиво. Мы умрем в одиночестве.

– Вы есть друг у друга. И силовая линия. Места, подобные этому. Они тоже ваша семья, – сказал Брайд.

– Ты ошибаешься, – возразил Ронан. – Во всяком случае, насчет Адама.

– Хотел бы я, – ответил Брайд. – Но я встречал слишком много людей.

– Ты ошибаешься, – повторил Ронан.

– Расскажи мне о том сне, из которого появились колеса, – сказал Брайд. – «Tamquam»…

– Не произноси это слово, – огрызнулся Ронан. – Ты ошибаешься, – повторил он.

Хеннесси что-то пробормотала себе под нос, Брайд подождал, пока она повторит, но девушка просто сказала:

– Сейчас бы сигарету.

– Ладно, – сказал Брайд. – У нас много дел.

10

У Диклана Линча были сложные отношения с семьей. Нет, он их не ненавидел. Ненависть – слишком простая, прямая и понятная эмоция. Диклан завидовал тем, кто мог себе позволить испытывать подлинную ненависть. Это безоговорочное чувство требовало умения отбросить сантименты в сторону; оно освобождало. Иногда ненависть становилась наградой. А порой просто подлостью. Его раздражало, что зачастую поступки людей имели смягчающие обстоятельства, удручающую прозрачность мотивов или тысячи других нюансов, не позволяющих оправдать ненависть к ним как подобающую реакцию.

Диклан хотел ненавидеть свою семью. Хотел ненавидеть отца, Ниалла. За то, что он оказался неважным бизнесменом, никогда не придавал значения деталям и в итоге позволил забить себя до смерти. За то, что Ниалл был плохим отцом. За то, что у него были любимчики. За то, что Диклана среди них не было. Но стоило ли винить отца, что тот не желал такого сына, как Диклан? Сам он точно не хотел отца, подобного Ниаллу. Ему нравилось думать, что он ненавидит отца, хотя понимал, что это ложь. Если бы это было правдой, он смог бы стереть Ниалла из памяти и уйти не оглядываясь. Однако парень продолжал воскрешать в памяти воспоминания о нем и перебирать их снова и снова. Он заявлял, что ненавидит Ниалла, но получалось малоубедительно.

Диклан хотел бы возненавидеть свою присненную мать, Аврору, но и это не было бы оправданным. Она обожала сына, обожала всех своих мальчиков. Не ее вина, что она была не лучшим образцом. Диклан все больше убеждался, что мать блаженно игнорировала свой статус сна. Вероятно, именно отсюда взяла истоки идея утаить ту же информацию от Мэтью. Кому такое могло прийти в голову? Ниаллу? Диклану? В любом случае, это произошло слишком давно, и Аврора не виновата, что в глубине души Диклан всегда подозревал, что она ненастоящая. Обман. Сладкоречивая сказочка на ночь для трех мальчишек. Он не испытывал к ней ненависти. Он ненавидел себя за то, что был настолько наивен, что поверил в сказку.

И еще Ронан. Ненавидеть Ронана казалось проще всего, потому что средний брат словно был создан из колкостей. Он презирал людей и полагал, что это взаимно. Парень был упрям, узколоб и совершенно не способен идти на компромисс или замечать нюансы. Когда-то он враждовал с Дикланом, что неудивительно; парень сражался со всеми. Весь мир против Ронана Линча – таков был его девиз. Как будто миру было до него дело. Диклан полагал, что Ниаллу точно не было. И в этом заключался худший грех Ронана: он боготворил отца. Повзрослей уже. Но и за это Диклан не мог ненавидеть брата, теперь, когда он перестал быть его опекуном, ему больше не было нужды постоянно соревноваться с призраком отца.

Оставался Мэтью. Общаясь лично с самым младшим Линчем, казалось невозможным просто допустить мысль о том, чтобы его ненавидеть. Но по факту из всей семьи Линч младший брат отнял у Диклана больше всех. Ниалл сделал Диклана лжецом. Аврора оставила сиротой. Ронан превратил его в ворчливого старшего брата, а позже и в беглеца. Но Мэтью забрал его юность. Именно Диклан кормил его, читал сказки, возил на школьные мероприятия и забирал от друзей. Сиротки Линчи. Но Ронан, по крайней мере, вырос и стремился к независимости. Мэтью не хотел даже получить водительские права. Да и как бы он смог жить один? Он был сном с головой, набитой облаками, сном, чьи ноги против воли продолжали вести его к водопадам. Так что прощайте, далекие колледжи и интересные места. До свидания, предложения о стажировке, с таким трудом добытые через старые связи с клиентами Ниалла Линча.

Прощай, беззаботная, одинокая взрослая жизнь.

Прощай, тот Диклан Линч, каким он мог бы стать.

Диклан должен был возненавидить Мэтью.

Но он не мог. Только не веселого, беззаботного Мэтью. Не того невинного пухлощекого малыша, очутившегося в безрадостном мире детства Диклана. Не ангелочка Мэтью…

– Ни за что, старикашка, – сказал Мэтью. – Ты меня не заставишь.

– Это не просьба. Пристегни ремень, ты находишься в движущемся транспортном средстве, – отрезал Диклан.

– Если я умру, – парировал Мэтью, – разве ты не можешь попросить Ронана приснить мне замену?

– Тогда я попрошу приснить кого-нибудь, кто будет без вопросов пользоваться ремнем безопасности. Ты серьезно настроен отдать концы в Коннектикуте?

Братья спорили, сидя в машине, одолженной одним из бывших соратников Ниалла. Условия сделки включали в себя транспортировку крайне пугливого иностранного гражданина, который в данный момент времени осуществлял вояж, находясь в багажнике с бутылкой воды и упаковкой чипсов. (Диклан не знал, зачем этого человека нужно было тайно перевезти из Вашингтона в Бостон, и никогда не стал бы спрашивать.) Он остановился ровно настолько, чтобы успеть убедиться, что нанятый прикрывать их спины в Бостоне амбал помнит, где и когда они встретятся. Затем Диклан позвонил второму бойцу, нанятому наблюдать за первым, если вдруг на того нападут или каким-то образом нарушат их договоренность. После он переговорил с третьим наемником, приобретенным на случай, если у первых двух что-то пойдет не по плану. Подстраховка. Он верил в силу подстраховки. «Ты осторожный тип», – сказал третий наемник. И затем задумчиво изрек: «Работу не ищешь?»

– А может, я и есть замена, – упрямо продолжал Мэтью.

На триллионную долю секунды Диклан позволил себе помечтать, каково было бы отправиться в Бостон в одиночестве, и мгновенно ощутил укол вины за каждую триллионную долю этой самой секунды.

Парень был убежден, что в нем заговорила ДНК его отца. Ниалл никогда не испытывал угрызений совести, уезжая в очередную поездку и оставляя семью. «Пошел ты», – подумал Диклан. И немного погодя: «Ненавижу тебя».

(Как бы он хотел, чтобы это было правдой.)

Мэтью все не унимался:

– Если бы я был копией самого себя, то даже не знал бы об этом, так ведь?

– Пресвятая Дева Мария, пожалуйста, одари меня глухотой до конца этого штата, – произнес Диклан, заглядывая в зеркало и аккуратно перестраиваясь на соседнюю полосу. Он чувствовал, что Мэтью слегка перегибает палку. Диклан не единожды ради общего блага задвигал свои личностные кризисы на задний план. Мэтью попросили об этом впервые.

– Ты слышал удар? – спросил Мэтью. – Сзади?

– Нет, – ответил Диклан. – Ешь свои снеки.

– Почему я должен был проходить через половое созревание? – Мэтью продолжил с того же места, где остановился. – Если я сон, почему нельзя было наделить меня сверхспособностями? Зачем ди…

Где-то в машине зазвонил телефон, что в обычной ситуации разозлило бы Диклана, но в данном случае принесло лишь облегчение.

– Отключи свой телефон, – сказал Диклан.

– У меня больше нет телефона, – заныл Мэтью. – Ты заставил меня его выбросить. – Он произнес это самым скулящее-раздражающе-младшебратовым способом из всех возможных. Ты ЗАСТАВИЛ его ВЫБРОСИТЬ.

Ах да, верно. Однако у Диклана тоже не было мобильника. Он только что выбросил одноразовый телефон на заправке и планировал раздобыть другой, когда они доберутся до Бостона.

Ему ужасно хотелось верить, что это свидетельство возвращения предусмотрительного, Параноика Диклана, но стоило подумать дважды. Он вел себя в точности как Глупец Диклан, в попытке оправдать безумную поездку на север. Он собирался вернуть свою машину. Точка.

– Тогда что же звонит? – Звук был слишком громким, чтобы доноситься из багажника, поэтому он не мог принадлежать их тайному пассажиру.

– Дуралей, это отсюда, – сказал Мэтью, постучав по дисплею радиоприемника.

– Не могу прочесть, я за рулем. Что там написано?

– На подключенном телефоне входящий вызов.

– Но у нас вообще нет телефонов.

– Думаю, тебе стоит взглянуть, – в голосе Мэтью прозвучало сомнение.

Диклан бросил взгляд на дисплей и заметил слова: «ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ ОТ». А затем на экране появилось нечто, что нельзя было назвать ни номером, ни именем. Это «нечто» заставило разум Диклана закружиться и прогнуться лишь от одного взгляда.

Он нажал кнопку на рулевом колесе, чтобы принять вызов.

– Как ты это сделал? – удивился старший Линч.

– Итак, ты жив, – произнес голос из динамиков машины.

– Ронан! – воскликнул Мэтью.

Диклан испытал привычное чувство, сопровождающее его обычное общение с братом: хорошая новость – на том конце провода Ронан, плохая новость – Ронан на том конце провода.

– Ну как, тебе нравится? – спросил Ронан. – Я назвал это МЕГАТЕЛЕФОН, заглавными буквами.

Младший Линч захохотал, но Диклану шутка показалась немного вымученной.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Не волнуйся, кудрявая голова. Я слышу Мэтью. Как дела, мелкий? Порядок?

– Диклан за рулем, насколько я могу быть в порядке? – ответил Мэтью.

Диклан не отступал:

– Почему ты не позвонил раньше? Ты все еще с Брайдом? И с Хеннесси? Что он за человек, этот Брайд?

– Ты должен проехать хоть пару миль, Мэтьюс, – сказал Ронан тем агрессивно-веселым тоном, который обычно использовал, чтобы дать понять Мэтью, что все нормально, и развеять опасения Диклана. – В конце концов, тебе придется сдать на права, братан.

– М-м-м, – промычал Мэтью. – Возможно.

– Эй. Да ладно, – сказал Ронан. – Кстати, куда вы направляетесь? Разве вы не должны были, типа, затаиться в Амбарах?

– У меня срочное дело в Бостоне, – ответил Диклан.

– Зов плоти, – одними губами произнес Мэтью, и Диклан бросил на него мрачный взгляд.

– Срочное дело! Но там кругом эти уроды! – возмутился Ронан.

– Я не могу навечно забросить все свои дела, – отрезал Диклан.

Глупец Диклан радостно захлопал в ладоши. Параноик Диклан закатил глаза.

– Ты сказал, что вы направляетесь в Амбары. Я полагал, что в Амбарах вы и останетесь. Но теперь вы уехали.

– Говоришь прямо как Ди, – заметил Мэтью.

Диклан твердил себе, что не стоит тыкать Ронана носом, необходимо проявить зрелость, но затем выдал:

– Ну и каково это? Когда просишь вести себя разумно, но тебя абсолютно все игнорируют? Когда строишь планы, пытаясь обезопасить семью, а никто и не думает их придерживаться?

Молчание затянулось настолько, что казалось, связь прервалась.

– Ронан?

– Мне пора, – произнес Ронан, но не отключился.

Диклана снова охватило странное чувство, что они поменялись ролями.

– Я годами не высовывался, – сказал Диклан. – Не ты один. Мы все чем-то жертвовали.

– Отлично, – сказал Ронан. – Моя признательность закончилась в одиннадцать лет. Значит, Бостон. Звучит здорово. Пока будешь там, зайди, проведай за меня Пэрриша.

Внезапно Диклана озарило, что он направляется в то же место, где учится парень Ронана, однако он не планировал встречи с глазу на глаз. Параноик Диклан не собирался так долго задерживаться в том районе.

– У тебя же МЕГАТЕЛЕФОН. Позвони ему.

– Угу, – ответил Ронан.

– И что это значит? Вы поссорились?

– Нет, – оскорбился Ронан. – Мне действительно пора. Следи в оба, не проморгай… эээ, бугимена, полагаю. Мэтью, ешь овощи, как велит Большой Ди.

– Придурки, – пробормотал Мэтью.

– Придурки – не овощи, – ответил Ронан. – Они млекопитающие.

– Ты так и не рассказал мне о Брайде, – сказал Диклан.

– Ха! – ответил Ронан.

Звонок оборвался. Их окружало лишь мерное гудение транспортного потока на загруженном шоссе штата Коннектикут.

Диклан попытался дать оценку своим чувствам. Понять, осталось ли привычное тревожное ощущение, постоянно возникающее при общении с Ронаном, на своем прежнем уровне или вышло за грань. Конечно, давно пора позволить брату повзрослеть и самому принимать решения. Диклан не нуждался в объяснениях по поводу отношений с Адамом, да и, в любом случае, что такой, как Диклан, знал об отношениях? Ронану не требовалась отцовская рука. Ему нужно было продолжить взрослеть.

Он так считал.

Наверное.

Было сложнее, чем прежде, разобраться, действительно ли это правильно или просто Диклан твердит себе это, не желая отказываться от своего приключения в Бостоне.

– Похоже, он счастлив, – заметил Мэтью.

– Ага, – солгал Диклан.

– Интересно, он сможет посетить с нами мессу на следующей неделе? Мы будем ходить в церковь, пока в Бостоне? Кстати, я все еще должен принимать Причастие, теперь, когда знаю, что я не настоящий?

Диклан со вздохом наклонился и пристегнул ремень безопасности брата.

– Я снова слышал стук, – без особого энтузиазма произнес Мэтью. – Из багажника.

– Наверное, подшипник вышел из строя – с подержанными «Ягуарами» такое часто случается, – ответил Диклан. Этой отговорке он научился у отца еще до того, как стал достаточно взрослым, чтобы понять, что обычно подшипники не ломаются так часто, как у Линчей. Машина даже не была «Ягуаром», Мэтью все равно не заметил. Диклан понятия не имел, зачем солгал; ложь представлялась пузырчатой пленкой, под которой в целости и сохранности скрывалась правда, тщательно оберегаемая для его личной коллекции.

– Ох, разумеется, – сказал Мэтью. – Подшипники.

С определенной точки зрения отношения Диклана с преступным миром были самыми долгими и стабильными за всю его жизнь.

А вот отношения с семьей складывались гораздо сложнее.

11

– Все любят живительные магниты, – заявила Джо Фишер.

– Я бы не сказала, что в восторге.

– Они нравятся всем, – настаивала Фишер. – Всем и каждому. Всегда.

Джордан в компании Джо Фишер находилась глубоко под землей, в винном погребе особняка на Честнат-Хилл, в каких-то паре миль от Бостона. Ей потребовалось всего несколько бессонных часов, чтобы свыкнуться с мыслью о существовании живительных магнитов и решить выяснить о них абсолютно все.

Потому что она обязана обладать одним из них.

Это реальный шанс на будущее.

Джордан не хотела звонить приспешнице Барбары и подтверждать, что заинтересована, но это, пожалуй, был самый эффективный путь. Казалось очевидным, что Боудикка не может единолично владеть всеми живительными магнитами в мире, поэтому требовалось узнать о них как можно больше, прежде чем отправляться на поиски. К тому же Джордан пришлись не по душе условия рандеву – встречу назначили на их территории, в настоящем подземном бункере, без шуток. Все попытки договориться о более приемлемом месте оказались бесполезными.

«Дело не в тебе, – объяснила Боудикка, – А в нас». Что ж, ладно. Судя по всему, если хранить живительные магниты чуть ближе к поверхности земли, они начнут воздействовать на всех зависимых города.

Джордан задалась вопросом, сколько грез продолжало существовать в реальном мире.

– Сколько их всего? – спросила она. В погребе пахло старостью, но в приятном смысле. Не плесенью, а скорее брожением. Кроме сотен бутылок, покоящихся горлышками наружу по обеим стенам, в конце зала также стояло несколько дубовых бочек. – Я имею в виду всего на планете?

Живительные магниты заполняли элегантную витрину дальше по проходу. Картины на задрапированных тканью мольбертах, разложенные на бархате старинные украшения и скульптуры, достигающие вершин резных колонн и дающие точное представление о размере помещения. Со вкусом подобранное освещение подчеркивало индивидуальность каждого экземпляра. Человеку несведущему было легко принять все это за эксцентричную распродажу произведений искусства для взыскательной публики.

Однако сами части экспозиции вскоре разрушали это впечатление.

Джордан ощущала совокупность их силы, направленную на нее.

Тело переполняли бодрость и энергия, вызывая желание действовать. Словно под воздействием кофеина.

Или наркотика.

Нет, ближе к реальности.

– Всего в мире? – переспросила Фишер. Судя по интонации, вопрос показался ей глупым. Как будто покупательница разглядывала щенка, выставленного на продажу, и спрашивала, сколько в принципе на свете щенков. Мысленно Джордан давно отнесла Фишер к тому типу амбициозных девиц, которым приходится прикладывать массу усилий, чтобы выглядеть учтиво; очевидно, она умела быть любезной, но, разумеется, не могла вести себя иначе, если желала двигаться вверх по карьерной лестнице.

– К сожалению, сейчас я не располагаю данной информацией. Это нетипичный вопрос. – Фишер умело намекнула, что подобный вопрос ставит под сомнение благонадежность покупателя.

Джордан пропустила суждение мимо ушей.

– Эта коллекция. Когда она была собрана?

– Несколько недель назад, в Лондоне. Она уже побывала в Бирмингеме и Дублине. А после отправится в Нью-Йорк, и затем в Вашингтон и Атланту, если к тому времени не окажется полностью распроданной. Кстати, патроны в этих пистолетах настоящие.

– Что? – удивилась Джордан, а затем взглянула на вооруженных охранников у двери. – Ох. Наверное, крайне волнительный опыт.

– Порой живительные магниты заставляют людей терять голову, – сказала Фишер. – И они пытаются украсть их, стоит только отвернуться. А иногда и отворачиваться не приходится.

– И тогда в ход идет проект «Патрон».

– Верно. Не торопитесь с выбором. – Фишер достала телефон. – Я пока подготовлю контракт.

Хладнокровное признание Фишер зародило ощущение, что где-нибудь в другом мире и при других обстоятельствах девушка была бы рада подружиться с Джордан, возможно, потому, что уже убила и съела всех остальных друзей. Они обе были молоды, примерно одного возраста. Просто избрали совершенно разные пути, чтобы пробиться на свет.

– Прямо в телефоне?

– А что еще нужно?

– Действительно, что же еще? – Пока Фишер углубилась в экран гаджета, Джордан подошла к маленькому столику с ножками в виде львиных лап у края витрины и взяла в руки одну из разложенных брошюр. И снова ее поразила гармоничность дизайна Боудикки (черный фон, белый крест на каждой странице, скрупулезно пронумерованные экспонаты, проданные предметы аккуратно выделены маркером). Она медленно шла по проходу, сопоставляя живительные магниты со списком, и вскоре сообразила, что они перечислены в порядке ценности или силы: от самых слабых к невероятно мощным.

24. «Пейзаж с овцами» работы Августа У. Флеминга. Хорошая работа. То, как художник передал игру света на холмах, заставляло зрителя поверить, что автору, вероятно, было очень дорого это место. А еще полотно было огромное, почти десять футов в длину, что не очень подходило Джордан. Может, поэтому картина оценивалась не слишком высоко. Никто ведь не станет ездить на работу с «Пейзажем с овцами» под мышкой.

23. «Автопортрет» Мелиссы К. Лэнг. Если верить брошюре, портрет Лэнг выполнен косметикой прямо на антикварном зеркале, с художественно отломанной половиной рамы. Джордан показалось, что его воздействие чуть сильнее, чем пейзажа, но по сути, работа выглядела одновременно очень хрупкой и невероятно уродливой.

13–22. Десять старинных серебряных ложек с ручками в форме лебедей. Предположительно когда-то их было больше, и собранные вместе, они, наверное, обладали мощной энергией. В брошюре сообщалось, что сейчас собрание имеет достаточную силу, чтобы поддерживать одного зависимого либо придать немного энергии другому ослабленному живительному магниту. В конце концов, ничто не вечно.

12. Урна герцогини. Согласно брошюре, всего их было две – по одной у каждого входа в поместье в Йоркшире. Джордан поинтересовалась, что же случилось со второй, и Фишер объяснила, что предмет был похищен некой женщиной в Лондоне, а затем обнаружен в десяти милях от города. И воровка, и урна погибли во время погони.

11. «Проклятый принц» кисти А. Блока. Абстрактное полотно, в равной степени мощное и красивое, говорилось в брошюре, одинаково подходящее, чтобы украсить собой и спальню холостяка, и прихожую, в зависимости от того, какого зависимого желает поддержать владелец. Джордан уговаривала себя, что не стоит волноваться, получил ли Диклан Линч ее открытку и собирается ли что-то предпринять. Однако ее раздражало, что, взглянув на картину, она сразу же задумалась, как бы на нее отреагировал Диклан, ведь работа очень напоминала те, что он хранил в секрете на чердаке своего дома.

7–10. Фигурки голубых соек в камне. Брошюра описывала лот как пример идеального живительного магнита: мощные, портативные, достаточно сильные, чтобы поддерживать владельца в сознании на протяжении нескольких месяцев или лет, и, что немаловажно для обеспеченных зависимых, предметы можно использовать незаметно и носить при себе. Все фигурки обладали примерно одинаковой силой. Каждая размером с увесистый мужской кулак и весит около пяти фунтов, так что магниты легко спрятать в глубоком кармане пальто. И проще простого украсть. Джордан была не настолько глупа, чтобы попытаться, но и немного удивлена, насколько заманчивой ей показалась идея.

5–6. Гранатовые серьги, 1922 г. Пара безнадежно устаревших и не самых красивых украшений, но, тем не менее, их удобно носить, и они сильны настолько, что даже одна из пары способна удержать зависимого на ногах. Именно поэтому их продавали по отдельности, к тому же за дополнительную плату Боудикка предлагала изготовить точную копию серьги, чтобы владелец мог получить полный набор.

4. Афганский ошейник. Вероятно, собачий. Около пятнадцати сантиметров шириной, красиво и замысловато расшитый бисером, с кожаными ремешками-застежками. Он идеально подошел бы для какой-нибудь гончей грезы, но использовать его для лучшего друга человека казалось пустой тратой ресурсов – мощности вещицы хватило бы, чтобы разбудить все грезы в радиусе сотен ярдов, если бы кто-то решился пройти с ним по городу. Вероятно, ошейнику суждено было оказаться вшитым в корсет или подкладку пиджака, хотя какая-нибудь отчаянная модница вполне могла попытаться украсить им изящную шею.

3. Помолвочное кольцо Мэри-Мэри-Озорницы. Джордан никак не могла решить, трогательно это или невероятно угнетающе. Красивое аккуратное колечко со столь же симпатичным маленьким бриллиантом и крошечными словами «Мэри-Мэри-Озорница», выгравированными на внутренней стороне ободка. Украшение рождало массу вопросов: кто такая Мэри? Она погибла? Неужели продала украшение? Свадьбу отменили? Почему кольцо оказалось оторвано от владелицы? Джордан спросила Фишер, но та не знала, и похоже, ее это не сильно заботило. В любом случае, вещь была настолько сильной, что при необходимости удерживала в сознании не только зависимую невесту, но и целую толпу ее подружек-грез.

2. Чернила. Небольшой флакон женственно изогнутой формы, наполненный темно-зелеными чернилами. Жидкость буквально кипела энергией, с легкостью пробуждающей зависимых от вечного сна. Она умоляла, притягивала взгляд, заставляла ощутить себя живым, бодрым, реальным, даже если ты и так уже живой, бодрый и реальный. Джордан почувствовала себя слегка под кайфом.

1. «Джордан в белом», автор Дж. Х. Хеннесси. Портрет, как отмечалось в брошюре, – одна из последних работ, написанных художницей перед смертью. В сравнении с другими живительными магнитами из верхушки списка этот лот не был достаточно мобилен, но это не имело значения. Картина ошеломляла. Портрет девочки с напряженным взглядом, позирующей в простой белой простыне и с собранными на макушке кудрями. Невероятно мощный. Любой покупатель был бы счастлив украсить им лучшее место в доме и оживить с его помощью целую семью грез.

Джордан очень долго стояла у картины, внимательно изучая «Джордан в белом». Сначала она рассматривала девочку, затем перевела взгляд на подпись: Дж. Х. Хеннесси и снова сосредоточилась на ребенке.

Мать писала портрет дочери.

И хотя Джордан являлась точной копией Хеннесси, она никогда не думала о Дж. Х. Хеннесси как о своей матери. Возможно, потому, что не знала Джей так, как знала ее Хеннесси. В конце концов, Джордан появилась на свет уже после ее смерти. Но постепенно девушка осознала, что это неважно; в памяти Джордан хранились все детские воспоминания Хеннесси, и воспоминания о матери должны были остаться столь же ясными, как остальные.

Но картина обнажала суровую правду. Она помнила далеко не все. Девочка на портрете выглядела настороженной, пугливой, совсем не той Хеннесси, которую знала Джордан, но это совершенно точно была она, на тот момент и Джордан, и Хеннесси в одном лице. Однако Джордан не помнила, как позировала, она вообще не знала о существовании портрета.

Эти воспоминания оказались ей недоступны.

Девушка чувствовала себя странно.

И не понимала почему. Может, причина крылась в том, что она обнаружила часть своей истории, или в воздействии живительных магнитов, а возможно, просто пыталась понять, не собирается ли Боудикка играть в игры с ее разумом.

Она простояла у портрета слишком долго, охранники занервничали. Вероятно, подумывали о проекте «Патрон».

Джордан указала на них пальцами, сложенными в виде пистолета, а затем повернулась к Фишер.

– Как создаются живительные магниты?

– Не понимаю вопроса, – ответила Фишер.

– Кто превращает эти штуки в живительные магниты?

– Разве это не другой вопрос?

– Картина. Ложки. Почему они оказывают подобное воздействие? Это не просто вещи, они работают по-другому, именно поэтому я здесь, не заставляй меня поверить, что я разговариваю сама с собой, подружка… Сила была кем-то заложена в них? Или они были такими изначально? – Джордан заметила гнев на лице Фишер и сама ответила на свой вопрос. – Ты не в курсе, как делают колбасу, которую ты продаешь.

– Вы очень странный человек, – проговорила Фишер.

– Что ж, ладно, – без всякой враждебности продолжила Джордан. – Чего это будет мне стоить? Полагаю, цена исчисляется не в деньгах. Деньги слишком ничтожны.

Фишер пожала плечами.

– Наши клиенты – люди, для которых деньги не имеют значения. – Ее слова прозвучали как хорошо заученная чужая речь.

– Позвольте угадаю, – начала Джордан. – Получив живительный магнит, я должна буду служить вам до скончания века, – она пристально вглядывалась в лицо Фишер. – Я заимствую одну из вещиц, и ты быстренько составляешь крошечный контракт в своем телефоне.

Фишер снова пожала плечами.

Джордан изучала ее, пытаясь понять.

– Поэтому ты здесь? Из-за магнита?

– Нет, многие из нас просто сделали выбор.

– Ах. Думаю, настал момент, когда ты сообщаешь, что решение следует принять быстро, поскольку магниты разлетаются как горячие пирожки.

И снова Фишер лишь пожала плечами.

– Вы облегчаете мне работу.

Она внимательно следила за Джордан, пока та медленно шла вдоль витрины с магнитами. Джо чувствовала, как кричат все ее инстинкты, требуя держаться поблизости. Вероятно, Фишер посчитала, что девушка пытается сделать выбор. На самом деле Джордан подыскивала объяснение, что же объединяет коллекцию. Все лоты являлись произведениями искусства. А точнее, все они были сделаны руками человека. Созданы человеком.

Их тайна гудела в ней.

– Я обязана узнать, – произнесла Фишер, замерев в конце прохода с живительными магнитами. – Поддерживаете ли вы еще отношения с Ронаном Линчем?

Сердце Джордан встрепенулось и, минуя потолок погреба, взлетело прямиком в небо.

Ну конечно.

Ей следовало знать, что это произойдет. Боудикка полагала, что существует только одна Джордан Хеннесси; а она каким-то образом умудрилась забыть об этом. И теперь ей виделись лишь два пути решения проблемы. Придумать причину, по которой она понятия не имеет о местонахождении Ронана после его столь фееричного исчезновения, или признаться, что она копия и вообще ничего о нем не знает. Трудно было решить на ходу, какая правда представляла бо́льшую опасность.

Или, возможно…

– По-твоему, я похожа на телефон? – спросила Джордан.

– Телефон?

– Он нужен, если хочешь связаться с кем-то. Телефон – вот решение. Но я не телефон. И не автоответчик какого-то белого чувака. Скажи, Фишер, тебе самой нравится, когда люди ведут себя, словно ты прямая линия с дорогушей Барб?

Вопрос произвел феноменальный эффект. Рот Фишер непроизвольно скривился. Тема Ронана была закрыта.

– С кем связаться, если я заинтересуюсь? – спросила Джордан. – Или если возникнут вопросы. С тобой?

Фишер выглядела смущенной.

– Вам ничего не понравилось?

– Они клевые. – «Пожалуйста, пожалуйста», – пело тело Джордан.

– Большинство людей готовы пойти на все, чтобы обладать одним из них.

Джордан усмехнулась.

– Ну что сказать, я странный человек.

Если Фишер и вспомнила, что это ее собственные слова, то не подала виду. И вместо этого сказала:

– Вам лучше принять решение побыстрее. В наше время многие стараются не заснуть.

12

– Ненавижу Филадельфию. Ненавижу ее причудливые маленькие улочки. – вещала Хеннесси. – Ненавижу Питтсбург. Ненавижу его сверкающие широкие реки. Ненавижу все, что находится между двумя этими точками на карте. А именно шоссе И-70: как оно изгибается, поворачивает, вздымается вверх и опускается вниз, как рухнувшая империя. Ненавижу. Эти амбары, как у Амишей, видели такие на календарях? Чистое отвращение. А стоянки дальнобойщиков? Да, давайте поговорим о стоянках грузовиков, ага. Их я тоже ненавижу. И еще коров. Черных, черно-белых, даже тех коричневых, у которых ресницы длиннее, чем у меня. Видимо, поэтому я ненавижу их еще сильнее. Ох. Ладно, а как насчет той песни «Аллентаун»? У меня от нее зуд. Я начинаю чесаться от одной только мысли о ней.

По подсчетам Ронана, Хеннесси перечисляла все причины своей нелюбви к Пенсильвании на протяжении уже порядка двадцати километров от границы штата. Не самая длинная ее проповедь, но, пожалуй, одна из самых ожесточенных. В полноценном монологе Хеннесси всегда было нечто гипнотическое и приятное. Она обладала резким, но слегка небрежным британским акцентом, от которого слова казались смешней и выразительней. А также особой манерой складывать слова в предложения, непрестанно ускоряя или замедляя ритм, что превращало их в музыку.

– Ненавижу исторические центры с мемориальными досками и параллельной парковкой. Ненавижу безликие окраины с антиблокировочными тормозами и спринклерными противопожарными системами. Ненавижу, как пишется название этого штата. Пееееенсильвания… Рифмуется с «печаль и я». Когда произносишь это слово, губы сами складываются, словно в приступе рвоты. Ненавижу, как местные называют поселения «тауншипами»[2]. Это города? Или корабли? И вообще на земле? Или в море? Плыву по течению, и якорь – мои чертовы принципы. И почему сокращенно ТНП? Тнп? Тнп? А как же СС «Аллегени»?[3] Вот так каламбур. Это и город. И корабль.

Ронан промолчал. Он смотрел в окно, наблюдая, как холодный моросящий дождь окрашивает пейзаж в яркие цвета, и старался не думать о своих братьях, направляющихся в Бостон.

– Кеннивуд! – воскликнула Хеннесси с некоторой долей триумфа и глубоко вздохнула. В зеркале заднего вида Ронан видел, как она выдохнула на стекло на заднем сиденье и теперь водила пальцем по конденсату. – Ненавижу, когда люди едут в Кеннивуд, а потом рассказывают об этом, словно это то, что нас объединяет. Особый кеннивудский тип личности. Ура, Пенсильвания! Да, мы оба купили билеты на посещение этой достопримечательности и теперь связаны, как люди, вместе выжившие в зоне боевых действий. Ненавижу…

– Кроме того, – мягко сказал Брайд, – здесь живет твой отец, не так ли?

Хеннесси на мгновение притихла. Ей пришлось переключиться с монолога на диалог.

– Давай лучше поговорим о твоем отце. Итак, отец Брайда. Вы общаетесь? Это ему ты звонишь посреди ночи? Само собой, не по телефону. Это было бы слишком нормально.

Брайд слабо улыбнулся. Он всегда оставался сам по себе. От тайны к тайне – вот его путь. И защита силовых линий.

– Кстати, о звонках, как поговорил с семьей? – спросила Хеннесси у Ронана. – У них все в порядке, твой огород под присмотром в твое отсутствие?

– Заткнись, ради бога. – сказал Ронан.

– Как ты уже отметил, мой список вызовов намного короче. Девочки мертвы. Мама, ну, ты знаешь ее, вы встречались, – проговорила Хеннесси. – В моих снах. Раз сорок примерно. Дж. Х. Хеннесси, та самая художница-портретистка, вы, наверное, о ней слышали, а может, даже коллекционировали ее работы или только хотели приобрести. Больше всего она прославилась своей последней работой – автопортретом под названием «Мозги на стене». Она тоже не ждет моего звонка. Однако вы все еще не знакомы с другим персонажем, Биллом Дауэром, старым добрым папулей, тем самым, кто посеял семя, давшее ростки. Вот так! Как думаете, что он забыл в Пенсильвании, ненавистной Пенсильвании, да еще и в истории, рассказанной с подобным акцентом? Ну, Билл Дауэр родом из Пенсильвании, и туда же он и вернулся после премьеры шедевра «Мозги на стене». Впрочем, думаю, он оставил всю эту затею с семенами и ростками.

– И ты утверждала, что это у меня проблемы с отцом, – усмехнулся Ронан.

– Это как ветрянка, – ответила девушка. – Ею могут болеть несколько человек одновременно.

Хеннесси не сказала, звонила ли она Джордан, а Ронан не стал спрашивать. Правда заключалась в том, что сейчас при ярком свете дня телефоны действительно, казалось, принадлежали другой жизни, оставшейся для сновидцев в прошлом. Звонок Диклану не укрепил связь, наоборот, заставил Ронана еще сильней почувствовать их разобщенность.

– Ваша остановка, – сказал Брайд. – Мы на месте.

– И каков пункт назначения? – спросила Хеннесси. – Ты сегодня еще более «таинственный незнакомец», чем обычно. Снова картошка фри?

– Ты обмолвилась, что было бы неплохо подобрать еще одного сновидца, и поэтому я его нашел.

Ронан резко подобрался.

– Что ты сделал?

– Я обдумал предложение Хеннесси и решил, что она права, – ответил Брайд.

– Я просто дурачилась, – сказала Хеннесси. – Там, откуда ты родом, люди не шутят? Шутка – это такая вещь, которой можно шокировать или повеселить кого-то, используя преувеличение, а порой нарушая общественные нормы. После нее еще добавляют несколько слов ха-ха.

Брайд тонко улыбнулся ей.

– Ха-ха. Будьте настороже. Здесь опасно.

Однако с виду так не казалось. Тихая сельская долина, по-настоящему прекрасная, с нескончаемыми замерзшими полями, уходящими вдаль, к линии пологих гор на горизонте. Единственными признаками цивилизации были симпатичный старый особняк из камня и массивное здание Индюшачьей птицефабрики, служащей обителью почти тридцати тысячам птиц, никогда не видевших дневного света.

И где-то здесь был еще один сновидец.

– Необычное место, – произнес Брайд, когда они подъехали к особняку.

– Жаль, что в Пенсильвании, – проворчала Хеннесси.

Ронан уставился на дом. Вблизи он не казался таким причудливым, как издалека; старый выцветший камень, чуть покосившаяся крыша. На крыльце вывешен яркий праздничный флаг с изображением индейки. Собачья миска с надписью «ГАВ!» Лопата для снега с ярко-розовыми перчатками, продетыми в ручку. Все очень обыденно, живо и приветливо, что совершенно не вязалось с его внезапно подпорченным настроением. Идея об еще одном сновидце, свалившаяся как снег на голову, совсем его не радовала.

Хеннесси, казалось, тоже испытывала подобное чувство, потому что спросила:

– А мы не можем просто отправиться спасать другого сновидца и оставить эту тему?

– Веди себя прилично, – ответил Брайд.

Мужчина поднялся на крыльцо, позвонил в дверь и спокойно подождал. Что-то в его позе сейчас – руки, спрятанные в карманах куртки, выжидающее выражением лица – показалось Ронану смутно знакомым. Бывали моменты, когда Линч почти был уверен, что узнал его, а затем это чувство снова пропадало.

Дверь открылась.

На пороге возникла женщина. Она казалась именно тем человеком, которого ожидаешь увидеть за этой дверью, основываясь на вещах на крыльце. Очень приятным человеком. В ней всего было достаточно. Достаточно ухоженная, чтобы выглядеть не потерявшей связь с миром, но не настолько, чтобы казалось, будто она делает это не для себя, а в угоду обществу. Ее глаза улыбались достаточно, чтобы заметить искру юмора в них, но при этом брови оставались нахмуренными, ровно настолько, чтобы предупредить – она не все воспримет в шутку. Достаточно взрослая, чтобы знать, кто она есть, но не настолько старая, чтобы всколыхнуть его паническую неуверенность при общении с пожилыми людьми.

– Не против, если мы уйдем с холода? – спросил Брайд.

Ее губы сформировали букву «о», но женщина не издала ни звука.

– Твой голос. Ты… Брайд, – вымолвила она наконец.

– А ты – Рианнон. Рианнон Мартин, – сказал Брайд.

Ронан и Хеннесси переглянулись. «Что за чертовщина?» – говорил взгляд Ронана. «Думаю, твоя голова не единственная, в которой он побывал», – отвечали глаза Хеннесси.

– Да, это я, – сказала Рианнон. Она приложила руку к щеке, затем на мгновение прикрыла рот ладонью, позволив себе момент удивления и восхищения. А затем отступила назад, впуская их внутрь дома под защиту от моросящего дождя. – Это я. Да, конечно, входите.

Внутри особняк оказался еще менее величественным, чем сначала подумал Ронан; просто большой фермерский дом, облицованный камнем. Тем не менее было заметно, что он хорошо обставлен и любим, о нем заботилось не одно поколение. Ненастье за окном создавало полумрак в его стенах и придавало обстановке оттенок ленивой сонливости. Каждый огонек в доме светился золотой точкой в уютной полутьме, напоминая Ронану о присненных огоньках, которые он всегда носил в кармане.

Брайд взял в руки фотографию в рамке со столика у входа: женщина, мужчина, двое маленьких детей. Он вернул снимок на место.

– Следуйте за мной, пожалуйста, – Рианнон поспешила провести их в просторную гостиную, полную зеркал. – Присаживайтесь. Я принесу нам кофе. В такой день, как этот… Кофе. Или чай? Для молодежи? – Она поспешила прочь, не дожидаясь ответа.

Ронан и Хеннесси уселись на разных концах жесткого дивана и стреляли друг в друга еще более недоуменными взглядами, чем раньше, в то время как Брайд замер у резной каминной полки, задумчиво глядя в одно из зеркал. Ледяной дождь продолжал стучать в высокие окна.

– Пссс, – прошипел Ронан. – Она и есть тот сновидец?

Брайд продолжал смотреть в зеркало, как человек, крайне озадаченный тем, что он там увидел.

– А что ты чувствуешь?

– Святой Бенджамин Франклин, – протянул Ронан. – Только не начинай.

– Что ты чувствуешь? – настаивал Брайд.

– Индеек, – пробормотала Хеннесси.

– Да, – согласился Брайд. – И ничего кроме. Ронан?

Ронана спасло возвращение Рианнон. Женщина поставила поднос с напитками и печеньем и ретировалась за кресло. Ее руки беспокойно мяли обивку на спинке мебели, словно она делала ей нервный массаж спины, но лицо сновидицы оставалось добрым и обеспокоенным. Она беспокоилась о гостях, не о себе. Рианнон явно хотела, чтобы они почувствовали себя желанными гостями.

– Дом выглядит празднично, – сказал Брайд, несмотря на то что, переступив порог дома, он не удостоил обстановку ни единым взглядом, не считая той фотографии в рамке, что привлекла его внимание.

– Скоро Рождество, – ответила Рианнон. – Не знаю, проведу его здесь или у своей тети. Знаешь, она пригласила меня погостить. А я ответила, что могу заскочить к ней завтра, на случай, если ты вдруг приедешь… Я не знала, реален ли ты.

Брайд понимающе улыбнулся ей.

Рианнон снова поднесла руку к лицу и посмотрела сначала на Хеннесси, а затем на Ронана.

– Но это так. Вы очень даже реальные. И все трое выглядите точно как во сне. Ха-ха… Я же не приснила вас, ребята, правда?

– Не уверена насчет этих двоих клоунов, – сказала Хеннесси, – но могу вас заверить, я точно настоящая.

Рианнон прикрыла рот изящной ладонью.

– Ты даже разговариваешь, как в моем сне. Может, это действительно по-настоящему.

– Перестань, Рианнон, – нетерпеливо сказал Брайд. – Ты и сама это знаешь. Я же говорил – ты создаешь реальность. И я не для того приехал, чтобы твердить одно и то же. Ты чувствуешь это сердцем. Да и как бы ты смогла нас приснить? С такой силовой линией, в ее состоянии?

Истина задевала за живое. Брайд отыскал Рианнон Мартин так же, как нашел Ронана. Он приходил к ней как сновидец, проникнув в ее сны. Со сколькими еще сновидцами он общался подобным образом? Парень понимал, что не имеет права ревновать или злиться, что Брайд принадлежит не только ему и Хеннесси. Ронану было известно о дурной славе Брайда еще до того, как он их спас. Но зачем? Возможно, ради этого. Чтобы появляться в чужих мыслях.

– Итак, значит, ты сновидица, – произнесла Хеннесси. – Брайд нагрянул и в твои сны тоже, еще и нас с собой притащил. Я правильно понимаю? Да? Простите, я немного торможу. Этот тип, – она указала на Брайда, – не объяснил нам ничего, даже когда мы переступили порог дома. Воображает себя таинственным незнакомцем. Какие вкусные печеньки. Вот те, в форме звездочек. У тебя талант.

– О да, Рианнон сновидица, – сказал Брайд, вставая. – И при этом здесь, в этой опустевшей долине, она остается очень, очень хорошей сновидицей.

Рианнон покраснела.

– Ох, я бы так не сказала.

Казалось удивительным встретить сновидицу, подобную ей. Все, кого они спасли до сих пор, чем-то напоминали Ронана и Хеннесси. Слегка не от мира сего. В некотором смысле отщепенцы. Панки, эксцентрики, отшельники и бродяги. Но Рианнон выглядела вполне… не заурядной, а скорее… умиротворенной. Уравновешенной. Словно хорошая мама.

Как будто мир не разрушал ее.

– Взгляните, – сказал Брайд, указывая на стены, увешанные зеркалами. – Ее работа.

Ронан и Хеннесси приблизились к зеркалам. Парень остановился у зеркала размером с крупный конверт, его поверхности хватало, только чтобы разглядеть лицо. Стекло обрамляла витиевато украшенная рама, грубо выкрашенная белой краской, из-под которой местами просвечивало дерево.

Он заглянул в зеркало.

В отражении он выглядел старше, чем представлял себя. Ронан почему-то всегда слегка недооценивал свой возраст. В средней школе ему казалось, что он выглядит как ребенок. В старших классах он видел себя неуклюжим прыщавым подростком в период пубертата. И даже после окончания школы Ронан продолжал воспринимать себя как этакого ершистого бунтаря.

Но Ронан в зеркале выглядел молодым мужчиной. К собственному удивлению, он показался себе довольно симпатичным, каким был отец в его годы, и он знал, что с возрастом, вероятно, станет еще привлекательнее. Обычно он не считал, что наружность отражает его сущность, однако это зеркало доказывало, что его внешний облик столь же многосложен, как и внутренний мир. Из зеркала на него смотрел настороженный здоровяк, изгиб бровей которого, однако, выдавал в нем поразительную мягкость. На лице этого Ронана безошибочно читались не только грубость и высокомерие, но и храбрость. Изогнутая линия губ выдавала уныние, однако таила намек на улыбку. В его глазах тлела ярость и вместе с тем искра неудержимого лукавого озорства.

Ронан поразился, обнаружив, что человек в зеркале пришелся ему по душе.

– Они весьма хитры, правда? – произнес Брайд. – Мало кому нравится собственное изображение на фотографии. Зеркала тоже никогда не обладали хорошей репутацией по части доброты. Но только не эти, так ведь, Рианнон?

Ронан присоединился к Хеннесси, стоящей у зеркала в толстой позолоченной раме, какие бывают у старинных картин. Взглянув в отражение, он увидел двоих верных друзей – Ронана, умеющего доверять человеку, который не носит его фамилию, и Хеннесси, способную заботиться о ком-то, не похожем на нее как две капли воды.

– Я выгляжу как Джордан, – пробормотала Хеннесси.

– Что они делают? – рявкнул парень.

– А как ты думаешь, Ронан? – спросил Брайд.

Ронан не желал произносить это вслух. Признание казалось слишком серьезным. Показывало ли зеркало правду? Или отражало то, что он хотел считать правдой?

– Как часто ты можешь приснить подобное зеркало, Рианнон? – спросил Брайд.

Она все еще была взволнована и польщена.

– Ох, даже не знаю. На это уходит довольно много времени. Я собираю их по кусочку из множества разных снов, что требует высокой концентрации, и если я отвлекаюсь на что-то другое, то процесс растягивается на долгий срок. Но зеркала – это все, что я когда-либо умела, за исключением того раза, я мечтала о них еще с тех пор, когда была ребенком. На каждое потребовалось примерно пять лет, наверное? Не знаю. Я не слежу за временем, просто следую за ними. Рада, что они вам понравились.

Ронан пытался решить для себя, что она за человек, если все, о чем Рианнон мечтала, – это зеркала, которые относились бы к людям с добром. Они не льстили физическим данным, просто проявляли доброту. Невидимый автомобиль в сравнении с этим казался такой глупостью.

Парень прижал пальцы к виску. Он снова начинал чувствовать голод. Но не понимал, настоящая это нужда или то же чувство, что он испытал в закусочной.

– И все это она творит здесь, с такой силовой линией, какая есть, – заявил Брайд, словно он мог озвучить мысли Ронана. Возможно, так и было. – Что ты чувствуешь? Эта женщина, скорее всего, посрамила бы вас, детишки, если бы когда-нибудь решила выбраться из этой долины.

Рианнон снова и снова заправляла прядь волос за ухо, ее щеки горели румянцем.

– Ох, не знаю. То, что я могу, – это такая мелочь. И я уже говорила тебе во сне, что не могу оставить долину.

– Понимаю, – ответил Брайд. – Не все мы рождены странниками. Но мир меняется. Ты не сможешь оставаться здесь долго, только не в этой удушливой долине.

Мужчине казалось нечестным просить ее уйти с ними. Он предупреждал Ронана и Хеннесси, что, если они последуют за ним, это разрушит их миры, что и произошло. Впрочем, их жизни и без того представляли собой полный бардак. Однако жизнь Рианнон казалась такой же опрятной и уютной, как поднос с только что испеченным печеньем.

– Мой прадед, – неуверенно проговорила Рианнон, – построил этот дом на развалинах, которые когда-то были жилищем прапрадеда. Отец держал индюков в сарае рядом с домом. И мой брат тоже, пока не умер. Я вырастила здесь своих детей. И способна приснить лишь зеркала, ничего другого.

Брайд сложил руки за спиной, вглядываясь в одно из зеркал (под этим углом Ронан не видел его отражения, только свою макушку), а после изрек:

– Когда-то на этом месте стоял великолепный дом, в нем жили благородные люди, взявшие на себя ответственность присматривать за всеобщим благом. И поскольку они выполняли такую важную и полезную роль, то окружающие также стали считать мужчин и женщин, населявших этот огромный дом, этот особняк, этот замок, эту башню на скале, добрыми и значимыми. Так всегда бывает; те, кто сеет веру, получает доверие в ответ, потому что, как недавно обнаружил Ронан Линч, когда мир кричит, люди прислушиваются в ответ, независимо от правоты.

– К жителям великого дома прислушивались все и во всем, и никто за его стенами не мог издавать законы или влиять на сердца людей; в конце концов, только дурак или предатель пошел бы наперекор воле хранителей добра и благополучия, не так ли? Однажды у дверей дома появился незнакомый юноша. Он попросил разрешения присоединиться к их семье, потому что тоже мечтал влиять на судьбу мира. Обитатели дома спросили парня, почему он решил, что его место здесь.

– Я поэт, – сказал молодой человек.

– Ну и что, – ответили ему, – У нас уже есть поэт.

– Я отличный боец, – настаивал он.

– Ну и что, – отвечали ему, – у нас много прекрасных бойцов.

– Я кузнец, – не унимался юноша.

– Ну и что, – твердили жильцы, – у нас и кузнец есть.

– Я волшебник, – сказал он.

– Ну и что, – ответили они. – Волшебник тоже есть.

– А есть ли у вас тот, – проговорил молодой человек, – кто одновременно поэт, боец, кузнец и волшебник?

– Обитатели дома вынуждены были признать, что такого человека у них нет, и поэтому пришлось впустить парня. И он изменил мир, захватив замок на холме.

Брайд повернулся к слушателям.

– Мы и есть тот юноша. Все мы. Речь о твоих зеркалах, ее искусстве, его чувствах и моем оружии. Дело в том, что мы одновременно поэт, кузнец и волшебник, и им придется впустить нас. Люди, привыкшие играть лишь одну роль, никогда не понимали, как относиться к тем, кто являет собой нечто большее, чем одна ипостась. Поэтому они удерживают существующие башни и отстраивают их все выше. Устанавливают правила. И считают тех, кто обладает более чем одной сущностью, изгоями. И вы им верите. Поэтому продолжаете умолять о входе в великий дом. А люди не перестают строить башни, чтобы не пустить вас. Вас и все то, что недоступно их пониманию.

Рианнон мимолетно коснулась уголка глаза, как делает человек, украдкой смахивая слезу. Ронан попытался припомнить, что там Брайд говорил об их способностях. Зеркала Рианнон, искусство Хеннесси и чувства Ронана?.. Однако сам Ронан не считал, что хорош в сновидении.

– Ты, Рианнон, привыкла довольствоваться малым, – сказал Брайд. – И добилась отличных успехов, используя лишь одну свою сущность и оставаясь здесь в долине, где ты едина. Пусть тебе никогда не снилось ничего, кроме зеркал, однако ты все еще можешь внести свою лепту. Даже эти двое сновидцев не могут без твоих творений ясно себя увидеть. Но ты способна на большее. Все это время ты грезила со связанными за спиной руками. Ронан, расскажи ей, каково это, сновидеть, когда силовая линия переполнена энергией.

Ронан был удивлен, что мужчина обратился именно к нему, но еще сильней поразился, обнаружив, что хочет убедить ее поверить словам Брайда. Хотел бы он сейчас стать одним из ее зеркал, только показать ей сны, а не ее отражение. Парень собрался с мыслями.

– Это… не знаю. Как картофель фри из морозилки и картофель фри с окружной ярмарки. Название то же, но вещи совершенно разные. Поскольку у одной аппетитно выглядит только картинка на упаковке, а вторая – то, что ты сьешь с удовольствием.

Хеннесси весело расхохоталась.

– Может, ты попробуешь, Хеннесси? – спросил Брайд.

Девушка перестала смеяться.

– Хочешь, чтобы я убедила ее оставить семью?

Брайд и Рианнон одновременно посмотрели на Хеннесси.

– Ее семья мертва, – признес Брайд.

Все глаза устремились на Рианнон.

Наклонив ближайшее к нему зеркало, Брайд ненадолго поймал отражение женщины. Хватило пары мгновений, чтобы разглядеть ее истинное «я»: опухшее от слез лицо, перекошенный от безнадежного горя рот. Затем мужчина поставил предмет на место, возвращая Рианнон достоинство.

Внезапно Ронану бросилась в глаза очевидная пустота дома. Должно быть, это случилось совсем недавно, он знал по опыту, что вскоре дом изменится. Лишь первое время жилище все еще хранит память о семье, которой больше не существует.

Тот снимок в рамке, привлекший внимание Брайда, оказался лишь застывшим кусочком прошлого.

– Ох, – произнесла Хеннесси, – в таком случае, скажу, что это похоже на чертов «Диснейленд». Стоит хоть раз попробовать.

Брайд бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Просто это кажется невозможным. – прошептала Рианнон.

– Мы и есть невозможное, – сказал ей Брайд. – И ты всегда была такой же. Скажи, что ты почувствовала, когда открыла дверь и узнала нас.

Женщина прикусила губу, размышляя, но затем резко переменилась в лице.

– Ох, дорогой, ты… – под словом «дорогой» она имела в виду Ронана. Рианнон указывала на него, на его лицо. – У тебя…

Парень снова повернулся к зеркалу. Ночная грязь текла из носа. Вот почему ранее он так странно себя чувствовал. Потому что тело снова его предавало.

Зеркало пыталось передать ему правду о черной слизи, и это вызывало еще более непривычные ощущения, так как он всегда считал слизь дурным знаком. Доказательством поражения. Символом неспособности грезить, признанием собственной слабости вдали от силовой линии. Но зеркало говорило другое: ночная грязь – результат его попыток. Следствие стремления.

Он просто не понимал.

У него болела голова.

Рианнон вскочила, и мгновенно откуда-то появились салфетки: таков был этот дом, и такова была его хозяйка. Она прижала одну из них к лицу Ронана и успокаивающе положила руку ему на спину, в жесте настолько материнском, что Ронан перестал понимать, плохо ему от ночной грязи или от тоски.

– Это носовое кровотечение? – спросила она.

– Ночная грязь, – ответил Брайд. – Некоторые называют Слизью. Другие – Черной Собакой. У этого явления много названий. Его приход означает, что сновидец находится в месте, где слишком мало силовой энергии либо он чересчур долго не грезил.

– Со мной такого никогда не случалось, – сказала Рианнон.

– Ты открывала дверь не так часто, как он, – сказал Брайд. – Парень сорвал ее с петель, и теперь она просто отвалилась.

– Это опасно? – спросила женщина.

– Очень. Если он как можно скорее не получит силовую энергию или не приснит что-нибудь, ситуация примет крайне серьезный оборот. – сказал Брайд. – Поэтому нам необходимо, чтобы ты приняла решение.

– Брайд прав, – резко подала голос Хеннесси. Девушка все еще не сводила глаз с зеркала. – Ты должна пойти с нами. Здесь тебя ждет лишь прошлое. К черту его.

Рианнон нервно потерла руки.

– Мне нужно больше времени.

Брайд снова выглянул в окно. Кроме серого неба, смотреть там было не на что.

– Не уверен, что оно у нас есть.

13

Десять: именно столько раз Фарух-Лейн наблюдала, как Провидица Лилиана меняла свой возраст в погоне за созданием идеальной ловушки для потомакских Зетов.

До появления их феномена Модераторы использовали каждую зацепку, которой смог поделиться Провидец, и выслеживали Зетов по одному. Детали видения изучались, устанавливалось местонахождение сновидца, а затем его обнаруживали и убивали. Однако система больше не работала. Лок требовал от подчиненных новых идей.

Ни у кого их не нашлось. Ни у кого, кроме Фарух-Лейн.

Мысль пришла ей в голову после посещения разрушенного музея, возможно, задумку навеяла картина дерева, протянувшегося сквозь проломленную крышу. Дерево в таком необычном месте. За пару недель до этого гадалка на Волшебном базаре прошипела ей: «Если хочешь убить кого-то и сохранить это в тайне, не вздумай совершить это там, где могут видеть деревья».

Возможно, размышляла она, именно у них Брайд получал информацию.

Поначалу реализация ее задумки казалась непростой задачей. Ведь Провидцы не музыкальные автоматы. Нельзя просто вставить в них четвертак и заказать видение Зета, прогуливающегося в безлесном месте. Они, скорее, походили на метеосистемы, а их видения на торнадо, в центре которых всегда находились Зет и фееричный апокалипсис.

Поставить торнадо на перемотку не представлялось возможным, но нынче все творили немыслимое.

По просьбе Фарух-Лейн Лилиана вновь и вновь перебирала видения будущего, пытаясь найти хоть одну картинку, лишенную растительности.

Девять: число раненых гражданских лиц на данный момент. Видения обходились слишком дорого. Фарух-Лейн довольно быстро догадалась, что наибольшую опасность Лилиана представляет в виде подростка, поскольку в этом возрасте ее чувства недостаточно развиты, и она не могла предугадать, когда случится видение. В одно мгновение девушка в компании Фарух-Лейн листает пустой дневник в книжном магазине, а в следующее случается катастрофа.

Парцифаль, предыдущий Провидец, не перескакивал по временной шкале вплоть до самого конца, когда парень начал терять контроль над способностью обращать энергию внутрь. После особенно внезапного видения, уничтожившего стайку белок поблизости, Лок аккуратно предложил рыдающей девочке-подростку воспользоваться этим методом.

– Звучит как медленное самоубийство, – проговорила Лилиана.

Он не нашелся что ответить. Решение, чью жизнь стоит спасать, а чью нет, всегда оставалось в ведении Модераторов, и до этого момента они никогда не вставали на сторону Провидцев.

Но Фарух-Лейн встала.

– Лилиана не виновата, что опасна, – сказала Кармен. – Она каждый раз старается убедиться, что рядом никого нет. Не думаю, что стоит ее уговаривать обратить силу вовнутрь.

Лок сомневался.

– Ну и кто теперь совершает медленное самоубийство?

Восемь: количество магазинов пряжи, которые посетила Фарух-Лейн со старушкой Лилианой, пока та не нашла достаточно мотков ниток особого цвета, который, по ее словам, идеально подойдет Кармен. В этом возрасте чутье Лилианы работало превосходно, она всегда знала, когда появится видение, а значит, можно было меньше думать о выживании и больше о приятном. Пожилая Провидица обожала простые домашние радости. Вязание! Женщина была полна решимости научить Фарух-Лейн обращаться со спицами, поскольку еще не забыла, как учили ее.

В этом заключалась главная странность пожилой Лилианы – она помнила многое из того, что пережила, и некоторые из воспоминаний, казалось, включали и Кармен. В прошлом. И в будущем Фарух-Лейн. А также где-то на пересечении их временных прямых. Мысли об этом слишком сильно травмировали мозг Кармен.

– Спасибо, что заступилась за меня, – однажды сказала ей старушка Лилиана в своей тонкой, деликатной манере. – По поводу того, чтобы обратить видения внутрь.

– Неужели ты помнишь? – спросила Фарух-Лейн.

– Это произошло очень давно. Но оказалось приятным сюрпризом, о таком не стоит забывать. Верно. Даже не сюрприз. Дар. Я знала, что ты хороший человек.

Фарух-Лейн пожалела, что не встретила Лилиану до знакомства с Модераторами.

Семь: столько совещаний провели Модераторы, пытаясь выработать стратегию атаки, на любом этапе исключающую присутствие деревьев. Бо́льшая часть встреч прошла за обсуждением, возможно ли вообще получать информацию от деревьев. Фарух-Лейн считала их неверие пустой тратой времени, поскольку существование людей, которых они преследовали, также казалось невероятным.

Несколько встреч были посвящены вопросу потомакских Зетов. Их прошлому, семьям, надеждам и мечтам. Они связались с отцом Джордан Хеннесси в надежде, что ему известно о местонахождении дочери.

«Я думал, она давно мертва, – ответил Билл Дауэр. В его голосе сквозило разочарование, если там вообще что-то могло сквозить. – Ага».

Модераторы связались с гарвардским соседом парня Ронана Линча.

«Они расстались после того, как он разгромил общежитие, – приятным голосом сообщил студент. – Честно говоря, не ожидал снова услышать его имя. Что он натворил на этот раз?»

Они попытались выйти на братьев Ронана Линча, но после нападения на них, стоившего Беллосу руки, Диклан и Мэтью Линч пропали со всех радаров.

«Их вещи исчезли из городского дома, – сказал один из Модераторов, немало впечатленный. – Кто-нибудь заметил, чтобы они возвращались за ними?»

Никто не видел.

И по-прежнему никто ни черта не знал о Брайде.

Шесть: количество беглецов. Шестеро Зетов, которые давно являлись мишенями, продолжали ускользать от смерти благодаря деревьям, предсказанным видениями Лилианы. Лок по-прежнему порывался их убить. Но деревья могли выдать их планы. Деревья! Как только начинаешь считать их врагами, то внезапно замечаешь, что они повсюду. Выстроившись в ряд вдоль тротуаров. Прорастая на зеленых островках парковок. Покачиваясь по периметру ферм. Казалось, они никогда не дождутся видения без растительности. Несколько раз Фарух-Лейн приходилось умолять Модераторов не отступать от цели. Неужели они хотят снова выглядеть дураками?

Однако на самом деле она была рада хоть ненадолго приостановить убийства. Кармен не подсчитывала, сколько смертей на ее совести за этот год, поскольку боялась, что их окажется двадцать три. Она вполне могла уже сравнять счет с Натаном.

Пять: столько ведомств объединилось, планируя нападение на ферму в Пенсильвании. Дно широкой долины было лишено деревьев, ближайшие росли на расстоянии многих акров отсюда. Благодаря слаженной работе ведомств Модераторы были оснащены, как никогда раньше. Кто-то щеголял в шумоподавляющих наушниках. Кто-то в защитных очках. Собаки с острым нюхом. Грузовики с мощной броней. Парень с огнеметом. Женщина со «Стингером». Скорее всего, это был их единственный шанс загнать в угол потомакских Зетов. На это стоило рассчитывать.

– Не стой в стороне, как в прошлый раз, Кармен, – сказал Лок. Не сурово, но твердо. – Это твой план. Тебе и руководить. И приведи Лилиану.

Фарух-Лейн отчаянно колебалась между надеждой, что все рассчитала правильно, и страхом, что где-то ошиблась. Возможно, эта операция положит всему конец.

Четыре: количество Зетов в большом каменном доме, когда Модераторы взломали дверь.

У них была всего секунда, чтобы разглядеть сцену, где потомакские Зеты, как на портрете, сидели кружком на диване. Рианнон Мартин с салфеткой в руке и шокированным выражением лица. Джордан Хеннесси, как кошка, примостившаяся на ручке дивана. И Ронан Линч, по лицу которого текла черная жидкость, привалившийся к Брайду. Секундная мысль – сработало! Ладно, на этот раз они хотя бы видимы, что уже успех.

И тут Фарух-Лейн краем глаза заметила серебристый шар, летящий прямо на нее. Она не поняла, как вообще успела его увидеть, но резко махнула пистолетом в руке. Оружие столкнулось с шаром, и как маленькая бейсбольная бита, выбило его через оконное стекло.

– Привет и иди к черту, – сказала Хеннесси, доставая ярко сияющий меч.

А затем наступил хаос.

Раздались выстрелы. Устрашающие снопы искр пронеслись по тускло освещенным коридорам. Кто-то, не особо стесняясь, закричал. Голос повысился:

– Хеннесси, чего ты ждешь? Ну же!

Модераторы готовились к столкновению с кошмарами из снов, но никаких игр в кошмары не происходило. Просто паническая суматоха снаружи, поскольку женщина со «Стингером» пальнула прямиком в дом. То, что завязалось как погоня, переросло в банальную перестрелку. Поразительно, как все это стало привычным делом для Фарух-Лейн. Удивительно, как Зеты еще не устроили чего похуже.

Третье: количество ярдов, отделявших Фарух-Лейн от Джордан Хеннесси. Кармен попыталась найти укрытие, опасаясь быть подстреленной под перекрестным огнем (девушка смутно подозревала, что некоторым Модераторам подобная идея может прийтись по душе), и оказалась прижата к сараю, в котором стоял запах живших и умиравших здесь индеек. Она понятия не имела, где Лилиана. Все вокруг носились в масках и с полицейскими щитами, как безликие агенты в зоне боевых действий.

Однако она заметила Джордан Хеннесси, пристально следящую за двумя фигурами, пробирающимися сквозь суматоху: Брайда и Ронана Линча. Первый тащил за собой второго. По лицу Линча все еще текла черная слизь, и даже со своего места Фарух-Лейн видела, как тяжело вздымается его грудь, как он хватает воздух ртом. Их окружили, но Брайд продолжал удерживать Модераторов на расстоянии с помощью сияющего солнечным светом меча, одного из двух клинков, которые помогли им скрыться на берегу Потомака.

Его напарник, искрящийся лунный меч, надежно покоился в руке Джордан Хеннесси всего в паре ярдов от Фарух-Лейн, его лезвие, казалось, сочилось лунным светом и злорадством.

Джордан Хеннесси окинула взглядом всю сцену, и ее глаза сверкнули яростью.

Неожиданно Фарух-Лейн ощутила ужас, заставший ее врасплох. Страх разжал ей пальцы и заставил дрогнуть колени. Зет не могла видеть ее, притаившуюся в тени индюшатника, но обязательно заметила бы, если бы Фарух-Лейн попыталась поднять пистолет. Кармен отлично знала, на что способен этот меч.

Она не успеет даже вскрикнуть, прежде чем у нее останется еще меньше рук, чем у Беллоса.

– Хеннесси! – крикнул Брайд. – Сейчас или никогда!

Два: секунды до появления кошмара.

В одну секунду Хеннесси прикрыла глаза лоскутом темной ткани (оу, это была маска, Фарух-Лейн разглядела, просто уже позабыла, как Зеты использовали их во время прошлой стычки) и рухнула на землю, моментально погрузившись в сон.

А в следующую, когда Фарух-Лейн подняла пистолет, чтобы выстрелить в спящего Зета, кошмар вырвался на свободу.

Это был кромешный ад. Существо имело форму и одновременно было бесформенно. У него были очертания и в то же время нет. Оно было клетчатое и растущее, сморщенное и цепкое. Фарух-Лейн не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд. Тварь не была огромной и хотя не имела определенной оболочки, создавалось впечатление, что она… урезана. Словно предполагалось, что на самом деле она больше. Как отрезанный кусок. Фрагмент.

И она очень не любила Джордан Хеннесси.

Его ненависть была сильней всего на свете. Фарух-Лейн слышала звуки, издаваемые тварью, похожие на боевой клич и рыдания.

Однако Хеннесси и пальцем не пошевелила, чтобы защитить себя. Девушка застыла на земле, маска сползла в сторону, в глазах ужас и отчаяние. Звездный меч шипел в траве рядом, отбрасывая в стороны лунные лучи длиной в пару дюймов. Очевидно, что бы там Зет ни задумал принести из сна, получилось совсем не то. Существо жаждало смерти Джордан Хеннесси.

И Фарух-Лейн должна была позволить ему.

Вместо этого Кармен бросилась вперед и схватила меч. У нее было лишь мгновение, чтобы ощутить тепло его рукояти, оценить красоту предназначения и своеобразие силы, а затем она разрубила кошмар лезвием клинка.

Последовала тихая дрожь, когда существо распалось надвое. Фарух-Лейн рубила снова и снова. Оружие отбрасывало тварь назад с такой силой, что, казалось, оно было создано теснить этого монстра. Уничтожать его. Она взмахивала и рассекала, пока последний крошечный кусочек кошмара не сумел как-то просочиться сквозь стену индюшатника.

Птицы внутри подняли шум, они кричали и кричали, а затем все стихло.

– Провидица! – взвыл другой голос. Он принадлежал Модератору Рамси. Взгляд Фарух-Лейн нашел его стоящим рядом с бронированным автомобилем. Она проследила за его взглядом. На крыльце дома, спрятавшись за цветочными горшками, по которым плясали красные лазерные точки, сжалась Рианнон Мартин. Один хороший выстрел – и она давно была бы мертва. Рядом с ней замерла Лилиана в виде подростка, девочка в агонии прижала длинные изящные пальцы к зубам, ее щеки блестели от слез.

– Провидица! – снова завопил Рамси.

Красная точка запрыгала по рукам Лилианы. Рамси направил на нее пистолет.

– Рамси! – заорала Фарух-Лейн.

– Ты хочешь жить? – крикнул Рамси Лилиане. Лок наблюдал за присходящим. Но не вмешивался. – Дай нам видение! Сейчас же!

Смерть от рук Провидца. Заставить Лилиану убить непостижимого Зета.

Так чертовски умно. Дьявольски умно.

Лилиана стояла слишком далеко, чтобы Фарух-Лейн могла ее услышать, но она видела, как плечи девочки сотрясались от безудержных рыданий. «Прости, прости, прости», – произносила она одними губами, и каждая часть материнского тела Рианнон Мартин отвечала ей: «Все в порядке, я понимаю».

Фарух-Лейн видела, как Рианнон Мартин собралась с духом, и вышла из-за горшков, опустив руки по бокам. Она, не дрогнув, смотрела на Рамси.

– Мы чудовища, – успела подумать Фарух-Лейн.

Рамси выстрелил женщине в голову.

Один: количество присутствующих здесь людей, которых Кармен не ненавидела.

Лилиана закрыла глаза руками, ее плечи затряслись.

Она нуждалась в поддержке. Ей нужна была Фарух-Лейн.

Все шло наперекосяк.

Кармен слишком поздно осознала, что Хеннесси уже не лежит, оцепеневшая, рядом, а встала на ноги и убегает.

Внезапно появившийся автомобиль с распахнутой задней дверцей, сминая траву колесами, мчался прямиком к беглянке. Фарух-Лейн заметила Брайда, сидящего за рулем. Тело Ронана Линча ничком лежало на заднем сиденье. Не слишком радостная картина.

Джордан Хеннесси запрыгнула в салон через открытую дверь.

– Кто-нибудь, остановите их! – раздался чей-то крик. Может быть, Лока.

Прежде чем захлопнуть дверцу, Хеннесси поймала взгляд Фарух-Лейн.

Машина испарилась, словно ее никогда и не было.

Ноль: Зетов. Ни одного.

«Довольно, – подумала Фарух-Лейн. – Хватит!»

14

Мэтью решил, что с Ронаном что-то случилось.

Они с Дикланом только что проникли в общежитие Гарварда. Мальчик не сразу сообразил, что они незаконно вторглись на чужую территорию. Он не придал значения действиям старшего брата, который уже второй раз приближался к старому кирпичному зданию общежития. Сперва он просто прогуливался мимо, делая вид, что этим прохладным кембриджским вечером цвета индиго и золота меньше всего на свете его интересует приоткрытая дверь общежития. Затем вернулся к машине, скинул пиджак, провел пальцами по кудрям, превращая их в по-мальчишески растрепанную копну, и вновь устремился к зданию, где, толкнув дверь, очутился в уютном красно-коричневом интерьере.

Внутри они обнаружили беспорядочную вереницу студентов, тянувшуюся вверх по лестнице. Диклан небрежно похлопал тыльной стороной ладони по плечу ближайшего к ним ученика.

– Привет. Это очередь за?..

Мэтью поразился, услышав голос брата. Вместо привычной монотонной речи торговца брат разговаривал как один из местных парней. Изменилась даже его манера поведения. Настороженный и подозрительный ранее, сейчас Диклан был рассеян и небрежен, его внимание привлекла стайка симпатичных девушек в холле, затем взгляд вернулся к телефону и снова к студенту в очереди.

– За карточной фигней, ага, – ответил студент. – Очередь движется быстро.

Диклан присоединился к веринице и начал что-то печатать в телефоне в свойственной ему манере, большим и указательным пальцами. Он не стал объясняться с Мэтью. Возможно, посчитал это лишним. Наверное, любой нормальный человек и сам бы догадался, зачем они здесь. Неужели Ронан приснил Мэтью идиотом? С той поры как узнал, что он сон, мальчик пытался смотреть на вещи как реальный человек, взрослый человек, но это неизменно вызывало у него головную боль.

– Не грызи ногти, – пробормотал Диклан, не отрываясь от телефона.

Мэтью оставил ногти в покое. Студент оказался прав, очередь двигалась быстро: они поднимались на несколько ступенек за раз. Некоторые ребята, спускающиеся по лестнице, плакали. Никаких других подсказок о том, что происходит в начале очереди, не было.

Почти добравшись до верха лестницы, Мэтью внезапно почуствовал себя странно.

Не так уж и сильно. Может, плохо выспался. Просто… когда они приблизились к началу очереди, на верхней ступеньке он перешагнул через брошенную обертку от шоколадного батончика, и на секунду ему померещилось, что это не фантик, а яркая лилия.

«Нетушки, нет, нет, – думал Мэтью. – Все будет в порядке».

К моменту, когда он взял себя в руки, они наконец достигли цели своего визита – Адама Пэрриша. Лестница вела в крошечный солярий, величественное логово волшебника, парящее высоко над причудливыми темными крышами Кембриджа. Хаотичное расположение столов, стульев и галогенных ламп наводило на мысль, что обстановка в комнате – дело рук множества студентов на протяжении не одного года. Здесь приятно пахло стариной, как в Амбарах. Адам восседал за столом в центре помещения, аккуратно сложив длинные руки параллельно краю столешницы, он как и всегда выглядел изнуренным и сосредоточенным. Перед ним лежала стопка карт Таро и стояла кружка, набитая купюрами и подарочными сертификатами. На стуле рядом сидел невероятно крупный студент в вязаном жилете, очень приглянувшемся Мэтью.

– Привет, – поздоровался Диклан.

– В вашей семье все любят появляться без предупреждения, верно? – сухим тоном ответил Адам.

Диклан вежливо улыбнулся, постучал пальцем по краю своего телефона, лежащего на столе, и окинул критическим взглядом обстановку в комнате. Этот же взгляд он использовал, оценивая качество уборки комнаты младшим братом.

– Флетчер, – сказал Адам, – не мог бы ты сообщить остальным, что на сегодня мы закончили?

Парень поднялся со стула и, размахивая телефоном, сказал:

– Конечно. Должен предупредить, Джиллиан все еще требует перерыв. Похоже, это станет темой для обсуждения.

– Я спущусь через минуту.

Их тактично оставили наедине.

– Школа Агленби страшно гордилась бы, узнай они, как ты используешь свои таланты в Гарварде, – сказал Диклан. Он перевернул верхнюю карту с колоды. «Семерка мечей», – гласила надпись под картинкой, которая была столь сложной и замысловатой, что Мэтью не смог на ней сосредоточиться.

– Школа Агленби была бы горда видеть двоих своих выпускников, собравшихся вместе под крышей Гарварда, – спокойно ответил Адам.

– Вижу, ты избавился от акцента.

– Вижу, ты избавился от пиджака.

Все это напоминало беседу на непонятном языке, который Мэтью не дано было постичь. В любом случае, он не слишком прислушивался, потому что внезапно почувствовал себя и впрямь ненормально.

Сперва ощущение возникло в голове, а затем опустилось вниз. Разум казался вялым, а вот ноги напротив. Знакомое ощущение ходьбы обычно означало, что он вот-вот отключится и очнется в совершенно другом месте.

«Фигушки, – обратился он к своим двоим. – Мы будем вести себя как нормальный человек».

Диклан и Адам уже сменили тему и теперь обсуждали, что, если верить последнему разговору Пэрриша с мистером Греем, Диклана считали чем-то вроде звезды местных сплетен, вроде как старший сын Линча зарекомендовал себя на рынке, оказывая определенные услуги и при этом оставаясь в рамках закона. Ходили слухи, что люди искали его содействия в делах. И где же они? Мэтью и сам не знал, должен ли был догадаться об этой части жизни брата, учитывая бесконечные звонки и сообщения Диклана.

– Даже если это правда, – сказал Диклан, – мне не попасть в тот круг.

Адам глухо рассмеялся.

– Хочешь сказать, ты еще не там?

Диклан не дрогнул, и, пожалуй, впервые в жизни Мэтью показалось, что он смотрит на ситуацию другим, более реальным, взрослым взглядом. Потому что, взглянув на холодное, деловое выражение лица брата, мальчик осознал, как легко он раньше принимал его за чистую монету. Но сейчас, присмотревшись внимательно, замечал легкое напряжение в уголках рта, едва различимый наклон подбородка. Тайный язык тела утверждал, что заявление одновременно польстило и заинтересовало Диклана.

– А еще болтают, что Ронан занялся каким-то биологическим оружием, – проговорил Адам, и впервые между его светлыми бровями появилась крошечная морщинка, что сделало его похожим на мальчика, которого Мэтью знал раньше. – Главари Модераторов, видимо, нескучно проводят время, гоняясь за Необъяснимым оружием с большой буквы Н.

– Вы с ним давно разговаривали? – мягко спросил Диклан.

– Ты уже выяснил что-то о Брайде? – задал Адам встречный вопрос.

Тут Мэтью ненадолго выпал из времени и осознал это, придя в себя в кресле возле окна, совершенно не помня, как здесь очутился. Адам и Диклан стояли рядом и тихонько о чем-то переговаривались.

Кто-то из них произнес его имя: «Мэтью».

– Мэтью, я серьезно, – сказал Диклан. – Очнись.

Стоило Диклану заговорить, как Мэтью осознал, что голос, произнесший его имя первым, не принадлежал брату. Это был тот самый голос, который он изредка слышал, когда уходил в себя. Голос, который он жаждал услышать, снова и снова шагая в поле системы безопасности на конце подъездной дорожки.

Мэтью моргнул, глядя на Диклана. Мальчик был не на шутку раздосадован, что у него не получилось уследить за беседой брата с Адамом. Их разговор казался очень важным, очень взрослым. Он попытался восстановить ход мыслей, чтобы расшифровать выражение лица Диклана ранее, но все выглядело таким сложным.

– Он выглядит странно, – сказал Адам. Затем, казалось, понял, что ведет себя бестактно, и обратился напрямую к Мэтью. – Что с тобой?

– Вот что происходит, когда твоя жизнь связана с жизнью моего брата, – ответил Диклан. – Бог знает, что он затеял.

Поскольку на самом деле проблема была не в Мэтью. Дело было в его сновидце.

– Он всегда так плох?

Нет, обычно не настолько, только если…

– Мэтью. Мэтью. Мэтью, – звал Диклан.

Мэтью.

Башня волшебника, карты таро волшебника и сам волшебник медленно ускользали в тумане. Как таяли и все мысли Мэтью.

Где бы ни находился Ронан, он был в большой беде.

15

Хеннесси всегда снилось Кружево.

Предоставленная сама себе, она видела во сне лишь Кружева.

Черная слизь, кровь и полный мертвых птиц сарай, оставшийся позади, как и ночная грязь, кровь и полная отчаяния ночь впереди, все это произошло потому, что Хеннесси оказалась не способна приснить ничего, кроме Кружева.

Почти невидимая машина летела сквозь ночь, Брайд коротко указывал направление – сначала по одной дороге, затем по другой, после по третьей.

Ронан затих на заднем сиденье. Время от времени Хеннесси оборачивалась через плечо, проверяя, не умер ли он. Трудно было сказать. Он не двигался с тех пор, как они загрузили его в машину. Мертвецы и люди при смерти обычно выглядели примерно так же.

– Может, уже слишком поздно, – сказала она.

– Я бы знал, если бы все было кончено. Поверни здесь. – Голос Брайда казался тонким, как проволока.

Хеннесси задавалась вопросом, почувствует ли она грусть, если Ронан умрет. Или злость. Хоть что-то. Потому что в данный момент она не чувствовала вообще ничего. Ей было все равно, куда они едут, доберется ли Ронан до места живым, потеряет ли Брайд терпение и высадит ее на обочине, разозлилась ли Джордан, что она ей не позвонила и не сообщила, как обстоят дела. Казалось, ее ничто не волновало, кроме как уснуть и видеть сон ни о чем, свободный от Кружева, свободный от всего. Пустой сон длиною в вечность. Только не смерть – это разрушило бы жизнь Джордан. Просто бесконечная пустота. Было бы так здорово.

– Налево, налево, – сказал Брайд. – Быстрее. Остановись вон там. Должно хватить.

Хеннесси не чувствовала какого-то особого воздействия силовой энергии, но последовала указаниям. Буррито въехал на темную немощеную дорогу, упиравшуюся в тупик у пологого хребта, поросшего жесткой чахлой травой. Фары отражались в воде позади холма.

– Помоги его оттащить, – сказал Брайд.

Распластавшийся на заднем сиденье невидимой машины, Ронан был весь перепачкан черным и выглядел ужасно. Однако не из-за сочащейся ночной грязи. Его лицо казалось безвольным. Застывшим. Он уже выглядел мертвым.

– Что делать с его цыпленком? – спросила Хеннесси. Ворон маленькой неподвижной кучкой черных перьев лежал рядом.

– Оставь ее, – сказал Брайд. – Возьми свою маску.

Маска. Ни за что на свете она не желала видеть это снова.

– Хочешь взглянуть на Кружево еще раз?

– У нас нет времени на капризы, – рявкнул Брайд. Девушка никогда не видела его настолько взволнованным. – Представь, что ты заблудилась в своих Кружевах и никто тебя не найдет, никогда. Вот где он сейчас? На самом дне. Не факт, что мы сможем вернуть его, даже если силовая энергия поможет обратить вспять ночную грязь. Ты это понимаешь? В таком состоянии, как сейчас, его тело, возможно, уже ничем ему не поможет. Он просто уходит все дальше и дальше, как мяч, выброшенный в открытый космос.

– Все равно не понимаю, зачем я нужна, дружище.

– К тебе его притянет скорее, нежели ко мне.

– Это будет первый случай в истории.

– Если он умрет, – огрызнулся Брайд, – ты больше никогда его не увидишь, и тогда все было напрасно.

Хеннесси принесла свою маску.

Хеннесси вновь грезила о Кружеве.

Ей снился узорчатый край, бурлящая ненависть, а затем…

Она пробиралась сквозь тьму.

Кружево исчезло. Пропало целиком и полностью, словно его никогда и не было.

Его место заняла темнота и полная луна высоко над головой, такая огромная, какой девушка никогда раньше не видела. Она не могла разглядеть лицо, но знала, что оно печально.

Хеннесси карабкалась вверх.

Было слишком темно, чтобы разобрать дорогу, но девушка ощущала камни и булыжники, осыпающиеся под ногами.

Она была не одна.

Хеннесси не могла увидеть, но точно знала, что у нее есть компания. Слух улавливал движение, хруст камней и звук шагов по камням. Возможно, незнакомый ландшафт искажал звук, однако ей казалось, что ее спутник не похож на нее и он был легче. Словно подпрыгивающее и хлопающее существо, собираясь взлететь, в поисках опоры цепляется когтями или лапами за камни. Но, конечно, это не птица, размышляла она, птицы умеют летать. Разве что это ее депрессия вышла прогуляться с ней бок о бок, решив стать более компанейской. Совсем как ее хозяйка.

Она понятия не имела, куда они бредут, придерживаясь лишь направления вверх, туда, где рассеивалась тьма.

Впереди уже маячили легкие проблески серого. Еще не рассвет, но его обещание, лучшее, что могло случиться в нынешней ситуации.

Вверх. Вверх. Они поднимались все выше, ноги переставали слушаться, но выбраться из темноты казалось жизненно важным. Стало значительно светлей, размышляла Хеннесси, достаточно, чтобы заметить, как порозовеет небо. Настолько светло, думала она, что уже можно разглядеть почти лишенную растительности поверхность скалы, на которую они взбирались.

Ее край так сильно раскрошился, что напоминал…

– Я знаю, это не мой сон, – сказала Хеннесси. – Здесь нет…

– Не смей произносить это имя, – перебил ее спутник. – Ему нет места в этом сне. Кого мы ищем? Вот что важно. Я не собираюсь помогать тебе вспомнить.

– Ронан, – произнесла девушка.

Чернота продолжала цепляться за них все время, пока они поднимались. Тьма была повсюду.

Ночная грязь.

Да, она не забыла.

– Ты можешь это сделать, – сказал попутчик. – Вы ничем не отличаетесь друг от друга ни во сне, ни наяву.

Однако память Хеннесси оказалась гораздо услужливей.

– Рианнон Мартин подумала бы еще раз. Твоя вера в меня стоила ей жизни, братишка. Ну и как ощущения?

Ее собеседник не ответил, продолжая молча карабкаться в темноте. Скрестись и царапать, хлопать и щелкать. Звуки напоминали ей Бензопилу, ворониху Ронана.

– Я бы вышвырнула его из моих снов, если бы могла, – сказала Хеннесси. – Просыпаться без Кружева. Оставить его позади.

– Ты порочишь ее гибель, – произнес Брайд, сейчас голос определенно принадлежал ему. – Оскорбляешь все, ради чего мы боремся.

Небо над ними посветлело еще сильнее, превращаясь в сложную палитру розового, золотого, красного и синего, знаменующую восход солнца.

Теперь была ясно видна линия, ведущая к зазубренному краю на вершине, предвещающему конец их восхождения. Вид чем-то напоминал Кружево, но Хеннесси не стала это озвучивать.

– Ты утверждаешь, что силовые линии слабеют, – начала она. – Говоришь, что грезить становится с каждым днем труднее. Но для меня ничего не изменилось. Так всегда было. Так и осталось. Сколько еще мертвых сновидцев с моим именем на груди тебе нужно?

Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть силуэт Брайда, возвышающегося рядом с Хеннесси, и его задумчивое лицо. У него весьма своеобразная внешность, подумала она. Большинство людей легко можно было разложить по стопочкам. Тот и этот напоминают мне того-то, как его там. Этот чувак такой-то. Ох, а эти вот какие. Но кто такой Брайд? Брайд. Всегда сам по себе. Если порой он и напоминал ей кого-то, наверное… и сходство вновь ускользало.

– Значит, становись лучше, – парировал Брайд.

– Становись лучше, – говорит он, – проще простого, как будерброд с вареньем. Ты настоящий засранец, знаешь об этом? Когда ты сам в последний раз терпел поражение?

– Ты потратила на попытки недели, – ответил он. – Как думаешь, сколько мне лет?

Вопрос, казалось, таил некую угрозу. Однако Хеннесси не могла сказать, в чем именно, и, что было опаснее, ответить правильно или ответить неправильно.

– Старше, чем думает Ронан, – в конце концов, произнесла она.

– Да, – сказал Брайд.

Теперь стало видно, что они направляются к большому полому пню, оставшемуся от дерева, которое, несомненно, при жизни было невероятно огромным. Но тут Хеннесси вспомнила: оно все еще живое. Это то самое дерево из Западной Вирджинии, пересаженное сюда. Илидорин.

– Да, – повторил Брайд, и его голос прозвучал устало. – Старше, чем он представляет.

Дерево росло на голой темной скале на обрыве, выступающем высоко над широкой гладью океана сияющей всеми оттенками розового, оранжевого, желтого и голубого. Пучина внизу казалась холодной и древней, едва различимый шум волн, медленно и настойчиво разбивающихся о скалы, доносился с берега. Те места, куда еще не дотянулись лучи солнца, по-прежнему скрывались во мраке.

Пейзаж был прекрасен, и Хеннесси его возненавидела. Она могла ненавидеть его или ненавидеть себя.

Одно из двух.

– Ненависть к себе – дорогое хобби, за которое платят другие, – сказал Брайд. – Смотри. Вот он.

Ронан был в дереве. Или, скорее, внутри пня. Одетый в черное парень свернулся калачиком в дупле, скрестив руки на груди в привычной позе Ронана из реального мира. Однако этот Ронан был стар. Ну, или просто в возрасте. Поседевший. Он проделал длинный путь в этом мире. Покрытые щетиной скулы казались твердыми и угловатыми. Десятки лет смеха, солнца и хмурых взглядов оставили глубокие морщины вокруг глаз. Бритая обычно голова обросла ровно настолько, чтобы обнаружить поседевшие виски и серебристую щетину на подбородке. Толстый потек ночной грязи сочился из-под одного из опущенных век, однако два крошечных мышонка размером с грецкий орех яростно счищали его лапами и языками.

Древний. Старше, чем он представляет.

Хеннесси хотела сказать хоть что-то, прервать этот момент, но не смогла. Она была так зла и так запуталась в сетях этого дикого океана, солнца, встающего вдали, светлеющей вершины, изнуренного Ронана из другого времени, свернувшегося клубком в дупле древнего пня. «Ну почему все должно быть именно так?» – размышляла она. Почему именно она должна быть такой?

Она скучала по той Хеннесси, сидевшей в машине и полагающей, что ей на все плевать. Какой блистательной лгуньей она была. Она беспокоилась обо всем.

Как только мыши закончили, поспешили скрыться в темноте дупла, оставив Ронана неподвижно лежать в уютном изгибе дерева.

– Вернись, Ронан, – тихо позвал Брайд. – Ночная грязь тебя не получит, только не в этот раз.

Тишина. Лишь едва уловимый шум ленивого древнего океана у подножия скал.

– Ронан Линч, – сказала Хеннесси.

Ронан распахнул глаза.

Это все еще были его глаза, ярко-голубые и пронзительные.

Они говорили за них обоих: за молодого и старого Ронана.

– Довольно игр, – произнес он усталым голосом. – Мы должны сберечь силовые линии.

16

Когда-то давно Диклан получил совет: ты должен знать, чего хочешь, иначе никогда этого не получишь. Не от отца, поскольку его отец никогда не дал бы настолько прагматичного совета, да еще и столь банальным образом. Нет, даже если бы Ниаллу была близка подобная мысль, он завернул бы ее в бесконечную историю, наполненную метафорами, магией и несуразными загадками. И лишь спустя годы, после его рассказа, размышляя на досуге, Диклан вдруг осознал бы, что все это время отец хотел научить его следить за порядком в своей чековой книжке или о чем там еще могла быть эта история. Ниалл никогда не говорил прямо.

Так что нет, этот совет (Ты должен знать, чего хочешь, иначе никогда этого не получишь.) дал парню сенатор из Невады, с которым Диклан, тогда еще восьмиклассник, познакомился во время экскурсии с классом по округу Колумбия. Другим детям быстро наскучили блеклая каменная череда городских зданий, монотонность законов и однообразие правительственных учреждений, которые они посещали. Диклан, однако, был очарован. Мальчик спросил, что сенатор может посоветовать тому, кто решит пойти в политику.

– Родиться в богатой семье, – сперва сказал сенатор, а затем, когда вся группа восьмиклассников и их учителей без тени веселья уставилась на него, добавил: – Ты должен знать, чего хочешь, иначе никогда этого не получишь. Учись ставить цели.

И Диклан учился. Целью был округ Колумбия. И политика. А также власть, больше власти и еще больше власти. Он посещал продвинутые курсы по политологии и политике. Умудрялся писать статьи по дороге на черные рынки в компании отца. Принимая звонки от гангстеров и полулегальных аукционных домов, торгующих антиквариатом и организовывая доставку в окрестности Вашингтона, он параллельно договаривался о встречах со специалистами по подбору кадров в Вашингтоне.

Кое-кто из школы Агленби совершил пару звонков, подергал за ниточки, и он получил имена, номера телефонов и стажировки. Все шло по плану. К несчастью, отца убили, но Диклан не отступал. К счастью, по завещанию ему достался дом, удобно расположенный неподалеку от Вашингтона. Диклан продолжал идти вперед. Он сберег жизни братьев, окончил школу, переехал в Вашингтон.

Парень поставил перед собой цель и шел к ней.

Он волновался как восьмиклассник, впервые встретившись за обедом со своим новым боссом. Ему казалось, что именно здесь то место, где происходит все самое важное. Прямо через дорогу находилось мексиканское посольство. За его спиной – здание Международного валютного фонда. Юридический факультет университета Джорджа Вашингтона располагался всего в квартале отсюда. Белый дом, Государственная почтовая служба, Красный Крест – все буквально в двух шагах.

Однако это было до того, как Диклан осознал, что все это время у него не было ни единого шанса. Само собой в его семье водились деньги, но здесь ценился капитал другого сорта. Влияние Ниалла Линча теряло силу при свете дня, его статус имел вес лишь под покровом ночи. И никому не было по силам сломать эту преграду, оставаясь при этом в тени и оберегая своего опасного брата.

В тот первый рабочий день Диклан забрел в галерею Ренвика и замер посреди инсталляции, которая, огибая парадную лестницу, занимала весь второй этаж. Десятки тысяч черных нитей, точечно вмонтированных по всему потолку, переплетались со светодиодной скульптурой Вильяреала, привычно освещающей зал, огибали перила над лестницей и, блокируя от света высокие арки, обрамляющие стены, превращали проходы в темные, петляющие, словно кроличьи норы, туннели. Посетителям музеев приходилось пробираться с необычайной осторожностью, чтобы не угодить в западню и не утянуть за собой все творение.

Странно, но он почувствовал, как горячие слезы обожгли уголки глаз. До этого он никогда не задумывался, что его цели и то, чего он хочет, могут быть совершено разными вещами.

Именно так он пришел к искусству.

Диклан стоял перед «Эль-Халео» Джона Сингера Сарджента в небольшом музее имени Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Пристанище картины, так называемая «испанская обитель», представляла собой длинную узкую комнату с приглушенным освещением. Ее стены украшала керамическая плитка с замысловатыми мексиканскими орнаментами, облицованные камнем фонтаны и бассейны. «Эль-Халео» – единственное полотно в комнате размещалось в неглубоком алькове, обрамленном мавританской аркой. Антикварные горшки, расставленные у основания картины, искусно вводили зрителя в заблуждение, заставляя почувствовать себя частью сцены, запечатленной на холсте. Хитроумно спрятанное зеркало собирало свет и незаметно направляло его на полотно. Гарднер реконструировал эту комнату специально для «Эль-Халео», поэтому каждая деталь обстановки была продолжением атмосферы картины.

Обычно предполагалось, что чем больше по размеру произведение искусства, тем дальше должно быть расстояние, с которого им стоит любоваться, поэтому Диклан стоял не прямо перед холстом, а скорее в четырех ярдах от него. Он просто смотрел. Уже минут десять. И, вероятно, простоит еще столько же.

Глаза защипало.

– Веришь или нет, однажды у какого-то парня во Флоренции случился сердечный приступ, когда он смотрел на «Рождение Венеры», – произнес голос рядом. – Хотя благоговейный трепет встречается чаще. Такое бывало со Стендалем. Он писал, что впадал в ступор, когда видел особенно проникновенное творение. А еще Юнг! Юнг возомнил, что в его преклонном возрасте слишком опасно ехать в Помпеи, потому что ощущения – восприятие искусства и истории вокруг – могут его прикончить. И Иерусалим… Туристы в Иерусалиме подчас неосознанно заворачиваются в гостиничные простыни. Чтобы стать ближе к искусству, понимаешь? Стать частью истории. Такая себе вечеринка в тогах для коллективного бессознательного. Одна дама в святом городе решила, что родит сына Божьего. Прежде чем ты спросишь, она даже не была беременна. Забавно, что искусство способно сотворить с человеком. Синдром Стендаля, как его называют, в честь того трепещущего парня, хотя я предпочитаю более современное название: Диклан Линч.

– Привет, Джордан, – сказал Диклан.

Какое-то время они просто стояли рядом, их взгляды были прикованы к «Эль-Халео». Картина, одновременно мрачная и наполненная светом, изображала испанскую танцовщицу, извивающуюся в полумраке комнаты. Гитаристы на заднем плане приникли к своим инструментам, зрители хлопали ей в ладоши. Работа была выдержана в черно-коричневых тонах, за исключением поразительной белизны танцовщицы и ярко-красных акцентов. При детальном изучении становилось очевидно, как много труда вложено в изогнутую фигуру девушки и как мало внимания уделялось музыкантам и фону, вынуждая зрителя смотреть на нее, только на нее. Работа могла показаться несложной тому, кто не разбирался в тонкостях. (Диклан, кстати, разбирался.)

– Ты и есть мой потенциальный заказчик, не так ли? – спросила Джордан. – Стоило догадаться. Мистер Поцци из Южного Бостона.

– Хочешь найти копииста? – сказал Диклан. – Отправляйся на черный рынок.

– Тебе не кажется, что Поцци чересчур очевидно?

Одна из самых драматичных работ Джона Сингера Сарджента – портрет его друга, светского денди и известного врача акушера-гинеколога Сэмюэля-Жана Поцци, изображенного в полный рост в ярко-красном халате. Диклан опасался, что использовать это имя в качестве псевдонима, обращаясь за услугами Джордан, слишком рискованно и может раскрыть его игру раньше времени, но потенциальная возможность блеснуть остроумием стала непреодолимым искушением.

– Ты не догадалась, да? – Диклан стянул красный шарф со своей шеи. – Я надел его в качестве подсказки.

– Красный кадмий, – проговорила Джордан. – Слегка токсичен, но риск невелик, если уметь с ним обращаться. Пока не забыла…

Девушка протянула ключи от его угнанной машины.

– Надеюсь, ты помнишь, что с тебя причитается?

– Самую малость, так и знала, что что-то запамятовала. Я долила жидкость для стекол в бачок.

– И где же он находится?

– Леди не раскрывают секретов, – улыбнулась она. Затем подошла к картине настолько близко, насколько позволяло ограждение, и грациозно, как одна из танцовщиц Дега, склонилась к полотну, изучая мазки кисти. Ее улыбка стала шире, когда она верно угадала, что парень наблюдает за ней. Выпрямившись, девушка подняла руку и изогнулась всем телом, превратившись в идеальную имитацию танцовщицы «Эль-Халео». Ничто не могло сравниться со звуком музея, и Гарднер не был исключением. Шепот посетителей в соседнем зале, звук шагов, эхом отдающихся в коридорах, почтительный шепот. Джордан Хеннесси являла собой искусство, замерев напротив произведения искусства в комнате, которая сама по себе могла быть предметом искусства, в здании, которое было образцом искусства, и в жизни, которая тоже казалась искусством, и Диклану пришлось снова напомнить себе, что он здесь, только чтобы вернуть машину.

Глупец Диклан ухмыльнулся, Параноик Диклан усмехнулся. Параноик проиграл. Глупец ровным тоном произнес:

– Ты так и не закончила мой портрет. Наверное, ужасно непрофессионально оставлять клиента вот так, в подвешенном состоянии.

Джордан кивнула.

– И теперь ты хочешь вернуть деньги.

– Возврат денег не заполнит пустое место на моей стене.

– На это потребуется еще несколько сеансов. И скорее всего, прежде чем картина будет готова, времяпрепровождение в процессе покажется тебе не самым приятным.

– Я полагаюсь на твой опыт.

Девушка рассеянно постучала кончиками пальцев друг о друга. Она не смотрела на него.

– Ты ведь понимаешь, что в итоге это всего лишь портрет, верно? Просто копия твоего лица. Неважно, насколько хорошо он получится, это ничего не изменит. Просто копия.

– С каждым днем я все больше совершенствую свое понимание искусства. – произнес Диклан.

Джордан нахмурилась или, по крайней мере, перестала улыбаться, что для нее было равносильно выражению неодобрения.

– Что бы ты ответил, если бы я сказала, что нашла способ не дать грезам заснуть?

– Я бы подождал кульминации твоей речи.

– А что, если я скажу, что эта картина поможет Мэтью не уснуть, если с Ронаном что-то случится? Что в ней заключена энергия сна?

Диклан ответил не сразу, потому что в комнату вошла группа из трех женщин в компании экскурсовода. Вся четверка мучительно долго рассматривала картину, фотографировалась перед ней, затем засыпала сопровождающего вопросами об обустройстве зала и, наконец, направилась в следующую комнату.

Он оглянулся, чтобы убедиться, что они вне зоны слышимости, затем бросил взгляд на двор, проверяя Мэтью, сидящего на скамейке, глядя на цветы. И наконец сказал:

– Не думаю, что готов сейчас что-то ответить. Но я бы послушал.

И он смиренно ее выслушал, когда она, положив руку ему на плечо и склонившись ближе, прошептала на ухо все, что узнала о живительных магнитах. Она прошептала, как догадалась, что все они произведения искусства, и еще что, возможно, именно поэтому всегда чувствовала себя в музеях как дома. Она прошептала, что, наверное, в этом причина, почему ее так тянуло, в частности, к Джону Сингеру Сардженту, а также что она решила взглянуть на самое знаменитое полотно Сарджента в Бостоне, чтобы выяснить, не живительный ли это магнит.

– И это он, – констатировал Диклан.

Они вновь обратили взоры на полотно, о котором шла речь. Какое-то время оба молчали. Тихо прислушиваясь к собственному дыханию и глядя на картину.

– Как бы ты поступил, если бы оказался на моем месте? – спросила Джордан.

– Украл его, – прошептал он.

Джордан засмеялась от восторга, и он сохранил этот звук в памяти.

– Жаль, что ты испытываешь неоднозначные чувства по поводу криминала, Поцци, – сказала Джордан. – Потому что вполне уверена, ты был рожден для этого. Но не кажется ли тебе, что Гарднера уже достаточно грабили?

– Так что ты собираешься предпринять?

– Думаю… думаю, мне нужно выяснить, как их создают, – ответила девушка. – И если мне это удастся, то я попытаюсь сделать магнит сама.

Она взглянула на парня. Он посмотрел в ответ.

Диклан почувствовал, как его прежние цели уплывают от него все дальше, теперь они казались столь же глупыми и условными, как наивные мечты ребенка, ищущего стабильности, мечтающего о звезде, которая в итоге окажется спутником.

– Скажи, что останешься в Бостоне, – произнесла она.

Ты должен знать, чего хочешь, иначе никогда этого не получишь.

– Я останусь в Бостоне, – пообещал он.

17

Наверное, я был создан для этого, – подумал Ронан.

Трое сновидцев сидели плечом к плечу под пронизывающими порывами ветра, созерцая панораму Пенсильвании, раскинувшуюся внизу. Горные хребты и долины выглядели так, словно пальцы создателя в некоторых местах ущипнули земную кору, а кое-где оставили отпечатки больших пальцев. С северо-запада на юго-восток простиралась широкая лента реки. Речка поменьше стремилась с запада на восток, петляя словно серпантин и напоминая змею, которую они повстречали в разрушенном музее. Аккуратные прямоугольники ферм упирались в темные дремучие леса. Тонкие побелевшие ленты дорог испещряли ландшафт, извиваясь, как черви-паразиты в тарелке. Люди были неразличимы с подобной высоты.

– Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

Свободу. Обреченность. Жизнь. Вину. Мощь. Бессилие. Ронан чувствовал все, но только не силовую линию.

Хеннесси вздохнула.

– Чтобы сохранить линии, – сказал Брайд. – необходимо увидеть закономерность. Ее трудно заметить, когда ты ее часть, но люди совершают похожие поступки снова и снова; они не так уж и сложны. В паре они всегда индивидуальны. Уникальны. Не похожи. Но если их полдюжины, то двое или трое обязательно будут напоминать друг друга. А когда их сто или двести, можно увидеть, как их типы повторяются снова и снова. Если взять двух представителей одного типа, будет очевидно, что они реагируют определенным образом. Поместите их с другим типом, и они станут реагировать по-другому, но одинаково предсказуемо. Люди снова и снова объединяются в группы по одному и тому же принципу, а затем снова и снова разбиваются на более мелкие группы по другим предсказуемым причинам. Сто пятьдесят, число Данбара[4]. Именно столько связей может поддерживать человек, прежде чем они начнут рушиться и переосмысливаться. Снова и снова. Люди танцуют по жизни так же элегантно, как заводные звезды движутся по небу, но не замечают этого, потому что они и есть звезды.

Тысячи метров простирались внизу под их болтающимися ногами. Они сидели на огромной высоте, прижавшись друг к другу на парящем над пропастью присненном ховерборде, их щеки горели от холода, а легкие от разреженного воздуха. Ветер мотал их то в одну, то в другую сторону, но упасть они могли лишь в том случае, если бы стали сопротивляться потоку. Они не спали, но все напоминало сон, и Ронан впервые почувствовал, что начинает понимать, почему Брайд не уставал твердить, что он един, его не двое.

– В мире природы также существуют закономерности, – продолжил Брайд. – Взгляни на прожилки листа, на свою руку, на дерево, на золото в камне, на реку, бегущую к морю, на молнию. Снова и снова, не только в видимом, но и в неподдающемся взору. В потоке воздуха, в частицах, в звуковых волнах, и даже в силовых линиях, опутывающих наш несчастный, истерзанный мир. Снова, снова и снова. Все предсказывает все. Все влияет на все.

Ронан почувствовал, как Хеннесси вздрогнула. Он прислонился своим черепом к ее, и немедля, без тени сарказма она прильнула ближе.

– Чтобы нарушить привычный ход вещей, требуется не так уж много усилий. Взгляните вон на ту реку. За множество лет вдоль берегов скопился ил, который замедляет ее движение. И чем слабее становится поток, тем труднее ему перемещать ил, поэтому он замедляется все сильней, а ила становится все больше и больше, все сильней и сильней он сдерживает течение реки. Поэтому русло отклоняется от препятствия, ища путь наименьшего сопротивления. Оно медленно поворачивает до тех пор, пока изгиб не станет настолько крутым, что превратится в небольшое озеро, а затем в пруд, где вода, наконец, найдет путь под землю. То же самое происходит и с силовыми линиями.

Ронан почти видел эту картину перед глазами. Светящиеся потоки силовой энергии, змеящиеся по поверхности ландшафта внизу, пульсирующие под горами, просачивающиеся в реки. В последнем сне, когда он свернулся калачиком внутри Илидорина, все казалось настолько очевидным и взаимосвязанным, что он все еще чувствовал отголоски этой связи.

– Постепенно из-за электричества, дорог, мусора и шума, огромного количества шума, силовые линии выходят из строя. – Брайд глубоко вздохнул. – Вот почему мы, сновидцы, вынуждены кочевать от линии к линии, когда они рушатся одна за другой.

– Значит, сновидцы – всего лишь паразиты? – спросила Хеннесси. – Без линий мы ничто.

– А твой мозг – паразит? – задал Брайд встречный вопрос.

– Да, – не задумываясь, ответила она.

– И твои легкие, почки, руки? Сердце качает кровь по телу. Стоит лишиться крови, и тело начнет рушиться. Значит ли это, что мозг менее важен, чем кровь? А левая рука – раба вен, питающих ее? Нам необходима силовая линия. И мы нужны ей не меньше. Мир нуждается в нас. В конечном счете, если все мы умрем (а мы уже умираем, просто некоторые быстрее, чем другие), настанет конец всему. Наша смерть – симптом гораздо более серьезной болезни.

– А если мы приведем линии в порядок? – спросил Ронан. – Болезнь отступит?

Брайд ответил не сразу. Он позволил порыву ветра пошатнуть себя – единственный способ не быть сбитым с доски. Согнуться, а не сломаться. И затем произнес:

– Здоровое тело может противостоять болезни. Может жить с ней. В мире, наполненном силовой энергией, сновидцы и их грезы смогут существовать не только за счет линий, так же как здоровое тело выживает не только за счет вен. Жизненно важен каждый орган. Мозг и легкие, почки и руки. Стоит укрепить силовые линии, и сновидцы и грезы смогут спокойно существовать там, где им нравится.

Мир, в котором Мэтью смог бы просто жить.

Мир, в котором Ронан смог бы просто грезить.

Мир, в котором каждый сон был бы ясным, четким и простым, где не осталось бы места кошмарам и несчастьям.

Он хотел этого.

Слишком много времени прошло с тех пор, как Ронан в последний раз действительно хотел, чтобы что-то произошло, а не желал, чтобы что-то не случилось. Он уже позабыл, каково это. В равной степени восхитительно и пугающе. Это будоражило.

– Восстановление линий похоже на игру в домино, – произнес Брайд. – Если мы станем опрокидывать каждую костяшку по отдельности, то не управимся никогда. Их вернут на место снова, стоит только отвернуться. И нас остановят задолго до того, как мы будем близки к завершению. Вместо этого мы должны сфокусироваться лишь на тех костяшках домино, падение которых повлечет за собой обрушение сотен других.

– Классная метафора, – сказал Ронан. – Что конкретно обозначает костяшка домино?

– Ты и сам знаешь, – пренебрежительно ответил Брайд. – Все препятствия, блокирующие силовую энергию. Антропогенный шум.

– А что означает «повлечет за собой обрушение»? – поинтересовалась Хеннесси. – Пожалуйста, скажи, что мы будем взрывать разную хрень.

– Иногда, – признался Брайд. – Часто.

Хеннесси издала довольный звук.

– Люди пострадают? – спросил Ронан.

Брайд колебался всего секунду.

– Нет, если мы детально продумаем каждый шаг, вместо того чтобы идти напролом. Мы сновидцы. Нам подвластны более тонкие методы.

– И какая костяшка будет первой? – спросил Ронан.

– Это неправильный вопрос, – сказал Брайд. – Следует спросить: «Какая будет последней?» А затем работать в этом направлении. Человек, который размышляет над каждым шагом вперед, видит лишь свои ноги. Поднимите взгляд от земли. Чего мы хотим достичь?

– Сохранения силовых линий.

– Отступи назад, – сказал Брайд. – Что в шаге от этого?

Ронан задумался.

– Спасти линию Илидорина.

– А еще шаг назад?

Ронан снова ощутил себя свернутым в калачик внутри Илидорина, почувствовал связь. Дрожь пробежала по телу, когда он ответил:

– Плотина.

– Верно, – сказал Брайд. – Но на пути к этому есть и другие шаги. Нет смысла перемещать плотину, не освободив сначала притоки. Зачем щелкать выключателем, если не вкрутил лампочку? Сперва мы должны устранить препятствия вниз по линии и ее ответвлениям. Линия Илидорина будет первой и самой сложной. Но это прекрасный ход. Эта костяшка опрокинет множество других вслед за собой. Хеннесси, ты молчишь.

Легкое серое облако проскользило мимо, на мгновение отделяя их от мира внизу.

Лоскутное одеяло полей в стиле «пэчворк» исчезло и появилось снова.

– Я, черт возьми, тебе не нужна, – произнесла девушка.

– Не надо говорить, что мне нужно, – сказал Брайд.

– Я не справилась в тот раз. Не смогла даже приснить оружие, потому что некому было подержать меня за ручку. Ронан Линч здесь, и он может многое, в том числе то, на что неспособна я. Просто отпусти меня.

Брайд не спросил: А что насчет Кружева? – потому что редко упоминал его вслух, только в случае крайней необходимости. Он долго молчал, а затем произнес:

– Я не стану тащить тебя силой.

Но Ронан станет.

– Приди в себя, принцесса, – прорычал он.

– Что? – потрясенно выдохнула она.

– Скажи просто, что хочешь заниматься чем-то попроще, если ты об этом, но не надо разыгрывать тут слезливую драму. Ох, бедная я! Всю мою семью перестреляли, я не справлюсь, давайте, умоляйте меня остаться, сделайте приятное.

Хеннесси развернулась так сильно, насколько только осмелилась, и уставилась на него.

– Ну, ты и гад.

Ронан злобно улыбнулся ответ. Как-то получилось, что он прямиком перешел к оскорблениям, но теперь его уже было не удержать.

– Я спас тебе жизнь. Ты у меня в долгу.

– Ну, а я спасла твою. Так что, считай, мы квиты.

– Значит, хочешь позвонить Джордан и сообщить ей, что сдалась? – не унимался парень. Язвительные реплики продолжали вылетать из его рта. – Снова установишь таймер и будешь спать по двадцать минут, или сколько там, либо вообще лишишься сна? Привет, Джордан, девчонки погибли напрасно, кстати, можно, я переночую у тебя? Спасибо.

Выражение ее лица не изменилось, однако он заметил, что Хеннесси сглотнула, когда розы, вытатуированные на ее горле, чуть замерцали, обозначив движение.

– А если ты выпустишь Кружево и взорвешь весь мир? – вступил Брайд. – Мы не позволим этому случиться.

– Ах, но ты уже это сделал, бро. Единственная причина, по которой Кружево не явилось целиком, – просто не хватило силовой энергии, не так ли? Я ведь действительно притащила его за собой и едва не приговорила нашего парня к смерти. Многолика, прямо как моя мать.

Она и правда собиралась уйти. Ронан мог сказать с уверенностью. Он видел, что каждая ее частичка готова была сдаться. Справятся ли они без нее? Наверное. Возможно. Но почему-то идея о сохранении линий лишь в компании Брайда казалась ему ужасной. Пугающей, как гроза. Жуткой. Отвратительной. Ронан не хотел на этом зацикливаться, потому что подобные мысли вызывали желание спрыгнуть с ховерборда, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Что было реальным? Падение? Смерть? Полет? Они парили в тысяче футов над землей. По-настоящему? Во сне все обошлось бы без последствий.

Он был напуган этим порывом, так же как и идеей спасать силовые линии только вдвоем с Брайдом.

– Почему тебя вообще это волнует? – спросила Хеннесси. – Правда. Без тупого трепа.

Ронан ощутил желание снова съязвить, но сдержался. Он наблюдал, как его ворон кружит далеко внизу, врываясь в облака и пролетая сквозь них.

Когда он заговорил, его голос был едва слышен из-за ветра.

– Не знаю. Просто чувствую.

Не самый лучший ответ, но, по крайней мере, честный.

– Хорошо, как угодно. – сказала Хеннесси. – Но не говори потом, что я тебе не предупреждала.

Сердце Ронана вновь тяжело забилось. Ощущения напоминали тот кураж, что он испытал, когда получил маску и понял, что они будут грезить, только намного ярче. Они собирались изменить мир. Изменить свои миры. Назад пути не было. Неужели он правда это делал? Должно быть. Для чего еще он родился на свет, если не для этого?

– Что ж, тогда начнем с того места, где остановились, – сказал Брайд.

18

Джордан никогда не понимала, что значит быть великим художником.

Люди часто говорили, что она сильна в живописи. Они ахали от того, как быстро девушка могла набросать портрет. Восхищались легкостью, с которой она смешивала пигменты. Уверенностью мазков ее кисти. И дело было даже не в том, что она не догадывалась, почему они так говорили. Работы Джордан действительно впечатляли. Ее техника для ее возраста была выше всяких похвал. И ее способность быстро перенести на холст то, что она видела, казалась необыкновенной.

Однако она всего лишь подражала великим мастерам.

И не то чтобы она неспособна была стать великой. Вполне возможно (вероятно?), она обладала достаточным для этого талантом. Девушка отлично разбиралась в теории искусства. Знала, как заставить взгляд зрителя скользить по холсту в задуманном ей направлении. Как убирать и добавлять детали, позволяя вниманию задерживаться или порхать. Знала, какие цвета оживят объект и приблизят его, а какие приглушат тона и отправят на задний план. Помнила, как свет отражается на стекле, металле, траве, ткани. Какие краски сухие, а какие жирные. Знала, сколько скипидара добавить, чтобы получить мазок нужной плотности, и какие внешние дефекты можно исправить с помощью лака, а какие нет. Девушка разбиралась во всех тех замороченных тонкостях, что могли заставить эмоции и талант заиграть на холсте. Джордан обладала всеми задатками, чтобы стать великим мастером.

Однако она им не была. Она оставалась просто мастером, хорошо владеющим кистью. И лишь любуясь такими полотнами, как «Эль-Халео» и «Джордан в белом», у нее появлялся стимул. Их великолепие крылось не в техническом совершенстве. Было что-то еще. Нечто большее. То, чему, возможно, подошло бы словосочетание «живительный магнит», она не была уверена. Наверняка Джордан знала только, что каждый подобный предмет обладал собственным взглядом на мир, ранее не замеченным никем.

Величие.

Джордан чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Всякий раз, подделывая Эдварда Лира, Генри Оссава Таннера, Фредерика Ремингтона, Джорджию О’Кифф и Гомера, она знала это. Лишь на время, копируя их работы, девушка могла примерить на себя великолепный образ маститого живописца, что, однако, не делало ее великой. Между тем, чем занималась она, и тем, что создавали эти художники, зияла огромная пропасть. По крайней мере, до знакомства с Ронаном она полагала, что все так и останется. Ее время истечет задолго до того, как появится шанс показать, на что она способна. Но сейчас в Бостоне ее сердце все еще билось, а глаза по-прежнему оставались открытыми. Завладев живительным магнитом, она получила бы столько времени в свое распоряжение, сколько и не мечтала.

Джордан не была великим художником, но, пожалуй, впервые осознала, что ей представился шанс узнать, суждено ли ей стать таковой.

– Спасибо за помощь, – сказала Джордан.

– Без проблем, – ответил Мэтью Линч. – Спасибо, что купила мне корн-дог.

– Это его ты ел? Я подумала, это носок. – Мэтью с энтузиазмом потер живот одной рукой, а другой закинул огромную сумку с одеждой на плечо. – Как сказал бы Дикло: «Чем больше носков, тем лучше».

Идея привлечь младшего Линча в качестве помощника приносила сразу тройную выгоду. Во-первых, дополнительная пара рук никогда не помешает. Не только потому, что невероятно удобно, когда кто-то другой за тебя передвигает свет и поправляет прическу модели, но и, кроме того, клиенты платили больше денег художникам, работающим с ассистентом. Поскольку казалось, что присутствие еще одного наемного работника удорожает весь процесс, что, несомненно, было правдой, что-то вроде психологического приема самовнушения. Во-вторых, Диклан Линч попросил присмотреть за Мэтью, пока решает кое-какие дела, скорее всего, не слишком легальные и не очень безопасные. Однако Джордан была рада оказать услугу и продемонстрировать, как ценит его приезд в Бостон. И наконец, самое главное, потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить, что Мэтью Линч чем-то напоминает живительный магнит, только для людей. Он нравился всем. Никто не задумывался почему, все просто его любили. Абсолютно, безоговорочно, беззастенчиво. Что казалось большим плюсом в работе.

– Ты ведь скажешь, что мне делать, когда приедем, да? – спросил Мэтью.

– Таков был план, – ответила Джордан. – Необходимо создать приятную и расслабленую атмосферу. Заказчики долны почувствовать, что хорошо провели время. Сделай их счастливыми, и они расскажут о нас своим друзьям. А у людей в пободном районе есть много знакомых…

– Со значками доллара вместо глаз? – спросил Мэтью. – Погоди, наоборот, у тебя должны быть доллары в глазах, это же тебе платят. Или фунтовые купюры? Значки фунтов?

Парнишка продолжил болтать сам с собой, пока Джордан написала клиенту, сообщая, что они прибыли и ожидают у крыльца. Выглядело которое, кстати, впечатляще: вдвое выше их роста и облицованное камнем. Величественное старинное здание Бостонской церкви когда-то было реконструировано и превращено в четыре огромных элитных кондоминиума, каждый из которых не уступал в размерах загородному особняку. Вереница дорогих элегантных автомобилей протянулась вдоль обочины. Няня, толкающая по тротуару коляску, бросила на них настороженный взгляд. Мэтью помахал рукой маленькой девочке, идущей вслед за няней; та помахала в ответ.

Послышалось тихое жужжание электрического замка, и дверь открылась.

Женщина, представшая в дверном проеме, выглядела под стать роскошным автомобилям у тротуара. Дорого и со вкусом. Впрочем, ее улыбка казалась искренней.

– Привет, я Шерри. Вы Джордан Хеннесси?

Джордан улыбнулась в ответ.

– И мой ассистент Мэтью. У вас прекрасный дом.

– Нам тоже очень нравится, – ответила Шерри. – Здесь все еще пахнет покаянием. Прошу, входите.

Они прошли в дом. Взявшись за эту работу, Джордан преследовала и личный интерес, ну, или, по крайней мере, совмещала приятное с полезным. Шерри полагала, девушка приехала за образцами фотографий для портрета. Однако Джордан выяснила, что Шерри и ее муж Дональд несколько лет назад, вероятно, приобрели живительный магнит на одном из аукционов Боудикки. «Вероятно», поскольку Джордан не была уверена на все сто, что коллекция, в которую входил предмет, состояла из живительных магнитов. Она знала лишь, что та коллекция представляла собой довольно эклектичное собрание по неоправданно завышенным ценам. А кроме того, все держалось в строжайшей тайне. Слишком много секретности для набора лотов, включающего каркасы кроватей, лампы и фотографии предметов живописи. Джордан пришлось немало побегать и подключить все свои связи, чтобы нарыть даже эти крохи информации. Казалось, огромное количество времени потрачено лишь за мизерный шанс, что предмет действительно окажется магнитом, и за возможность взглянуть, что может роднить его с «Эль-Халео» и прочими виденными ею магнитами. Предмет был фотографией, так что, по крайней мере, в его уникальности сомневаться не приходилось. Да и вообще, разве у нее были другие варианты?

Внутри квартира выглядела современной и просторной и, используя преимущества головокружительных потолков церкви, легко вмещала высокую изящную скульптуру и подвесные светодиодные светильники. Не в ее стиле, но Джордан оценила. Диклан, вероятно, пришел бы в восторг от подобного интерьера. Это была очень взрослая, очень дорогая и очень специфичная версия его пустого таунхауса в сочетании с абстрактными полотнами, которые он прятал у себя на чердаке.

– Знаю, это немного банально, – сказала Шерри. – Вся эта затея. Но я влюбилась в эту идею еще когда была ребенком, а сейчас уже слишком взрослая, чтобы воплотить ее самой, но Харлоу подросла достаточно, чтобы ее можно было нарисовать, и я подумала, что должна решиться, так сказать, начать действовать, прежде чем передумаю или Дональд меня отговорит.

– У этой традиции длинная история, – заверила Джордан. – Так что вы будете в хорошей компании. Хотя Джон Уайт Александер – интересный выбор, я бы сказала неожиданный. Немного не в вашем стиле.

Шерри оглядела комнату.

– Ох, нет, этой комнатой занимался Дональд. Я заполучила библиотеку и спальню, а он приложил руку к гостиной и столовой. Мы заключили соглашение и в соответствии с ним разделили территорию.

– О, теперь понятно, – протянула Джордан, когда Шерри сопроводила их тандем в библиотеку. Комната выглядела гораздо более шикарно, чем можно было ожидать от поклонницы Джона Уайта Александера, сдержанного поклонника традиций и современника Джона Сингера Сарджента. Темные книжные шкафы от пола до потолка, вычурный, громоздкий письменный стол с лампой от Тиффани. Изящные бронзовые статуэтки, расставленные в нишах вдоль стен, и ковер ручной работы, настолько старый и потрепанный, что, должно быть, стоил целое состояние. Просвет между полками на одной из стен идеально подходил по размеру для будущей битвы Джордан Хеннесси и Джона Уайта Александера.

– Здесь очень красиво, – сказала Джордан.

– Спасибо, – ответила Шерри, с раздражением поглядывая на свой телефон. – Простите, что трачу ваше время, но, похоже, няня совсем не следит за телефоном. Она вообще не должна была приходить сегодня, но что-то напутала, и я разрешила ей остаться, и, конечно же, она повела детей на прогулку. Мне придется ее догнать, пока она не увела их в аквариум или еще куда-нибудь. У вас есть пара минут? Угощайтесь кофе. Я только сварила. Просто идите на запах… и отыщете кухню.

Едва оставшись одни, они сразу же отправились за кофе. Кухня выглядела красивой, но, по-видимому, ею редко пользовались, за исключением гаджетов на стойке: кофеварка. Блендер. Хлебопечка.

– Отвратительный кофе, – пожаловался Мэтью.

– Шикарный, – ответила Джордан.

– Как и все здесь. Что эта леди имела в виду, когда говорила о картине? Почему она уже считает этот портрет плохой идеей, вы же еще даже не начали?

– Ну, потому что он не будет оригиналом, – объяснила Джордан, мимоходом открывая и закрывая каждый ящик и шкаф в комнате. – Ей ведь нужна не я, понимаешь? Ей нужен Джон Уайт Александер, но он слишком мертв, чтобы оставаться в деле. Поэтому она обратилась ко мне, чтобы я скопировала одну из его картин и изобразила на ней ее маленькую дочь.

Шерри нашла Джордан довольно просто, посредством сарафанного радио. Женщина заказала один из самых скучных, но при этом наиболее распространенный вариант подделки: знаменитое полотно, где лица главных героев заменены лицами клиентов. Но у Шерри, по крайней мере, был хороший вкус, ее девочка будет выполнена в том же стиле, что и элегантные «Отдых» или «Алтея» Александера, достаточно утонченно, чтобы выглядеть как дань уважения, а не откровенная пошлость. Настал момент в жизни, когда Джордан старалась избегать связываться с клиентами, желающими увидеть себя на полотне вроде «Рождения Венеры».

– Почти как фотошоп, – сказал Мэтью. – Ой, боже мой, нет, это прозвучало гадко, я не…

Девушка рассмеялась. Мэтью не смог бы сказать гадость, даже если бы постарался.

– Ты не так далек от истины. Однако картина не должна быть точной копией, вот почему я проворнее других мастеров, берущих подобные заказы. Нужно создать не просто ксерокопию, а картину, которая могла бы принадлежать кисти Александера, если бы он был среди нас. Его палитра, мазки кисти, композиция. Плюс мой мозг. Плюс дочь Шерри. Равно новая картина.

– Звучит сложно.

– Совсем нет. Ну, сейчас уже нет. Просто моя работа. – Проглотив остаток роскошного кофе, девушка оттолкнулась от белоснежной стойки и отправилась взглянуть на стены в гостиной. И снова никаких фотографий. Она задавалась вопросом, был ли вообще в доме живительный магнит. Джордан ничего не чувствовала; с «Эль-Халео» происходило совершенно по-другому, она ощущала присутствие полотна задолго до того, как оно попадало в поле ее зрения. Барбара или Фишер вроде упоминали что-то о том, что живительный магнит может разрядиться. Может, это с ним и произошло.

– У тебя классная работа. – Мальчик разглядывал Джордан, когда думал, что она не смотрит. Вероятно, он считал, что делает это крайне осторожно, но это было не так. Его лицо светилось от любопытства. – Круче, чем у других друзей Диклана.

– А у него есть друзья? – забавляясь, спросила Джордан. Она сильно в этом сомневалась. Дружба требовала честности, а у Диклана с этим были серьезные проблемы.

– И чем они занимаются?

– Где работают? Они политики. Носят галстуки. И еще эти штуки… – мальчик сделал жест у лица, который видимо, означал наличие растительности на подбородке. – Диклановские заморочки.

Джордан крайне удивилась, обнаружив, что Мэтью, похоже, верит в ту серую, скучную версию человека, которую старший брат являл остальному миру. А значит, Диклан играл эту роль даже дома.

– Ты ходишь в школу, Мэтью?

Его счастливое, беззаботное лицо внезапно приняло обеспокоенный вид, а затем стало пустым. Она впервые видела подобное выражение на его лице. Джордан подумала: наверное, что-то случилось в школе или может…

Ох, нет. Что-то было не так.

Ее мысли ускользали сквозь высокие церковные окна, все выше поднимаясь в небо. Она видела облака, крылья, птиц, кроны деревьев… Сделав усилие, Джордан заставила себя вернуться в реальность. Не так много времени прошло с момента ее последнего сонного приступа. Неважно, подумала она. Все это мелочи. Она справится. Делала это раньше и может сделать снова. Только когда становилось невмоготу, посторонний человек смог бы заметить, как она борется.

Уфф. Снова накатило.

Вспышки образов мелькали перед глазами. Картинки из другого времени, другого места. Настоящего? Нереального? Прошлого? Будущего? Она не знала. Трудно было разобраться и еще труднее помнить, что это нужно сделать.

Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что Мэтью испытывает то же. Он поставил кружку с кофе и очень, очень медленно направился к двери, слегка покачивая головой.

Ну что они за парочка! Оба вляпались по полной. Скоро вернется Шерри с дочерью и обнаружит их в невменяемом состоянии развалившихся на ее диване. Ни одному клиенту такое не понравится. Однако ситуация может стать еще хуже, если этот клиент имеет хотя бы крохотное представление о живительных магнитах и нуждающихся в них грезах.

«Погодите минутку», – подумала Джордан. Магнит. Ну конечно.

Она встала со стула (когда она успела сесть на стул?) и попыталась прислушаться. Ощущение. Чувство. Если в доме есть живительный магнит, он может привести их в чувство, пока, будем надеяться, силовая линия не восстановится. Джордан показалось, она что-то уловила.

– Идем, – сказала она Мэтью, хватая его за руку и утаскивая в глубь квартиры. – Постарайся сосредоточиться. Давай же!

Они сообща обследовали квартиру, стараясь действовать как можно быстрее и тише. Здесь снова библиотека; они развернулись. Тут детская комната. Ванная, гардеробная, кабинет. Зеркала, картины, книги. У них с трудом получалось вспомнить, в каких комнатах они уже побывали. Они не могли запомнить предмет, который уже осмотрели, даже продолжая на него смотреть.

О, слава богу, вот оно.

Джордан ощутила магнит, едва переступив порог одной из комнат.

Шаг в это помещение ощущался как прыжок в реальность.

Комната оказалась главной спальней, и магнит, где бы его ни спрятали, был достаточно мощный, чтобы обеспечить поразительную ясность. Что делало каждую окружающую деталь невероятно четкой: каждый стежок на пуховом одеяле, каждый завиток на резных столбиках кровати, каждую складку на бархатных портьерах.

Джордан и Мэтью, испустив огромные вздохи облегчения, рухнули на разные концы тахты. Постепенно они оба возвращались на землю.

Девушка следила, как младший брат Диклана медленно приходил в себя. Замешательство на его лице сменилось облегчением, затем разочарованием, и наконец, выражение приняло свой привычный вид. Что, к несчастью, напомнило ей о девочках. Они тоже проходили через это, если Хеннесси слишком долго не грезила или силовая линия барахлила. Что случилось на сей раз? Трудно было сказать. Ведь Хеннесси так и не вышла на связь.

– Раньше я не знал, что со мной случается подобное, – сказал Мэтью. – А потом выяснил. Я не понимал, что причина в том, что я сон. И никогда раньше не видел, чтобы такое происходило с кем-то еще. Я имею в виду, с кем-то из людей. Ой, я не хотел показаться грубым, я не…

– Я понимаю, о чем ты. Не с присненной Ронаном живностью, а с человеком. До его птицы я тоже никогда не видела, чтобы такое было с животным, так что здесь мы с тобой на равных.

Мэтью продолжал хмуро смотреть в пол, задумчиво покусывая губу, поэтому Джордан встала и прогулялась по комнате, пока не обнаружила живительный магнит. Его засунули под кровать, вероятно, потому, что он не подходил ни к одной детали интерьера. Это была черно-белая фотография закусочной, перед которой стоял тощий мужчина в гетрах, его взгляд был устремлен на что-то за пределами объектива. Девушка чувствовала, что снимок – живительный магнит, но не понимала почему. Он напоминал тот пейзаж с вечеринки Боудикки, который по непонятной причине ей приглянулся, так же, как сейчас нравился снимок. Джордан вернула его под кровать, где и нашла.

– Мне кажется, Ронан приснил меня глупым, – произнес Мэтью. – Я тупее большинства людей и не слишком много думаю; у меня это плохо получается.

– А я думаю, ты нормальный.

– Ты вот сразу догадалась, что нужно искать эту штуку под кроватью. Я же просто ходил кругами.

– Может, это я слишком умная.

– Тебя приснили умной?

– Я умная, потому что Хеннесси умная, ну и еще не забываю принимать витамины.

– Ладно, пофиг, – в голосе Мэтью сквозило разочарование.

– Не думаю, что твой брат приснил бы себе братца-идиота, – сказала она. Однако это заставило ее задуматься, почему она не помнит Джей. Джордан всегда считала себя абсолютно идентичной Хеннесси, если не брать в расчет способнось сновидеть, но, очевидно, ошибалась. Она не думала, что Ронан намеренно создал брата глупым, возможно, парень всего лишь мечтал, чтобы его любили. Не исключено, что Хеннесси умышленно приснила Джордан без этих воспоминаний.

– Ох, вот вы где! – воскликнула Шерри. Заказчица держала за руку маленькую девочку, которой Мэтью ранее помахал на улице. Подозрительная няня топталась позади нее в коридоре, держа на руках ребенка из коляски.

– Извините, мы немного побродили по дому, – сказала Джордан.

– Мне нужно было пописать, – легко усмехаясь, заявил парень, и, поскольку Мэтью оставался Мэтью, Шерри засмеялась в ответ. Джордан решила, что он не так прост, как сам думает; это было чистой воды притворство.

– И пока мы искали ванную, я обнаружила этот диван, – сказала Джордан, указывая на тахту, на которой сидел Мэтью. – Думаю, это как раз то, что нужно. Естественное освещение от окна сыграет нам на руку. У вас превосходный вкус.

Шерри засияла от радости.

– Я приобрела его в прошлом году! Он показался мне необыкновенным. Я так рада.

Они выкрутились.

Джордан и Мэтью приступили к делу. Мальчик принес из другой комнаты сумку с платьями и, открыв ее, издал такой возглас удивления при виде пышных старинных платьев, что Шерри и ее дочь весело расхохотались над ним. Пока Джордан работала с девочкой, задавая ей позу и делая контрольные снимки, Мэтью рассказывал Шерри анекдоты. И в итоге так развеселил клиентку, что Джордан убедила ее примерить старинное платье и усадила на тахту рядом с дочерью. Одиночный портрет превратился в семейный, что не только на треть увеличило его цену, но и сделало работу намного интересней.

Из них с Мэтью и правда получилась отличная команда, подумала Джордан, когда они забрали задаток и спустились по ступеням бывшей церкви.

Остановившись на тротуаре, девушка протянула мальчику несколько купюр.

– Плата из жалости? – подозрительно спросил Мэтью.

– Ты о чем?

– Не знаю, видимо, ты решила заставить меня почувствовать себя взрослым.

– Ты выполнил работу; я плачу за нее. Не усложняй. Похоже, братья Линч любят так поступать, но со мной это не пройдет.

– Тогда спасибо. И за остальное тоже, – вздохнул он.

Дремота. Она уже успела позабыть, насколько серьезными бывают ее приступы и как стремительно они возникают. Позабыла, как в разгаре одного из них Диклан догадался, что она греза. Позабыла, почему решила, что это оттолкнет его. Никто не хотел остаться наяву в одиночестве.

Обычно приступ дремоты испортил бы настроение Джордан на весь день, однако она обнаружила, что осталась в прежнем легком расположении духа. Вот почему она здесь, в Бостоне. Именно по этой причине она шарила под чужими кроватями. Поэтому снова купила билет в «Гарднер». Она искала живительный магнит. Она найдет его. Она не заснет. Она будет бодрствовать так долго, чтобы стать великой.

19

Ронан Линч все еще помнил лучший сон из всех когда-либо ему приснившихся. Сейчас это видение казалось уже далеким прошлым, два года минуло с тех пор. Может чуть меньше. На временном отрезке до смерти его отца и после, это случилось После. И кроме того, После смерти матери. Но до Гарварда. До Брайда.

Когда сновидение явилось, Ронан уже был обладателем довольно длинного списка хороших снов. В основном это были грезы о жизни До, и большинство из них, как и положено хорошим снам, исполняли желания. Например, сны о разного рода ценностях: распахиваешь дверь спальни и обнаруживаешь вместо своего матраса на кровати новенькую дорогущую модную аудиосистему. Или сны о всевозможных сверхспособностях: полеты, ускорение, прыжки в длину, парочка суперударов, что вырубали злоумышленников на целый год. Сексуальные сны занимали почетное место в зависимости от действующих лиц (иначе они также легко могли скатиться в категорию кошмаров). Кроме того, в списке часто оказывались места нереальной красоты – скалистые зеленые острова, чистые голубые озера, цветущие поля.

И конечно, были грезы, в которых он возвращал свою семью.

«Как бы ты поступил, если бы случайно вернул свою мать? – спросил Адам однажды вечером перед отъездом в Гарвард. – Если бы приснил новую Аврору, ты бы ее оставил?»

«Я сейчас не в настроении решать дилеммы», – ответил Ронан.

«Но ты наверняка задумывался об этом».

Конечно, задумывался. Моральные принципы его отца в этом вопросе были предельно ясны – копировать реального человека «не комильфо», однако Аврора уже была сном, что только усложняло принятие решения. Он бы не стал довольствоваться присненной копией, но Мэтью мог бы. Способна ли новая мать положить конец скорби Мэтью? И снять с Диклана груз воспитания младшего брата? Окажет ли это дурную услугу памяти их настоящей матери, даже если она уже была сном? Что, если он где-то напортачит? Вдруг он приснит копию, абсолютно идентичную, за исключением какого-нибудь фатального недостатка? К примеру, Аврору, не любящую Мэтью. Или Аврору, которая не будет стареть. Аврору, которая постареет слишком быстро. Аврору, жаждущую поедать человеческую плоть. Что тогда, что?

«Не задумывался», – солгал Ронан. Он вообще не врал, особенно Адаму, но хотел поскорее закончить этот разговор.

«А что, если ты приснишь еще одного меня? Как ты поступишь с лишним Адамом?» – с любопытством спросил парень. Беззаботно. Он не был обидчив и, в любом случае, воспринимал этот разговор просто как упражнение для ума. Его сны не могли породить еще одного Ронана.

Но сны Ронана обладали этой способностью. Линч потерял сон из-за этого вопроса, снова и снова спрашивая себя, действительно ли он смог бы убить нежеланно присненного человека. Само собой, в снах парень научился убивать. Как только он понимал, что теряет контроль над ситуацией и не сможет предотвратить приснение, то уничтожал всех, кого видел, и, соответственно, не раз, проснувшись, обнаруживал поблизости мертвые тела. Но лишить жизни грезу наяву? Убить, когда они уже стали реальностью? Преступать эту черту казалось опасным.

«Этого не произойдет, – ответил Ронан, – так что какая разница».

«Мне кажется, ты должен быть готов, что в какой-то момент это случится, и заранее составить план», – сказал Адам.

«Этого не случится», – повторил Ронан.

Однако вероятность подобной угрозы прочно засела в голове, поэтому теперь, чтобы получить положительный рейтинг, от сновидения требовалось полное отсутствие любых персонажей. Он больше не мог рисковать Мэтьюсом. Никакой Авроры. И никакой малышки Опал, даже если она была скорее существом, а не человеком. Слишком сложно.

Итак, самый лучший сон. Вот что ему приснилось. Ронан сидел в прекрасном автомобиле. Потрясающе красивом – длинный блестящий капот, сверкающие черные колеса, матовый оскал решеток фар, урчание мощного двигатеря и зловещий рокот выхлопной трубы. Каждая деталь, которой касался взгляд Ронана, казалась произведением искусства. Металл и дерево, кость и виноградные лозы.

Эта машина представляла собой один из тех объектов сна, что не совсем соответствовали правилам реального мира.

Когда начался сон, машина уже была в движении, а Ронан сидел за рулем. Он видел себя в зеркале заднего вида. Его отражение, другой Ронан из зеркала, казалось старше, с более квадратной и щетинистой челюстью. Он был одет во что-то кожаное и прохладное.

Парень не знал, как здесь очутился; сон не занимало, откуда он. Его больше интересовало, куда направляется автомобиль, и вот куда: прямиком через забор из сетки. Сквозь картонные коробки, пластиковые бочки и прочую чепуху. Машина пролетела над малолитражкой, припаркованной посреди улицы, колесами разбив ей заднее стекло. Ронан пронесся сквозь вывеску магазина матрасов. Расплющил надувного снеговика перед другой торговой точкой. Снес рекламный щит, и тот рухнул, как подкошенный, позади него.

Он таранил автобусные остановки, светофоры, дорожные знаки и почтовые ящики.

В его сновидении не было ни души, так что никаких криков. Никаких жертв. Ни единого шанса случайно принести кого-то с собой. Лишь рев двигателя, глухие удары о бампер и скрежет апокалипсиса под его колесами. Музыка гремела из прекрасных резных динамиков автомобиля, наполняя собой сон.

Наконец, Ронан обнаружил, что мчится навстречу идентичному автомобилю с таким же Ронаном, сидящим за рулем. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что на самом деле это не другая машина, а зеркальный фасад клуба. Музыка, доносившаяся изнутри, заглушала любые звуки вокруг. Музыка, подобная той, что нравилось слушать Ронану во время учебы в Агленби, музыка, которая заставляла его чувствовать, что он действительно не похож на других людей, не потому что был геем, не потому что его отца убили и не потому что обладал даром приносить вещи из снов, а потому что не мог заставить себя подпевать той фигне, которой подпевали остальные ученики. Забавно, как горстка людей, любящих музыку, которую ты терпеть не можешь, способна заставить тебя засомневаться в собственной адекватности.

И вот во сне, в этом лучшем сне, выдуманный автомобиль с Ронаном за рулем врезался прямиком в окно клуба.

Внутри никто не танцевал. Только грохочущая музыка, стробоскопы, блеск и десять тысяч стаканов с алкоголем на полу там, где должны были быть люди.

Ронан принялся дрифтовать на танцполе.

Визжали шины; летели напитки; динамики опрокинулись; пластик крошился; металл корежился; стекла дрожали.

Звуки разрушения наполнили клуб, заглушив музыку из динамиков и из стереосиситемы Ронана, и это было великолепно.

Ронан проснулся. Сердце бешено стучало. Руки сжаты в кулаки. В ушах все еще звенело от громкой музыки. Паралич. Что он принес? Лишь безумную радость сна.

Таков был его лучший сон.

Первым, что уничтожили сновидцы во главе с Брайдом, стал съезд с автострады. Битва прошла малодраматично и без сопротивления. Много лет назад бульдозеры вытесали съезд глубоко в теле горы, и кусочек дикой природы оказался покрыт асфальтом.

И вот спустя еще немного времени развилки больше не существовало. От нее осталась лишь груда щебня, возвратившая склону холма его естественную форму. Работа присненного точечного взрыва, произошедшего под землей. Почему вообще здесь был асфальт, новое шоссе, новая развилка, посреди нигде? Просто так.

Затем была свалка. Горы мусора громоздились друг на друга. Лежалые гниющие продукты, ржавеющая новая бытовая техника, пластиковые бутылки, истекающие остатками своего содержимого. Ронану никогда не доводилось видеть такой огромной свалки, парень не верил, что подобные ей существуют в Соединенных Штатах. Он и представить себе не мог, что в стране так много мусора, тем более на одной свалке. Потребовалась целая ночь, чтобы присненный голубой огонь сжег все эти завалы, и когда огонь охватил вспомогательные здания и дорогу, ведущую к свалке, сновидцы не стали его останавливать. Лишь когда загадочное пламя поползло к стоянке трейлеров внизу, Брайд презрительно сплюнул и дал знак Ронану затушить огонь присненным исчезающим одеялом.

Следующим пунктом стал недавно построенный торговый центр, идентичный торговому центру в паре километров отсюда, который, в свою очередь, был идентичен другому, в паре миль от него, идентичному такому же в паре миль дальше, идентичному собрату еще дальше и идентичному дальше и дальше. Сновидцы прибыли, надели маски, и все строение исчезло меньше чем за час. Раскопали. Закопали. Огромный грязевой дракон поднялся с поверхности земли, уничтожил здание, а затем, когда хаос закончился, так же быстро рассеялся.

После сновидцы разрушили подводную линию электропередачи в 230 киловольт, которая не только соединяла генераторы на противоположных берегах реки, но также полностью блокировала местную силовую линию. С наступлением ночи стая, косяк, полчище черных как сажа дельфинов ринулась к кабелю. Их тела цвета ночи отражали свет, как и окружающая речная вода, что делало созданий практически невидимыми. Как-никак они полностью были созданы из темного льда. И поэтому постепенно таяли, продвигаясь к своей цели, не слишком быстро, чтобы поставить миссию под угрозу. Но достаточно, чтобы, пробираясь сквозь ил и осадок к линии электропередачи, охладить реку. Достаточно, чтобы, когда они уже не могли плыть, раскрыть свои бутылконосые пасти и обнажить блестящие голодные зубы. И ровно настолько, чтобы, когда существа закончили свою работу по уничтожению чьего-то многомесячного труда, от дельфинов не осталось ничего, кроме нескольких тающих сердец на дне реки.

Ежедневно сновидцы преодолевали сотни километров, сохраняя дистанцию между собой и своим последним преступлением. Снова и снова они приезжали на место, придумывали план по его уничтожению, погружались в сон, чтобы пригрезить оружие, приносили его с собой, а затем задерживались ровно настолько, чтобы убедиться, что не оставили никаких следов своих грез. Они ликвидировали колонну грузовиков, перевозивших трансформаторы. Растворили два акра простаивающей без дела бетонной парковки возле умирающего торгового центра. Наполнили каналы, опустошив плавательные бассейны. Куда ни направилась троица, после их ухода все выглядело иначе. Или, скорее, не иначе, а больше напоминало то, как было до появления людей.

Когда они спали, Ронану снился Илидорин. Ему снился медленно разворачивающийся зеленый побег, растущий внутри пня. С каждым днем этот росток становился все сильнее.

И Ронан тоже становился сильнее.

– Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

Они сидели на крыше заброшенного здания в викторианском стиле, глядя на разрушенный город вокруг. Солнце как раз уходило за горизонт, и его лучей едва хватало, чтобы разглядеть тусклые силуэты в естественном свете заката. Если бы кто-нибудь посмотрел вверх, то вполне смог бы заметить сновидцев, расположившихся на своем насесте, но в этом городе не один десяток лет никто не поднимал голову в небо.

– Ронан, – напомнил о себе Брайд, – что ты чувствуешь?

Парень не ответил. Это была одна из тех ночей, что заставляли его хотеть бежать, бежать и бежать, пока не остановится дыхание, но Брайд имел в виду не это ощущение.

– Я все еще чувствую запах той фабрики, – сказала Хеннесси. – Мне кажется, я буду вонять ею всю оставшуюся жизнь.

Сновидцы только что разрушили целлюлозный завод на другом конце города. Это был один из худших запахов, с которым Ронан когда-либо сталкивался, и это учитывая вонь Музея живой истории Западной Вирджинии, уничтоженной свалки мусора и трупов, которые он хоронил на протяжении многих лет. Парень задавался вопросом, сколько времени потребуется людям, чтобы обнаружить его исчезновение. Завода. Запаха. Всего этого. Заметят ли они еще до захода солнца, что силуэт фабрики исчез с горизонта? Возможно, лишь утром, когда придут на работу и увидят, что на месте производства теперь зеленеет луг. Если только завтра не выходной. Ронан понятия не имел, какой сегодня день недели. Время изменило свой бег. Выходные теперь казались понятием, которое имело значение когда-то До.

– Что ты чувствуешь? – настаивал Брайд. – Ничего?

– Этот динозавр, – произнес Ронан, пальцами поглаживая узловатые когти Бензопилы. Ворониха вцепилась в выступ крыши рядом с хозяином и уставилась на исчезающее солнце, приоткрыв клюв, словно раздумывая, насколько приятно оно могло оказаться на вкус. – И конек крыши вызывают у меня…

Хеннесси ахнула.

Брайд едва успел схватить девушку за руку, прежде чем она упала с крыши. Пальцы Хеннесси намертво вцепились в мужчину, пока он затаскивал ее обратно.

Ронану не хватило времени спросить, что случилось. Его поразило следующим.

Внезапно он почувствовал себя наэлектризованным.

Свободным, его мысли парили в воздухе. Плененным, тело словно срослось с чем-то глубоко под землей. Он был и тем и другим одновременно. Ронан чувствовал, что способен на все что угодно, все, что когда-либо хотел, все, кроме как выпутаться из той штуки, с которой так тесно переплелся. Эта штука, это явление. Сущность или энергия, что бы это ни было, но оно делало его таким сильным, таким живым.

Он понял это, услышал, он был этим…

– Черт возьми, – прошептал Ронан.

Брайд улыбнулся.

Не той улыбкой, которую Ронан иногда замечал на его лице, эта выглядела совершенно иначе. Зубы Брайда белели в сгущающейся темноте, глаза полузакрыты, голова откинута назад. Эйфория. Облегчение.

– Это силовая линия, – сказал Брайд.

Ронан ощутил, как она распускается внутри него, как виноградные лозы, стремящиеся к солнцу. Гудящая энергия его снов, осознание невероятных возможностей, однако он не спал.

С громким криком Бензопила бросилась с крыши и взмыла высоко в воздух. В глубине души он чувствовал, что мог бы присоединиться к ней.

– Почему это происходит? – тихо спросила Хеннесси. Брайд все еще крепко держал девушку, обхватив рукой ее плечо.

– Всплеск, – ответил мужчина. – Это ненадолго. Если повезет, мы почувствуем еще один. А может, и третий. Так бьется сердце выздоравливающей планеты.

Ночная грязь казалась чем-то настолько далеким, в миллионе километров отсюда, чем-то, что никогда не сможет коснуться Ронана. Он был ночь, он был мир и так же бесконечен, как они оба.

Бензопила прокаркала сверху, и Ронан внезапно вскочил на ноги, легко удерживая равновесие на коньке крыши. Он во всю силу легких каркнул в ответ присненному ворону. Звук эхом разнесся над крышам мертвого города, превращаясь в гвалт целой стаи воронов, гвалт стаи Ронанов, хотя их было только двое.

– Он настолько сильный, – произнесла Хеннесси, хотя всплеск уже начал ослабевать.

Мир менялся. Становился местом, для которого кто-то вроде Ронана был создан.

– Это только начало, – сказал Брайд.

20

Кармен Фарух-Лейн не рассказала Локу о мече Джордан Хеннесси.

В суматохе, вызванной смертью Рианнон Мартин, она поспешно засунула его в одно из оцинкованных вентиляционных отверстий в углу индюшатника. Позже, когда был проведен инструктаж и территория зачищена, она перепрятала оружие в арендованном автомобиле.

Кармен не впервые скрывала что-то от Модераторов, но этот секрет, безусловно, казался самым значимым. Меч невероятной, чудесной работы был длиной практически с ее рост. Он ощущался продолжением ее руки, не легче и не тяжелее, чем собственная ладонь. Сжимая в руке потрясающую рукоять из серебристого металла, можно было ощутить выгравированные слова «Из хаоса», даже когда они скрыты под пальцами. Клинок из ночного неба – фраза, которая не только звучит нелепо, но и странно воспринимается. Лезвие оружия выглядело словно окно в ночное небо в форме меча. Не клинок, раскрашенный под ночное небо. А настоящее ночное небо. Собственно, им он и был. Когда Кармен взмахивала мечом (а она, к удивлению Лилианы, смущающее количество раз доставала его в съемных комнатах, гостиничных номерах и на задних дворах домов, где они останавливались), за ним тянулся звездный и лунный свет, искрились кометы и мерцала космическая пыль. Он мог разрезать практически все, что угодно, но «разрезать» не совсем правильное слово. Клинок одерживал верх. Побеждал, как побеждала ночь, как побеждала тьма. Он просто обрушивался. Фарух-Лейн подозревала, что существовало лишь одно оружие, способное остановить его – солнечный клинок, который в последний раз видели в ножнах, пристегнутых за спиной Ронана Линча.

– Он тебе идет, – с веселой улыбкой сказала Лилиана, когда Фарух-Лейн достала меч во дворе арендованного коттеджа. Лезвие отбрасывало мерцающие резные узоры света сквозь заросли жасмина, скрывающие полутемную беседку, под крышей которой они стояли. На улице было немного прохладно, но Лилиана, желая быть поближе к Фарух-Лейн, все равно сидела рядом, устроившись в выцветшем плетеном кресле с вязанием на коленях, и добродушно покачивала ногой. Сейчас она была в среднем возрасте, в расцвете сил. Ее волосы сияли многообразием оттенков рыжего, казавшимся нереальным словно сон. Как обычно, Лилиана попыталась приручить локоны с помощью вездесущей синей ленты, однако узел у основания ее бледной шеи развязался. Кожа в этом месте всегда казалась невероятно мягкой.

Кармен снова взмахнула мечом «Из хаоса», изучая его, пытаясь понять меч и и постигнуть очарование Лилианы.

– Оружие не может кому-то идти.

Но в некотором смысле так и было, и девушка не могла сказать точно, что чувствует по этому поводу. Меч был сном, а Кармен усердно трудилась последние несколько месяцев, занимаясь их уничтожением.

Фарух-Лейн покрутила мечом, выписывая в ночном воздухе «Кармен». Коттедж, в котором они остановились на этот раз, оказался действительно прелестным местом: милое маленькое бунгало с беседкой, прудом с карпами кои и огородом позади дома. Приятным, как и все дома, где они жили. Так и должно было быть. Этого требовала Лилиана, соглашаясь работать на Модераторов. Женщина просила селить ее в те места, где она сможет чувствовать себя как дома, и непременно вместе с Фарух-Лейн. Простая сделка. Стабильность настоящего в обмен на видение будущего. Отношения Фарух-Лейн с Модераторами должны были складываться так же просто. Ее услуги в качестве Модератора в обмен на цель в жизни. Это лишь казалось простым, сказала она себе. Какой человек, узнав, что мир в опасности, сможет спокойно уйти?

– Оружие, которое использовал мой брат, так и не нашли, – произнесла Фарух-Лейн. Она не осознавала, что собирается сказать это вслух, пока слова не вырвались, и почти сразу же пожалела об этом. Девушка надеялась, что Провидица не слышала.

Однако Лилиана перестала вязать.

– Ты уверена, что хочешь поговорить об этом? – спросила Лилиана.

– Нет, – ответила Фарух-Лейн. А затем чуть опустила меч в руке и добавила: – Я в порядке.

– Этот клинок смертельно опасен, и тебя пугает, как сильно он тебе нравится. – Лилиана в любом возрасте прекрасно ее понимала.

– Ты не видела ее лица. Джордан Хеннесси, – произнесла Фарух-Лейн. – Она достала оружие не просто так. Чем бы ни являлась та штука, которую я покромсала… Этот меч, казалось, он создан, чтобы уничтожить ее. Что совершенно противоречит идее о разрушении мира.

Лилиана снова принялась за вязание, слегка покачивая ногой.

– Ничего не скажешь? – спросила Кармен.

– Ты уже все сказала, – ответила Лилиана в своей обычной мягкой манере.

Фарух-Лейн вновь взмахнула мечом.

– Хотя случайный конец света все равно означает конец всему.

Лилиана приподняла свою работу, постепенно превращающуюся в носок или шарф, или что-то похожее и длинное.

– Поэтому их все еще нужно остановить, несмотря ни на что, – сказала Фарух-Лейн. – Ну, или взять под контроль. Нам известно, что именно эта троица Зетов способна породить апокалипсис. Я не вижу другого объяснения тому, что они продолжают появляться в твоих видениях, даже если мы не понимаем, что они делают.

Акты промышленного вандализма Потомакских Зетов становились все обширней день ото дня, хотя Модераторам временами удавалось пресекать их как в этом, так и во всем остальном. Предсказать их цель казалось трудно, но она, несомненно, была. Однако, даже несмотря на это, Лок недавно объявил, что они возвращаются к прежнему методу уничтожения Зетов. Он рассудил, что Потомакские Зеты не смогут одновременно взрывать транзисторы и защищать других Зетов. Взяв на вооружение старые методы, Модераторы смогли бы остановить хоть что-то, вместо того чтобы просто сидеть сложа руки. Как только информация о местоположении цели из следующего видения будет обработана, возвращаемся к прежней тактике, сказал он.

К прежней тактике.

– Я собираюсь уволиться, – внезапно выпалила Фарух-Лейн. Она вложила меч обратно в ножны, мгновенно уменьшив освещение промозглого заднего двора до едва заметного мерцания огней, натянутых по периметру беседки. – Хочу уйти от Модераторов.

Вязальные спицы Лилианы слабо щелкнули, когда она закончила еще один ряд.

Сердце Фарух-Лейн грохотало в ушах, а руки заледенели.

– Ты так ничего и не скажешь?

Минуло чуть больше года с тех пор, как Натан убил их родителей. С тех пор как она осознала, что брат – серийный убийца. С тех пор как узнала, что он Зет. С тех пор как обнаружила, что приближается конец света. С тех пор как начала помогать убивать Зетов, одного за другим, в то время как пламя подбиралось все ближе и ближе. Она потеряла бо́льшую часть жизни из-за убийств, а другую отдала, присоединившись к Модераторам. Если бы не они, ей пришлось бы строить совершенно новое будущее, выдумать целую историю.

– Лилиана, – окликнула Фарух-Лейн. – Совсем ничего?

Аккуратно сложив свой шарф-носок и положив его на стул, Лилиана встала. Она подошла к Фарух-Лейн, забрала ножны из ее руки и прислонила их к опоре беседки. Мерцающие огоньки беседки образовали галактику ночных звезд в ее глазах, когда она приблизилась.

Женщина нежно провела ладонью по волосам Фарух-Лейн и поцеловала ее.

Кармен закрыла глаза и накрыла руками то местечко не шее Лилианы, где развязывался узел синей ленты. Кожа оказалась очень мягкой на ощупь.

Едва завершив поцелуй, Лилиана спросила:

– Чем ты собираешься заняться взамен этого? И конечно, я пойду с тобой.

Было бы невероятно трудно сделать это в одиночку. Забрать у Модераторов единственный сверхъестественный инструмент в их арсенале: Лилиану. Довериться самой себе и лишить их зрения.

Однако голос Фарух-Лейн не дрогнул, когда она ответила:

– Спасением мира.

21

Прогулка на катере.

Джордан полагала, что вполне не прочь прокатиться на катере, хотя должна была признать, что немного разочарована. Это было так цивилизованно. И чересчур мило. Они добрались до Бостонской гавани примерно за час до наступления темноты, когда небо за линией городских небоскребов и башен с часами полыхало оранжевым. Ледяная вода угрюмо плескалась о туристические лодки, стоявшие у причала. Парусники, все еще остающиеся в море в конце сезона, грациозно покоились на воде, опустив оперение парусов и обнажив скелеты мачт.

По привычке Джордан размышляла, как бы она изобразила окрестности, какую кисть использовала бы для прорисовки деталей, например, тонких линий такелажа, изящно протянувшихся на фоне неба, но упражнение казалось немного скучным. Картинка была слишком банальна, множество художников и фотографов на протяжении сотен лет успели запечатлеть этот пейзаж. Потому что он был прекрасен.

«Красиво – это хорошо, – твердила она себе. – Мило – тоже замечательно. Просто слегка разочаровывает».

– Мэтью, реально, застегни уже свой спасательный жилет. Сейчас же. Застегни. Его, – велел Диклан Линч. Казалось, на воде он чувствует себя как дома, так же как и в Бостоне. Симпатичный американец ирландского происхождения с прирученными кудрями и узкими прищуренными глазами кельта. В рубашке с воротником, приличном свитере, хорошей куртке, парень являл собой единое целое с красивым пейзажем, лодкой и водой. Хеннесси бы его возненавидела, подумала Джордан. «Поздравляю, – сказала бы она, – Ты нашла Скучного Белого Парня под номером 314».

Свидание в Бостонской гавани только подчеркнет точку зрения Хеннесси. Поскольку это мило. И слишком красиво. И потому что об этом можно прочитать на туристическом сайте и приобрести билеты. Кроме того, такое развлечение нравилось всем.

«Как романтично», – голос Хеннесси сочился осуждением.

Джордан оставалось довольствоваться, лишь представляя голос Хеннесси, ведь та так и не позвонила. Почему она не вышла на связь? Джордан знала, что она жива и здорова, поскольку Ронан позвонил Диклану. Ну, и потому что Джордан все еще стояла на ногах.

Молчание Хеннесси тревожило, как и слова.

– Откуда тебе знать, может, я создан для плавания? – раздраженно проговорил Мэтью.

– Матерь божья, – не менее раздраженно ответил Диклан. – Ты опять начинаешь? Просто попроси уже пригласить психотерапевта на свой день рождения.

– Зачем называть это днем рождения, если в этот день я просто, типа, появился? – спросил Мэтью.

Джордан подумывала вмешаться в дискуссию, но решила, что здесь речь скорее о братских отношениях, чем о снах. И если в одном она разбиралась, то о другом знала мало.

– Любой человек в какой-то момент просто появился, Мэтью, – сказал Диклан, снимая последнюю веревку, удерживающую катер у пирса. – Джордан, ты пристегнута?

Девушка отсалютовала.

Они отчалили. Шум двигателя заглушил протесты чаек над головой и голоса зевак на пристани, оставшейся позади. Вода позади катера забурлила, разделяясь на полосы белого, серого и черного цвета. Холодный зимний ветер свистел над Атлантическим океаном на фоне темнеющего горизонта. Не так уж это и цивилизованно, как предполагала Джордан. Поскольку температура воздуха казалась просто безумной, а Диклан вел катер чересчур быстро для романтической прогулки.

Почему Джордан вообще заботило, что подумает Хеннесси? На самом деле ее это не волновало. Просто она скучала.

В то время как Мэтью съежился на корме с пакетом картофельных чипсов, Джордан в конце концов надоело мерзнуть и она присоединилась к Диклану за рулем, спрятавшись за ветровое стекло.

– Кто научил тебя управлять лодкой? – спросила Джордан, повысив голос, чтобы быть услышанной. Если бы он заглушил двигатель, разговаривать было бы намного проще, но парень, казалось, полностью сосредоточен на цели, минуя причалы и постоянно оглядываясь через плечо, чтобы не сбиться с курса. – Отец?

Диклан рассмеялся.

– Меня научил сенатор, на которого я работал. Он считал это жизненно важным навыком.

– На случай зомби-апокалипсиса?

– На случай сбора средств.

– Без разницы.

Диклан слегка улыбнулся океану.

– Уловка номер 22. Люди легче расстаются с деньгами, жертвуя их тем, у кого они уже есть. Так ты узнала что-нибудь сегодня?

В течение последних недель Джордан не переставая билась над загадкой живительных магнитов. Она снова и снова возвращалась к «Эль-Халео», пытаясь понять, как он устроен. Насколько далеко простиралось его влияние, менялось ли оно изо дня в день… как картина делала то, что делала. За это время девушка навестила и другие работы Сарджента. Она просмотрела их столько, сколько смогла отыскать, чтобы выяснить, были ли среди них еще магниты. Найти Сарджента в Бостоне оказалось нетрудно; это был его любимый город, когда он бывал в Штатах. Он украсил фресками потолки Музея изящных искусств и стены Общественной библиотеки. Портреты влиятельных персон его кисти хранились в Гарвардском художественном музее и Массачусетском историческом обществе. В Музее Пибоди в Эссексе, Галерее Аддисон и Вустере было еще больше портретов, много акварелей и огромное количество набросков. Она столкнулась с полотнами, которые копировала ранее, например, великолепные и несколько жутковатые «Дочери Эдварда Дарли Бойта» в МИД Бостона, а также увидела множество других, которые у нее руки чесались скопировать, такие как легкая акварель с аллигаторами в Вустере. Джордан изучила не один десяток работ Сарджента.

Некоторые из них давали лишь поверхностное ощущение живительного магнита, но только три работы казались достаточно сильными, чтобы действительно заинтересовать грезу, нуждающуюся в энергии. «Эль-Халео», дочери Бойта, и недавно обнаруженное изображение драматически обнаженной натуры Томаса Маккеллера, чернокожего парня, которого Сарджент использовал в качестве основной модели для создания фресок МИД. Последний рисунок Сарджент долгое время скрывал в своей частной коллекции, как и реальные отношения с человеком на картине.

Джордан ни на дюйм не приблизилась к пониманию, как работают живительные магниты. Если кто-то и знал о них что-либо, то ей не рассказал.

– Некоторые из работ Моне – магниты, – произнесла Джордан. – В бостонском МИДе.

– «Кувшинки»? – предположил Диклан.

– Ты не поверишь, один из его соборов. От «Кувшинкок» я совсем ничего не ощутила.

Первое, что пришло ей в голову, что стоимость живительного магнита должна быть напрямую связана с его художественной ценностью, однако девушка так и не нашла никаких подверждений, поэтому от теории пришлось отказаться. В конце концов, на демонстрации, устроенной для нее Боудиккой, те произведения, которые показались ей наиболее сильными, не могли похвастаться виртуозным исполнением, и, напротив, большинство шедевров оставляли Джордан равнодушной. Какова была следующая теория? У нее не было следующей. Она рассудила, что дальнейшим шагом станет пристальное изучение истории каждого из обнаруженных ею магнитов, возможно, здесь найдутся подсказки, но затем Диклан пригласил ее на эту прогулку.

Прогулку на катере.

«Прекрасный способ развеяться», – твердила она себе. Не стоит переживать из-за сроков, установленных Боудиккой. Или молчания Хеннесси.

– Ты не думала просто украсть одну из них? – небрежно поинтересовался Диклан. Не у Гарднера, а где-нибудь еще.

– Само собой.

– И какую?

– Проще всего было бы украсть что-то, подобное фотографии, что хранится у Шерри Лэм, однако вряд ли она стоит всех хлопот, не так ли? Она не настолько особенная. Если бы я решилась на кражу, то играла бы по-крупному.

Он повернул руль влево, направляя катер глубже в гавань.

– Расскажи, как бы ты это провернула. Давай представим.

Джордан поднырнула под руку Диклана, лежащую на руле, и пристроилась у него на коленях. Парень как бы невзначай поправил ее пышный конский хвост, когда девушка откинула голову ему на грудь и взглянула в изменчивое вечернее небо. Он выжидательно склонил голову, не сводя глаз с конечной цели их путешествия. Теперь их рты и уши сблизились достаточно, чтобы, не повышая голоса, беседовать на стремительно летящем катере.

– Небольшие хиторости с происхождением картины всегда были под моим особым вниманием.

История предмета – вот настоящая работа фальсификатора. Именно она показывает, на что ты способен в мире искусства. Красота ничто без подходящей истории. Создание полотна в стиле мастера – лишь первый шаг. За ним следует огромное количество бумажной работы, исследований и кропотливого изучения, в результате которых рождается история. Подделка не может возникнуть из ниоткуда; ни один человек не поверит, что кто-то случайно обнаружил неизвестную картину Моне, Кассата или кого бы то ни было. Но сочинить легенду мало, ее надо тщательно продумать и связать с правдой. Например, где полотно скрывалось все эти годы? И чем соблазнительней полотно, тем лучше должна быть история. Хранилось в частной коллекции отшельника. Благодаря оплошности какого-то болвана авторство в течение долгих лет ошибочно приписывали другому художнику. Обнаружено в тайнике подвала дома после пожара.

Однако нельзя просто так выдумать коллекционеров-отшельников, болванов-искусствоведов и тайники в подвалах. Фальсификатор обязан отыскать уже существующие и вставить их в историю настолько аккуратно, чтобы надрез на теле правды оказался как можно меньше, что поспособствует скорейшему его исцелению без шрамов на временной шкале. В зависимости от покупателя, порой достаточно включить в выпуск новостей сюжет о недавнем пожаре в поместье. Однако если полотно приобретается музеем или слишком взыскательным клиентом, то могла потребоваться подделка купчей или страховки в связи с кражей работы, а может, и писем современников автора, в которых упоминается картина, либо фотографий родственников художника на фоне полотна.

История происхождения.

– Суть плана в том, – сказала Джордан, – чтобы убедить музей, что работа, висящая у них на стене, на самом деле подделка и всегда была подделкой. Пожалуй, я бы отыскала ловкого паренька с достойной хваткой, который убедил бы всех, что в свое время подменил оригинал копией, в идеале до их вступления в должности, так что без обид. К примеру, за год до получения результатов нучных исследований, тщательных проверок и всех этих штучек, что так усложняют процесс фальсификации. До проверки рентгеном. Экспертизы повреждений верхнего слоя и прочее. Я бы убедила их, что все, что они изучали и описывали в своих академических трудах, на самом деле атрибуты подделки, а оригиналу присущи совершенно другие слои и повреждения.

Диклан прекрасно улавливал ход ее мыслей.

– Тебе понадобится «козел отпущения», – сказал он.

– Само собой. – Ее всегда поражало, как хорошо он осведомлен об этой стороне жизни; только казалось, не подходил ей. Джордан предположила, что в этом всегда и крылся смысл его маскировки. Выгляди как парень, приглашающий подружек полюбоваться банальными туристическими видами. Будь мужчиной, способным украсть картину. – Вину за первую кражу пришлось бы возложить на кого-то, кто уже в деле и готов пострадать за это.

– И тогда появляешься ты со своим «оригиналом», – подсказал Диклан. – Сообщаешь, что готова тайно обменять его на выставленную на всеобщее обозрение подделку и в благодарность за помощь сохранить их оплошность в секрете.

– В точку.

– Как спектакль с «Темной леди», – в его голосе не прозвучало и намека на обиду, хотя именно кража портрета его матери свела их вместе. – Но ты не станешь этого делать.

– Не понимаю, что за жизнь это будет, – ответила Джордан. – У меня ведь не получится носить при себе знаменитую картину, занимаясь своими привычными делами; я буду вынуждена сидеть с ней взаперти. С картиной. Огромной картиной. Может, порезать ее на маленькие кусочки? – Девушка почувствовала, как Диклана передернуло от подобной перспективы.

– Нет никакой возможности узнать, сработает ли это, пока не уничтожишь полотно, кражу которого ты только что так усердно планировал. И смогу ли я спокойно жить со знанием, что порубила Сарджента на куски? Чертовски маловероятно.

Она уронила голову ему на грудь; парень вздернул подбородок. Джордан почувствовала, как у него перехватило дыхание.

– Сама мысль об этом вызывает у меня несварение желудка, – произнес Диклан. Затем повел плечом, веля ей пошевеливаться. – Мне нужно подвести катер ближе. Мы на месте. Сможешь нас пришвартовать?

К изумлению Джордан, они приплыли не в живописное романтичное местечко. Катер замер у частного пирса, примыкающего к очень красивому комплексу домов ленточной застройки, выступающих прямо в гавань.

– Мэтью, картина, – сказал Диклан. – Пожалуйста, не урони ее в воду.

– Что происходит? – спросила Джордан, когда Мэтью осторожно приблизился к ним со свертком в подозрительно знакомой упаковке: «Темная леди». Присненный портрет биологической матери Диклана, Моры О-Коррах, наделенный волшебным свойством заставлять любого, кто заснет с ним под одной крышей, видеть во сне море. Картина из грез, которую Джордан однажды подделала, однажды украла и однажды вернула.

Диклан протянул ей руку, помогая сойти с качающегося катера на пирс.

– Кажется, я обещал продемонстрировать тебе, как можно приятно провести время, не так ли?

Из одного из домов показалась группа необычайно белокурых людей – мужчина, женщина и подросток. Вся компания была одета по погоде, и каждый из них нес или тащил свой багаж. Они направились по пирсу к катеру, который выглядел гораздо больше того, на котором прибыли Джордан и братья Линч, однако мужчина, заметив Диклана, остановился.

– Ох, точно, Коди… – обратился мужчина к подростку, повысив голос, когда достал связку ключей и помахал ими. – Возьми у него картину и отнеси в дом, ладно? Положи ее к остальным вещам, которые нужно забрать. И не забудь запереть за собой дверь. Запри ее. На этот раз проверь, пожалуйста.

Парнишка подошел к Линчу, забрал картину с изображением матери Диклана и потащил ее в дом, в то время как пара присоединилась к Диклану, Джордан и Мэтью.

– Пойду займусь вещами, – произнесла женщина, вежливо улыбаясь, но продолжая спускаться по пирсу.

– Я буду через минуту, – сказал мужчина. Он и Диклан легко и небрежно пожали друг другу руки, затем незнакомец, вежливо потряс ладонь Джордан. Он попытался протянуть руку Мэтью, однако парень ровно в этот момент отвернулся, присел на корточки и уставился на воду под ногами.

– Прошу прощения за подобную спешку, – продолжил мужчина.

– Нет проблем, – ответил Диклан. – Отличный способ избежать пробок.

– Знаю, наверное, покажется глупостью, что нельзя сделать это по телефону или электронной почте, но это традиция, и я не собираюсь становиться первым, кто ее нарушит, понимаете, о чем я? – сказал мужчина. – Так что вы хотели узнать?

– Джордан, Миккель состоял в дирекции МИД на протяжении… – вместо ответа сказал Диклан.

– Пятнадцати лет.

– Пятнадцати лет, – согласился Диклан. – Он имел дело с несколькими живительными магнитами.

Джордан посмотрела на Диклана, не на Миккеля. Прогулка на катере. Прекрасная, чудесная прогулка на катере.

– Вокруг них существует довольно много легенд, – продолжал Миккель. – Я не стану говорить о тайном обществе, потому что тогда все покажется более организованным, чем есть на самом деле. Скажу иначе: любой, кто долгое время связан с предметами искусства, вскоре учится определять, какая работа хороша, а какая нет, что произведет фурор, а что нет. В голове сразу складывается картинка, заслуживает ли творение вашего внимания. После многих лет, проведенных среди предметов искусства, высококлассных предметов искусства, нетрудно сказать, что некоторые из них те самые живительные магниты. Они особенные, понимаете? Люди их любят, в них что-то есть. И из-за этого чего-то стоимость таких предметов гораздо выше, чем можно подумать, так что за ними стоит следить в оба глаза. Однако их существование вовсе не секрет. Просто о таких вещах не говорят. Не станете же вы рекламировать их как магниты? Это… как бы сказать? Неловко. Загадка – часть их очарования. Согласно традиции, следует по возможности избегать любых письменных упоминаний о существовании магнитов, а если такая необходимость возникла, записи непременно должны быть уничтожены, как поступают с доской для спиритических сеансов. Так что вы хотели узнать?

Диклан вытянул руку в сторону Джордан, универсальным жестом предлагая: «Прошу».

– Как их создают? – спросила Джордан. – Каким образом в них закладывается эта сила? Вы знаете?

Миккель прищурился, словно вопрос показался ему не вполне логичным, но затем медленно ответил:

– Ох, понимаю, о чем вы. Это работа художника. То, что он чувствует, создавая свое творение. Столкнувшись с магнитом впервые, я посчитал, что дело в том, насколько неповторимым он кажется зрителям. Подлинный шедевр, понимаете? Однако позже я получил объяснение, и в нем гораздо больше смысла. Эти произведения в некотором роде особенные для автора. Они нечто уникальное, новое и очень личное для них. Зачастую дело в объекте, иногда в том, что они чувствовали, рисуя его, а порой причина кроется в другом. По-видимому, именно это превращает некоторые работы в живительные магниты. Но не думаю, что дело тут в художнике. Скорее это дух времени. Существует особый французский термин для описания подобного, не так ли? У французов для всего есть специальный термин. Я ответил на ваш вопрос?

Диклан взглянул на Джордан, чтобы убедиться, так ли это.

– И вы не можете сказать точнее, что это, как именно в процессе работы автор создает магнит, – сказала она. – И ничего более конкретного об этом самом… духе времени?

– Мне известно лишь, что художник, создавший магнит, не всегда может повторить этот опыт, – ответил он. – Порой он способен сотворить сразу два подряд, а затем ни одного до конца жизни. В настоящее время большинство живительных магнитов находятся в частных коллекциях… но вы наверняка в курсе, что несколько из них есть и в нашем городе, верно? В открытом доступе?

– «Эль-Халео», – подсказал Диклан.

– Да, – ответил Миккель. – Сарджент был хорош в создании магнитов, но смею заметить, он также являлся весьма плодовитым художником, не так ли? Вы видели когда-нибудь его «Мадам Икс»?

Конечно, она видела. Само собой. При всей неоднозначности своей истории «Мадам Икс» стала самопровозглашенным шедевром. Одно из первых полотен Сарджента, которое Джордан попыталась скопировать. Она и Хеннесси корпели над ним снова и снова, порой поочередно работая над одной копией. Фальшивая «Мадам Икс» в натуральную величину с кучей пулевых отверстий в голове осталась в их особняке в Маклине, как и бедные девчонки, которые, возможно, тоже все еще там.

По выражению их лиц Миккель понял, что они знакомы с картиной.

– Она также живительный магнит. Высшей пробы. Что бы там ни происходило между автором и моделью, именно это и рождает магнит.

Сын-подросток Миккеля подбежал к ним и передал отцу ключи от дома, дома, где он надежно запер портрет матери Диклана.

– Спасибо, что смогли уделить нам время перед поездкой, – сказал Диклан.

– Спасибо за содействие, – ответил Миккель. – Уверен, мы еще свяжемся с вами. Номер останется прежним, правильно?

Вновь обменявшись рукопожатиями и пробормотав любезности, Диклан, Джордан и Мэтью, наконец, остались на пирсе в одиночестве. Нестерпимо хлестал ветер. Мачты позади них приобрели вид скелетов. Прекрасный вечер постепенно превращался в нечто зловещее.

– Так странно, что вода показывает мне мое собственное лицо, – несколько расстерянно произнес Мэтью.

– Это был портрет твоей матери, – сказала Джордан.

– Да, – ответил Диклан. – Это по-прежнему он. Просто теперь принадлежит не мне.

– Ты обменял его на информацию.

– Да.

Они изучали друг друга. Солнце уже скрылось, и вечерний свет углубил тени под его бровями, скрыв форму глаз и выражение лица, отчего оно казалось менее заурядным.

– Я действительно хорошо провела время, Поцци, – сказала она.

Диклан подставил лицо ветру, пряча улыбку в темноте.

– Я возлагаю большие надежды на свой портрет, – ответил он.

22

Хеннесси считала, что секреты есть у каждого.

Именно секреты делали тебя тем, кто ты есть. Однажды в учебнике по искусству она прочла, что ключом к получению точного сходства служит правильное распределение теней. Мы узнаем лица не по форме их черт, а по рисунку теней.

Хеннесси полагала, что с секретами дело обстяло так же. Каждая из ее девчонок начинала свой путь как Хеннесси, думала, как она, вела себя, как она, но рано или поздно что-то случалось, и появлялся секрет. И тогда они становились сами собой.

Возможно, Хеннесси верила, что каждый человек сам по себе один большой секрет.

Секрет Дж. Х. Хеннесси заключался в том, что в одно время она могла любить лишь одного человека. Со стороны могло показаться, что она любила других людей, как, например, свою дочь, или другие занятия, такие как живопись, но на самом деле мать любила только Билла Дауэра. И для живописи, и для Хеннесси дела шли хорошо, пока все было в порядке с Биллом Дауэром. Однако если что-то становилось не так, ради сохранения любви она была готова на любую жертву. Дочь, карьера, друзья, дом – всего лишь пешки на игральной доске, за которой схлестнулись двое.

Секрет Джордан заключался в том, что она мечтала жить отдельно от Хеннесси. Она могла сколько угодно это отрицать, боясь задеть ее чувства, однако Хеннесси проследила за ней; она видела те квартиры, о которых грезила Джордан. Изучила содержимое ее телефона, пока девушка спала, и нашла номера почтовых индексов, вокруг которых вертелись ее фантазии. Она знала, на какие галереи засматривается Джордан, в каких школах мечтает учиться. Не имело значения, насколько захватывающую жизнь дала им Хеннесси, неважно, сколько высококлассных заказов поручила, сколько второсортных вечеринок устроила, насколько яркой сделала их совместную жизнь, Джордан все равно мечтала о собственной. Никто не хотел вечно жить с Хеннесси, даже сама Хеннесси.

Ее собственный секрет был в том, что она не желала, чтобы силовая линия становилась мощнее.

– Если человек долгое время занимается разрушением, – сказала Хеннесси, – то в некотором смысле он становится созидателем.

Трое сновидцев остановились посреди обшарпанного квартала. Хеннесси давно потеряла представление, где они находятся. По поводу города и штата она еще могла бы поспорить. Свет казался необычным, желто-зеленым. Был конец дня, когда обычно даже отвратительные места обретали некую живописность. Однако этим вечером над городом низко нависали сердитые облака, словно лохмотья, цепляясь за телефонные провода, последние мутные лучи заходящего солнца косо падали на землю. То тут, то там с неба сыпались хлопья снега, отчего казалось, что облака рассыпаются. Улицы были покрыты грязной кашей из растаявшего снега и песка.

Выглядело скверно. Неописуемо мерзко.

Хеннесси продолжала:

– Сам акт уничтожения становится своей противоположностью, созиданием, актом сохранения статус-кво, поскольку статус-кво теперь – разрушение. И если он хочет доказать, в чьих руках правила игры, то должен не разрушать, а восстанавливать порядок. Что за идиотизм! На…

– Ты пытаешься донести до нас, что нуждаешься в перерыве? – перебил ее Брайд.

– Всего лишь поделилась некоторыми психологическими наблюдениями. Просто болтала. Чтобы убить время.

– Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

Ронан шумно выдохнул, барабаня пальцами по окну. В последние дни он становился все более и более беспокойным. Колени дрожат. Пальцы барабанят. Ноги шагают. Мысли перескакивают с одной на другую. Он грезил по необходимости. В противном случае не спал вообще. Хеннесси полагала, что на него так повлияла их затея с домино. Или, возможно, сорвала с него маску.

– Нечто чертовски странное, – ответил парень.

В этом месте было невероятно трудно ощутить истинную силу линии, поскольку ее окружало слишком много вещей, которые, как теперь Хеннесси знала, заглушали энергию. Низко расположенные незащищенные телефонные линии, стоячие маслянистые лужи на разбитом асфальте, нагромождение домов, опутанных проводами, тянущимися от них, как кишки. Спутниковые тарелки, словно темные грибы, проросшие то тут, то там на крышах. Однако было что-то еще, что делало картинку действительно уродливой, и Хеннесси никак не могла уловить что. Возможно, просто ее настрой.

– Хеннесси, – резко позвал Брайд, поворачиваясь на пассажирском сиденье, чтобы взглянуть на нее, сидящую сзади. – Что ты чувствуешь?

– То же, что Ронан Линч, – ответила Хеннесси. – Что-то здесь не так.

– Задача будет не из легких. – сказал Брайд. – Нужно сровнять с землей три огромных здания. Не уверен, получится ли сновидеть на месте, так что, скорее всего, придется рассчитывать лишь на то, что у нас уже есть. Мы должны быть крайне сосредоточены. Возможно, вам придется сделать это в одиночку. Пока не знаю.

Ронан поймал взгляд Хеннесси в зеркале заднего вида; его густые брови взмыли вверх. Весьма странно. Она пожала плечами.

– По сути, – сказал Брайд, – мне нужно, чтобы один из вас был за рулем, просто на всякий случай.

Нужно. Необходимо, чтобы кто-то их отвез. Брайд в них не нуждался. Это они нуждались в нем.

Этим вечером Брайд припарковал Буррито на неровной стоянке перед закрытой лесопилкой. Пока Ронан и Хеннесси пару минут препирались, споря, кто займет место водителя вместо него (Хеннесси выиграла, Ронан отвлекся, удерживая Бензопилу в салоне), Брайд забрался на заднее сиденье.

– Что происходит? – прошипел Ронан, едва мужчина захлопнул дверь.

– Я что, похожа на няньку? – ответила Хеннесси. – Сам спроси.

Они вернулись в машину. Ничего не спрашивая. Никто не произнес ни слова, пока машина мчалась по улицам уродливого города, а пару минут спустя миновала беспорядочно заселенный пригород. Изрезанная колеями дорога внезапно оборвалась у темного свежеуложенного асфальта на въезде в какое-то корпоративное учреждение. Невероятно чистая, белоснежная вывеска коротко гласила: «ЦИФРОВЫЕ РЕШЕНИЯ».

Хеннесси взглянула в зеркало заднего вида на Брайда. В зелено-желтом свете она заметила, что он сидел совершенно неподвижно, глядя в окно прищуренными, словно от солнца, глазами.

«ЦИФРОВЫЕ РЕШЕНИЯ» оказались комплексом из трех неприметных, но огромных белых зданий посреди ухоженной парковки. Во всех отношениях это место выглядело менее уродливым, чем город, который они оставили позади. Аккуратно подстриженный газон казался слишком зеленым для этого времени года. Черный-пречерный асфальт, ровный, как стекло. Каждую из белоснежных сторон зданий украшали одни и те же многозначительные слова: «ЦИФРОВЫЕ РЕШЕНИЯ».

Сидя в Буррито посреди пустой парковки, Хеннесси воспользовалась возможностью прикончить несколько пончиков, надеясь, что в нынешнем дурном расположении духа ей станет плохо, она упадет и больше не встанет, но, в конце концов, пришлось остановиться. В ушах звенело.

Она зевнула в попытке прояснить слух, затем зевнула снова. Звон продолжался. Было похоже на то, как если бы ты ударился головой и борешься с головокружением. Также немного напоминало включенный телевизор с убавленным звуком. Или гудение холодильника.

Она резко дернула ручник. Снежинки парили перед лобовым стеклом и, падая на землю, таяли на фальшивой траве.

В ушах по-прежнему звенело.

– Что это за звук?

– Да фиг его знает, – ответил Ронан. – Я думал, что один его слышу.

Звук не прекращался. Странный звук, желто-зеленый, под стать желто-зеленому вечеру. На парковке не было ни машин, ни людей. Вообще никаких признаков жизни. Лишь рваные облака, тусклый свет, размывающий горизонт. И комковатые снежинки, тающие в грязи.

Снаружи машины звон казался еще громче. Она решила, что самым мучительным в нем был его непрерывный, постоянный характер. Он не менялся, поэтому становился частью тебя. Напирая, выдавливая. С воздуха. С земли. От зданий. Птица Ронана взмыла ввысь и сразу же вернулась обратно, заторможенно стоя на асфальте и мотая головой, словно к ней что-то прилипло.

Ронан присоединился к Хеннесси, и они встали плечом к плечу, разглядывая комплекс, огни парковки, одинаковые здания с одинаковыми входами в вестибюли из черного стекла – лаконично, как на детском рисунке. Звук продолжал доноситься отовсюду. Становилось очевидным, почему вокруг нет ничего живого.

Невозможно представить бо́льшую противоположность безмолвному, наполненному жизнью лесу вокруг Илидорина.

– Что движет миром, братишка? – произнесла Хеннесси, внезапно осознав, что у нее перед глазами. – Нули и единицы. Мемы и приколы. Форумы и Fortnite. Верно? Это… как там их называют. Ферма данных. Ферма серверов.

– Чего?

– Готова поспорить на свою прекрасную задницу, что внутри этих зданий бесконечные ряды серверов, – сказала Хеннесси. – Фейсбук-Инстабук-Твиттербук-Тиктокбук-Тамблбук. Это место – один из их коллективных разумов. Возможно, я ошибаюсь, но вряд ли. Как-то раз была на художественной выставке, посвященной парню, который пытался подать в суд на звук.

– Серверы издают шум? – спросил Ронан. И сам же ответил на свой вопрос. – Вентиляторы системы охлаждения.

– Именно, мистер Умник.

– Я не могу грезить здесь, – как ни в чем не бывало продолжил Ронан. – Получится бардак эпических масштабов. Мы должны покончить с этим, используя лишь то, что уже имеем. Жаль, что ты оставила меч Модам. Нужно снести все здание или только то, что внутри? Брайд?

Однако Брайд не ответил. И не присоединился к ним, стоящим у капота машины.

Они обернулись, чтобы взглянуть.

Задняя дверь оставалась открытой. Брайд выбрался, но не совсем. Казалось, он присел на корточки в размытой тени распахнутой дверцы автомобиля. Как будто стоя. Но его тело оставалось изогнуто в знак вопроса. Он дрожал. Ладонями зажимая уши.

Мужчина кричал.

Или, по крайней мере, выглядел так, словно кричит. Прижав руки к ушам, он снова и снова беззвучно открывал рот.

Это была агония, истошный вопль без единого звука, отчего выглядело только страшнее. Как будто шум фермы серверов и крик случились с Брайдом одновременно, превращая его в нового человека. Кого-то менее настоящего. Спроецированного из другого места.

Не было нужды объяснять, что ему больно.

Что ты слышишь?

Ронан тоже казался потрясенным, однако, отвернувшись от Брайда, голосом, полным бравады, произнес:

– Значит, все зависит от нас.

– Мы можем просто уйти, – сказала Хеннесси. – Оставить все как есть. Скажи ему, что мы справились. Может, он не заметит.

Ронан бросил на нее взгляд.

– Машина. Давай загоним туда Буррито.

– Через стекло и прочее барахло? А она достаточно крепкая?

– Я тебя умоляю. – Ронан взглянул на нее еще раз. – Ты со мной или останешься здесь?

– Его мы возьмем с собой?

Они снова оглянулись на Брайда. Казалось странным видеть его все еще прикованным к месту. Правда ли, что звук может убить? Существует ли что-то, способное прикончить Брайда? «Старше, чем он представляет», – вспомнила девушка его слова.

– Вперед, а я посмотрю, – сказала она Ронану. – Буду оценивать твою работу. Твердая десятка – если на машине не останется ни единой царапины. Девять, если разобьешь зеркало. Дальше по нисходящей. Один балл, если нам вновь придется тащиться через этот город, который, должна признаться, напоминает мне Пенсильванию.

– Мы итак в Пенсильвании, – ответил Ронан.

– Ну это многое объясняет.

Ронан двинулся вперед, лихо разворачивая автомобиль влево, чтобы захлопнуть по-прежнему открытую заднюю дверь, и оставляя Хеннесси с Брайдом посреди парковки. Машина мгновенно стала едва различима, хотя до девушки отчетливо доносились грохочущие в салоне басы музыки. Однако их было недостаточно, чтобы заглушить исходящий от комплекса шум, продолжающий раздаваться со всех сторон. Внутри нее. Неизбежно. Неумолимо. Для его создания не требовалось человеческих рук; он воспроизводил себя сам, без устали и жалости воздействуя на Брайда.

Люди так прекрасно справляются, уничтожая окружающую среду. Лучше всех.

Внезапно в темных стеклянных дверях ближайшего к ним здания образовалась огромная дыра. Ронан въехал в вестибюль. На краткий миг в отражении уцелевших стекол промелькнул Буррито и снова скрылся из поля зрения. Изнутри здания раздался грохот.

Шли минуты.

Разглядеть, что происходит внутри, не представлялось возможным, тем не менее там явно что-то происходило, потому что ужасный звук стал немного тише и к нему добавился вой сигнализации. Брайд перестал кричать, однако по-прежнему оставался сгорбленным, закрыв от боли глаза и зажав руками уши.

Хеннесси пропустила момент, когда Буррито выскочил из первого здания, но видела, как он протаранил второе. Вибрация стекол, вспышка отражения. И снова, пока Ронан делал свое дело внутри здания, отвратительный звон снизился еще на порядок, сменившись уже знакомым визгом сигнализации. Ей стало любопытно, к чему подключена система безопасности. Девушка размышляла, придется ли пустить в ход против охраны один из серебристых шариков Брайда. Она примерила идею порыться в его карманах в поисках оружия, пока он неподвижно замер. Обычно у Хеннесси не возникало проблем с вторжением в личное пространство, но в случае с Брайдом это казалось неправильным. Она предположила, что, возможно, это как-то связано с его секретами.

А в это время Ронан и Буррито ворвались в третье здание, Брайд убрал руки от ушей и просто стоял, измученным взглядом уставившись вдаль.

Вскоре мерзкий звук затих, как и сигнализация, так что, должно быть, Ронан добрался и до нее. Слышался лишь шум автоматизированного бизнес-парка в паре миль от уродливого городишки. Рокот грузовиков. Далекий гул систем отопления и кондиционеров. Винтовых самолетов и птиц.

Волна силовой энергии в этот раз оказалась настолько мощной, что едва не сбила Хеннесси с ног. Удар поразил не физически, просто земля под ногами внезапно утратила свою привлекательность. Она ощущала себя частью чего-то необъятного, древнего, что медленно разворачивалось, постепенно возвращаясь к жизни, и вдруг осознала, что действительно понимает, почему Модераторы делают все от них зависящее, чтобы загнать их в угол.

К тому моменту как звук двигателя Буррито приблизился, Брайд уже почти пришел в себя. Машину все еще было трудно разглядеть, однако Хеннесси заметила, что зеркала на месте. Буррито оказался крепким. А Ронан сильным. Как и Хеннесси. Каждый из них был невероятно силен.

И с каждым днем их мощь лишь возрастала.

Энергия линии пела в ней намного громче звона фермы серверов, что казалось только хуже, ведь это означало, что она способна принести в мир гораздо больше Кружева.

– Ты разгадала мой секрет, Хеннесси? – тихим голосом спросил Брайд.

Хеннесси изучающе взглянула на Брайда. И снова задумалась: какой необычный он человек. Чем-то напоминал их автомобиль, его было трудно увидеть. Тяжело разглядеть. Или, возможно, подумала Хеннесси, теперь, когда видела его кричащим, ей стало сложно смотреть на него тем же взглядом, что и раньше.

– Это какая-то игра? – спросила она.

Мужчина закрыл глаза. Хеннесси ясно видела, что он все еще испытывал боль.

– Все в мире одна большая игра. И мы ее часть, – натянутым голосом ответил он. Затем снова открыл глаза. – Ты просила об отдыхе. Мы почти закончили.

– Я не просила о передышке, – сказала Хеннесси. Ее секрет заключался в следующем: она устала от попыток.

23

Мадам Икс. Мадам Икс. Мадам Икс.

Каждый раз засыпая, Диклан видел во сне ее, Вирджинию Амели Авеньо Готро – рыжеволосую красотку, припудрившую лицо и нарумянившую уши, стремясь произвести неизгладимое впечатление, – картинка, сложившаяся задолго до того, как она попала на холст Джона Сингера Сарджента в роли Мадам Икс. Вирджиния Амели Авеньо Готро, с эффектно повернутым в профиль лицом, гордой осанкой, пальцами, застывшими на столе. Вирджиния Амели Авеньо Готро, с ее приличествующим, однако проблемным ранним браком, многочисленными романами и бретелькой платья, соскользнувшей с плеча, в тонком намеке на двойную жизнь, что она вела: пристойную в свете дня и тайную под покровом ночи, послужившую закономерной реакцией на несостоятельность первой. Мадам Икс.

Просыпаясь по утрам, он ломал голову над обстоятельствами создания картины. Засыпая вечером, задавался вопросом, что может роднить ее с «Эль-Халео». И все время в промежутке между бодрствованием и сном непрестанно размышлял, возможно ли повторить процесс создания этих шедеров, чтобы попытаться сделать новый живительный магнит. Мадам Икс. Мадам Икс. Мадам Икс.

И под Мадам Икс он подразумевал Джордан Хеннесси.

Он не мог ею насытиться.

Бостон пришелся Диклану по душе. Ему нравился новый график. Встречи, звонки, задачи – все устраивало. Он наслаждался, сплетая сложную, хитроумную паутину (надежную, достаточно прочную по сторонам и липкую в самом центре, чтобы в нее могли попасться лишь насекомые, которых он любил пожирать, но не он сам). Он разрабатывал план. Ставки были высоки, опасность поджидала рядом, и да, Джордан оказалась права: ему это нравилось. Нравилось все это.

Нравилось вставать по будильнику в 6:00 утра. Кофейни, которые открывались задолго до его пробуждения. «Дзынь» входящего на электронную почту сообщения, означающего, что утренняя газета доставлена в почтовый ящик. Небрежный взмах «ЧарлиКард» у турникета, окружавшие его толкотня и шум бостонского общественного транспорта, пока он пролистывал свежие заголовки и изучал раздел финансовых новостей. Диклан испытывал удовольствие, заключая очередной выгодный контракт, добытый с помощью старых отцовских связей. Ему нравились цели и задачи, которые перед ним ставили и которые постепенно усложнялись по мере того, как крепло доверие.

Диклан пребывал в восторге от погружения с головой в историю искусств. Он начинал как Поцци, а Поцци был хорошим началом. В конце концов, именно с него брала свое начало история «Мадам Икс», когда Сарджент попросил своего друга доктора Поцци представить его Вирджинии Амели Авеньо Готро для создания ее портрета. Мадам Готро! Довольно скоро Сарджент обнаружил, что его модель не только невероятно красива, но и безнадежно ленива. Он делал наброски снова и снова, а затем без конца писал ее в цвете, пытаясь запечатлеть на холсте то, что сделало ее знаменитой в светских кругах. И когда ему это удалось, когда он закончил портрет надменной красавицы с дерзко спущенной с мраморного плеча лямкой, скандал едва не погубил его. Некоторые вещи не стоит выносить на всеобщее обозрение. Друг художника – писатель Генри Джеймс – убедил Сарджента перебраться в Великобританию, подальше от позора. Именно здесь мастер начал жизнь с нуля, не ведая, что в конечном итоге «Мадам Икс» станет его самой знаменитой картиной. Не этим ли занимался Диклан? Здесь, в Бостоне? Он не знал ответа, но ему тут нравилось.

Диклану понравилось тусоваться. Вечеринкам не было конца. В прошлом в Вашингтоне он никогда не вел столь публичного образа жизни, не позволял себе быть собой, избегал открытости, однако Джордан утверждала, что быть экстравертом безопаснее. Она полагала, что кому-то, кого никогда не существовало, исчезнуть легче легкого, поэтому они должны наслаждаться полной жизнью и делать это с размахом. Логика казалась безупречной, и так или иначе, но именно эти слова Диклан жаждал услышать. Ему пришлась по душе идея сделать одноразовый телефон постоянным. Да, убеждался он, это оптимальное решение, постоянный номер станет хорошим подспорьем в поиске подходящих для работы людей.

Их первый выход в свет прошел скромно: они посетили открытие выставки в крошечной галерее в Фенуэй. Напитки, музыка, приятная атмосфера, молодые коллекционеры и продолжение вечеринки, плавно переместившееся в соседний бар. После чего посреди улицы в Сомервилле Диклан столкнулся с дочерью сестры сенатора, на которого когда-то работал, и получил приглашение на ужин, который закончился выпивкой, которая, в свою очередь, переросла в танцы. И все это вылилось в новые звонки, сообщения и приглашения. Джордан оказалась первоклассной и опытной тусовщицей. Ему нравилось, как он смотрится с ней под руку.

Диклан заинтересовался, узнав, с какой страстью Сарджент относился к «Эль-Халео». Сам музыкант, Сарджент попал под очарование культуры фламенко, и поездка в Испанию не прошла даром, ведь даже три года спустя он продолжал рисовать танцоров и гитаристов в набросках, которые станут основой для шедевра, однажды украсящего собой Гарднер. Картина длиной в двенадцать футов дебютировала в престижном салоне, она принесла Сардженту известность и закрепила успех, который будет сопутствовать ему всю оставшуюся жизнь. Возможно ли, что именно это роднило полотно с «Мадам Икс»? То, что картина изменила его жизнь, или то, что уже в процессе создания он знал, что она все изменит? Что такое душа? Диклан не знал ответа, но ему доставляло огромное удовольствие пытаться это выяснить.

Ему нравились новые роли, которые отводились его братьям в этом причудливом замысле. Пускай Диклан и чувствовал вину, что Мэтью запустил учебу в школе (Он вообще собирается поступать в колледж? Станет ли он когда-нибудь взрослым?), однако он с удовольствием заказывал с ним еду навынос, использовал его как прикрытие, чтобы осмотреть местные достопримечательности, и наслаждался их совместными каникулами.

Сонные приступы Мэтью стали случаться все реже, и Диклан, решив, что они в достаточной безопасности, устроил Мэтью оформлять заказы в одну из местных галерей, что, казалось, немного улучшило настрой брата. Он всем нравился; кто же не любил Мэтью? А еще Ронан – хотя его и не было в Бостоне, однако брат все еще играл важную роль в жизни Диклана. Как только старший Линч перестал менять номера телефонов и начал ходить на вечеринки, с ним связалась Модератор по имени Кармен Фарух-Лейн и стала расспрашивать, общался ли он с Ронаном после инцидента на реке Потомак. («Нет, – ответил Диклан, – Но раз уж вы позвонили, то обязан сообщить, что после того как вы без предупреждения ворвались на мою частную собственность, я завел тесную дружбу с адвокатом» – эта фраза положила конец их разговору.) И порой люди в самых необычных местах внезапно наклонялись к нему и шепотом спрашивали: «Вы брат Ронана Линча? Пожалуйста, поблагодарите его». В Вашингтоне подобные слова заставили бы Диклана оцепенеть, но теперь лишь вызывали чувство, что он часть чего-то большего. «Золотой» мальчик Мэтью, очаровавший весь город. Мятежный Ронан, из которого наконец-то выросло нечто полезное. И хитроумный Диклан, торгующий произведениями искусства и байками. Братья Линч. Ему нравилось, что не надо постоянно за них беспокоиться.

Он любил приходить в студию в Фенуэй по вечерам, когда Джордан только просыпалась и готовилась начать рабочий день, который мог растянуться на всю ночь. Ему нравилось, как не сговариваясь они одновременно решили, что идеальным местом для него станет антикварное кожаное кресло у окна, где он сможет отдохнуть и рассказать, как прошел его день, пока она продолжала трудиться над своими холстами. Нравилось, что она снова вернулась к работе над его портретом, пусть и отказалась показать работу. Нравилось, что именно с его помощью она пыталась создать свой живительный магнит. Нравилось наблюдать, как она создает копии «Эль-Халео» и «Мадам Икс», его не переставало поражать ее умение обращаться с кистью, когда она слой за слоем наносила масло, как в тот раз на Волшебном рынке, где он впервые ее увидел. Виржини Амели Авеньо Готро.

Джордан Хеннесси.

Он все время думал о ней.

Ему все это нравилось. Очень нравилось.

– О чем думаешь? – спросил Мэтью.

– Что?

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, Мэтью, просто жду Джордан, как и ты.

Двое братьев слонялись без дела в Голландском зале музея Гарднера, убивая время в ожидании Джордан, которая должна была встретиться с ними за поздним ланчем. В ее случае скорее за завтраком, поскольку она наверняка только проснулась.

– И все же ты о чем-то думаешь, – настаивал Мэтью. В его голосе слышалось легкое недовольство, указывающее на то, что денек сегодня не обещает быть легким. – Размышляешь о том, что собираешься обсудить с Джордан. Почему бы не поговорить об этом со мной?

Мальчик не ошибся, что казалось проявлением невероятной проницательности с его стороны. Впрочем, раздражало это не меньше.

– Потому что вы два разных человека, – ответил Диклан. – Я не собираюсь пересказывать все дважды…

– Просто ты считаешь, что я глупее, чем она, – сказал Мэтью. – И приберегаешь все умные темы для разговора с ней, а мне только указываешь на выгульщиков собак на улице.

– Так тебе нравится или нет, когда я обращаю твое внимание на собак? – спросил Диклан.

Мэтью заворчал.

– Мне интересны не только собаки. Я хочу знать, чем ты занимаешься. О чем, ну, понимаешь, думаешь.

– Ладно, – произнес Диклан. – Мне интересно, были ли эти картины живительными магнитами. И по этой ли причине их украли.

Голландский зал с зелеными обоями в Гарднере был примечателен многими предметами, в том числе автопортретом Рембрандта, несколькими картинами Рубенса и прекрасной антикварной мебелью, однако в настоящее время он, вероятно, был более известен благодаря экспонатам, которые отсутствовали.

Несколько десятков лет назад, одной холодной мартовской ночью, пара воров, переодетых в форму полицейских, похитила из музея тринадцать работ, в том числе Рембрандта и Вермеера. Их деяние оставалось крупнейшей в истории нераскрытой кражей произведений искусства. Любое ограбление подобного масштаба казалось весьма примечательным, однако в данном случае потеря ощущалась особенно остро, потому как музей Гарднера был одновременно маленьким и необычным и, кроме того, неспособным возродиться так, как это мог бы сделать любой другой музей. Изабелла Стюарт Гарднер лично контролировала создание каждого уютного дюйма музея. Она сама приобрела и разместила экспонаты, следила за каждым шагом, вплоть до переделки здания, сноса стен и других архитектурных нюансов. Одним из пунктов ее завещания стало требование, что после ее смерти в музее ничего не должно меняться. Даже простое расширение дверного проема на несколько дюймов, чтобы облегчить доступ в один из залов, потребовало массу ходатайств и бумажной волокиты. Кроме того, запрет означал, что музей не может приобретать новые работы или переставлять старые взамен украденных. Вместо этого пустые рамы вернули обратно на те же места, где раньше висели шедевры живописи. По сути, таким образом они смогли визуализировать боль утраты – а что может быть более универсальным произведением искусства?

– Живительными магнитами? С чего ты взял? Потому что выбор был странный? Я имею в виду украденных вещей? – спросил Мэтью, опять же проявляя немного больше сообразительности, чем мог ожидать от него брат. Оказывается, во время их многочисленных посещений музея Мэтью внимательно слушал.

– Да, именно поэтому. Потому что в нескольких метрах от них висели более ценные вещи, но их оставили. Поскольку из всех экспонатов выбор воров пал на бронзовый наконечник.

– Та штука с птичкой, – сказал Мэтью.

– Да, – сухо подтвердил Диклан. Он услышал гораздо больше того, что ожидал от брата. – Та штука с птичкой.

Десятилетиями эксперты бились над загадкой, почему грабители забрали именно эти экспонаты и почему так по-варварски с ними обращались. Бесценные полотна были вырезаны прямо из рам. Кроме того, они прикарманили разрозненные работы на бумаге. Прихватили бронзовый кубок династии Шан, стоявший на столе перед полотном Рембрандта, которое тоже вынесли. И конечно, как заметил Мэтью, штуку с птичкой – бронзовый наконечник в форме орла с какого-то случайного знамени. Было ли это чем-то личным? Эксперты недоумевали. Или просто хватали все подряд? Что общего у этих экспонатов?

– Я размышлял о том, что, если бы они были живительными магнитами, тогда случайность обрела бы смысл, – сказал Диклан. – Ну, или, по крайней мере, столько же смысла, сколько в любой другой версии. Тогда речь шла бы не об исторической ценности или художественных достоинствах. Просто энергетика.

– Но тогда почему не взяли танцующую леди?

– «Эль-Халео».

– Я так и сказал. Танцующая леди с выгнутой задом наперед рукой.

Диклана покоробило столь точное описание картины, однако он пропустил это мимо ушей.

– Не знаю. Вероятно, не успели. Может, полотно показалось слишком большим. А может, им велели не трогать его.

– Кто?

– Могущественные персоны, преследующие собственные интересы, – ответил Диклан. – Большинство магнитов находятся под контролем людей, наделенных властью. Вот почему мы работаем крайне осторожно.

– Разве это не значит, что если Джордан создаст магнит, то станет могущественной персоной? – спросил Мэтью.

Диклан пристально посмотрел на брата.

– Да, думаю, что так. – Что он не стал говорить брату, так это то, что власть без защиты, в сущности, означает уязвимость. Если у вас есть что-то, что нужно другим, и вы не можете помешать им это отнять, значит, вас могут подвергнуть эксплуатации. Джордан и ее живительный магнит. Ронан и его сны. Именно поэтому паутина имела такое значение, хотя он и не собирался обсуждать это с Мэтью. Сеть была призвана защищать его, а не вовлекать.

В этот момент в узком дверном проеме появилась Джордан и присоединилась к ним.

– Это было так трудно? – произнес Мэтью. – Настоящий разговор. А не жалкая копипаста.

– О чем разговор? – спросила Джордан. – О чем-то хорошем? Или обо мне? Лучше бы о хорошем.

– Об этих штуковинах, – сказал Мэтью, указывая на пустующую раму.

Уперев руки в бедра, девушка так пристально уставилась на указанное место, словно картина все еще висела там.

– Как считаешь, они могли быть живительными магнитами? Это то, что мы думаем?

Пока Мэтью с удовольствием окунулся в разговор, Диклан наблюдал за ними. В этот момент он чувствовал себя невероятно довольным, глядя, как легко они обсуждают теории, которые вновь вели к неизвестности. Ему слишком нравилась такая жизнь. Нравились люди, присутствующие в ней. Поэтому, казалось, рано или поздно судьба подкинет очередной сюрприз.

– Кстати, никогда не догадаешься, чей любезный звонок разбудил меня сегодня, – сказала Джордан Диклану. – Наша милая подружка Боудикка вышла на след моего фанатеющего от обнаженки домовладельца, чтобы передать мне, что живительные магниты быстро расходятся и они ждут от меня вестей… А еще не задумывалась ли я о том, чтобы собрать портфолио для галереи?

– Взяточничество – это что-то новенькое. Что ты ответила?

– Что ценю их усердие и по-преждему еще не решила, действительно ли мне это сейчас нужно. И попросила дать мне знать, когда в продаже останется последний.

Пожалуй, это было то, что Диклану нравилось больше всего в данной ситуации, нравилось в Джордан Хеннесси: она могла постоять за себя. В его жизни никогда не было рядом человека, которого не требовалось бы направлять, охранять, наказывать, защищать. Никогда не было равного, и Диклан даже не догадывался, что хочет этого, пока не появилась она, и теперь ему это нравилось.

– Думаю, они остались в восторге, – с привычной усмешкой произнесла Джордан.

Нет, все же было кое-что еще, что во всей этой ситуации нравилось ему больше. Никогда и никто не обвинил бы Диклана Линча в оптимизме, однако парень вынужден был признать, что, пожалуй, начинает видеть преимущества подобного взгляда на вещи. Он думал, что все может быть хорошо. Да, Джордан и Мэтью сны, но пока их сновидцы живы, они вполне могли спокойно жить своей жизнью. И если вдруг что-то случится с Хеннесси или Ронаном, то теперь Диклан знал, что способен разбудить их, ведь в мире существуют живительные магниты. Даже в том случае, если не получится достать магнит сразу, ему все равно можно было больше не бояться потерять всю семью в один миг; существовал выход. Все может быть хорошо. Все уже хорошо. Раньше он никогда не испытывал подобных чувств.

И ему до безумия это нравилось.

Их троица покинула музей, шагнув на холодную улицу, когда зазвонил его телефон. Диклан поднял вверх палец, давая знать остальным, что через минуту догонит их у машины, и ответил на звонок.

– Алло?

– Нам нужно серьезно поговорить о Брайде, – сказал Адам Пэрриш.

24

– Город пробудился. – заявил Адам.

– Отмотай на секунду назад, – ответил Диклан. – Объясни, о чем ты.

Он встретился с Адамом на Гарвард-сквер, в очереди к фургончику с едой знаменитого шеф-повара, где подавали изысканные вафли с пикантной начинкой по четырнадцать долларов за штуку. Парень представил своих спутников, ожидавших с ним, как хороших приятелей по колледжу, однако Диклан сильно в этом сомневался. То, как они стояли рядом с Адамом, немного напомнило ему компьютерные обои, которые он помнил со времен школы, где была изображена огромная овчарка со стайкой утят, прижавшихся к ее лапам. Вероятно, фотография должна была выглядеть милой, однако в тот момент Диклан задумался о том, насколько бесплодным и односторонним должно было казаться подобное соседство собаке. Чувство Диклана лишь усилилось, когда свита Адама осознала, что в фургончике принимают только наличные, и начала роптать, заставляя Адама терпеливо отсчитывать купюры из бумажника в обмен на вафли и заверения вернуть долг.

Диклану показалось, что парень сильно изменился со времен учебы в Агленби. У прежнего Адама никогда не было денег. Тот Адам язвительно указал бы на табличку «ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ», прикрепленную к грузовику, вместо того чтобы помогать своим более обеспеченным товарищам.

– Раньше мне казалось, что Кембридж мертв, – сказал Адам, торопливо ведя Диклана через кампус Гарварда. Они оставили «утят» поедать их вафли, чтобы переговорить в стороне от посторонних ушей, и только теперь, оказавшись вне поля их зрения, Адам съел на ходу свою изысканную вафлю, небрежно прикончив ее укус за укусом, не выказав при этом ни малейшего признака удовольствия.

– Здесь вообще не было силовой энергии. Вот почему ночная грязь сразу же настигла Ронана.

– Что ты хотел мне показать? – спросил Диклан.

– Мы еще не дошли до этого. Я использую энергию не так как он, но тоже чувствую силовую линию. Когда гадаю или читаю карты. – Оглядываясь на Диклана, Адам вывел его с территории Гарварда на Оксфорд-стрит. Теперь он замедлил шаг, однако Диклан по-прежнему не наблюдал ничего необычного. Их окружала причудливая и живописная улица: красный кирпич, белая отделка фасадов, темные деревья, голубое небо.

– Я действительно был совершенно бессилен, когда переехал сюда. Как и сказал, город казался мертвым. Те гадания на картах таро, что ты видел, – всего лишь видимость. Я просто читал людей. Дешевые трюки. Фальшивая магия. Но в последнее время я ощущаю… не знаю, как описать. Импульсы. Словно скачки напряжения. Или сердцебиение.

Диклан не был уверен, что ему понравилось, как прозвучала последняя фраза. Скачки напряжения казались объективным и вполне поправимым. А вот сердцебиение – это уже живое, а живые существа непредсказуемы и не всегда поддаются контролю.

– И вот прошлой ночью действительно кое-что произошло, – сказал Адам. – Взгляни на это.

Они стояли перед современным зданием с вывеской «НАУЧНЫЙ ЦЕНТР». Бросив украдкой взгляд вверх и вниз по улице, Адам присел на корточки возле бетонной скамейки, встроенной в стену. Сунув под нее руку, он выгреб полную пригоршню мусора.

А затем показал его Диклану.

К удивлению Линча, это оказались не опавшие листья, а жуки. Часть из них выглядела как обычные насекомые: маленькие, черные и, в общем, малопримечательные. Другие же были огромными, пятнистыми, с величавой грацией слонов. Некоторые имели массивные раздвоенные рога или ярко-голубую окраску с мириадами звезд, мерцающих на спинках.

Не было нужды объяснять Диклану, что они не родом из Кембриджа.

– Это коллекция жуков Рокфеллера. Вернее, ее часть. Знаешь что-нибудь об этом? Всего их около ста тысяч экземпляров, они выставлены в Музее естественной истории неподалеку отсюда. – Адам выудил из горсти одно из насекомых и показал Диклану. Жук в форме пули имел необычайно яркую зеленую окраску. Парень поднял его вверх к солнцу, и в корпусе жука стала заметна аккуратная маленькая дырочка.

– Вот здесь вошла булавка, которой его прикрепили к стенду.

– Сны, – сказал Диклан. Адам мрачно кивнул.

– Что бы там ни произошло, импульс оказался достаточно сильным, чтобы пробудить их. И длился достаточно долго, чтобы они вылезли из своих коробок в музее и добрались сюда. Однако не слишком долго, чтобы не дать им вновь заснуть.

– Как ты узнал об этом?

Адам осторожно смел жуков обратно под скамейку.

– Я читал карты и немного потерялся в одной из них, когда почувствовал этот прилив. Придя в себя, я вышел посмотреть, откуда он исходит, как раз вовремя, чтобы заметить, как жуки ползут сюда через дорогу.

Потерялся. Пришел в себя. Между этими словами пролегли целые эмоциональные тома.

– Ладно, – сказал Диклан. – Итак, город пробудился. На время. – Он не рассказал Адаму о живительных магнитах, и Параноик Диклан не желал делиться лишней информацией, однако осторожно спросил: – Почему ты решил, что это имеет отношение к Ронану? Возможно, кто-то посторонний высвободил эту энергию?

Адам нахмурился, глядя на него, и Диклан почти уверился, что парень знает о скрываемой от него информации. Адам, как скрытный человек, отлично чувствовал чужие секреты. Впрочем, он просто спросил:

– Как много ты знаешь о том, чем в последнее время занимался Ронан?

Диклан покачал головой. Он знал лишь, что Ронан, Хеннесси и Брайд предотвращали попытки Модераторов убить других сновидцев. Дело казалось благородным. Полезным. Достойное применение способностей и бунтарского духа Ронана. Возможно, он просто хотел, чтобы так было. В кои-то веки хватит с него «утят».

– Прямых доказательств нет, – начал Адам. – Однако Ронан и его компания оказались замешаны в более чем двадцати случаях промышленного вандализма.

Эмоция, которую он сейчас испытал, не была удивлением, так что, возможно, в глубине души он знал. Или догадывался. А вот и нежданный сюрприз.

– Какого рода промышленный вандализм?

– Я получил доступ к некоторым документам агентств, – небрежно сказал Адам. Вот почему, подумал Диклан, те детишки в очереди за вафлями не могли действительно быть закадычными друзьями Адама. В то время как он изучал разведданные о своем парне, «утята» гуглили знаменитых шеф-поваров. – Они разрушают электросети. Фермы серверов. Корпоративные свалки отходов. Слышал об отключении электричества пару недель назад, оно затронуло десятки тысяч жителей Делмарвы? Это были они. Линия электропередачи. Убытки исчисляются миллиардами.

– Миллиардами, – эхом повторил Диклан. Сумма казалась слишком огромной, чтобы уложиться в голове. – С какой целью?

– Модераторы не знают или, по крайней мере, этого нет в документах. Хотя, кажется, я догадываюсь. Прошлой ночью я сравнил даты и время диверсий со всплесками энергии, и они совпали. Идеально совпали. Думаю, Ронан с товарищами сосредоточились над устранением препятствий с энергетических линий, чтобы сделать их сильнее. Каждый их акт вандализма вызывает цепную реакцию, которая приводит к тому, что давно бездействовавшая линия под Бостоном и Кембриджем тоже начинает просыпаться. В последнее время у Мэтью стали реже случаться сонные приступы?

Диклан не знал. Он не спрашивал. А Мэтью не говорил. Теоретически в последнее время Диклан безостановочно размышлял лишь о том, как обезопасить свое будущее, то есть о живительном магните, но фактически единственное, что безостановочно занимало его мысли, – Джордан Хеннесси.

– Я бы не удивился, – сказал Адам. – Всякий раз после подобного всплеска он должен замечательно себя чувствовать.

Диклан не усматривал тут проблемы, о чем и сообщил.

Адам указал на жуков.

– То есть ты не видишь в этом проблемы?

– Я вижу то, что в перспективе может означать, что мой брат будет способен бодрствовать самостоятельно, верно?

Голос Адама оставался терпеливым, словно Диклан был ребенком.

– Умножь это на тысячи. Представь себе мир, в котором все то, что приснил Ронан Линч на протяжении последних лет, начнет пробуждаться. Не лет, десятилетий. Веков. Вспомни о легендах, которые вполне могли прийти из снов. О монстрах. Драконах. Минотаврах. Сколько из этих тварей выдумка, а сколько сны, которые сейчас спят только потому, что их сновидцы давно мертвы? В настоящее время Ронан ограничен лишь мощностью линии. Однако сколько на свете таких Ронанов? Что они могли бы натворить, если бы их ничего не сдерживало? На секунду перестань печься о Мэтью и подумай.

Медленно в сознании Диклана начала разворачиваться картина будущего, в котором честолюбивые сновидцы способны разрушить экономику, изменить мир искусства, приснить бесчисленное количество оружия. Мастерство Ниалла и Ронана не представляло угрозы, потому что было ограничено не только способностями, но и сферой их применения – они мечтали жить в мире, какой он есть. Однако, подумал Диклан, некто, наделенный абсолютной властью и не имеющий никакой системы сдержек и противовесов, кто-то с амбициями…

– Вопрос не только в том, чтобы не дать Мэтью уснуть, – сказал Адам. – Дело намного серьезнее. Целая стратегия.

– Это так не похоже на Ронана.

– Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что нам надо поговорить о Брайде?

Брайд.

– Диклан, – произнес Адам, – у Модераторов есть особые экстрасенсы. Они называют их Провидцами. Так вот эти Провидцы способны заглянуть в будущее, и они полагают, что Ронану и его спутникам приснится апокалипсис. Именно поэтому Модераторы пытаются убить его, Хеннесси и Брайда, они считают, что их троица собирается устроить конец света.

– Однако есть кое-что еще, – продолжал Адам, понизив голос. – Сущность, которая уничтожила бы мир, если бы смогла подобраться ближе, она своего рода коллективный кошмар. Я столкнулся с ней, когда в последний раз входил в транс. Сновидец смог бы принести ее сюда. Им даже не пришлось бы делать это специально. Ты сам видел, на что способен Ронан. Один неудачный сон при достаточном количестве энергии, чтобы воплотить его в реальность, и игра будет окончена. Я пытаюсь сказать, что, возможно, Модераторы правы. Подумай об этом. Их слова не лишены смысла. И это не считая предположений о более грандиозных замыслах, чем просто усиление энергетических линий.

На мгновение они замолчали. Диклан присел на бетонную скамейку и оглянулся на Гарвард. Он вспомнил, как Ронан приехал сюда в начале семестра, чтобы подыскать квартиру, и Диклан действительно верил, что ради Адама у его неугомонного брата, возможно, получится жить тихой и спокойной жизнью.

– Он тебе звонил? – спросил Диклан, уже зная ответ, зная наверняка, но не из-за всего того, что рассказал Адам, а из-за всего того, о чем он промолчал.

Адам молча посмотрел на него.

– Ты доверяешь Ронану? – спросил Диклан. Он полагал, что его брат мог быть кем угодно, только не убийцей. Даже в худшие моменты он хотел уничтожить лишь себя, однако прежний Ронан ничем не напоминал парня, с которым он разговаривал по телефону в последний раз. Его главный недостаток не злодейство, а безрассудство.

Адам выглядел задумчивым.

– Я не доверяю Брайду.

– Это не ответ на вопрос.

Однако Адам просто смахнул оставшегося жука обратно под скамейку и повернулся лицом к надвигающемуся закату.

В этот момент Диклан осознал, что Адам Пэрриш подпустил его ненамного ближе, чем тех ребят из очереди за вафлями. Чуть приоткрыл завесу, обнажив лишь часть проблемы. Не той, что можно поделиться с приятелями по Гарварду, но все же. Он выдал необходимый минимум информации. Только суть. Не больше. Реальная близость и правда остались зарезервированы лишь для одного человека, и отношения Диклана с этим человеком были единственной причиной, по которой ему дали возможность хоть краем глаза взглянуть на проблемы Адама.

– И что, по-твоему, я должен с этим делать? – поинтересовался Диклан.

– Он отвечает на твои звонки? – спросил Адам.

25

Впрошлом в семье Линч никогда не говорили о снах.

Казалось непостижимым, что в доме, где грезы являлись основным источником дохода, двое из пяти домочадцев снами, а еще двое сновидцами, эта тема не обсуждалась. Ниалл Линч продавал грезы на черном рынке, Диклан принимал звонки от покупателей, однако они избегали разговоров. Поскольку Аврора была сном, Ниалл всегда понимал, что, если с ним что-то случится, она мгновенно уснет, а их дети останутся сиротами, но и об этом предпочитал молчать. Когда Ронан случайно приснил брата и ему пришлось осваивать науку, как предотвращать подобное, это тоже не стало темой для дискуссии.

В какой-то момент Ронан уверился, что он такой один во всем мире, и эти мысли едва не прикончили его, и все же никто не поговорил с ним об этом.

Оглядываясь назад, Ронан снова и снова пытался взглянуть на это с точки зрения Ниалла и Авроры. Возможно, они полагали, что дети с меньшей вероятностью выболтают их секрет, если не смогут подобрать для него слов. Или думали, что Ронан перерастет свой дар, если не заострять на нем внимания. А может, настолько утратили веру в людей, что даже собственных сыновей причисляли к числу не заслуживающих доверия.

Ронан уже не помнил, как впервые принес что-то из сна. Не помнил он и как приснил Мэтью. Однако в его памяти отложился один из тех редких случаев, когда разговор коснулся его снов.

Он был еще ребенком. Ронан не помнил точно, существовал ли уже Мэтью. В этом смысле воспоминания были очень схожи со снами – детали, которые не казались на тот момент значимыми, просто опускались. Он играл в поле позади Амбаров, сейчас на его месте пруд, который они с Адамом выкопали, но в то время раскинулось густо заросшее пологое пастбище. Ронан был слишком мал, чтобы его отпускали гулять одного, поэтому Аврора оставалась рядом, читая книгу в тени дерева и время от времени смеясь про себя.

Насколько идиллической, должно быть, казалась картина, думал Ронан сейчас. Юный Линч, кувыркающийся в траве высотой по пояс. Прекрасная Аврора в одном из своих легких платьев, с золотистыми, как у Мэтью или Брайда, волосами, растянувшаяся под деревом на траве с книгой в руке, другой рукой доставая виноград из принесенной с собой корзины. Легкие облака над головой в летней синеве неба казались столь же манящими и сонными, как пуховое одеяло.

И Ронан заснул. Не помнил как, помнил лишь момент пробуждения. Открыв глаза в высокой траве, он не смог пошевелиться. Спали не только его ноги, а весь он, разум взирал сверху вниз на тело, распростертое в траве неподалеку от его прекрасной, милой матери.

Затем в памяти всплыл момент, как он достает что-то из травы рядом, чтобы показать Авроре. Это была книга, похожая на ту, что она читала, только намного меньше, размером с его детские ладошки.

– Что у нас тут? – спросила она, откладывая чтение в сторону.

– Открой ее.

Аврора раскрыла крошечный томик. Вместо страниц внутри оказалось летнее небо, украшенное парящими белыми облаками. Она ткнула рукой в книгу, наблюдая, как облака расступаются вокруг пальцев. Казалось, небо было не только в книге, но и над ней, страница и одновременно небо, двумерное и трехмерное, высящееся вверх.

– Ты только взгляни на себя, мистер Невероятный, – нежно прошептала Аврора. Она несколько раз открыла и закрыла книгу, чтобы посмотреть, изменится ли небо. Оно менялось. День переходил в ночь и опять сменялся днем. Солнце уступало звездам и вновь солнцу.

– А теперь давай ее закопаем.

– Закопаем, – эхом повторил Ронан. Он хотел показать книгу Диклану.

И Ниаллу. Поставить ее к себе на полку.

Аврора встала и отряхнула траву с юбки.

– Из таких маленьких вещиц, как эта, получаются замечательные секреты. Крайне важно не забывать о них.

Помнить казалось неважным. Важнее показать кому-то. Ронан попытался понять.

– Надолго?

Мать поцеловала его в макушку.

– Навсегда.

Навсегда?

– Кажется, местечко довольно милое, – сказала Хеннесси. – Мы здесь, чтобы уничтожить его?

Миновав акры высохшей неубранной кукурузы, Буррито подъехал к дому, настолько древнему, что он имел имя. «Барнхилл» – гласила надпись на кирпичном столбе у подъездной дорожки. Поля кукурузы упирались в аккуратный маленький дворик перед квадратным белым домом, за которым простирались заросли сухой болотной травы, а еще дальше, судя по всему, болота, ведущие к морю. Все вокруг казалось пронизано чарующей пустынной красотой. На такое место не наткнешься случайно.

Ронан согласился с Хеннесси. Место и правда выглядело приятным.

Чем-то напоминало Амбары и совсем не вызывало желания его уничтожить.

Брайд не ответил, он молча смотрел на дом, пока невидимый автомобиль приближался к гаражу. Их наставник словно все еще не пришел в себя после фермы серверов, хотя Ронан никак не мог взять в толк, что с ним не так. Хотелось бы ему думать, что причина в бремени ответственности на его плечах, увлеченности их общей целью, однако никто не вкладывался в это дело так, как Брайд. Но он казался отстраненным. Погруженным в себя. Парню подумалось, что мужчина ведет себя, словно зол или разочарован Ронаном и Хеннесси, впрочем, он никак не мог решить, что же они такого натворили, чтобы так досадить Брайду.

– Возьмите вещи, – наконец выдал он, торопясь открыть дверцу. – Нет, не только меч. Сумки тоже.

– Мы останемся здесь? – удивился Ронан. В окнах горел свет, дом определенно выглядел обжитым. Не в стиле Брайда. Совсем нет.

– Если мы собираемся убить людей и присвоить их дом, – сказала Хеннесси, – могу я первым делом поесть? Вообще-то, думаю, я могла бы съесть хозяев. Я настолько голодна, что готова съесть ребенка. Там будут дети?

Однако Брайд, еще более равнодушный к ее шуткам, чем был в начале их путешествия, уже покинул салон автомобиля и почти дошагал до крыльца. Ворча, Ронан взвалил на плечо сумку и ножны с «Превращены в кошмары» и последовал за ним. Хеннесси успела преодолеть лишь пару ступенек крыльца, чтобы присоединиться к ним, как за дверью послышались шаги, много шагов.

Ронан и Хеннесси обменялись взглядами за спиной Брайда.

Она выглядела не менее ошеломленной, чем он.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась невысокая женщина со светло-коричневой кожей и темно-каштановыми волосами, зачесанными назад. И хотя внешне она мало походила на Хеннесси, однако ее испуганный, измученный вид напомнил Ронану, как выглядела его подруга, когда он впервые ее встретил. Те же попытки скрыть усталость и испуг под совершенно иным выражением лица, точь-в-точь как Хеннесси, вот только они все равно легко угадывались во взгляде и натянутой улыбке. Едва женщина увидела гостей, следы усталости и страха на ее лице немного поблекли, сменившись любопытством и настороженностью.

Хорошо, подумал Ронан. Правильная реакция на троицу, возникшую на ее пороге.

Она оглядела Брайда с головы до ног, а затем оглянулась через плечо.

– Это он?

Несколько голосов у нее за спиной слились в хор юного нетерпения.

– Он здесь!

– Это он?

– Я же говорил, что он приехал? Я говорил.

– Это Брайд!

– А Джордан Хеннесси?

– Да! Я вижу ее! Вижу!

– А Ронан Линч?

– Он высокий и лысый! И у него есть меч!

Дети навалились на мать, как волна, набегающая на берег, и остановились, едва не попа́дав через порог на крыльцо. Пять счастливых лиц на пяти разных уровнях роста. Они зашикали друг на друга, потолкались локтями и уставились на Хеннесси и Ронана, стоящих позади Брайда.

Ронан и Хеннесси вновь переглянулись.

Совсем не такую реакцию на их появление на чужом пороге Ронан счел правильной.

Однако ему даже нравилось.

– Вам стоит уже войти, чтобы они смогли дать волю своим любопытным лапкам, – произнесла женщина. – Знаю, вы здесь не ради меня, но все же…

– Анжелика, – сказал Брайд, ступая мимо нее в узкий коридор. – Анжелика Алдана-Леон. Да. Я знаю. Они мне сказали.

Рот женщины распахнулся от удивления, а Брайд поднял сжатый кулак и обратился к пятерым детям:

– У меня есть подарки, но вы получите их не раньше, чем отгадаете, что это.

– Те самые семена?

– Ты настоящий?

– Он же велел не спрашивать об этом!

Брайд разжал кулак и уронил по одному зернышку в каждую из протянутых ладошек.

– А теперь вопрос: как заставить их расти?

Дети начали совещаться, словно в игровом телешоу. Затем один прошептал ответ другому, и они вместе хлопнули семенами в ладоши. В руках обоих мгновенно вспыхнули ярко-голубые лилии, и лишь тогда, по-дурацки глупо, Ронан осознал, что все они сновидцы, каждый из этих детей, и Брайд, должно быть, также приходил в их сны и показывал эти присненные семена, которые обещал им подарить.

Ронан порылся в себе в поисках ревности, которую когда-то испытал к Рианнон, но сейчас он совсем ее не чувствовал.

– Дети рассказали, что это вы остановили… – обратилась к ним Анжелика и сделала жест рукой у глаз и носа. Ночная грязь.

– Жижа! – выкрикнул один из мальчиков.

– Спасибо. Огромное спасибо. Не знаю, как отблагодарить вас за то, что вы делаете, так что просто спасибо, вы спасли их, – с чувством сказала Анжелика.

– Не за что, – ответил Брайд. – Не знаю, как долго это продлится, но мы будем продолжать работать.

Ронан уставился на детей, которые глазели на него в ответ. Теперь он догадался, почему Анжелика выглядела испуганной и измученной. Сновидцы. Маленькие сновидцы, каким и он был когда-то, только они росли в мире, где нехватка энергии убивала их. Парень задумался, сколько сновидцев умерло от ночной грязи, даже не догадываясь о существовании себе подобных, не ведая, что можно спастись, просто переехав в место, где больше энергии.

Вот почему они делали то, что делали.

Он взглянул вниз. Один из детей вцепился в его руку и тряс ее, пытаясь заставить его следовать за собой. Другая заливалась смехом, поскольку на ее плече пристроилась Бензопила, изо всех сил стараясь быть необычайно осторожной со своими когтями.

«Аналогично, Бензопила», – подумал он.

Третья обняла его за ногу, и Ронан, не раздумывая, положил руку ей на макушку, невольно вспомнив Мэтью и Опал. За последние несколько недель он совсем позабыл, каково это – обнимать и быть обнятым. Казалось, прошла вечность с тех пор, как он испытывал это маленькое утешение.

Анжелика что-то быстро проговорила по-испански, и дети начали шумно спорить между собой.

– Дети покажут, куда вы можете положить свои вещи, – уже по-английски обратилась она к гостям. – Простите, парни, но это всего лишь двухъярусные кровати. У нас не так много места.

– Все в порядке, – ответил Брайд. – Было бы замечательно принять душ и перекусить перед сном.

Хеннесси увели в другую сторону, а Брайд и Ронан оказались в спальне с обещанными двухъярусными кроватями. В них не было ничего особенного, просто самодельные спальные места, сколоченные из грубо обработанного дерева, с резкими углами, и между тем вся обстановка казалась уютнее, чем в любом другом месте, где они останавливались с тех пор, как пустились в бега.

Впрочем, Брайду, похоже, было все равно. Не успел он молча поставить сумку на нижнюю койку, как тут же развернулся к выходу.

– Подожди секунду, – сказал Ронан. – Одну чертову секунду.

Брайд остановился, и Ронан едва не растерял весь свой запал. Он не ожидал, что мужчина прислушается.

– Что мы сделали? – спросил Ронан.

Прищурив глаза, Брайд слегка покачал головой.

Парень продолжал настаивать:

– Разве мы не старались? Чего еще ты от нас хочешь? Мы идем туда, куда ты говоришь идти, делаем то, что ты велишь нам делать. Ты просишь слушать, и я слушаю. Что я такого сделал? Где напортачил?

Выражение лица Брайда изменилось.

– Я не сержусь на тебя. С чего ты так решил?

– Я уже не знаю, что и думать.

– Я тоже, – сказал Брайд. – Почему последние несколько дней Адам продолжает искать тебя в снах?

Tamquam.

– И почему, – продолжал Брайд, – ты держишь его на расстоянии?

Внезапно Ронан почувствовал, как его лицо вспыхнуло, а руки похолодели. Он не предполагал, что Брайд узнает.

– Ты его не знаешь. Он не отступит. Адам дотошен. И он переживает. Тот факт, что едва появилось больше энергии и он нашел способ разыскивать меня в пространстве снов, просто еще раз все это доказывает. Если я позволю себе встретиться с ним во сне, он не оставит в покое Модераторов и прочую фигню, пока не решит проблему. А я не собираюсь становиться тем, из-за кого его вышвырнут из Гарварда.

– Ради его же блага, – произнес Брайд, но не так, будто верит или нет, а словно предвосхищая продолжение тирады Ронана. Мужчина посмотрел в сторону, и на его лице опять появилось то выражение, которое уверило Ронана, что он ими недоволен.

Сдвинутые брови, прищуренные глаза, плотно сжатые губы. Не тот непринужденный человек, с которым они познакомились пару недель назад.

– Нет, я не сержусь на тебя, – тихим голосом, почти про себя сказал Брайд. – Вы сделали все, на что я надеялся. Вы с Хеннесси оказались совсем не такими, как я ожидал. Лучше, чем я ожидал.

Ронан открыл и снова закрыл рот. Это было настолько противоположно тому, что он ожидал услышать, что парень начисто лишился дара речи.

– Так что нет, я не сержусь, – продолжил Брайд. – Я устал. Горжусь вами. И немного в замешательстве. Я знаю, что ситуация не может остаться такой навсегда, и поэтому мне грустно. Даже сейчас мы работаем над тем, чтобы все изменить, и такой момент может больше не повториться. Это нелепый способ мыслить, когда больше интересуешься настоящим, чем будущим, и если бы ты или Хеннесси поступали подобным образом, я бы постарался этого не допустить. Я не собьюсь с пути. Уверен в этом. Но могу себе это представить. Это на себя… на себя я злюсь.

Услышать все эти слова значило для Ронана больше, чем он думал, даже если он не совсем их понимал.

– Мы почти приблизились к последнему шагу, – сказал Брайд. – Осталась только плотина. И затем это будет совсем другая игра.

– Тогда почему мы здесь? – спросил Ронан, и Брайд прискорбно скривил губы, что навело Ронана на мысль, что мужчина ожидал от него какого-то вопроса, хотя парень никак не мог додуматься, какого именно.

– Это ваша награда. Чтобы вы могли увидеть причины, по которым мы это делаем, поспать ночь на настоящей подушке и насладиться благодарностью нескольких голосов из множества, с уст которых все последние дни не сходят ваши имена. Ты герой. Наслаждайся.

Герой. Такое непривычное понятие. Ронан слишком долго был злодеем или вообще никем. Тем, у кого неприятности, тем, кто ходячая ошибка, тем, кого преследуют, тем, кого обвиняют. А до этого всего лишь ребенком-сновидцем. Секретом. Всегда. Теперь же он оказался героем для семьи юных сновидцев, которым никогда не придется познать одиночество.

И Брайд, и Ронан одновременно вздрогнули, услышав пиликанье. Присненный телефон. Ронан уже и забыл, что у него вообще есть телефон; он не пользовался им со времен того единственного звонка Диклану.

На этот раз это снова оказался Диклан. Само собой визуально определить звонившего не представлялось возможным, так как присненный гаджет выглядел просто как прокол туннеля. Тем не менее что-то в настойчивом жужжании кольца сильно намекало на то, что это именно он.

Момент был не самый удачный. Брат принадлежал другому миру и другой временной шкале, однако, взглянув на Брайда, Ронан постучал пальцем по уху, принимая вызов.

– Дикло.

– Отлично, получилось.

– Как ты это сделал? – спросил Ронан.

– Мне пришлось снова арендовать автомобиль, в котором мы были, когда ты звонил мне в прошлый раз, и отыскать звонок в журнале входящих. Ввести ту тарабарщину, которая определилась как твой номер, конечно, не удалось, но я просто нажал на повторный вызов.

– Подожди, о какой машине ты говоришь?

Диклан не потрудился ответить.

– Я хочу, чтобы ты пришел на мессу в эти выходные.

Ронану потребовалось мгновение, чтобы проанализировать его требование. Абсолютно привычное требование, которое за последние пару лет Диклан провозглашал бесчисленное количество раз, в результате чего Ронан закатывал глаза и вставал в несусветную рань, чтобы успеть на одиннадцатичасовую мессу со своими братьями на другом конце штата. Сейчас это больше походило на чьи-то чужие воспоминания. На сон.

Ронану пришло в голову, что, возможно, есть причина.

– Что-то случилось? Мэтью в порядке?

– Семейное собрание, – отрезал Диклан, его Дикланизм не переставал раздражать. «Семейное собрание» означало, что старший брат собирается погрозить пальцем перед носом младших.

– На тему?

– На тему будущего.

– Блин, так ты серьезно насчет мессы? Это всего через два дня.

– Я в тебя верю.

– У нас целая толпа плохих парней на хвосте.

– Назови церковь, место, и мы будем там.

Брайд выжидал, вскинув бровь.

– Меня хотят видеть братья, – сказал ему Ронан. Его пульс почему-то участился, то ли от мысли об этом, то ли от идеи сообщить о мессе Брайду. Он не мог сказать точно, от чего именно. – В эти выходные.

– С кем ты разговариваешь? – спросил Диклан. – Это Брайд?

– У нас встреча с Илидорином, – тихо напомнил Брайд.

– Мне надо подумать, – сказал Ронан в трубку. – Я далеко от Бостона.

– Что для тебя важней? – спросил Диклан. – Я бы не стал просить из-за пустяка.

Брайд все еще наблюдал за ним с тем же выжидательным выражением на лице, задержав руку на дверной ручке, собираясь присоединиться к маленьким сновидцам, к которым они приехали.

– Мне нужно идти, – сказал Ронан. – Я тебе перезвоню. – Он сбросил вызов.

Он почувствовал, что, наконец, понял, о чем говорил Брайд за секунду до звонка, потому что теперь также чувствовал себя раздираемым между возможностью хоть на несколько минут снова увидеть братьев и осознанием того, что сновидцы практически на пороге завершения первой части их начинания, и тем, как изменится мир, как только последнее препятствие на линии Илидорина будет устранено.

– Я не стану говорить, как тебе поступить, – произнес Брайд. – Однако пойду дальше. Я не могу остановиться, когда конец так близок.

– Знаю, – ответил Ронан.

Оказывается, быть героем не так просто.

26

Мэтью шел.

На этот раз не просто блуждал, а решительно шагал. Диклан сказал, что разговаривал с Ронаном, а после отправился по делам, велев Мэтью оставаться дома. Он не говорил, что эти два события как-то связаны, однако мальчик догадывался, что это так. Ему приходилось гадать, потому что, что бы ни говорил Мэтью, Диклан по-прежнему избегал настоящего общения с ним. Он доверял Джордан, если вообще был способен кому-то доверять, и продолжал показывать Мэтью собак. Все это наполняло мальчика плохим предчувствием, что вдобавок к его прежнему дурному настрою заставило его идти.

Не блуждать.

Идти.

Как человек, не как сон.

Он шел, опустив голову и спрятав руки в карманах ярко-синего пуховика. Вид его кроссовок, ритмично шлепающих по тротуару, заставил Мэтью прибавить шагу и твердости походке, темный асфальт и бордюры мелькали под ногами. Диклан считал нелепыми эти огромные белые кроссовки. Теперь он понимал. Хотя не сообразил раньше, когда только купил их, он был невероятно взволнован, что смог накопить нужную сумму денег. Разве они не супер? – спросил он, и Диклан пробормотал что-то вроде: – Это самая запоминающаяся пара обуви, которую я когда-либо видел. И Мэтью по своей наивности решил, что они понравились брату так же сильно, как и ему.

Он размышлял, каким идиотом он был, и его уши пылали огнем. Каким дураком всегда и во всем.

Нелепой казалась даже сама мысль о том, что он радовался, накопив сумму, достаточную для покупки обуви. Мэтью еженедельно получал деньги на карманные расходы за выполненную по дому работу. Это правило завела еще Аврора в Амбарах, а Диклан продолжил его придерживаться даже после их переезда в город. Мэтью никогда не задумывался, насколько это справедливо по отношению к нему. Да, разумеется, он получал плату за порядок в собственной комнате, пропылесосенные ковры, разгруженную посудомойку, натертую сосновым очистителем входную дверь городского дома, уборку мусора в «Вольво» Диклана после школы.

Боже, даже думать об этом казалось невыносимо. Просто невыносимо. Это просто деньги Диклана, которые старший брат подкидывал на карманные расходы глупому малышу, который так и остался дурачком, даже когда вырос. Все его школьные друзья подрабатывали, обслуживая столики или стоя за кассой, в то время как он получал довольствие в кружке, оставленной на кухонном столе. И сейчас происходило все то же самое: ему подкидывали деньжат на карманные расходы за случайные заказы в качестве одолжения его старшему брату, ну и потому что сочли младшенького Диклана милым, а его любовь к уродливым кроссовкам забавной.

Мэтью продолжал идти все дальше и дальше. Сердито топая. Он миновал их район, переполненные посетителями рестораны, симпатичные кирпичные дома с яркой вечерней подсветкой, прошагал мимо небольшого круглосуточного магазинчика, напомнившего ему тот, у которого иногда, возвращаясь домой, останавливался Диклан, вспомнив, что забыл на неделе купить молоко. Он подумал о тех долгих минутах, когда они просто сидели в машине у магазина, а Диклан смотрел в пустоту, прижав чек на молоко рукой к рулю. Мы не едем домой? – мог спросить Мэтью. Играй в свою игру, – отвечал Диклан, и Мэтью играл, просто играл в какую-то глупую игрушку на телефоне, в то время как старший брат порой на протяжении часа сидел на заправке в пяти минутах езды от дома, не собираясь возвращаться туда. И Мэтью ни разу не спросил, почему они там сидели или о чем думал Диклан, или ненавидел ли он свою жизнь.

А эта история с живительными магнитами, которую они затеяли, чтобы якобы обезопасить его, при этом ни слова ему не говоря?

Все вокруг продолжали обращаться с ним, словно он домашний питомец.

Ноги Мэтью несли его вперед, все дальше и дальше от дома. «Дома». В кавычках, потому что домом без кавычек он считал Амбары или таунхаус в Вашингтоне. А вот «дом» – это квартира в Фенуэй, которую Мэтью про себя называл «Брови Старикана», поскольку детали отделки над окнами очень напоминали толстые нахмуренные брови. Апартаменты имели семь комнат, и каждой из них Мэтью мысленно присвоил имя. Дважды. В первый раз он нарек их в честь Семи гномов, а второй по названиям семи смертных грехов. Веселое обжорство – кухня. Стыдливая лень – гостиная. Угрюмая похоть – спальня Диклана. И так далее. Брату нравилась квартира. Мэтью мог с уверенностью сказать, что нравилась. Диклану пришлась по душе жизнь в Бостоне, хотя мальчик и не знал точно, что именно эта самая жизнь подразумевала. Брат не обсуждал это с ним. Диклан не сказал, что чувствует себя счастливее, однако это и так было очевидно. Отчего на душе Мэтью стало еще хуже.

Намного хуже.

Он не знал причину.

Ноги сами привели его в ту часть города, что казалась ближе к воде и дальше от людей и заведений.

Неподалеку располагался приподнятый участок шоссе, резко заканчивающийся обрывом и зарослями сорняков внизу, словно готовая декорация для сцены в стиле экшен.

Диклан был бы крайне недоволен, обнаружив его здесь.

Когда Мэтью узнал, что он сон, Диклан сказал, что он такой же Линч, как и старшие братья, однако теперь Мэтью понимал, что это была ложь. Потому что его не заставляли ходить в школу. Не готовили к будущему. За ним ухаживали, его любили и им управляли. Суть в том, размышлял мальчик, что в жизни Диклана он был всего лишь вещью. Предметом грез. Щенком, которого нужно выгулять, чтобы он растерял энергию, а затем завести «домой».

Его внимание привлек пустующий строительный кран, невероятно роскошный. С огромной стрелой, похожей на лестницу, и крюком на конце.

«Я должен залезть на него», – без колебаний решил Мэтью.

И он полез. Сперва вскарабкался по основанию, а затем перебрался на стрелу, все выше, выше и выше. Мальчик представил, как взбесился бы Диклан. Ну и хорошо, подумал он. Замечательно, отлично. «Но я же велел тебе сидеть дома, – растерянно сказал бы Диклан. – Ты должен как послушная игрушка быть там, где я тебя оставил».

Отчасти он жалел, что вообще узнал о том, что он сон.

Добравшись до вершины стрелы, Мэтью закрыл глаза. Когда-то он представлял, что воздух – это бесконечное объятие, но, похоже, сейчас эта приятная мысль не будоражила его воображение.

Как много времени ему потребовалось, чтобы осознать, что он якорь в жизни Диклана.

– Боже мой!

Открыв глаза, он заметил, что за ним наблюдает крошечная фигурка человека. Маленькая Джордан. Ну, вернее, обычная Джордан, только очень далеко внизу.

Она прикрыла глаза рукой.

– Ага, так и знала, что это был ты!

– Тебе не заставить меня спуститься, – сказал Мэтью.

– Чертовски уверена, что нет, – согласилась она. – Вот только довольно трудно беседовать, когда ты там, а я здесь.

– Перестань говорить со мной, как с ребенком. Я все вижу, и мне это не нравится.

Джордан скрестила руки на груди – поза, отлично читаемая даже с высоты подъемного крана.

– Ладно, тогда получай: взобраться на палку в небо – не самый разумный способ решения проблемы любого рода, однако глупость – твое право, поэтому, если хочешь торчать там, просто дай знать, как долго, чтобы я понимала, мне просто подождать внизу или я успею смотаться за парой коктейлей.

– Почему за мной вообще нужно следить?

– Потому что ты залез на кран, приятель.

Мэтью обдумал ее слова, затем поразмыслил еще немного и после со вздохом спустился к поджидавщей его Джордан.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Ты прошел мимо моей студии. Не заметил?

Конечно, нет. Идиот.

– Так что случилось? – спросила Джордан, когда они двинулись обратно тем же путем, каким он пришел. – Решил поднять бунт? Это из-за того, что братья тебя обманывают?

И поскольку она просто спросила прямо, а не стала ходить кругами, Мэтью ей рассказал. Поведал ей все. Все, что его беспокоило: от большого к малому, и наоборот.

– Все это звучит по-настоящему фигово, сочувствую, – произнесла Джордан, открывая дверь студии в Фенуэй. Рука об руку они миновали коридор, направляясь к ее жилищу. – Мне кажется, проблема в том, что частично эта ерунда связана с тем, что ты сон, а частично просто с твоим взрослением, и, честно говоря, если бы меня спросили, я бы ответила, что оба варианта одинаково неприятны.

– Я бы так сделал, – сказал Мэтью.

– Что именно, приятель?

– Спросил бы тебя.

Мальчик улыбнулся, и Джордан громко расхохоталась в ответ. Она шутя дала ему пять, а затем толкнула дверь, впуская их в студию.

– Ну вот.

– Ого, – сказал Мэтью. – Это круто.

С тех пор как он был здесь в последний раз, Джордан проделала огромную работу над копиями «Эль-Халео» и «Мадам Икс». Перед каждым холстом стоял мольберт меньшего размера, с прикрепленными фотографиями оригиналов, набросками палитры, инструкциями и визитными карточками. Но все его внимание было приковано к выполненному на заказ портрету Шерри и ее дочери, с которым он ей помогал в самом начале. Картина еще не была закончена, однако лица клиенток выглядели замечательно, а цветовая палитра столь же сдержанной и прекрасной, как на полотнах Джона Уайта Александра, изображения которых художница прикрепила на мольберт рядом.

– Спасибо, – отозвалась Джордан.

– Они намного лучше, чем те странные штуки.

Остальная часть студии была заполнена работами привычных обитателей этого места – красочными, вытянутыми, обнаженными фигурами с грудями в форме огурцов.

– Не совсем, – ответила Джордан. – В смысле, Сарджент, несомненно, выигрывает на фоне творений Мистера Титьки. Вот почему Сарджент знаменит, а этот парень, ну, знаешь, просто парень. Однако мои картины – копии. Этот чувак, по крайней мере, создает что-то свое. Думаю, в этом и секрет. Я мало что знаю о живительных магнитах, но уверена, что никогда не смогу создать оригинального Сарджента.

Мэтью отодвинул в сторону подушку Джордан и присел на ярко-оранжевый диван.

– Как думаешь, что может помочь?

Девушка пристроилась на подлокотнике.

– Помнишь, что сказал тот мужик? Тот самый с причала, куда нас возил твой брат. Искусство как-то влияет на художника. Вопрос больше в самом создании, чем в создаваемом предмете. Думаю, это как-то воздействует на автора. Если ты потрясающий художник, пишущий прекрасные картины, то еще одна замечательная работа может ничего не значить. Это должно быть что-то другое, эмоциональная травма не совсем, то слово, скорее… энергия и движение. Одно порождает другое. Движение в их жизни, их техника работы каким-то образом улавливает силовую энергию, вторя ей. Мне так кажется. Я, правда, не знаю. И сейчас несу какую-то чушь, так что если тебе слышится отчаяние в моем голосе, так это потому, что я плету полную ахинею.

Мэтью нравилось, что она разговаривала с ним так, как с нормальным человеком.

– Значит, ты предполагаешь, что если создашь… не копию, э-э, то есть оригинал, то у тебя может получиться магнит? Потому что обычно ты делаешь только копии?

Джордан указала на него, щелкнув пальцами.

– В точку. Именно на это я рассчитываю. Вот только узнать, сработало ли это, не получится, пока он мне не понадобится, верно? Я сейчас работаю над одним оригиналом, над портретом твоего брата, но пока трудно сказать, действует ли он. А вообще в последние дни я почти не ощущаю живительные магниты, наверное, причина в том, что Хеннесси и Ронан делают с силовой линией. Ты заметил? Обратил внимание, что сонные приступы стали случаться реже?

Мэтью почувствовал невероятное облегчение, услышав, как она это произнесла, словно рассуждая о нормальных, обыденных вещах.

– Я не блуждал!

– Правда? Когда я впервые приехала, то ощущала магниты невероятно остро. Я чувствовала, как «Эль-Халео» что-то со мной делает, наверное, потому, что сильно нуждалась в энергии. Сейчас мне кажется, ее стало намного больше вокруг, поэтому я чувствую себя нормально, глядя на картину. То есть, конечно, она по-прежнему мне нравится. Однако не уверена, что если бы сегодня впервые ее увидела, то смогла бы заметить, что она чем-то отличается от обычной картины. Так что вряд ли я сразу пойму, удалась моя работа или нет.

– Можно испробовать ее на другой грезе, – предложил Мэтью. – Спящей. Чей сновидец умер. У нас в Амбарах таких много осталось от отца.

– А это отличная идея.

Голос девушки прозвучал так, словно она действительно имела в виду то, что сказала. Поэтому мальчик почувствовал себя достаточно смелым, чтобы спросить:

– Могу я взглянуть?

– Что? Ох. Портрет. Знаешь ведь, что я еще не показывала ему.

– Ага.

– Ты будешь единственным человеком, кроме меня, кто его видел.

– Ага.

– Ладно, хорошо, только мое эго очень уязвимо на этот счет, так что не вздумай сказать ничего плохого. А лучше вообще ничего не говори. Просто охни, и затем я быстренько уберу его обратно.

– Ага.

Потолки в студии были достаточно высокими, чтобы вместить небольшой балкончик; с него Джордан взяла большой холст, а затем, скорчив гримасу, развернула его у подножия лестницы лицом к Мэтью.

Мальчик долго смотрел на портрет.

– Неважно, скажи что-нибудь, молчание намного хуже, – выпалила Джордан, что ему тоже понравилось, так как заставило почувствовать, что ей небезразлично его мнение.

– Диклан хоть примерно знает, как выглядит портрет? – спросил Мэтью. И когда она покачала в ответ головой, он посмотрел на нее чуть пристальней, а затем спросил:

– Ты собираешься замуж за моего брата?

– Боже, парень, а ты не церемонишься. Я ожидала, ты скажешь, что передний план слишком перегружен или я что-то напутала с его носом.

– Почему он относится к тебе, будто ты настоящая? – спросил Мэтью.

Джордан долго смотрела на него, так же долго, как он на картину, а затем унесла портрет Диклана обратно наверх. Когда она спустилась, то присела перед ним на корточки и сказала:

– Потому что я и есть настоящая.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я разговариваю с тобой, приятель! Потому что у меня есть мысли и чувства! Не имеет значения, как ты сюда попал. Ты уже здесь.

Мэтью уставился на свои руки.

– Что, если Ронан создал меня таким? Вдруг это он сделал меня тем, кто я есть?

– Ну и что, даже если и так? – Она взяла его за руку и потрясла ее. – Как думаешь, почему у Диклана такие кудри? Почему ты считаешь Ронана засранцем? Каждому из нас что-то досталось от своих создателей. Наши тела функционируют, подчиняясь определенным правилам, с которыми приходится считаться. Мы не настолько разные, как тебе кажется.

Мэтью почувствовал, как сдается от ее последней фразы быстрее, чем смотался из «Бровей Старикана».

– Послушай, я не пытаюсь внушить тебе, что это легко, – сказала Джордан. – Справиться с тем, что ты сон. Я просто… просто имею в виду, если ты думаешь, что существует некая магия, которой можно оправдать, почему все так странно и неправильно и почему так сложно найти свое место в мире, что ж, так не получится.

В том, что действительно имеет значение, мы не отличаемся друг от друга. Твой братишка Диклан всего лишь делает вид, что считает это важным, поскольку так ему не приходится слишком задумываться о судьбе вашей матери и о своих чувствах по этому поводу. И потому что его пугает, что будь ты настоящим человеком, то вскоре вырос бы и бросил его, он остался бы без семьи и уже не знал бы, кто он такой. Вот. Вот тебе сеанс психотерапии за два доллара, не знаю, для тебя или для него, но вы можете поделить счет пополам.

– Ты реально крутая, – сказал Мэтью.

– О да, я такая, – она снова легко дала ему пять. – Так что скажешь о моей картине?

27

Хеннесси отлично помнила, как позировала для «Джордан в белом».

Джей все утро проплакала у зеркала на втором этаже их лондонского дома, а Хеннесси провела утро, наблюдая за ней через приоткрытую дверь. Она чертила фигуру матери на ворсе ковра, на котором сидела, вновь и вновь стирая рисунок, в попытках улучшить наклон ее плеч, изгиб шеи. Было сложно сказать, плакала мать по-настоящему или только для галочки. Она фотографировала свое отражение в зеркале на телефон, а затем проворно что-то в нем печатала.

Несколько часов спустя Джей внезапно появилась в холле, и хотя Хеннесси скрылась, опасаясь быть пойманной, мать обнаружила девочку замотанной в льняную занавеску в конце коридора.

– Маленькое привидение, – сказала она Хеннесси. – Пойдем в студию.

Хеннесси редко сюда пускали и тем более никогда не приглашали, поэтому девочка с благоговением приняла руку матери и на лифте поднялась с ней в студию на третьем этаже. Ничто не могло сравниться с мастерской Дж. Х. Хеннесси в расцвете ее карьеры. В этот тайный мир можно было попасть лишь двумя путями: на лифте с кодом доступа или по темной лестнице, ведущей к двери без ручки, открывающейся только ключом. Обстановка внутри представляла собой смешение старого и нового. Древние оконные рамы, гладкие белые стены. Старинный паркет, выкрашенный в современной черно-белой гамме. Огромные светильники, свисающие с потолка, подарки от коллег-художников, куча лампочек, сухих трав и листьев. Металлические торшеры, словно растущие из пола с фигурно вырезанными абажурами, отбрасывающими геометрические, кружевные тени. Цветные отпечатки пальцев усеивали каждую плоскую поверхность в помещении, включая белый рояль, где Джей беспечно пробовала новые краски. И конечно же, картины в разных стадиях завершения. Живые глаза. Выразительные руки.

Как только дверь лифта с шипением закрылась за ними, Джей на пару мгновений выглянула в одно из окон студии, а затем, не обнаружив там того, что искала, вернулась к Хеннесси, чтобы обрушить на нее все свое внимание. Мать заставила ее примерить несколько платьев, небрежно брошенных на диван. Девочка принимала различные позы на простом деревянном стуле. Джей взъерошила ее волосы, поиграла с косами, накрасила и стерла губы. И продолжала приговаривать, какой хорошенькой Хеннесси стала, какая замечательная картина получится у них вместе. Нет! Не картина. Серия картин. Выставка. Девочке казалось, все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Она смирно сидела на стуле, словно животное у шоссе, боясь пошевелиться, чтобы из относительной безопасности не угодить куда похуже. Ей было холодно в одной белой сорочке, но она не смела даже дрожать на случай, если мать вдруг вспомнит, что обычно не так обращается с дочерью.

Однако чары не рассеялись. Они работали целый день и весь вечер. На следующее утро Джей все еще была полна энтузиазма. Она заказала на завтрак невероятно роскошную выпечку в одной из местных пекарен, а затем они снова поднялись наверх, на этот раз по шаткой запасной лестнице, которая заканчивалась дверью без ручки, чтобы продолжить работу. Так прошли две недели: Хеннесси неподвижно сидела на стуле, боясь вздрогнуть, мать рисовала ее, а на лестничной клетке громоздились пакеты с доставкой еды навынос.

В какой-то момент Джей отложила кисть в сторону и потрясенно произнесла:

– Я создала тебя. Однажды ты вырастешь и превратишься в женщину, и тебя создала я.

Джей взглянула на дочь, и внезапно у Хеннесси возникло ощущение, что мать действительно видит ее, действительно пытается понять, каково оказаться на месте Хеннесси и какой должна быть ее мать.

Джей перевела взгляд с дочери на ее изображение на холсте и обратно, а затем поизнесла:

– Ты вырастешь такой прекрасной, – это был лучший момент в жизни Хеннесси.

А затем раздался громкий хлопок. Входная дверь. Билл Дауэр вернулся из своей поездки. Джей резко вскочила, с грохотом опрокинув табурет на пол. Все еще влажная палитра оказалась забыта на пианино. Дверь лифта с жужжанием закрылась.

Хеннесси осталась в одиночестве так быстро, что не успела понять, что произошло.

Девочка еще долго сидела на холодном стуле, не желая двигаться на случай, если мать вернется. Спустя час она натянула ткань, обернув ее вокруг себя, и подождала еще немного (маленькое привидение!). В конце концов, она позволила себе вздрогнуть и признать, что Джей не вернется.

Слегка вздохнув, Хеннесси прошлепала босиком по холодному полу до лифта, но обнаружила, что он не сдвинется с места без кода, которого она не знала. Тогда девочка подошла к двери без ручки, но и та не открылась. Она была закрыта на замок, а замочная скважина пуста.

Хеннесси оказалась заперта в студии.

Сначала она позвала очень вежливо, хоть и сомневалась, что родители ее услышат, снизу доносились их повышенные голоса.

Затем закричала. Начала стучать.

Наконец, сдалась. И стала ждать.

Наступила ночь.

Хеннесси вытерла слезы и включила торшеры, которые покрыли пол и стены резкими кружевными узорами. Она решила взглянуть на холст, над которым мать трудилась все эти недели.

Портрет был ужасен.

Худшая картина, которую Хеннесси когда-либо видела у своей матери. Изящный, милый, но простой и скучный портрет глупой, отважной маленькой девочки, неловко сидящей на стуле. Глаза казались мертвыми. Руки тоже. Хеннесси, которая уже давно начала учиться рисовать и отрабатывать технику, стало стыдно за мать. Ужасно, что она не вернулась сюда за дочерью и ее урчащим от голода желудком, но еще ужасней, что кто-нибудь когда-нибудь увидит это творение.

Хеннесси долго смотрела на холст, а затем начала считать, сказав себе, что если один из родителей придет за ней, прежде чем она досчитает до шестисот, то она откажется от своей затеи.

Шестьсот секунд прошло.

Восемьсот.

Тысяча. Хеннесси перестала считать.

Девочка обшарила ящики у стены и собрала все тюбики, которые могли понадобиться. Затем снова нанесла масляные краски на палитру матери, взяла кисть и начала рисовать. Пару минут спустя она вытащила из-за дивана большое зеркало и придала безжизненной модели на портрете настороженное выражение своего лица. Затем перекрасила в нежные тона скучные тени на белом платье. Чуть приподняла плечи озябшей девочки, изобразив не совсем дрожь, но желание поежиться. После каждого взмаха кистью Хеннесси вставала, сравнивая свои мазки с картинами в студии. Она вдохнула жизнь во взгляд. Придала выразительности рукам.

Она написала портрет, который должен был принадлежать кисти Джей. На это ушла вся ночь.

Картина Дж. Х. Хеннесси, созданная силами Джордан Хеннесси. Прежде чем мать вернулась за ней, прошел еще день, и к тому времени мысли Хеннесси путались, она горела в лихорадке, начавшейся во вторую ночь. Билл Дауэр снова ушел.

– Получилось лучше, чем я думала, – сказала Джей, глядя на холст, держа пальцы над своей подписью в углу, нарисованной Хеннесси всего пару часов назад. – Ох, Джордан. Хватит ныть. Возьми парацетамол внизу. Ладно тебе, тоже мне проблема. В следующий раз не станешь так долго прятаться и тогда не будешь чувствовать себя так паршиво.

Первой подделкой Хеннесси стала она сама.

Сидя на скрученном матрасе по соседству с яблочным пюре в подвале дома Алданы-Леон, Хеннесси достала присненный телефон и положила его на колени. Она оглядела полутемный подвал. Помещение было под завязку забито картонными коробками, словно семья еще не распаковала вещи либо, наоборот, собиралась съезжать. В одном из углов подвала пристроился небольшой письменный стол, заваленный тюбиками с красками для плакатов и дешевыми кистями. Также на нем валялось несколько порванных изрисованных листов, однако кто-то из детей вместо бумаги разрисовал крышку стола. Она уважала этого малыша.

Вздрогнув, Хеннесси велела телефону набрать номер Джордану.

Почти минуту раздавались лишь гудки, а затем:

– Джордан Хеннесси, – вежливо сказала Джордан, не узнав номер. – Алло?

Голос ударил Хеннесси, как мешок с камнями.

Ее лучшая подделка. Джордан, созданная Хеннесси. Столько лет вместе. Все остальные девушки мертвы. Почему Хеннесси не позвонила ей раньше? Как она могла забыть, что Джордан была единственной, кто заставлял это чувство внутри отступать? Ужасающий кошмар, ощущение Кружева, даже наяву.

Хеннесси все еще не произнесла ни слова. Она не знала, что сказать.

На другом конце линии послышался мягкий голос на заднем плане:

– Я схожу сам, получится быстрее, даже если идти пешком. Тебе взять бабагануш или нет?

Диклан Линч.

Диклан Линч.

Почему она удивилась, услышав его голос? Потому что ей было известно, что Джордан сбежала на его машине много недель назад.

Слова девушки доносились приглушенно, когда она отстранилась от трубки.

– Если ты платишь, тогда да. И захвати мне все гарниры, что у них есть. – А затем, снова вернувшись к телефону: – Простите, кто это? Не знаю, что вы хотели, но я вас не слышу.

Ее голос в трубке сильно отличался от того, которым она только что обращалась к Диклану Линчу. Для телефонного собеседника Джордан использовала холодный профессиональный тон, а привычную, настоящую интонацию адресовала Диклану Линчу. Второго варианта обычно удостаивались только Хеннесси и ее девочки. Они были единственными, кто важен.

Щеки Хеннесси вспыхнули.

– Алло? – сказала Джордан. Затем, снова обращаясь к Диклану: – Нет, думаю какой-то розыгрыш. Или связь плохая. Не стоит сразу предполагать худшее.

– Безопаснее предполагать, – сухо ответил Диклан, смех Джордан стих, когда она убрала телефон от уха.

Хеннесси повесила трубку.

Она откинулась на матрас.

И позволила себе подумать об этом. Именно этого она всегда хотела.

Дело не в том, что Хеннесси хотела, чтобы Джордан была несчастна без нее. В конце концов, она сама настояла, чтобы Джордан поехала с Дикланом, верно? Хеннесси смутно помнила. Тихий голосок в голове предполагал, что Джордан действительно могла прийти в голову подобная идея, и, тщательно сформулировав ее, она заставила Хеннесси подумать, что идея принадлежала ей. Но так ли это?

У нее возникла мысль подняться наверх и найти Ронана. Он должен помнить. Он был там в ту ночь.

Вот только найти Ронана означало найти и Брайда, потому что они делили одну спальню с двухъярусной кроватью, да и вообще казались неразлучны. Брайд непременно попытался бы обратить ее нынешнее плачевное состояние в очередной урок. А она не думала, что способна сейчас выдержать еще один.

В подвале было холодно. Хеннесси потянула на себя простыню, прикрывая плечи, и вновь перенеслась в воспоминания о студии Джей. Маленькое привидение.

Что, если Джордан ее разлюбила? Что если она никогда и не любила ее вовсе, а просто нуждалась в ней? Что, если в погоне за мечтами с Брайдом и Ронаном Линчем Хеннесси потеряла то единственное, что было настоящим в ее жизни?

Что вообще она здесь делала?

Они не были компанией трех сновидцев. Брайд и Ронан составляли одно целое. Хеннесси же была чем-то другим.

Она так устала от одиночества.

Так устала.

Девушка повертела в руках телефон. Даже он напоминал о том, как мало она принадлежала этому месту. Если бы не Ронан, в ее руках оказался бы не телефон, а Кружево, как на ферме Рианнон Мартин. Мысленно она сердито перебрала опции гаджета, пытаясь вспомнить, о чем просило ее подсознание и подсознание Ронана. Номера контактов. Громкая связь. Сообщения.

Таймер.

До встречи с Ронаном и Брайдом Хеннесси перед тем как заснуть, всегда ставила таймер. На двадцать минут. Именно столько она могла позволить себе поспать, прежде чем приходили сны. Со временем ей пришлось устанавливать таймер, даже когда она бодрствовала, потому что, оказалось, сон без сновидений в конечном итоге приводит к тому, что человек может заснуть даже во время рисования или за рулем автомобиля.

Таймер присненного ей телефона имел лишь одну настройку. Двадцать минут.

Чье подсознание было здесь виной, ее или Ронана? Которое из них решило, что в какой-то момент она снова придет к этому? Которое из них не верило в нее? Хеннесси задавалась вопросом, сможет ли вернуться к той прежней жизни. Когда спала урывками и все вокруг казалось иллюзией. Конечно, та реальность была намного хуже.

Само собой.

Она старалась не думать о голосе Джордан.

Старалась не думать о том, как звучал ее голос, обращенный к Диклану.

Маленькое привидение. Жизнь Джордан не давала Хеннесси покоя. У нее был точный ответ на вопрос, которая Джордан Хеннесси из них заслуживала право на существование.

Отвратительное чувство внутри росло и крепло. Девушка понимала, что, если пойдет к Ронану и Брайду, они затащат ее в сон, полный невообразимых вещей, полагая, что это напомнит ей о радости сновидения. Они никогда не задумывались, что единственное, о чем ей это напомнит, так это о радости их сновидения. Нет, она должна разобраться сама.

Ей так хотелось притупить это чувство хоть на пару минут.

Весь остальной мир мог спать спокойно.

Но только не Хеннесси.

28

Ронан, вздрогнув, проснулся.

Он лежал на верхней койке в комнате, которую делил с Брайдом. Было еще темно.

Парень осторожно перевернулся, чтобы посмотреть, спит ли Брайд.

Нижняя койка оказалась пуста, одеяло откинуто в сторону. Ронан схватил джинсы, брошенные в углу кровати, куртку, висящую на пластиковой голове единорога на стене, ботинки у двери.

И тихо вышел в коридор.

Брайд сидел на корточках над распростертым телом. Мэтью. Одна рука мальчика была поднята ладонью вверх, в ней лежала маленькая фигурка ястреба. Мэтью явно был мертв.

– Что ты наделал? – зарычал Ронан.

– Следствие – не всегда причина, Ронан Линч, – сказал Брайд. В конце коридора на мгновение появился Адам и так же быстро исчез.

– Что ты наделал?

– Проснись, – сказал Брайд.

Ронан, вздрогнув, проснулся.

Он лежал на верхней койке в комнате, которую делил с Брайдом. Было еще темно.

Парень осторожно перевернулся, чтобы посмотреть, спит ли Брайд.

Нижняя койка оказалась пуста, одеяло откинуто в сторону. Ронан схватил джинсы, брошенные в углу кровати, куртку, висящую на пластиковой голове единорога на стене, ботинки у двери.

И тихо вышел в коридор.

Брайд сидел на корточках над распростертым телом. Мэтью. Одна рука мальчика была поднята ладонью вверх, в ней лежала маленькая фигурка ястреба. Мэтью явно был мертв.

– Что ты наделал? – зарычал Ронан.

– Следствие – не всегда причина, Ронан Линч, – сказал Брайд. В конце коридора на мгновение появился Адам и так же быстро исчез.

– Что ты наделал?

– Проснись, – сказал Брайд.

Ронан, вздрогнув, проснулся.

Он лежал на верхней койке в комнате, которую делил с Брайдом. Было еще темно.

Парень осторожно перевернулся, чтобы посмотреть, спит ли Брайд.

Однако мужчина уже был рядом, лицом к лицу с Ронаном, он выглядел не похожим на себя и стоял пугающе близко.

Он не улыбался, но его рот был полон зубов.

– Чей это сон? – спросил Брайд.

Ронан, вздрогнув, проснулся.

Он лежал на верхней койке в комнате, которую делил с Брайдом. Белый поток зимнего света струился от окна. Было тихо, тем не менее у Ронана возникло то ощущение, что иногда бывает при пробуждении, чувство, что его разбудил звук. В данном случае крик.

Несколько секунд он лежал в постели, прислушиваясь, выжидая, и теперь ему показалось, что где-то в доме происходит очень напряженный разговор. Ронан слушал достаточно долго, чтобы убедиться, что проснулся или, по крайней мере, что этот сон не похож на предыдущие. Он оделся и направился к выходу.

На первом этаже, где на обеденном столе были разложены школьные принадлежности, никого не оказалось, поэтому Ронан спустился в подвал.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать всю картину.

Изображение женщины в развевающемся голубом платье полностью покрывало двенадцать сложенных друг на друга коробок. Его не приснили. Нарисовали настоящей краской, кое-где еще темной и непросохшей. Бутылочки с обычными школьными красками и бумажные тарелки с нарисованными на них детскими улыбающимися рожицами стояли на столе рядом – должно быть, Хеннесси рисовала с детьми. Казалось, дешевые школьные красители не слишком вязались с утонченной работой на коробках, но это была не магия, это была Хеннесси. То, в чем она хороша. В чем она великолепна.

Девушка стояла перед своей картонной мозаикой, прижав руку к розам, вытатуированным на шее, и опустив взгляд. На земле перед ней растекалась лужа рвоты.

Брайд был рядом, кровь струилась по всей длине его руки без единого намека на ранение. Он молчал, пока Анжелика кричала ему в лицо.

Все дети плакали.

Кэти свернулась калачиком и хныкала, обхватив колени руками. Есения всхлипывала и изредка что-то хрипло лепетала. Стивен держался стоически, наблюдая, как Анжелика отделывает Брайда, однако его рот сморщился, а на подбородке появилась ямочка, которая неприятно напомнила Ронану расстроенного Мэтью. Уилсон и Ана жались к Анжелике, уткнувшись лицами в материнскую рубашку. На ней тоже была кровь.

– Какого черта, – произнес Ронан, но его слова потонули в какофонии звуков.

– Несчастные случаи случаются, – сказал Брайд. – И неужели глядя на нее, ты можешь сказать, что она сделала это специально?

– Случайно или нет, не имеет значения, – рявкнула в ответ Анжелика. – Дорожно-транспортное происшествие – вот несчастный случай, но это не значит, что я оставлю детей играть посреди шоссе!

– Во сне я был всего на минуту позади нее, – указал Брайд. – Они никогда не были в опасности.

Анжелика обвела детей рукой.

– У нас с тобой совершенно разные понятия опасности! Я видела эти штуки… это существо. Видела. Это… – она подавила испуганное всхлипывание, и на мгновение ее гнев исчез.

Хеннесси подняла взгляд на Ронана, ее лицо казалось абсолютно спокойным. Но затем она моргнула, две слезинки тут же вырвались на свободу и покатились по ее щекам.

Ронан догадался.

Она принесла Кружево.

Брайд каким-то образом сумел избавиться от него, но Ронан понимал, что для привычной схемы вещей это уже не имело значения. Не победа над Кружевом и не их схватка привели к кровопролитию. Дело было в самом его существовании. В том, что, впервые столкнувшись с Кружевом, трудно было представить, что нечто подобное действительно может существовать. Особенно если до этой минуты ты не подозревал, что кто-то может так сильно тебя ненавидеть. Особенно если до этой минуты ты не знал, что можешь так сильно ненавидеть себя.

Кэти перестала хныкать и пустым взглядом уставилась в никуда.

Хеннесси взглянула на Ронана и покачала головой, еще одна слеза сбежала вниз по ее лицу.

– Мне так жаль, – сказала она Анжелике. – Так жаль. Я так со…

– Кто ты такая, что держишь это в своей голове? – перебила женщина. Затем свела брови, и выражение ее лица стало жестче. Ронан мог сказать заранее: все, что она сейчас произнесет, будет абсолютной правдой и абсолютно уничтожит Хеннесси. И прежде чем она успела открыть рот, Брайд поднял руку.

Он обернулся к Ронану и Хеннесси.

– Собирайте вещи. И садитесь в машину.

– Зачем? – хрипло спросила Хеннесси.

– А вообще забудьте про вещи. Я сам их принесу. Просто идите в машину, – велел Брайд. Он повернулся к Анжелике, и уже на пороге до Ронана донеслись его слова:

– Ты должна помнить, что снодивец тоже когда-то был ребенком, и не так давно.

Возле машины девушка остановилась как вкопанная и уставилась на нее и сквозь нее. И не потому, что та была невидима. Она смотрела в пространство прямо перед собой; глаза Хеннесси казались столь мрачными, а плечи поникшими, что Ронан обнял ее.

– Я тебе не кукла, Ронан Линч, – сказала она приглушенным голосом. – Убери от меня свои руки.

Однако парень прижал ее крепче, и она заплакала у него на груди.

Пару минут спустя появился Брайд с сумками Ронана и Хеннесси на плечах. Он выглядел измученным и опустошенным.

– Позвони брату, – сказал он Ронану. – Скажи, что мы можем встретиться на пару часов.

29

Между художником и его творением существовала связь особого рода, основанная на вложении. Порой вклад носил эмоциональный характер. Когда тема работы имела для автора особую значимость, придавая каждому мазку кисти весомость, неуловимую для взгляда. Или, возможно, технический вклад. Новый метод, сложный ракурс, художественный вызов, означающие, что нельзя ожидать успеха работы как само собой разумеющегося. А иногда вложение выражалось в банальной трате времени. Искусство требовало часов, дней, недель, лет целенаправленной работы. Все эти затраты означали, что любой опыт касательно создания произведения искусства поглощал. Музыка, беседы, телевизионные шоу, просмотренные в период работы над произведением, также становились его частью. Часы, дни, недели, годы спустя воспоминание об одном мгновенно вызвало в памяти воспоминание о другом, потому как они были неразрывно связаны.

Работа над копией «Мадам Икс» Сарджента в памяти Джордан всегда будет ассоциироваться с Хеннесси, от того, как усердно они вдвоем трудились над ней, процесс вышел настолько запутанным, что по итогу казалось, словно здесь приложил руку лишь один человек – Джордан Хеннесси.

Другая картина Сарджента – «Дочери Эдварда Дарли Бойта» – вызывала воспоминания о Джун и девочках, потому что, работая над ее копией, Джордан впервые задумалась о том, чтобы создать что-то подлинное. Она размышляла, как девочки Хеннесси с их поразительно, пугающе одинаковыми лицами могли бы послужить основой для эффектного портрета со схожей, обманчиво хаотичной, но вместе с тем удивительно организованной композицией.

Подделка «Темной леди» Ниалла Линча напоминала об атмосфере Волшебного Рынка и отчаянии, неизбежно надигающемся на них с Хеннесси в последние дни накануне убийств.

И копирование «Эль-Халео» Сарджента навсегда останется для нее сплетением печали и надежды. Тесно связанным с песней, возглавлявшей чарты в первую неделю ее приезда в Бостон, новым ярким знанием о существовании живительных магнитов, звуком голоса того маленького мальчика, проснувшегося на вечеринке Боудикки, своеобразием освещения в магазине «Блик», где она покупала новые кисти взамен испорченных, и сердцеостанавливающим шансом, что художники способны прогнать сны, если смогут создать нечто достаточно убедительное.

Джордан начинала осознавать, как стало возможным, что силовая энергия также оказалась вовлечена в процесс оценки произведений искусства.

– Само собой, Ронан не может сказать точно, когда приедет, – сказал Диклан.

Фраза прозвучала совершенно неожиданно, поскольку до этого он в своей монотонной успокаивающей манере рассказывал ей о Quantum Blue, новом голубом пигменте, изобретенном при помощи нанотехнологий и предназначенном для точного воспроизведения цвета идиллического «синего часа» греческих сумерек. Он по-прежнему занимал свое кресло, как и всегда, когда приходил в студию, закинув ногу на ногу, ослабив галстук, сняв пиджак и положив его на колено, словно только что пришел с работы, поскольку обычно так и было. Джордан не сказала, что портрет закончен, поэтому он продолжал позировать.

– Это не похоже на Ронана Линча не дать мне никакой информации для подготовки.

– К чему ты собрался готовиться? – спросила Джордан. Сама она испытывала смешанные чувства по поводу новости о том, что Ронан, Брайд и Хеннесси планировали нанести визит в Бостон, и все лишь из-за одного сурового факта: Хеннесси так и не позвонила. После десяти лет абсолютной взаимозависимости вдруг полнейшая тишина. Сперва она списала это на то, что Хеннесси не смогла отыскать ее, когда Джордан только переехала в Бостон и купила одноразовый телефон. Однако на это момент Диклан уже дважды разговаривал с Ронаном, тогда как ей не досталось от Хеннесси даже сообщения. Она перешла от беспокойства к раздражению, затем к дзен и снова обратно. Откровенно говоря, что действительно не давало Джордан спать по ночам, так это осознание, что, создавая ее, Хеннесси утаила от нее часть своих воспоминаний.

Девушка ждала неделями, чтобы потребовать ответ на свой вопрос, однако звонка так и не последовало.

– Я никогда не умел ладить с Ронаном, – сказал Диклан. – И у меня нет карманного справочника, как повести этот разговор.

– Уверена, что есть. Это довольно просто, легкое чтиво. Справочник под назанием «Звонил Твой Парень, Он Полагает, Что Ты Попал В Секту. Что За Дела?».

– Ронан не большой поклонник чтения, – мрачно заметил Диклан. – Давай сменим тему.

– Ты сам ее поднял.

– Правда? А о чем я говорил раньше?

– Quantum Blue. Алексопулу. Синий час.

Даже не раздумывая, Джордан знала, что их беседа также окажется зашифрована на полотне перед ней. «Портрет Безымянного Мужчины». Слова Quantum Blue навсегда останутся с ней, как и мысли об этой картине, о долгих холодных ночах в позаимствованной студии на Фенуэй, о Диклане Линче, позирующем в кожаном кресле, о тихом шепоте городских огней за высокими окнами позади него. Она навсегда будет связана с ее опытами над яркими краями картины, с принятием решений о палитре, с тем, что ее любимая кисть была стерта под ноль и заменена не менее любимой второй, и с ее попыткой заставить людей относиться к ее творению так, как относилась к нему она, независимо от того, сколько десятков лет минуло.

Ее первый подлинник.

Неужели она создала магнит? Джордан не знала.

– Можешь уже отложить кисть, хотя твоя игра достойна сцены, – заметил Диклан. – Я знаю, что картина закончена.

– Кто из нас художник, мистер Поцци? Возможно, я все еще исследую твою манеру.

– На этой кисти уже три дня не было краски.

– Не твое дело подвергать сомнению мой стиль работы. Муза, как известно, переменчива. – Она отложила кисть. – Мэтью сказал, ты можешь достать один из снов своего отца, чтобы испытать картину.

– А ты не чувствуешь?

– Чем бы там ни занимался Брайд со своей компанией, но я не чувствую магниты так, как раньше. Сейчас они мне ни к чему, не для привычной жизни. Я не почувствую, пока не случится худшее.

– Ты ощущала что-то особенное, когда писала портрет?

Конечно, да. Это была ее первая подлинная работа, и на протяжении их первых сеансов тяжесть этого знания постоянно замедляла движение ее кисти. Порой Джордан не могла определиться, какие из ее художественных решений она умело подсмотрела у художников, чьи произведения перерисовывала ранее, а какие просто скопировала. Это совершенно точно палитра Тернера, спорила она сама с собой. А это композиция Сарджента. По-прежнему подделка, хоть и хорошая.

Но затем, на третьем сеансе, что-то изменилось.

Диклан рассказывал ей историю картины «Набросок в черном и зеленом» Джона Уайта Александера, о том, какой фурор она произвела в свое время, учитывая, что портрет изображал женщину, чей муж убил ее бывшего любовника посреди Мэдисон-сквер-гарден, и, изобразив временное помешательство, вышел сухим из воды. В качестве примечания он добавил, что Джон Уайт Александер был женат на Элизабет Александр Александр, женщине, с которой друзья познакомили его на вечеринке, сочтя забавным их одинаковые фамилии.

Джордан рассмеялась, ее рука дрогнула, и кисть с титановыми белилами соскользнула.

Катастрофа.

Не успев себя остановить, девушка провела на холсте яркую линию по краю шеи Диклана. Она с досадой схватила тряпку, но краска оказалась слишком влажной, чтобы полностью стереть оплошность. Край остался подсвеченным. Однако, когда она слегка повернула голову в сторону, пытаясь решить, какие шаги предпринять, чтобы поправить границу, то осознала, что это свечение, как ни удивительно, замечательно вписалось. Непохоже на реальность. Но ощущалось реальным. То, как свет играл на фоне темноты, обманывало ее глаз точно так же, как край реального объекта. Диссонанс оказался верным. Вместо того чтобы исправить промах, она подчеркнула его настолько, насколько хватило смелости.

На следующем сеансе Джордан еще больше осмелела. Она усилила эффект, выдвинув его за грань комфорта. Пока не стало казаться, что это более реально, чем сама реальность. Она не знала, сработает ли эффект, поскольку речь уже не шла о подражательстве. Это была неизведанная дорога.

Чувствовала ли она себя иначе, работая над портретом? Конечно, это ощущалось по-другому. Страшно. Но захватывающе. Она жаждала, чтобы люди восхищались ее работой. И боялась, что им не понравится.

Подлинное произведение Джордан Хеннесси.

– Это какое-то безумие, правда, – заметила Джордан. – Вся эта затея с живительным магнитом. Все сходят с ума, пытаясь заполучить его, они настолько редки, что это практически невозможно. И вот она я, решаю: ох, ну ладно, тогда я просто сделаю его сама. Никогда не считала себя эгоисткой, но, пожалуй, этого у меня не отнять.

Диклан улыбнулся от ее слов, как обычно, отворачивая лицо в сторону.

– Я немного удивлен, что ты никогда не считала себя эгоисткой.

– Как мило.

– Могу я на это взглянуть? – спросил он.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что ты самый большой сноб мира искусства, которого я знаю, а это о многом говорит, а еще ты Лжец с большой буквы «Л», не думаю, что переживу, если тебе не понравится, и полагаю, не вынесу, если ты соврешь, что нравится.

– Думаешь, я все еще способен убедительно тебе лгать? – с некоторым любопытством спросил Диклан.

– Почему бы и нет?

– Считаешь, я бы так поступил?

– Почему бы и нет?

– После всего что было?

– После всего чего? – насмешливо спросила она. – После того как я угнала твою машину.

Некоторое время они молчали. Диклан, еще более задумчивый, чем его двойник на портрете, смотрел в темноту за окном. И Настоящий Диклан, и Портретный держали руки одинаково, неровно сцепив пальцы, что почему-то наводило на мысль о власти и покое. Однако Портретный Диклан изображал прообраз всего за пару минут до того, как он быстро повернет голову, пряча тайную улыбку, свое личное «я». Глаза человека на портрете были полуприкрыты, он смотрел в сторону с выражением тонкого искреннего веселья на лице. У реального Диклана они оставались широко открытыми и безрадостными.

– После смерти отца моя мать заснула не сразу, только через несколько дней, – произнес он.

Джордан потребовалось мгновение, чтобы сообразить, что он имел в виду присненную Аврору, а не свою биологическую мать, Мор О-Коррах. За все время их знакомства он впервые заговорил об этом.

– Он умер мгновенно. Ему размозжили голову. Чтобы привести в порядок место преступления, полиции пришлось собрать часть гравийной дорожки, можешь себе представить такую работенку – лопату в руки и вперед, убедись, что вы собрали все осколки, мы же не хотим, чтобы дети спотыкались о чье-то серое вещество. Однако мать не забрали, она еще не выглядела мертвой. Она выглядела прекрасно. В порядке, насколько можно ожидать при данных обстоятельствах. Нет, на это ушло несколько дней. Она разрядилась, как батарейка. Чем дальше от него, чем больше времени проходило со дня его смерти, тем меньше от нее оставалось, а потом она просто… заснула.

Этот голос не принадлежал привычному Диклану-рассказчику. Здесь не было игры на публику. Он смотрел в пустоту.

– Ронан и Мэтью, разумеется, хотели, чтобы она проснулась. А с чего бы им не хотеть? Почему бы и мне этого не хотеть? Действительно, почему бы и нет, сейчас я понимаю. Вижу это с их точки зрения. Однако мы с Ронаном поссорились. Я сказал, что это не имеет смысла, без отца она была никем. Его неизменная соратница, его отражение. Какой смысл ее будить? Ведь нельзя вместе с ней разбудить и мертвеца, так что она навсегда останется пустой рамой для погубленной картины. Мы осиротели в тот момент, когда умер отец, потому что ее смерть не что иное, как гибель телесной оболочки. Чем она была, пока отец не создал ее? Что она могла, кроме того, что он заложил в нее? Аврора должна была любить нас. Всего лишь жесткий диск для его чувств. Она…

– Просто остановись, – сказала Джордан. – Тебе давно пора понять. Убеждая себя, что она была ненастоящей, ты не облегчишь боль. Она лишь примет другую форму. От гнева не так сильно смазывается тушь.

Его глаза горели, но затем он моргнул, и они снова стали прежними.

– Ронан пытается разбудить мир. А я пытаюсь придумать, как отговорить его от этого, но он мечтает о мире, в котором мать никогда бы не заснула. Мире, где Мэтью всего лишь ребенок. Мире, где неважно, чем занимается Хеннесси и что с ней происходит. Равные условия игры для всех. Я не считаю это хорошей идеей, однако это не значит, что я не вижу ее привлекательности, потому что теперь я пристрастен, слишком пристрастен, чтобы мыслить ясно. – Диклан слегка покачал головой. – Когда-то я утверждал, что никогда не стану таким, как отец. А теперь взгляни на меня. На нас.

Ах, вот в чем дело.

Не потребовалось усилий, чтобы вспомнить, как он посмотрел на нее в тот момент, когда понял, что она сон.

– Я сон, – сказала Джордан. – Но не твой сон.

Диклан подпер подбородок рукой и снова посмотрел в окно; так тоже мог получиться прекрасный портрет. Возможно, потому, что ей просто нравилось смотреть на него и любую его позу она считала удачной. Серия портретов. Какое будущее сулила эта идея, бесконечные ночи, подобные этой, когда он сидит там, а она стоит здесь.

– К тому времени, как мы поженимся, – произнес он наконец. – Я бы хотел, чтобы ты подала заявку на другую студию в этом здании, потому что картины этого мужика невероятно уродливы.

Ее пульс мягко пропустил пару ударов и вновь забился в прежнем ритме.

– У меня даже нет собственного номера соцстраховки, Поцци.

– Я куплю тебе его, – ответил Диклан. – Сможешь носить вместо кольца.

Они смотрели друг на друга поверх холста на ее мольберте.

– Я должен увидеть картину, – мягко сказал он.

– Ты уверен?

– Время пришло, Джордан.

Диклан встал, отложив пиджак в сторону. Он ждал. Он никогда бы не подошел смотреть без приглашения.

Время пришло, Джордан.

Она никогда не была по-настоящему честна ни с кем, кто не обладал лицом Хеннесси. Демонстрируя ему эту картину, этот оригинал, она ощущала себя честней, чем когда-либо в жизни.

Девушка отступила назад, пропуская его к холсту.

Диклан приблизился. Его взгляд метнулся от портрета к месту у окна и обратно, от пиджака на колене Диклана к настоящему пиджаку, оставленному на кресле. Джордан наблюдала, как его взгляд скользнул по яркой линии вдоль шеи, которую она так старательно подчеркнула, по тонкой игре комплементарных цветов по краям форм.

– Это очень хорошо, – пробормотал Диклан. – Джордан, это замечательно.

– Я так и думала.

– Не знаю, магнит ли это. Но ты невероятна.

– Я так и думала.

– А следующий будет еще лучше.

– Думаю, да.

– И лет через десять из-за твоего скандального шедевра тебя тоже вышвырнут из Франции, – сказал он. – Позже ты сможешь с триумфом продать его в «Метрополитен». Дети будут писать сочинения о тебе. А люди вроде меня рассказывать истории о тебе своим знакомым в музеях, чтобы казаться интересней.

Она поцеловала его. Он поцеловал ее в ответ. И их поцелуй, смешиваясь с прочими образами, звуками и чувствами, также стал частью процесса создания портрета, покоящегося на мольберте рядом.

Это было прекрасно.

30

Много лет тому назад, когда Хеннесси и Джордан жили в столице, они порой устраивали мероприятие под названием «Игра». Действо начиналась в полночь на съезде с Ривер-роуд на шоссе И-495. Не сразу за поворотом. А скорее от него. Машины с визгом проносились по автостраде, минуя съезд. Немного рискованное предложение с учетом вашингтонского трафика. Стоило потенциальному участнику недооценить местные пробки, и он оказывался на Ривер-роуд спустя несколько минут после остальных игроков. Переоценив движение, он появлялся слишком рано, надеясь, что не потратил слишком много времени, петляя в поисках другого съезда.

Слишком просто? Нисколько. Но Хеннесси и не искала легких путей.

Ровно в полночь, кто не спрятался, я не виноват, она была на Ривер-роуд и под рев двигателя автомобиля, позаимствованного в особняке Маклейнов или просто угнанного, вела неудержимый табун лошадиных сил под капотом к месту проведения игры.

Остальные девушки – Джун и прочие – уже ждали на местах, двое из них контролировали старт и финиш, остальные прикрывали съезды. Стандартный набор: полицейская рация, радар-детекторы и семь пар зорких глаз.

Позже они присоединялись к гонке. От точки до точки, визг тормозов, заносы, на два очка впереди, на четыре – вот что кипело в венах Хеннесси в подобные вечера.

Иногда за рулем сидела Хеннесси, иногда Джордан. А порой в машине были обе.

Ставки в «Игре» всегда были высоки. Зачастую призом становились наркотики. Или оружие. Машина проигравшего. Годовое проживание в чьем-то роскошном запасном особняке. Возможности слишком опасные, чтобы торговать ими в открытую. Большинство участников, водителей и просто мелких сошек принадлежали определенному типу: мужчины от двадцати до тридцати с небольшим лет, ведущие преимущественно ночной образ жизни, обычно белые и достаточно обеспеченные, чтобы с легкостью пережить любое нарушение правил дорожного движения, которое может повстречаться им на пути, и конечно, все они владели машинами слишком шикарными для банального лихачества на спецполосе.

Они собирались на форумах, чтобы обсудить «Игру», предложить варианты следующих призов, поболтать и помериться членами. Сперва игроки были из местных, но спустя время люди в надежде попасть в «Игру» стали прибывать со всех концов 95-й автомагистрали.

Обычно Хеннесси и Джордан занимались только организационной стороной, получая процент от выигрыша, но если срочно требовались деньги или заинтересовал один из призов, они также принимали участие в гонках. У Хеннесси отлично получалось, так как напрочь отсутствовали тормоза и чувство страха. У Джордан получалось также хорошо, потому что вышеперечисленные качества у нее присутствовали. Они обе были известны как «Валькирия», однако несколько особенно наблюдательных постоянных участников звали их «Валькирии».

«Игра» нарушала чертову тонну правил.

Хеннесси это обожала. Ну, или, по крайней мере, ей нравилась возможность хоть на время выбросить все из головы.

Чувство, столь близкое к счастью. Девушка полагала, что, пожалуй, это лучшее, на что она могла рассчитывать.

– Садись, быстрее, время – водопад, и в данный момент мы стремительно несемся к краю, – проговорила Хеннесси.

– Хеннесси? – потрясенно выдохнула Джордан.

Джордан Хеннесси замерла посреди темного тротуара у студии на Фенуэй, ее сумка болталась на плече, волосы натурального оттенка были собраны в высокий хвост, кожаная куртка на хрупких плечах, оранжевый укороченный топ, модные черные леггинсы и изящные туфли на плоской подошве, украшенные шевронами, придавали ей стильный и утонченный вид.

Другая Джордан Хеннесси сидела за рулем рокочущей у тротуара «Тойоты Супра», выглядя словно модель для фотосессии: с копной пышных волос, темно-фиолетовыми губами, в мужской куртке-бомбере, темно-фиолетовым корсете и на каблуках, которые казались плохой идеей в сочатании с педалью сцепления.

У обеих Джордан Хеннесси были одинаковые колечки в носу и цветочные татуировки на руках. И почти идентичные изображения роз на шее.

Однако их сложно было принять за одного и того же человека.

– Ты не звонила, подруга, – сказала Джордан.

– Запрыгивай.

Джордан села в машину.

Она слегка изменилась с тех пор, как они виделись в последний раз, впрочем, не настолько, чтобы Хеннесси не смогла прочесть выражение ее лица. В нем смешалось несколько оттенков. Основным, конечно же, стал шок. Затем добавилась нотка облегчения. И легкий привкус настороженности.

Вполне ожидаемо. Чего Хеннесси не ожидала увидеть, так это радости. Девушка, казалось, излучала ее задолго до того, как заметила Хеннесси. Она шла по тротуару посреди чертовой ночи с улыбкой на лице, улыбкой, которую пыталась скрыть, но та самовольно расцветала на губах. Так или иначе, но Джордан без Хеннесси отлично прижилась в Бостоне и была не просто в порядке, а в порядке настолько, что светилась от счастья, не стесняясь прохожих. Кружево для Хеннесси, счастье для Джордан.

Хеннесси не знала, как реагировать, и поэтому начала болтать. Она болтала без умолку, направляя «Супру» вниз по улице, Джордан привычным движением опустила сумку на пол у ног. Болтала, выезжая на шоссе, и Джордан подняла окно, чтобы усиливающийся поток ветра перестал трепать волосы. Болтала, когда в туннелях под Бостонской гаванью к ним присоединились еще несколько мощных автомобилей. Болтала, пока Джордан разглядывала соседние машины, а затем пристегнула ремень безопасности.

– За сколько их предупредили? – спросила Джордан. Она не была дурой, поэтому, едва заметив автомобили, догадалась, что будет «Игра».

– За пять часов, – ответила Хеннесси. – В чате того безумного, помешанного на ноотропах банкира со «Слэка», помнишь такого? Что означает весьма высокую вероятность, что один из этих парней за рулем плотно сидит на каком-нибудь растительном препарате с подпольного завода в Южной Америке.

Они вырвались из Бостона и, превышая скорость, понеслись на запад. Автопарк собрался довольно внушительный. Низкие широкие автомобили, обступившие со всех сторон, выжидающие. «Игра» была призвана развеять чувства Хеннесси. Пока этого не произошло. Но обязательно случится.

Так и будет.

Она не знала, чего ждала от встречи с Джордан, но точно не этого. В глубине души она всегда знала, что если позвонит, то обнаружит, что у Джордан все в порядке без нее. Знала, что, стоит ей объявиться, она увидит, как Джордан прекрасно устроилась без нее. Знала, что если бы был способ разделить их жизни, Джордан справилась бы на «отлично». Знала, что это именно Хеннесси не могла жить без Джордан.

Возможно, она надеялась, что ошибается.

Когда все участники собрались и двигатели взревели, Джордан спросила:

– Как мы сможем провести игру? Никто не охраняет съезды. Девочки мертвы.

– Ты портишь все удовольствие, когда так говоришь, поэтому я сделаю вид, что не слышала, – ответила Хеннесси. – Кроме того, я уже подумала об этом и, как говорится, должным образом спланировала. Это короткий заезд. Стартуем после третьей вспышки, а затем ровно семь миль по прямой. До финиша нет ни одного съезда. Стоит оторваться на старте, и мы будем первыми. Никаких сюрпризов. Мы отлично проведем время.

– «Мы»? Мы участвуем в гонке?

– Да.

– Хеннесси, – начала Джордан, – вон там стоит «Ниссан GTR». Прямо за ним новенький «Порше 911». Отсюда трудно разглядеть, что дальше, видимо, машина слишком низкая, но мои феромоны намекают, что это «МакЛарен». Ты решила полюбоваться на их задние фары?

Впрочем, злости в ее словах не было; Джордан не умела сердиться. Она всегда была готова к любым безумствам, в которые втягивала ее Хеннесси. Неужели это не лучше? Хеннесси задумалась. Разве не так все должно было быть? У нее и Джордан? Хеннесси ставила бы таймер на телефоне, оставаясь наяву, чтобы как можно дольше не видеть Кружева.

– Нам стоит проделать это снова, – сказала Хеннесси.

– Мы уже делаем.

– Я говорю о нас с тобой, о Джордан Хеннесси. Поехали с нами или, может, я осчастливлю своим присутствием Бостон, а если без шуток, то давай рванем в Нью-Йорк, потому что это место смахивает на потную подмышку какой-нибудь красотки. С виду миленько, но скука смертная.

– Ты спишь, Элоиза? – спросила Джордан.

Вопрос прозвучал совершенно неприемлемо. Во всем. Содержание, момент, кличка.

– А ты рисуешь? – парировала Хеннесси. – Не могла не заметить пятно краски у тебя на шее. Похоже на тирский пурпур. – Это была не совсем правда. Краска выглядела обычной белой, но упоминание тирского пурпура было идеальной отсылкой к Диклану Линчу.

Джордан должна была возмутиться шуткой Хеннесси, но вместо этого ее губы снова сложились в ту улыбку, что играла на них, когда она шла по тротуару. Девушка коснулась пальцами шеи, чувствуя краску под ними, и нежность ее касания рассказала Хеннесси о смысле той улыбки.

Засранец ей нравился. Этот чертов долбаный зануда ей нравился. Хеннесси умоляла Брайда и Ронана сделать остановку, чтобы приснить ей «Супру», зная, как обрадуется Джордан. И вот они вдвоем на полуночном шоссе, Валькирии, окруженные парой миллионов долларов мощностью в несколько тысяч лошадиных сил, а Джордан улыбается при мысле об этой тупой свинье из Вашингтона.

Какая-то часть Хеннесси все еще видела перед глазами старую дверь без ручки и замочную скважину без ключа.

– На старт, внимание, марш! – проговорила Хеннесси.

Она помигала фарами. Один раз. Другой. Третий.

Машины рванули с места.

Как и предсказывала Джордан, «Супра» оказалась не настолько быстра, как их прыткие конкуренты. Плотность группы стремительно снижалась, по мере того как некоторые уходили в отрыв, а те, что оказались медленнее, оставались в хвосте.

Джордан погладила приборную панель «Супры», словно сочувствуя, что машина не смогла возглавить гонку, а затем совершенно другим тоном спросила:

– Ты намеренно приснила меня без воспоминаний о Джей?

Проблема была в том, что силовая линия день ото дня становилась все сильнее, и временами Хеннесси казалось, что она может видеть Кружево даже с открытыми глазами.

– А сейчас мы собираемся провернуть ловкий трюк, – сказала Хеннесси.

Тюнингованные фары автомобиля отбрасывали кружевной свет.

– Хеннесси, – Джордан попыталась вернуть ее к теме. – Я права?

Тонкие нити сосновых иголок попали под дворник «Супры», образуя кружевной узор на стекле.

– Я стащила у Брайда одну причудливую вещицу, – продолжала Хеннесси. – Маленькую забавную фиговину. С парой занятных побочных эффектов.

Кружевные тени уличных фонарей мелькали за окном машины.

– Хеннесси…

Хлоп-хлоп-хлопало кружево ресниц. Это напоминало узоры теней, которые рисовали на стенах светильники в студии ее матери.

Опустив стекло, Хеннесси достала из кармана на двери краденый серебряный шарик. Она покатала его в ладони так, как это делал Брайд, когда хотел придать ему большей скорости, а затем швырнула в темноту.

На мгновение результата не последовало. Перед ними все так же маячили задние фары автомобилей, оказавшихся более резвыми, чем «Супра».

Маленький шар молниносно пронесся над машинами, вырвавшись вперед. Он развернулся. Облако вырвалось на свободу.

И воцарился хаос.

Машины завертелись. Одна в одну сторону, другая в другую. Они сталкивались. Вылетали в кювет. «Субару» взмыл вверх, перевернувшись в воздухе. «Корвет» сделал резкий разворот и помчался назад, почти с той же скоростью, с которой «Супра» двигалась вперед. На полном ходу преодолевая ярды и ярды дороги. Все это время раздавался пронзительный звук, который становился лишь громче, громче и громче, Хеннесси никак не могла решить, кричит это она, Джордан или визжат шины по асфальту.

Сверкающие суперкары оказались разбросаны по шоссе. Некоторые замерли, врезавшись друг в друга, их фары светили во все стороны.

– Мы выиграли, – сказала Хеннесси. Она остановила «Супру» и подняла ручник.

Джордан мгновенно выскочила из машины и, сцепив руки на затылке, принялась оценивать нанесенный урон. Хеннесси знала наверняка, что девушка в ужасе, и по какой-то причине ее это радовало, это было идеально, именно то, чего добивалась Хеннесси. Дикий восторг намного лучше, чем та загадочная улыбка на губах Джордан.

Хеннесси торжественно взмахнула рукой.

– Приз – все, что захотим. Которая из них тебе нравится?

Джордан повернулась к ней.

– Это не сон!

– Знаю, – ответила Хеннесси, – иначе я могла бы всем управлять.

– Возможно, кто-то из этих людей мертв. – Джордан зашагала, а вскоре и вовсе побежала трусцой по асфальту, наклоняя голову, чтобы взглянуть то на одного, то на другого водителя. Все как один одурманенными взглядами смотрели в пустоту.

– Подумаешь, мудак погиб во время уличной гонки, тоже мне сенсация, – пробубнила Хеннесси.

– Это не сон!

– Как насчет «Ламбо»? – спросила Хеннесси. – Что-то мне подсказывает, что «Ламбо» самый прикольный вариант.

Джордан распахнула дверцу симпатичного разбитого «Порше», такого же яркого, как солнечный меч Ронана. Водитель навалился грудью на руль, который смялся настолько, что вдавил его обратно в сиденье. Глаза человека за рулем смотрели в никуда, однако трудно было сказать, из-за присненного Брайдом шара или из-за того, что мужчина был ранен.

– Я не хочу угонять машины и вляпываться в неприятности, Хеннесси! – рявкнула Джордан, копошась в поисках рычага управления сиденьем. Она постаралась отодвинуть сиденье, чтобы освободить мужчину. Хеннесси не пошевелила ни единым мускулом, пока Джордан, навалившись всем своим весом, пыталась вытащить водителя. – Здесь, у меня есть своя жизнь. Я хочу жить своей жизнью. Настоящей жизнью. Заниматься искусством и развитием, а не вот этим.

– Рада за тебя, – ответила Хеннесси.

– Какого черта ты так себя ведешь? – допытывалась Джордан. – Ты для этого приехала? Ради «Игры»?

Хеннесси не сводила с нее глаз, когда Джордан прислонила водителя к рулю его машины и направилась к следующему.

– Жаль, что ты не умерла.

Джордан резко, как волчок на месте, развернулась в ее сторону.

– Что ты сказала?

– Жаль, что ты не погибла, как остальные, – произнесла Хеннесси. Ужасные слова, но еще ужаснее, что ее губы продолжали их повторять, а выражение лица не теряло своей язвительности. – Я бы хотела, чтобы вы все умерли, чтобы я осталась одна и была свободна делать все, что захочу. Каждую секунду каждого дня я чувствую, как ты тянешь меня вниз. Я так чертовски устала от тебя.

Руки Джордан безвольно повисли по бокам. Девушка не выглядела рассерженной или обиженной, она просто смотрела на Хеннесси, стоя посреди свалки искореженных машин.

– Ты приехала, чтобы сказать мне это?

И если до этого Хеннесси не догадывалась, зачем она сюда приехала, то теперь поняла. Поняла, что хочет, чтобы Джордан ее возненавидела. Она не знала, почему эта идея казалась ей лучше, чем какая-либо еще, но в этот момент четко осознала, что такова была ее цель.

– Хотела еще раз взглянуть тебе в лицо и убедиться, что это правда, – ответила Хеннесси.

Она пожала плечами.

Или скорее почувствовала, как ее плечи дернулись, хотя она и не думала об этом.

Это напоминало ощущения после сна, как будто она что-то приснила и теперь, парализованная, наблюдает за собой со стороны. А приснила она ту ужасную Хеннесси, которая изо всех сил пыталась заставить Джордан сломаться и накричать на Хеннесси, чтобы та убиралась прочь.

– Вот откуда ты пришла, – сказала Хеннесси, указывая на себя. – Чтобы стать третьесортным живописцем и наделать детишек с тем белым чуваком? Видимо, стоит отдать должное воспоминаниям о моей матери. Они отлично защищают от желания стать обывателем.

– Почему ты всегда так поступаешь? – тихо спросила Джордан.

Потому что Хеннесси всегда снилось Кружево, вот почему, потому что всегда был один и тот же сон, всегда один и тот же.

– Наслаждайся своим кошмаром, – сказала она.

31

Диклан все еще помнил худший сон из всех когда-либо ему приснившихся.

Это был последний год его учебы в Агленби. Он сдавал экзамены. И делал все возможное не без помощи друга Ронана – Ганси, чтобы брат не завалил учебу. Он купил рождественские подарки для Мэтью. Составил график стажировок и планировал переехать в таунхаус, оставленный ему покойным отцом. Подсчитал, сколько денег осталось по завещанию, сколько ему нужно зарабатывать и сколько он мог позволить себе тратить в год, чтобы продолжать жить так, как он считал нужным. Он встречался с девушкой по имени Эшли, с тех пор как расстался с предыдущей Эшли. Эта Эшли подумывала о том, чтобы поступить учиться в Вашингтон поближе к нему. Поэтому Диклан уже присматривал менее сообразительную Эшли ей на замену. Кроме того, он делал все возможное, чтобы созданная его отцом тугая петля недоброжелательно настроенных партнеров не затянулась раньше, чем он окончит школу.

Все это не было страшным сном. Скорее принадлежало миру бодрствования. А самый страшный был таков: приближалось Рождество. Бесцветную траву вокруг дома в Амбарах сплошь покрывал иней. Ниалл только что вернулся из декабрьской деловой поездки и теперь, как положено в реальной жизни, раздавал сыновьям подарки.

Он подарил Мэтью щенка, который был жив, только когда мальчик держал его на руках («Я никогда не спущу его с рук», – заявил присненный Мэтью.).

Ронану достался учебник без слов («Все как я люблю», – сказал на это Ронан.).

Диклану отец протянул коробку… а в ней способность приносить вещи из снов.

– Твоя мать говорила, ты просил об этом, – сказал ему Ниалл.

Диклан проснулся от прилива адреналина. По венам в такт сердцу пульсировал ужас.

Он в страхе огляделся, но его комната в общежитии выглядела как и прежде, до того, как он заснул. Здесь не было ничего, что не было бы принесено человеческими руками или создано обычным человеческим трудом. Никаких чудес и магии. Не волшебная комната и вещи, необходимые для его не волшебной жизни.

Диклан смотрел на «Эль-Халео». Он изучал картину, скрестив руки на груди и склонив голову набок. Приблизившись немного ближе, чем обычно. На самом деле нет, намного ближе, чем обычно. Он перешагнул через цепочку, ограничивающую для посетителей доступ в нишу, и подошел настолько близко, что мог видеть гребни мазков кисти, почувствовать запах старой краски в замкнутом пространстве. Подобный поступок был совершенно против правил, Диклан не представлял, что на него нашло. Вблизи все выглядело немного иначе, чем он помнил.

Хватило мгновения, чтобы осознать, что причина его некоторой растерянности не в близости полотна, а в том, что в музее темно.

Танцовщицу освещал лишь тусклый свет сигнализаций, который проникал скозь окно справа от картины и отражался в зеркале слева от нее.

Также в музее царила тишина.

В маленьком, тесноватом здании редко бывало шумно, однако сейчас из соседних залов не доносилось ни единой приглушенной фразы, никаких признаков жизни.

Ни вздоха, ни выдоха. Словно в могиле.

Он не знал, как здесь оказался.

Он не знал, как здесь оказался.

Парень оглядел себя сверху вниз. На нем была та же одежда, в которой он уходил от Джордан. Пиджак, ослабленный узел галстука. Та же одежда, в которой он был запечатлен на портрете. Та же самая, что и на Диклане, целовавшем Джордан. Он помнил, как вернулся в квартиру. Так ведь? Возможно, это была картинка другого раза, сохранившаяся в памяти, и все его воспоминания наслоились друг на друга, чтобы скрыть, что одного из них не хватает.

Логика сна, а не бодрствования. Он не чувствовал, что спит. Конечно же, он не спал. Но…

– Крутой фокус, да? – спросил Ронан.

Средний из братьев Линч стоял у входа со двора, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и наблюдая за старшим. Он изменился с тех пор, как Диклан видел его в последний раз. Не подрос, поскольку Ронан и так был высоким, но как будто стал крупнее. Старше. Похоже, он не брился несколько дней, в его щетине виднелась проседь, мгновенно прибавлявшая ему лет. Уже не мальчик. Не школьник. Он стал молодым человеком.

– Ронан, – произнес Диклан. Он не мог придумать, что еще сказать и как сказать, поэтому просто вложил все в это единственное слово. Ронан.

– Охрана на некоторое время выведена из строя, – сказал Ронан. – Камеры тоже. Довольно ловкий трюк. Я пытался уговорить его придумать название. ОСЛЕПИТЕЛЬ заглавными буквами, однако он не из таких парней. Что ты хотел здесь посмотреть? Можно увидеть все, что угодно. Прикоснуться к чему хочешь. Никто не узнает.

Диклан был совершенно дезориентирован.

– Я не понимаю.

В комнату зашел Брайд. Стройный мужчина, прекрасно державший себя в руках. Диклан мгновенно распознал этот тип. Не самолюбие. За пределами эго. Человек, который точно определял свои границы и действовал в их рамках настолько идеально, что оставался неприкасаемым, и знал об этом. Ему не было нужды поднимать кулак или повышать голос. Он был из тех могущественных людей, которых уважали и другие могущественные люди.

Между большим и указательным пальцами руки мужчина держал маленький серебряный шар.

– Довольно дорогая вещица, – сказал он, изучая предмет в руке. – Для ее создания требуются мощный поток силовой энергии, удачный сон и идеальная сосредоточенность. Предельная сосредоточенность, если быть точным. Нужно постоянно держать в голове, что значит быть человеком, поскольку мы же не хотим лишить кого-то разума. Срабатывая, эти маленькие безделушки должны рассеять разум во все стороны, но при этом держать частицы достаточно близко, чтобы снова собрать их воедино. Какой смысл в сладости, если она гадость? Если ты не собираешься возвращать человеку разум, с тем же успехом можно просто его пристрелить. Мясник кромсает, сновидец лишь слегка подталкивает.

Диклан обнаружил, что испытывает точно такое же ощущение, как и после своего худшего сна. Ему страстно хотелось снова проснуться в своей квартире и найти все вокруг правильным и привычным. «Я не доверяю Брайду», – сказал Адам, да и как можно? Только посмотрите на него. Послушайте. Почувствуйте, на что он способен.

Он абсолютно не помнил, как сюда попал. Брайд лишил его воспоминания.

Диклан сделал два шага назад, встав по правильную сторону цепи, защищающей «Эль-Халео». Он сразу же почувствовал себя лучше, снова давая картине пространство.

Брайд положил шар в карман и сказал Ронану:

– Я позволил Хеннесси считать, что она украла один, поэтому у нас остался лишь этот. Так что постараемся не тратить время попусту.

– Где она? – спросил Диклан. – Я имею в виду, Хеннесси. Она тоже здесь?

– Хеннесси собиралась повидаться с Джордан, – ответил Ронан, и Диклан ощутил внутри легкий укол неуверенности.

– Мне показалось она была прилично на взводе, – сказал Ронан обращаясь к Брайду. – Мы уверены, что?..

– Она вернется, – ответил Брайд с абсолютной уверенностью. – Хеннесси знает, где ее место. Продолжай. И поглядывай на часы. Это не продлится вечно.

Он вернулся на тускло освещенный двор и исчез среди хитросплетения черных теней тропических пальм и цветов.

Диклан остался наедине с братом, испытывая ощущение некой приватности, если не реальности. Он не видел Ронана с тех пор, как они расстались на берегу реки Потомак, и сейчас понял, что какая-то его часть уже готовилась к мысли, что, возможно, он больше никогда его не увидит. Это было беспокойство, которое он не ощущал в полной мере с тех пор, как опасность миновала, и сейчас он чувствовал, что его колени подгибаются от облегчения. Ронан, его семья, его брат. Старше, незнакомее, но, несомненно, все еще Ронан.

– Ты его слышал, – сказал Ронан. – В какую еще комнату ты всегда хотел попасть? Через какую веревку мечтал перешагнуть?

Диклан был не в настроении осматривать музей при подобных обстоятельствах, но хотел оказаться подальше от Брайда, чтобы спокойно поговорить с Ронаном наедине, поэтому последовал за братом через жутковатое тихое здание. Они попали в Голландский зал, зеленые обои в полумраке комнаты казались черными. На стене перед ними висели две пустые рамы, по одной напротив каждого из братьев.

– В чем дело? – спросил Ронан.

– Я собирался спросить тебя о том же.

– Пустые рамы.

В любое другое время у Диклана была бы наготове целая лекция, но в этот раз он просто ответил:

– Их украли. Двадцать лет назад. Может, тридцать. С тех пор продолжается это бдение. В свое время музей был создан женщиной, которая пожелала, чтобы даже после ее смерти все здесь оставалось неизменным, поэтому когда полотна были похищены, сотрудники музея повесили рамы обратно на стены, чтобы подождать, пока… тебе это интересно? Тебе же наплевать. До меня дошли слухи, Ронан. Что ты творишь?

– Звучит так, будто ты уже знаешь.

– Я беспокоюсь, – сказал Диклан, последовав за Ронаном, когда тот двинулся дальше. – Не забывай, что есть реальный мир, в который ты хочешь вернуться. Смысл был в том, чтобы найти путь, который поможет тебе в этом.

– Правда?

– Не надо так. Я помню, о чем мы говорили. Не притворяйся, что это была моя идея. Адам. Ты хотел быть с Адамом.

– Адам, – медленно, словно заколдованный, произнес Ронан, и на Диклана обрушилось понимание, что он не знает ничего о том, что Брайд способен или не способен делать со снами. Возможно, это и не Ронан вовсе, а может это Ронан… нет. Он не собирался даже думать об этом; казалось, это путь к абсолютному безумию.

– Амбары, – тихим голосом надавил Диклан. – Ты говорил, что хочешь стать фермером.

Рот Ронана растянулся в ухмылке, чем сильно удивил Диклана.

– Ты запомнил.

Теперь Диклан и сам растерялся, потому что Ронан уже не выглядел таким потерянным, как ему показалось минуту назад. Он выглядел проницательным и живым, глаза искрились весельем.

– Дело не только во мне. Но и в людях, как я. И речь не только о Мэтью. Но и о людях, как он. У них не было права на жизнь, но теперь будет. Неужели ты затеял эту встречу лишь ради этого? Я думал, у Мэтью очередной кризис. Или тебе понадобилось оружие. А может, парочка грез, чтобы построить свою империю. Деньги. Тачки. Девчонки.

– Это семейное собрание с целью убедиться, что ты отдаешь себе очет, где будешь через ближайшие три года, – сказал Диклан. – Это называют долгосрочным планированием.

– О боже, это что, съезд, посвященный Дикланизму? Чем больше все меняется, бла-бла-чертово ла-ла.

– И какое место в твоем плане отведено другим людям? Ведь ты разрушаешь мир?

Брат весело рассмеялся.

– Очень на это надеюсь.

Ронан повел их обратно к «Испанской обители». По большей части Диклан никогда не считал Ронана особо пунктуальным человеком, однако Брайд велел ему не тратить время попусту, и он не тратил. Ронан привел брата обратно, на то же самое место, прежде чем тот успел понять, как это произошло. Что очень напоминало сон. Как и его действия очень напоминали взрослый, стратегически обдуманный поступок.

Брайд ждал их перед «Эль-Халео», спрятав руки в карманах, а глаза в тени.

– Можешь забрать отсюда все, что угодно, прямо сейчас, – в его голосе сквозило понимание. – Ты мог бы повесить эту картину в гостиной и больше никогда не беспокоиться о своем брате Мэтью.

Диклану уже приходило в голову, что, имея невероятный присненный шар Брайда, любой мог бы вынести отсюда все, что угодно. И творить, что заблагорассудится. Ему не впервой послышалась скрытая угроза в голосе Брайда. Неблагосклонно настроенный сновидец мог в мгновение ока навсегда уничтожить все воспоминания Диклана.

Руки старшего Линча слегка дрожали.

– У этого музея уже достаточно забрали, – ответил Диклан. – Даже если бы меня это заинтересовало, я не желаю всю жизнь ходить с мишенью на спине. Кроме того, уверен, вы понимаете, что это мало чем поможет. Мэтью не сможет обернуться этой картиной и вести полноценную жизнь. Так ради чего грабить это место? Чтобы превратить свой дом в тюрьму?

– Ладно, – сказал Брайд. – Значит, ты понимаешь, что мы делаем. И хочешь, чтобы Мэтью жил нормальной жизнью. Как и мы.

– Ты мог бы справиться и без Ронана, – сказал Диклан.

– Нет, – пробормотал Брайд. – Не мог.

Где-то в музее раздался шум. Не тревога, пока нет, но движение.

Брайд резко вскинул голову.

– У нас почти не осталось времени, – сказал он, обращаясь к Ронану. – Мне придется использовать последний шар, и я не смогу достать другой, пока мы посреди города; здесь слишком шумно.

Диклан не мог придумать, что еще сказать. Он рассчитывал, что разговор пройдет в его пользу, но вместо этого ходил по кругу. Единственное, что пришло ему в голову, – это выпалить Ронану:

– Ты должен повидаться с Мэтью до отъезда из Бостона. На случай если…

– Да, ты прав, – ответил Ронан. Однако тут же посмотрел на Брайда. И только после едва заметного кивка мужчины Ронан с уверенностью повторил:

– Да.

Брайд всецело завладел его братом.

32

Десять. Ровно столько чашек кофе успела заказать Фарух-Лейн, пока ждала за столиком кафе в Сомервилле.

Она не хотела бесплатно удерживать столик, когда его мог занять более выгодный клиент, но и не желала потонуть в океане кофе.

Девушка проверила часы на телефоне. С условленного времени прошло тридцать пять минут. Когда же она сдалась?

– Еще одну, пожалуйста, – обратилась она к официанту.

Боже, а она нервничала. И не знала, что ее беспокоит больше – эта встреча или страх быть узнанной Модераторами. Она уволилась сразу после того, как они покинули тот причудливый арендованный коттедж. Вот так просто. Снять постельное белье, убедиться, что вся посуда в посудомоечной машине, погасить везде свет, спрятать лунный Хеннесси в бельевом шкафу и бросить работу, которая когда-то казалась единственно важной. Лок принял ключи от изрешеченной пулями арендованной машины и дал ей подписать соглашение о неразглашении.

«Конечно, я разочарован, – проворчал Лок, – Но уважаю твое решение». Фарух-Лейн не была до конца уверена, что верит ему; до этого момента Модераторы не слишком уважали чужие решения.

Вся его любезность испарилась спустя всего пару минут после того, как он узнал об уходе Лилианы, однако Провидица стояла на своем. Мягко. Спокойно. Указала на допущенные ими ошибки в ситуации с Рианнон Мартин и сослалась на причиненную ее подростковому «я» эмоциональную травму. Она отметила, что до настоящего времени использование ее видений так и не помогло Модераторам сделать мир безопаснее. И кроме того, напомнила, что присутствие Фарух-Лейн всегда было неотъемлемой частью ее договора с Модераторами. Нет, она не может задержаться, чтобы помочь найти другого Провидца. И да, ей очень жаль оставлять их практически слепыми, но она желает им удачи.

Фарух-Лейн не думала, что Модераторы так просто их отпустят, но они отпустили.

Она использовала сбережения с банковских счетов родителей, чтобы купить машину в дилерском центре неподалеку, сделала короткую остановку у коттеджа, чтобы забрать меч Хеннесси, а затем оставила эту часть жизни в зеркале заднего вида.

Пунктом назначения стал Бостон. У Лилианы было видение.

Девять. Столько было на часах утром того же дня, когда с ней связался Диклан Линч, чтобы обсудить неотложное дело. «Я бы предпочел вести этот разговор по самой безопасной линии, – пробормотал он. – Вопрос требует предельной осмотрительности». Кармен ответила, что по случайному совпадению сейчас находится в Бостоне, и предложила встретиться лично. Она была невыразимо благодарна, что именно ей ранее в этом месяце пришлось звонить по поводу Ронана Линча. А теперь он опаздывал.

– Мисс Фарух-Лейн?

Диклан Линч стоял у ее столика. Он был похож на своего брата Ронана, но с отшлифованными краями и без характерных запоминающихся черт. На нем были аккуратные, приличные брюки; аккуратный, приличный шерстяной свитер; аккуратная, приличная растительность на лице и отличные туфли. Ни один стежок его одеяния не казался неуместным в этом фешенебельном кафе, полном разговорчивых студентов из Тафтса и сонных ординаторов.

– Я не видела, как вы вошли, – сказала она.

– Через черный вход.

Кармен заметила, что он озирается по сторонам, однако обнаружила это только потому, что пристально за ним наблюдала. У него хорошо получалось. Многолетняя практика паранойи.

– Прошу прощения за опоздание. Я должен был убедиться, что за мной не следят.

Фарух-Лейн не могла в это поверить. Он был здесь. Как и обещало видение Лилианы, но ее предсказания обычно интерпретировали Модераторы, а не она, и предназначались они исключительно для убийства Зетов, а не для более тонких задач.

– Конечно. Могу я предложить кофе?

– Нам следует быть краткими, – сказал Диклан вместо ответа. Его голос звучал неразборчиво и немного гнусаво; он словно объявлял повестку дня на собрании. – Неразумно испытывать судьбу.

Восемь минут – столько времени потребовалось Диклану Линчу, чтобы изложить свою точку зрения.

– Я люблю брата, – начал Диклан. – Поэтому знайте, когда я произнесу следующую часть, я делаю это из чувства привязанности: Ронан – последователь. Ему всегда нужен был герой для подражания. Когда он был ребенком, то боготворил нашего отца. Когда учился в школе, это место занял его лучший друг. А теперь брат явно идеализирует этого Брайда. Он не способен рождать идеи самостоятельно. Знаю, звучит плохо. Еще раз напомню: я люблю брата. Всем сердцем. Поэтому заявляю на полном серьезе: не он ваша проблема. Уберите Брайда, и Ронан станет прежним, тем, кем был всегда, парнем, который планировал вернуться в Вирджинию, чтобы возиться с машинами, грязью и коровьим дерьмом. В тот раз, когда вы видели их вместе, кто руководил шоу? Брайд, не так ли? Не мой брат. И не Джордан Хеннесси. Чье имя неделя за неделей украдкой шептали на каждом углу? Брайда.

Фарух-Лейн вздернула подбородок.

– Мы договорились. Цель – Брайд.

– Договорились? Потому что я хочу быть уверен, что вы понимаете, почему я сижу за этим столом.

Однажды коллега по работе в «Альпин Файненшиал» сказал Фарух-Лейн, что с точки зрения неврологии большинство людей воспринимают себя в будущем совершенно другими людьми и поэтому относятся к ним с меньшим сочувствием, как к незнакомцам. Однако люди, добившиеся успеха, видели себя в настоящем и будущем как единое целое и поэтому оказались способны принимать более взвешенные решения. Фарух-Лейн сразу же решила, что ее работа в качестве финансового консультанта заключается в том, чтобы устранить разрыв между этими двумя «я».

Она сократит разрыв для Диклана Линча.

– Вы здесь, чтобы убедиться, что у вашей семьи есть шанс на полноценную жизнь, – со спокойной уверенностью произнесла Фарух-Лейн. – Вы здесь, чтобы убедиться, что для них действительно существует мир, в котором они смогут спокойно жить. Вы здесь, поскольку увидели в Брайде то, что вас напугало, и хотите, чтобы брат был подальше от него, потому идеи этого человека не то, за что выступает Ронан, и вы не хотите, чтобы вся его жизнь характеризовалась одним неверным поступком. Вы разговариваете со мной, потому что понимаете, что у вас нет возможности справиться с этим самостоятельно. Ты здесь, потому что ты хороший брат.

Губы Диклана дрогнули. Он был достаточно хитер, чтобы понимать, что и она непроста, но спорить не стал.

– Мой брат не должен пострадать, – сказал он. – Я хочу услышать, как ты это пообещаешь.

Подобные слова ничего бы не значили, если бы она осталась с Модераторами, но она не осталась.

– Даю слово, – ответила Фарух-Лейн.

Семь три, Парк Драйв, Бостон, Массачусетс. Вот и все, что было написано на карточке, которую Диклан, вставая, протянул через стол.

– По этому адресу они должны встретиться с Мэтью. Прошлой ночью Брайд упомянул, что у него не осталось грез, которые он использует против людей, и не будет, пока они не выберутся из города. Это правда, что ты убила родного брата?

Вопрос застал ее врасплох.

– Ты не единственная, у кого имеется доступ к информации, – вкрадчиво сказал Диклан.

– Мой брат был серийным убийцей, – ответила она. – И Зетом. Я не нажимала на курок, но да, я помогла его найти. Твой брат не серийный убийца. Он просто Зет.

Диклан Линч прищурился. И на долю секунды перестал выглядеть так, словно ему есть место в этом милом, приличном кафе.

– Не забудь о своем обещании, – сказал он. – И не называй моего брата этим словом.

Шесть. Именно столько сценариев развития событий прокрутила в голове Фарух-Лейн, разглядывая Парк Драйв на различных спутниковых картах. Адрес указывал на розовый сад в «Изумрудном ожерелье» – череде парков, опоясывающих Бостон. Не самое удачное место для нападения. Прямо в центре города. Напротив болота, давшего название району Фенуэй. В окружении деревьев, которые давали информацию Брайду.

Однако Лилиана считала, что Фарух-Лейн нужно лишь достаточно времени, чтобы вытащить меч Джордан Хеннесси.

– Я тебе верю, – ответила Фарух-Лейн Лилиане.

Один взмах меча, одна секунда, одна смерть. Когда настанет время, она сможет убить, думала Кармен. Чтобы спасти мир. В конце концов, она много раз стояла рядом и помогала Модераторам убивать. Она не могла стереть это, но могла придать этому смысл. Один человек, один Зет. Один меч. Она сможет.

Не двадцать три человека. Только один.

– Все будет хорошо, – мягко сказала Лилиана.

– Что было в твоем видении? – спросила Фарух-Лейн. – Что я делала? Где это происходило?

– Все будет хорошо, – повторила Лилиана.

Пять минут. Ровно через столько Фарух-Лейн нашли Модераторы, когда она добралась до розового сада Джеймса П. Келлехера.

– Думала, мы не следили за тобой, Кармен? – разочарованно пробурчал Лок. Трудно было сказать, что конкретно его разочаровало: то, что она работала без них, или то, что не заметала следы. Он держал в руках два стакана с кофе навынос из кафе, в котором она встречалась с Дикланом, и взгляд Фарух-Лейн, казалось, приклеился к ним. Она была осторожна. Она была уверена, что была осторожна.

– Выследить тебя гораздо проще, чем Зета в невидимой машине. Знаешь, почему? Ты соблюдаешь законы.

– У меня есть план, – сказала Фарух-Лейн. – Мы служим одной цели.

Лок бросил тяжелый взгляд на меч Хеннесси. Клинок был надежно спрятан в наплечных ножнах, но его принадлежность не оставляла сомнений, надпись на рукояти кричала: «Из хаоса».

– И ты думаешь, что сможешь воплотить свой ковбойский план в жизнь? Я уважаю проделанный тобой труд, Кармен, но мы не можем рисковать, позволяя тебе это сделать. Мы возьмем все на себя. Команда в сборе. Спасибо за помощь.

– Я дала обещание убить только Брайда, – в отчаянии проговорила Фарух-Лейн. – И я намерена его сдержать.

– Ради этого ты рискнула бы миром?

– Я должна сдержать обещание, – повторила Фарух-Лейн. – Позволь мне. Пожалуйста.

– Как насчет того, – предложил Лок, – чтобы мы помогли тебе выполнить обещание? Как ты и сказала. У нас общая цель, и в любом случае тебе не помешают несколько лишних пар глаз.

Не то чтобы у нее остался выбор. Время истекало. Она была в меньшинстве.

У нас общая цель. Однако только Фарух-Лейн из прошлого поверила бы в это. Настоящая Кармен сомневалась. Будущая – пока неясно.

– Согласна, – ответила Фарух-Лейн.

Она пересказала им свой план. Это была поспешная схема, выстроенная на основе довольно скудной информации. Адрес и время, предоставленные Дикланом. Описание Лилианой своего видения. И понимание Фарух-Лейн, на что способен меч Хеннесси, если пустить его в дело без страха и сомнений.

План был прост. В центре розового сада располагался небольшой фонтан, чуть более метра глубиной. Настолько далеко от больших деревьев, насколько только можно надеяться в городе; не существовало ни одного доказательства, что Брайд мог получать информацию от розовых кустов. Кармен Фарух-Лейн собиралась залезть в фонтан, лечь в почти замерзшую воду и дышать, делая глотки воздуха через соломинку, которая выходила на поверхность. Она должна будет ждать, оставаясь в воде нечеловеческой температуры, пока Модераторы не пришлют сообщение, что Зеты прибыли в сад. Затем девушка, как ангел мщения, выпрыгнет из воды и одним ударом лунного меча Хеннесси убьет Брайда.

Ее телефон мог выдержать лишь час использования под водой, но холод все равно убил бы ее раньше.

– Значит, это ты видела? – снова спросила она Лилиану.

– Все будет хорошо, Кармен.

Все будет хорошо.

Ей было не по себе, когда она лежала на дне фонтана. Стараясь унять дрожь в руке, крепко сжимая дыхательную трубку в холодных губах. Она сосредоточилась на черном перышке, плавающем на поверхности воды над ней.

Она ждала, чтобы убить. Ждала, чтобы убить. Ждала, чтобы убить. Ей не стоило думать о нем как о человеке. Как о живом. Всего лишь дерево, которое нужно срубить.

Однако деревья были на его стороне, а это означало, что у них тоже есть чувства. Ничто уже не казалось простым.

Она была как это перышко. То самое перышко.

Телефон загудел. Зеты здесь.

Четыре секунды потребовалось Кармен, прежде чем она смогла пошевелить своим заледеневшим телом. Она вынырнула из воды, замахиваясь сияющим мечом.

Лезвие прошло в нескольких сантиметрах от Брайда.

Ворон Ронана Линча пронзительно закаркал в воздухе.

Брайд встретился с ней взглядом.

Это было ошибкой. С самого начала было ошибкой. Все должно было произойти мгновенно, иначе план не сработает. Она не могла с ними сражаться. То, что выходило за рамки одного удара, означало неприятности, а неприятности, в свою очередь, означали, что она уже не могла гарантировать, что сдержит обещание.

Ронан мгновенно обнажил солнечный меч, но Брайд выхватил у него рукоять.

– Уходите отсюда! – рявкнул Брайд. – Ты знаешь, что делать!

Фарух-Лейн не успела посмотреть, повиновался ли Ронан, потому что Брайд, подняв «Превращены в кошмары», набросился на нее. Завязался бой.

Они сражались.

Розовый сад заливало потусторонним сиянием оружия.

Руки Фарух-Лейн так замерзли, что она едва чувствовала рукоять, но ей казалось, что меч молча ее подбадривает. Даже когда ее пальцы слишком занемели, чтобы направлять его, клинок сам выбирал для себя наиболее эффективную траекторию. Однако меч Брайда тоже желал победы своему хозяину, и поэтому битва продолжалась. Неважно, что ни Фарух-Лейн, ни Брайд не владели оружем профессионально. Эти мечи были созданы для боя, и они продолжат сражаться, а Фарух-Лейн и Брайд использовать их.

Кусты роз оказались искромсаны.

Каменные вазоны расколоты.

Прутья решеток торчали во все стороны, как раскрытые грудные клетки.

Но ни лезвие солнечного огня, ни лезвие звездного света не получили ни царапины.

Кармен оказалась права, когда предположила, что солнечный меч был единственным достойным противником для «Из хаоса».

Мимоходом она осознавала, что за пределами яркого сияния клинков Модераторы и Зеты также вели битву. Прозвучали выстрелы. Яростный свет мечей согревал продрогшее тело Фарух-Лейн, а клинок отражал пули, разрезая их так же легко, как и все остальное.

Пули!

Она нарушила свое обещание.

Диклан Линч пришел к ней, попросил о помощи и получил ее слово. Она действительно верила в это, когда обещала ему, что Ронана не тронут. Модераторы уничтожали Зетов, а теперь собирались уничтожить и ее репутацию.

Это казалось самым невыносимым по сравнению со всем произошедшим до этого момента. Она дала слово.

– Мне нужен только ты, – крикнула Фарух-Лейн Брайду, когда их мечи снова скрестились. – Если ты действительно хочешь, чтобы остальные смогли выбраться, ты сдашься. Мы знаем, что дело только в тебе. Я знаю, что только в тебе.

– Ты не знаешь ничего, тебе лишь кажется, что знаешь, Кармен Фарух-Лейн, – ответил Брайд.

– Не смей играть со мной в свои игры разума! – выкрикнула она.

– Я не играю в игры, – сказал Брайд. – Просто убавляю громкость бессмысленных вещей.

Внезапно ее атаковали сзади.

Резкий удар пришелся в середину позвоночника, заставив ноги подогнуться. С этим уже не поспорить. Она опустилась на колени, а потом упала лицом вниз. Гравий обжег губы. Кармен почувствовала, как победоносный меч выскользнул из руки. Ощутила, как меркнет зрение.

Она осознала, что все идет не так.

Звук выстрелов раздавался, как стук кастаньет за спиной танцора.

Послышался крик.

Она доверяла Лилиане. Все должно было быть хорошо.

Трое Зетов вырвались из розового сада.

Они ушли пешком; им пришлось. Ведь присненный ховерборд кто-то из них разбил о спину Фарух-Лейн. Вот почему горел ее позвоночник, поэтому она все еще чувствовала пронизывающую боль, простреливающую до шеи и кончиков пальцев. Вот почему меч Хеннесси выжег сухую траву в нескольких дюймах рядом, пока она осторожно садилась.

Вот почему Брайду удалось скрыться.

До нее долетали крики, звуки выстрелов, вой сирен, какофония звуков удалялась все дальше и дальше. Все пошло не так. Абсолютно все. Одним махом Модераторы спугнули Зетов и заставили ее нарушить слово. Диклан Линч поверил ей. Она поверила Лилиане. Она поверила в себя.

Однако самой глубокой раной оказалась та, причину которой она даже не понимала.

Голос Брайда в ее голове произнес: «Ты не знаешь ничего, тебе лишь кажется, что знаешь».

Просто слова. Слова Зета. Тогда почему ей хотелось плакать?

Лилиана склонилась к ней, чтобы помочь подняться.

– Все будет хорошо, – сказала она.

Двое остались в розовом саду. Фарух-Лейн подняла меч Хеннесси и вложила его в ножны. Трава под ним обгорела, превратившись в пепел. Сад напоминал руины. Истерзанные старинные кусты роз. Уничтоженная гравийная дорожка. Капли крови, оставленные кем-то, изуродовали фонтан.

Своим появлением они разрушили это место.

Модераторы испарились, пустившись в погоню за Зетами, однако Фарух-Лейн была уверена, что это бессмыслено. Брайд все равно сбежит. В ту же секунду, как первый взмах ее меча не достиг цели, он понял, что скроется. Кармен знала это.

– Я доверилась тебе, – сказала она Провидице.

Лилиана жестом велела Фарух-Лейн обернуться.

Один силуэт незаметно проскользнул обратно в розовый сад.

Гордая линия плеч, вздернутый подбородок. Энергичная походка, или скорее величавая поступь. И пристальный горящий взгляд. Однако форма рта противоречила остальным чертам. Было в выражении ее лица что-то скорбное. Уязвимость.

Джордан Хеннесси.

– У тебя мой меч, – сказала она, останавливаясь среди раскуроченных кустов роз.

Фарух-Лейн осторожно загородила собой Лилиану. Девушка предостерегающе положила руку на рукоять. Сердце снова учащенно забилось; кто знает, какие смертельные грезы мог приснить этот Зет?

– Я не хочу драться. Мы пришли не за тобой.

– Знаю. Это я пришла к тебе. – Хеннесси устроила целое представление, вывернув карманы и продемонстрировав подклад своей кожаной куртки. А затем вытянула руки в обе стороны, показывая, что безоружна. – Я сдаюсь. Вот как выглядит, когда я сдаюсь.

– Откуда мне знать, что это не ловушка? – спросила Фарух-Лейн.

– Жизнь сама по себе ловушка, – ответила Хеннесси мрачновато-веселым тоном.

Лилиана вышла из-за спины Фарух-Лейн, ее лицо оставалось спокойным и совсем не удивленным, и тогда Кармен поняла, что Лилиана знала, что именно так все и произойдет. Она видела это в своем пророчестве. Этот момент. А не Фарух-Лейн, сцепившуюся с Брайдом. Лилиана позволила ей забраться в ледяную воду, зная, что остановить Брайда все равно не удастся. Она понимала, насколько нелеп ее план, но дала шанс всему идти своим чередом.

Дело было не в убийстве Брайда, а в обретении этого Зета, ровно на одного Зета больше, чем удавалось какому-либо плану до этого.

Сработал бы он так же, если бы Фарух-Лейн с самого начала знала обо всем?

Доверие – вещь непростая.

– Все в порядке, – сказала Лилиана Хеннесси. Провидица направилась прямиком к ней, словно та не являлась одним из трех самых опасных Зетов в стране, и с такой теплотой сжала ее руку, что Хеннесси растерянно уставилась в ответ. – Наконец-то мы нашли друг друга.

33

Вспышка зажженной спички. Плавление пластмассы. Тление бумаги. Горящее топливо. Что угодно может загореться, если ударить достаточно сильно, чтобы атомы кислорода вонзились в самый центр.

Сердце Ронана сгорело.

– Я поведу, – сказал Брайд. – Ты не в лучшей форме.

Он был прав.

По мере того как очертания Бостона становились все меньше в зеркале заднего вида невидимой машины, Ронан продолжал моргать, пытаясь обрести ясность, но она так и не приходила. Или, может, ситуация и без того была слишком очевидна. Каждый уличный фонарь, каждое опавшее дерево, каждый рекламный щит впечатались в его сознание, он видел каждую деталь, но не мог сосредоточиться ни на одной из них. Парень сидел, напряженно выпрямившись на пассажирском сиденье, его нога чуть подрагивала. Если бы он был за рулем, то вдавил бы педаль газа до упора и проверил, сколько лошадиных сил он приснил в этой колымаге. Если бы он оказался за рулем, то впечатал бы эту машину во что-нибудь и понаблюдал, как она тоже сгорит.

Последние десять минут его телефон не переставал звонить.

Разозлившись, он швырнул его на приборную панель. Гаджет отскочил от лобового стекла, скользнул по приборной панели и упал в ноги Брайду.

Только один человек знал, где они будут.

Только один.

Диклан.

Брайд молча наклонился, не глядя поднял телефон и бросил его в ладонь Ронана.

Сколько минут Диклан выждал, прежде чем выдать его Модераторам? А может, он сделал это еще до того, как связался с ним в доме Алданы-Леон? Пока Ронан проводил время с маленькими сновидцами, чьи жизни он спас, Диклан строил планы с Модами. Спокойно приведя брата прямо к ним в руки. Зная, что Ронан всегда откликнется, если он позовет.

– Либо поговори с ним, либо заставь замолчать, – сказал Брайд. – Прими решение.

Ронан поднес телефон к уху и принял звонок.

– Да?

– Слава богу, – ответил Диклан. – Где ты?

– Как будто я рискну еще раз тебе сказать. Блин, придурок, ты все испортил. Это слишком низко даже для тебя. Тебе заплатили тридцать сребреников, или ты попросил пересчитать сумму с учетом инфляции?

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Хотел бы я, чтобы это было правдой. Молю Бога, чтобы это было так. Ты единственный, кто знал, где мы будем. Черт! Вечно ты суетишься. Болтаешь то тут, то там. Ты как торговец прошлогодним снегом.

– Эй, сейчас… – начал Диклан.

– Тебя волнует лишь, как уберечь Мэтью. И следовательно, сохранить в своей жизни все как есть. Ты преспокойно наблюдаешь, как мир все сильней и сильней затягивает нам гайки, и все, что от тебя требовалось, просто не путаться у меня под ногами. Я никогда не просил ни о чем другом. Просто, черт возьми, уйди с моей дороги.

– Я не пытался тебя остановить.

Ронан выглянул в окно, однако теперь все было совершенно иначе; его глаза вообще ничего не замечали. Перед его взором снова и снова возникал розовый сад. Как он столкнулся не с Мэтью, идущим к нему вдоль шпалер, а с женщиной, налетевшей на них с украденным у Хеннесси мечом в руке.

– Неужели ты готов был рискнуть, зная, что меня тоже могут убить?

– Я сделал это ради тебя.

Ронан засмеялся. Он хохотал, хохотал и хохотал. Это было не смешно. Совсем не смешно.

– Я должен был попытаться оградить тебя от него, – произнес Диклан, когда брат наконец замолчал. – Риск того стоил, если бы мне удалось убрать его подальше от тебя. – Ронан не ответил, и Диклан невозмутимо продолжил: – Они не поймали его, само собой.

Выражение лица Брайда, сидящего за рулем, не изменилось. Он не казался ни сердитым, ни удивленным. Мужчина, знал, что его сдал Диклан, но не сказал против него ни слова. Он вообще мало что говорил с тех пор, как они сбежали.

– Ты все еще с ним, – сказал Диклан. Это был не вопрос. – Вы покинули город.

Ронан знал, когда молчание – злейший враг, и понимал, что сейчас как раз такой момент. Он позволил Диклану озвучить правду.

Прошла почти минута, Ронан уже почти уверился, что брат повесил трубку, но отказывался спросить: «Ты еще здесь?» Наконец, раздался голос Диклана:

– Он опасен, Ронан. Те люди не ошибаются насчет него. Я знаю, что ты не такой. Знаю, что ты не стал бы убивать людей. Знаю, что ты заботишься о своем будущем. О Мэтью. Об Адаме. О… – Ронан повесил трубку.

В течение нескольких долгих минут в машине царила тишина. Мысли Ронана снова вернулись к розовому саду. На этот раз не в начало истории, а в конец. Им с Брайдом удалось сбежать, а вот Хеннесси нет.

– Ты сделаешь это или нет? – тихо спросил Брайд. – Решай.

Ронан не был уверен, как он догадался, однако мужчина не ошибся. Размышляя в поисках ответа, он потер пальцем ухо рядом с телефоном, а затем велел присненной вещице набрать еще один номер.

Время пришло.

– Ронан? – удивился Адам. На дисплее его телефона наверняка высветилась полная чепуха, однако парень мгновенно взял трубку.

– Почему ты не ответил на сообщение?

– Сообщение… не ответил? Ты не звонил. Неделями.

– И все же, почему ты не ответил?

На том конце провода стало тихо. Почти. Где бы сейчас ни находился Адам, он, кажется, переместился; послышался звук закрывающейся двери.

– Я был за рулем мотоцикла. А потом сдавал экзамен. Потом, не знаю, наверное, заснул. Не помню. Я как мог старался выкроить время, чтобы повидаться с тобой. Ненадолго, но все же. И я ответил на сообщение. Откуда я мог знать, что ты выбросишь телефон? Ты не звонил мне, Ронан.

Его акцент пропал. Ронан словно разговаривал с незнакомцем. Он думал, все выйдет иначе. А может, и нет. Он уже не знал. Огонь все еще тлел в груди, пронизывая его насквозь, до кончиков пальцев рук и ног.

– Звоню сейчас.

– Я не понимал, что происходит, – сказал Адам. – Не знал, что ты делаешь, жив ли ты вообще. Не знал, если мы… если это… что…

– Я звоню сейчас, – повторил Ронан. – Мне нужно тебя увидеть.

– Ты в городе? – спросил Адам еще более удивленно, чем когда впервые взял трубку. – О.

Было в этом «о» нечто такое, что Ронану совсем не понравилось. Оно казалось печальным. Не то чтобы Адам грустил, когда говорил это.

Больше походило на то, что это «о» заставит грустить Ронана. Однако он все равно ринулся вперед.

– Можешь помочь нам залечь на дно на пару часов, пока мы выясним, куда подевалась Хеннесси?

Адам ответил не сразу.

– «Мы» – это кто? – спустя мгновение спросил он.

– Я и Брайд. Они… думаю, Хеннесси у них. – Ронан знал, что это ложь. Или, по крайней мере, частичная правда. Брайд не заметил, но Ронан видел. Он видел, как Хеннесси вернулась в сад. И он не стал ее останавливать. Боже, все летело к чертям собачьим.

– Я помогу тебе залечь на дно. – четко произнес Адам. – Тебе, – повторил он на случай, если Ронан не понял.

– Думаешь, я настолько засранец?

– Ронан, его боится Кружево. И я тоже боюсь. Пусть справляется сам.

И тогда Ронан понял, почему это «о» так ему не понравилось. Возможно, подсознательно он знал это и раньше, но сейчас четко понял: Адам знал, что Диклан сдаст сновидцев. Знал, что Модераторы будут поджидать их в розовом саду.

Они оба были в этом замешаны.

Частично Ронан все еще был здесь, в невидимой машине, уносящей его прочь от семьи, однако его мысли блуждали в воспоминании о том, как он, едва не потеряв себя от ночной грязи, свернулся калачиком в Илидорине. В ту первую встречу с Илидорином Брайд пытался предостеречь их по поводу близких, но Ронан и Хеннесси лишь отмахнулись от него. Сновидцы были так уязвлены его презрением к присненным телефонам, но теперь Ронан понял причину. Впрочем, правда оказалась куда хуже, чем предупреждал Брайд. Дело было не только в том, что Диклан и Адам не желали бросать собственные жизни, чтобы присоединиться к нему в его противостоянии. Они решительно стремились вообще прекратить борьбу.

34

Двадцать минут.

Будильник.

Двадцать минут.

Будильник.

Двадцать минут.

Будильник.

Двадцать минут.

Будильник.

Вот на что когда-то была похожа жизнь Хеннесси, и именно к такой жизни она вернулась снова с тех пор, как покинула дом детей-сновидцев.

Она установила таймер на присненный телефон и двадцать минут спустя, когда он срабатывал, опять его переставляла. Приходилось просыпаться на каждый сигнал будильника, чтобы оставаться уверенной, что она не провалится обратно в глубокий сон. Не восьмичасовой сон, прерываемый десятки раз. А десятки снов на протяжении восьми часов.

– Никто не смог бы так выжить, – сказала Кармен Фарух-Лейн. – Или вынести подобное.

Фарух-Лейн оказалась необычайно собранной девушкой, настолько собранной, что определить ее возраст было задачей не из простых. Стоило ей произнести эту фразу, как ее слова показались очевидными. Словно в них был смысл. Как будто ситуация была тщательно отделена от эмоций, всесторонне изучена и признана несостоятельной. Само собой, так жить было невозможно. И конечно, это было невыносимо.

– Не стоило им так легкомысленно относиться к Кружеву, – милым старушечьим голосом сказала Лилиана. – Вежливо попросить его убраться не получиться, все не настолько просто.

Лилиана-Провидица также оказалась необычайно собранной старушкой, настолько собранной, что определить ее возраст тоже было задачей не из простых. И когда она, в свою очередь, произнесла фразу, слова также показались очевидными, хотя с ее утверждением Хеннесси было труднее согласиться. Ронан и Брайд действительно пытались помочь Хеннесси избавиться от Кружева, постоянно твердили ей, чтобы она прекратила за него цепляться.

Чем бы ни было Кружево, в его появлении была и ее вина.

Они видели это, а поэтому знали наверняка.

Однако, похоже, Фарух-Лейн и Лилиана верили во что-то другое.

Трое женщин сидели за столиком в небольшой комнатке с мягкими креслами, пухлыми подушками и книгами о путешествиях на втором этаже замысловатого исторического чайного домика. Над их головами играла музыка. Они были одни. Душевная, успокаивающая атмосфера этого места казалась полной противоположностью всему, что знала Хеннесси на протяжении последних недель. Последних лет. Сюда их привезла Фарух-Лейн с подсказки Лилианы, которая, сидя на пассажирском сиденье машины, воспользовалась ее телефоном и поискала походящее для разговора место. В сравнении с предыдущим путешествием для Хеннесси это был совершенно новый опыт. Так как Брайд и Ронан при поиске места для ночлега не стали бы выбирать, основываясь на «теплой атмосфере» и «бесплатной парковке». Наблюдая за Фарух-Лейн и Лилианой, становилось ясно, что женщины много путешествовали вместе и обе обожают комфорт.

Кроме того, было очевидно, что эти двое влюблены друг в друга.

– Очень жизнеутверждающе, – сказала Хеннесси, расположившаяся на кресле-мешке. – И познавательно, но что дальше? Да, тяжело и невыносимо, но так есть. Каждый раз, когда я сплю, эта угроза продолжает нависать надо мной, а если Брайд и Ронан добьются своего, то я и вовсе не смогу это контролировать.

Лилиана что-то прошептала на ухо Фарух-Лейн, отчего красивое лицо девушки приняло испуганный вид. Они обе посмотрели на Хеннесси.

– Так что, если вы решите меня убить, я пойму, – быстро проговорила Хеннесси. – Я много думала об этом. Если раньше подобный шаг с моей стороны мог быть продиктован эгоизмом в основном из-за девочек, ведь их существование напрямую зависело от меня, то теперь, когда все они мертвы, ну, большинство из них, а судьба мира в моих руках, то… – она развела руками, или, по крайней мере, попыталась это изобразить, учитывая кружку с горячим шоколадом в ее руке. – С моей стороны это абсолютно бескорыстное решение.

– У нас есть идея лучше, – сказала Фарух-Лейн.

Хеннесси прищурилась.

– То есть это ваша общая идея, а не только ее, и она не шепнула вам ее на ухо?

Лилиана мило улыбнулась.

– Я же говорила, она умна.

Деловое выражение лица Фарух-Лейн не дрогнуло.

– Ты сможешь приснить что-то, что ослабит силовую линию?

Хеннесси видела лишь один сон. Кружево. Всегда Кружево. Словно бар, в котором подают единственный сорт пива на разлив. Она уже собиралась отказаться от их идеи, но внезапно в памяти возникли слова, когда-то сказанные Джордан: «Не смей отвергать мои идеи, пока не придумаешь собственную».

Так что она не стала. Вместо этого Хеннесси поудобней устроилась на кресле-мешке и уставилась на парочку перед ней.

– Я не верю, что самоубийство – выход, – произнесла Фарух-Лейн. – Ты тоже важна.

– Мэм, мы едва знакомы, – возразила Хеннесси.

– Ты знаешь, что такое быть Провидцем, Хеннесси? – вмешалась Лилиана. – Я не всегда выгляжу так. Иногда я юная девочка. Порой взрослая женщина. А временами такая, как сейчас. Всякий раз, когда меняется мой возраст, возникает видение будущего, и все звуки, что звучали или прозвучат за это время, с силой вырываются из меня. Эта волна уничтожает всех, кто окажется достаточно близко, чтобы услышать. За годы жизни мне часто встречались и встретятся еще не раз люди, твердившие, что я должна обратить видение внутрь себя. Сделав это, я перестану менять возраст и представлять опасность для окружающих. Но в конечном счете этот метод убьет меня.

– Если я правильно понимаю, поскольку мы сейчас имеем дело с пожилой версией Провидицы, ты выбрала свой вариант, – сказала Хеннесси, – и продолжаешь взрываться?

– Большинство Провидцев погибают совсем юными, – продолжила Лилиана. – Слишком молодыми, чтобы изменить мир. Я все еще здесь не потому, что считаю свою жизнь слишком ценной (хотя действительно так думаю), а потому, что остаться в живых для меня означает больше видений, и чем больше их будет, тем больше будет мой вклад в спасение мира от самого себя. Твоя жизнь тоже важна, Хеннесси, и ее ценность заключена в твоей способности выживать.

– Если получится отключить силовую линию, – сказала Фарух-Лейн, – Зетам, то есть сновидцам, больше не придется умирать. Вы станете не более опасны, чем обычные люди. И сможете навредить или помочь, так же как любой человек.

Девушка быстро поправила себя, но Хеннесси скорее предпочла бы первый термин, который использовала Кармен. Зет. Точно. Ноль. Ничто. Неудачник.

– Тебе необязательно постоянно жить в страхе и боли. В твоих руках шанс остановить это, – сказала Фарух-Лейн.

– Знаю, ты не питаешь к себе теплых чувств, – снова вмешалась Лилиана, ее голос звучал настолько мягко, что Хеннесси вновь ощутила нелепое желание заплакать. Слезы жгли глаза; она их ненавидела. И хотела, чтобы все это прекратилось. Как же сильно она желала, чтобы все это закончилось.

– Поэтому ты можешь отказаться, решив, что недостойна. Но в твоих силах помочь другим. Совершить по-настоящему благородный поступок.

Отключить силовую линию было равнозначно отключить и Джордан.

Фарух-Лейн, казалось, поняла, о чем она задумалась.

– Если наступит конец света, твои грезы погибнут, как и все мы. А так они всего лишь заснут. Необязательно навечно. Смерть – это навсегда.

– Жаль, что ты не умерла, – сказала она Джордан.

– Почему ты всегда так поступаешь? – спросила та в ответ.

Хеннесси почти жалела, что Фарух-Лейн и Лилиана просто ее не убили. Дело не в том, что она хотела умереть. Она не желала жить в ладу с собой.

– Вы забываете одну вещь, – сказала она. – Мне снится только Кружево. Все время, день за днем в моей голове гипермаркет кружев. Я не смогу приснить ничего, что вывело бы из строя силовую линию. Все, на что я способна, – это Кружево.

Откуда-то сверху доносилась музыка. Кресло-мешок обнимало тело Хеннесси. Девушка отпила горячий шоколад из своей кружки. Отзывы, прочтенные Лилианой по дороге сюда, оказались верными. Шоколад и правда был хорош. И отличная последняя трапеза.

Лилиана с сочувствием и нежностью посмотрела на Фарух-Лейн.

Фарух-Лейн с сочувствием и твердостью посмотрела на Хеннесси. Затем потянулась себе за спину, достала ножны с мечом «Из хаоса» и выложила перед сидящей на мешке Хеннесси.

– Тогда объясни это, – сказала она.

35

Ронан приснил Мэтью случайно.

Дело было под Рождество. Когда дни становились короче, а ночи длиннее. В это время года он по обыкновению становился беспокойным. По мере того как дни шли на убыль, внутри него росло предвкушение, вырываясь наружу под конец декабря и оставляя его снова прежним.

Теперь он понимал, что причина крылась во всплеске силовой энергии. Но тогда, будучи ребенком, сновидцем, которому не дозволялось облекать сны в слова, он не знал ничего иного, кроме своего беспокойства. К тому же его волнение усугублялось поведением Диклана. Если Ронан по мере приближения зимнего солнцестояния становился все более живым, то с Дикланом происходило обратное. У него появлялись круги под глазами. Настроение резко ухудшалось. В то время братья еще не ссорились, как в более старшем возрасте, но семена разлада уже дремали в промерзшей почве.

Та зима выдалась на редкость теплой, и за несколько дней до Рождества Аврора отправила мальчиков на улицу погонять мяч. Счастью Ронана не было предела, когда братья обнаружили, что побелевшие поля вокруг фермы заполонили скворцы. Сотни, возможно, тысячи. Впервые завидев братьев, выходящих из дома, птицы взмыли в небо, превратившись в огромную ленту из темных точек, словно ноты на странице тетради, и также быстро приземлились всего в нескольких ярдах от них.

Это было намного заманчивей, чем пинать мяч. Какое-то время братья вместе играли в игру, кто сможет подойти к стае ближе.

Ронан победил. Отчасти потому, что был ниже ростом, чем Диклан, и, следовательно, более незаметным, но также потому, что хотел этого с невероятной силой. Мальчик оказался очарован этой стаей летунов, этим многоголовым существом, свободно отрывающимся от земли. Каждая птица была индивидуумом, но взлетая в небо, они становились одним целым, чем-то более величественным, чем могли бы быть сами по себе. У Ронана не было слов, чтобы описать, какие чувства они в нем рождали, он был в восторге. И жаждал поделиться этим с Дикланом.

– Хотел бы я иметь птичье войско, – сказал он.

Диклан скривил губы.

– Не думаю, что это слишком интересно.

– Тебе никогда ничего не интересно. Ты самый скучный человек из всех, кого я знаю.

Диклан подобрал мяч. Очевидно, игра была окончена.

Без предупреждения Ронан рванул прямиком в стаю. На мгновение воцарилась тишина, а затем все птицы взлетели разом, окружив его со всех сторон.

Это напоминало сон. Крылья сверху, крылья снизу, крылья. Бесчисленное количество птиц. Слишком много голосов, чтобы различить один. Мальчик поднял руки. Земля и воздух кишели птицами, так надежно скрывая обоих братьев, что со стороны казалось вполне возможным, что они покинули землю вместе со стаей.

– Представь себе полет, – подумал он. – Представь, что летишь наяву. Представь, что видишь сны наяву…

Вскоре птицы улетели, и остался просто мальчик, стоящий посреди поля. Он не летел. Бодрствование мало напоминало сон. Его старший брат стоял чуть поодаль, зажав мяч под мышкой и глядя на него с выражением смутного недовольства.

Никогда раньше Ронан не испытывал такой агонии, но даже сейчас не мог подобрать слов, чтобы выразить ее.

Несколько дней спустя, в самую короткую ночь в году, Ронану снились птицы, только на этот раз их было меньше, и это были вороны, а не скворцы. Птицы во сне целенаправленно слетались к месту на поле, изучая что-то в траве. Они бормотали себе под нос: посторонитесь, расступитесь, пропустите.

Вороны разлетелись, едва Ронан подошел взглянуть, что их заинтересовало. В траве на этом месте он обнаружил белокурого младенца.

В своем сне Ронан без подсказки понимал, что это его новый брат.

Ребенок ему улыбнулся. Маленькие ручки уже тянулись к Ронану, чтобы его взяли на руки. Он был так счастлив, так рад его видеть.

Не стоило и говорить, что этот брат будет рад ему всегда.

– Привет, – сказал он малышу.

И тот засмеялся в ответ.

Ронан тоже рассмеялся, и противное чувство, поселившееся внутри после той игры в мяч, рассеялось. Он поднял своего нового брата из травы.

А потом он проснулся. Мэтью Линч все еще был поблизости, в коридоре за закрытой дверью спальни, визжащий и абсолютно новехонький.

Однако существовало то, чего Ронан не знал. Он не понимал, что приснил Мэтью. Что Мэтью – его сон. Сейчас Ронан уже не мог вспомнить, как в то время себе это объяснил, но, должно быть, это было что-то уместное и тщательно продуманное, поскольку все, что он помнил о том времени, это собственный восторг от того, что у него появился новый младший брат. В его памяти не осталось подробностей того события, пока однажды, во время одного из его особенно деструктивных периодов в старшей школе, Диклан не припер его к стенке и не выложил всю историю. Ниалл Линч тоже любил рассказывать истории, но они всегда были наградой. Только эта стала наказанием. Предупреждением.

– Мэтью тебе приснился, – сказал Диклан. – Неужели не дошло? Если тебя убьют, его жизнь тоже оборвется.

– Я не мог этого сделать, – ответил Ронан, хотя и понимал, что брат говорит правду. Он изо всех сил гнал от себя это воспоминание. Чему способствовал тот факт, что Мэтью не материализовался рядом с проснувшимся Ронаном. Как и присненный лес, он появился в некотором удалении от своего сновидца.

И кроме того, в таком случае он не смог бы подобрать слов, чтобы рассказать о случившемся. Что делать ему было запрещено.

– Я был там, – сказал Диклан. – И знаю, что произошло. Отрицай сколько угодно, реальность это не изменит. Ты должен научиться держать это под контролем. Его жизнь зависит от тебя.

С тех пор Ронан жил под бременем этой ответственности.

– Больше нет, – подумал он теперь. Линии снова станут мощными. У Мэтью будет собственная жизнь.

– Тебе придется сделать выбор, – напомнил Брайд.

Они мчались прочь от Бостона уже несколько часов, когда Брайд резко затормозил. В месте остановки не было ничего примечательного. Одноколейная гравийная дорога вела к лесистой площадке для пикника с гниющей скамейкой.

Ронан снова огляделся, пытаясь решить, не слишком ли увлекся своими переживаниями из-за Диклана, Адама и Хеннесси, что не заметил, как далеко они уехали. Сквозь густые деревья поблескивало озеро. На его взгляд, природа по-прежнему напоминала Новую Англию.

– Мы все еще в Массачусетсе, да?

– Коннектикут, – ответил Брайд. – Но ты все же прав. Что-то происходит. Мы должны освободить линию Илидорина как можно скорее, иначе упустим шанс. Так говорят деревья. Из всех мест, что мы проехали, здесь энергия мощнее всего. Хотелось бы больше, но не думаю, что тогда нам хватит времени приснить что-нибудь для плотины. Мы не успеем добраться вовремя.

– Вовремя? – спросил Ронан.

Но Брайд лишь молча распахнул дверцу. Прохладный свежий воздух ворвался в салон автомобиля. День был чудесный. Один из тех, когда владельцы надевали крошечные пальто на своих собак и отправлялись в длительные прогулки по живописным местам. Как тот день, когда Ронан в последний раз навещал Адама в Гарварде. Такой день, который Ронан провел бы, ремонтируя заборы и сайдинг, если бы вернулся в Амбары.

Тот день, когда Ронан и Брайд сидели на сухих листьях позади машины, прислонившись к ней и разворачивая маски для сна. Бензопила вспорхнула на ветку дерева над ними и принялась ждать.

– Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

Нечто странное. Казалось странным делать это без Хеннесси. Ронан тут же поклялся, что вернется за ней. Он все исправит. Поможет ей.

Однако Брайд спрашивал совсем не об этом. Ронан приложил ладони к земле, чтобы ощутить энергию линии, но в голову сразу хлынули образы Адама, который порой делал так, когда гадал. Поэтому он сложил руки на коленях и прислушался.

Силовая линия была близко. Не безграничная, но живая. Подходящая. Он чувствовал, как ее низкий, медленный пульс пытается синхронизироваться с его сердцебиением, или наоборот.

– Все в порядке. Я никогда раньше не был на плотине. Откуда мне узнать, как ее можно уничтожить?

– Я знаю как. Покажу во сне.

– Значит, ты хочешь приснить что-то здесь, чтобы уничтожить плотину там, внизу? – спросил Ронан и сам ответил на свой вопрос: – Полагаю, это что-то должно быть способно перемещаться.

– Верно, – согласился Брайд. – Как дельфины к линии передачи. Или как те солнечные псы, которых ты послал на помощь братьям.

В его голосе не было горечи. Диклан пытался их убить, однако Брайд не выплюнул слово «братья» со злостью. Напротив, если уж на то пошло, его голос смягчился на этом слове. Он твердо произнес «солнечные псы», а затем почти с теплотой слово «братьям». Сейчас казалось, что история с солнечными псами приключилась давным-давно. В ту пору Ронан и Хеннесси были в Линденмере, в присненном Ронаном лесу, и с помощью Брайда, который на тот момент был не более чем просто голосом в их головах, пытались изгнать Кружево. Брайд в спешке испарился, когда Модераторы начали охоту на других сновидцев, а Ронану позвонил Диклан, встревоженный, что Мэтью в опасности. Ронан навсегда запомнил абсолютный ужас, который пронизывал его с головы до ног, когда он умолял лес использовать силу линии для создания солнечных псов. Он помнил, как мчался через весь штат на помощь Диклану и Мэтью. Полная противоположность его нынешним делам. И он ясно помнил, как, приехав на место, обнаружил, что псы исполнили его приказ. Спасли жизни братьев.

Полная противоположность поступку Диклана.

Способности брата не так беспокоили Диклана, когда Ронан до необходимости оставался надежно скрыт в тени.

– У нас не так много времени, – произнес Брайд.

Ронан не обладал уверенностью, что сможет сосредоточиться на своих мыслях. Сейчас он не думал о будущем. Он блуждал в прошлом.

– Я сделаю все возможное, чтобы сконцентрироваться на сне, – сказал Брайд. – После этого все изменится. Последний рывок.

Сновидцы провалились в сон.

Они очутились на плотине. И поскольку сон принадлежал Брайду, он был невероятно ярко передан. Ронан видел это, мог почувствовать запахи, прикосновение не по сезону теплого ветерка на своей коже. Сновидцы шли пешком. Все было словно наяву. Он слышал стук своих ботинок о зигзагообразную дорожку, по которой они шли бок о бок. Звук их шагов эхом отдавался от задней стены невысокого бетонного здания, обозначенного как центр для посетителей, мимо которого они проходили. Облако мошкары, роящейся в зарослях сухого кустарника. Жужжание жука-вонючки, разбуженного жарой.

Ронан гадал, смог ли бы он отличить этот сон от реальной жизни.

– Что ты чувствуешь? – спросил Брайд.

– Перестань спрашивать хотя бы во сне, – отрезал Ронан. – Меня это бесит.

Дорожка привела сновидцев к смотровой площадке. Они молча облокотились на перила, чтобы получше рассмотреть огромную белую плотину. Масштабы места потрясали. По одну сторону строения блестела голубая гладь искусственного озера, по другую, в сотнях футов ниже, сдерживаемое изгибом дамбы, сверкало запруженное русло реки Роанок. Их окружали горы. Ронану показалось, что озеро выглядит немного необычно, и он никак не мог понять почему, вода словно карабкалась по склонам.

– Их утопили, – сказал Брайд. – Эти горы были созданы не для того, чтобы стоять по подбородок в воде; вместо этого здесь должна быть долина реки. В этом виновна плотина. Только представь себе, под озером есть города. Красиво, не правда ли? Как на кладбище. Как бы ты ее уничтожил?

Довольно долгое время они просто стояли рядом, пока Ронан изучал плотину и размышлял, насколько максимально маленькой и простой могла быть греза, чтобы нанести урон дамбе. До того как они заснули, парень рисовал себе в воображении нечто огромное и мощное, достаточное, чтобы проломить стену сооружения, но теперь это казалось неприемлемым. Воды оказалось гораздо больше, чем он представлял. И все эти галлоны должны были куда-то деваться, а кто знает, сколько домов и дорог построено ниже по течению от этого места.

Он не хотел никого убивать.

Значит, надо придумать что-то поэтапное и немного предостерегающее. Но не слишком. Ровно настолько, чтобы люди убрались с дороги, но не успели предотвратить разрушение. Неумолимое, непоправимое.

Его сердце громыхало в груди. Еще совсем недавно он созерцал ликвидацию мусорной свалки и пытался понять, как к этому относится, а теперь просчитывает уничтожение проекта, в строительство которого, несомненно, вложены миллиарды долларов и многие годы работы. Электричество, вырабатываемое плотиной, использовалось для питания всех жилых домов в окрестных горах. Наверное. Ронан не слишком разбирался в работе электричества.

Он вспомнил, как чудесно грезилось в Линденмере, где силовая линия была полна энергии, где лес помогал ему сосредоточиться и все было так, как ему нравилось. Он представил, каково было бы наполнить мир энергией еще больше. Подумал о маленьких сновидцах Алданы-Леон. О зеркалах Рианнон Мартин. О Мэтью. О себе. Каково было бы жить, не опасаясь, что его комнату заполонят крабы-убийцы или он погибнет, истекая ночной грязью.

Он вспомнил также о том, как Диклан беспокоился, что Ронан совершит шаг, который закроет для него дорогу обратно.

– Страшно видеть, как быстро заболевает мир, – произнес Брайд. – Десятилетия назад казалось, что у нас годы в запасе. Несколько лет назад казалось, что месяцы. Несколько месяцев назад казалось, дни. И теперь с каждым днем, с каждой минутой, с каждой секундой быть сновидцем все труднее. Слишком много шума. Даже здесь, в горах. Даже во сне он оглушает. В этом мире скоро не останется места для тайн, тех, что разрушают себя сами, когда их вынуждают кричать. Не останется места секретам, секретам, которые теряют свою загадку, как только их раскрывают. Не останется места для необычного и неизведанного, поскольку все будет каталогизировано, закатано в асфальт и подключено к розетке.

Ронан вспомнил перчатки Адама, брошенные на его ботинки в прихожей.

Вспомнил, как хотел ощутить, что создан для чего-то большего, чем просто умереть.

– Я знаю, что в тебе две сущности, – сказал Брайд. – Знаю, что ты принадлежишь обоим мирам. Так будет всегда.

– Что, если все это слишком? – спросил Ронан. – Я уверен, что хочу в этом участвовать.

– Ты хочешь.

– Откуда ты можешь знать, чего я хочу? Ты не знаешь, что я чувствую.

Голос Брайда звучал мягко и вкрадчиво.

– Я знаю, что ты уже принял решение. И сделал это давным-давно.

– Когда мы сидели на ховерборде? После убийства Рианнон Мартин?

– Еще раньше.

– Когда решили пойти с тобой?

– Раньше.

– Нет, – сказал Ронан.

– Да.

Все разочарование Ронана вырвалось из него с такой силой, что сон содрогнулся. Воздух мерцал. Озеро бурлило. Он устал от уроков. Устал от игр. Загадок. Внезапно на ум пришла та стая рождественских скворцов, окружившая его на поле, и Диклан, молчаливо взирающий со стороны. Снова это мучительное желание полета и невозможность выразить его словами. Ронана резко окатило волной то ли страха, то ли ярости.

– Ты не можешь знать, когда я принял решение! – прорычал он.

– Могу, – мягко возразил Брайд. – Поскольку точно знаю, когда ты меня приснил.

36

Что такое реальность?

Реальность создаете вы.

Вот так просто Ронан снова попал в свой самый страшный сон. Исчезла плотина. Пропало озеро. Испарились тепло и краски сна Брайда, сменившись давним кошмаром Ронана. Он оказался в ванной комнате Амбаров и смотрел на себя в зеркало. Позади своего отражения он заметил Брайда, стоящего в дверном проеме.

– Нет, – произнес Ронан.

– Я появился только потому, что ты попросил, – сказал Брайд.

– Нет.

– Не отрицай. Ты знаешь это. Всегда знал.

– Я не знал.

– Знал, – настаивал Брайд. – Знал в глубине души. Если бы ты не попросил, само по себе ничего не произошло бы.

Сон изменился. Теперь они попали в Линденмер. Их окружали массивные деревья Ронана, стоящие на поляне, где в тот далекий день Ронан и Хеннесси слушали голос Брайда. Отличить этот сон от реальности было почти невозможно. Детали были идеальны. Каждый кружевной завиток папоротника. Каждый поросший лишайником клочок земли. Каждая пылинка и насекомое, сверкающее в воздухе.

– Нет, – снова сказал Ронан. – Твое имя знали все. Ползли слухи.

– Ты приснил слухи.

– Нет. Я не могу. Только ты способен это делать. Шары…

– Этими способностями меня наделил ты.

Лес был полон звуков. Тихий шорох крыльев. Когтей. Лап. Клыков. Даже после всех уроков Брайда у Ронана было не меньше шансов испортить сон, чем когда он принес крабов-убийц в общежитие Адама и устроил побоище.

– Зачем ты это делаешь?

– Почему ты не впускал Адама в свои сны? – спросил Брайд. – Ты был уверен, что он поймет. Ты хотел притвориться.

Он нахмурился, совсем чуть-чуть, и Ронан почувствовал, как мужчина мысленно прогоняет прочь из сна вторгающиеся в него когти и клыки. Без усилий. Контролируя, как не смог бы Ронан.

– Я ничего не хотел, – возразил парень. Ложь. Сон швырнул ее обрато ему в лицо. Ронану показалось, что его сейчас вырвет.

– Ты знал о Хеннесси, а я нет.

– Я знаю то же, что знает Линденмер, – тихо сказал Брайд. – Я – это вы оба.

О Боже. Ронан прокручивал информацию у себя в голове. Вспоминал все, чему Брайд его научил. Пытался припомнить, когда впервые его увидел. Впервые услышал. Как решил ввязаться в игру и найти его. Вероятность существования другого сновидца казалась невероятно притягательной. А вероятность существования сновидца, который знает, что делает, соблазнительней вдвойне. Он мог создать его сам, во сне, точно так же, как эти когти и клыки. Он нуждался в наставнике. И получил его.

Нет.

Парень попытался вспомнить, говорил ли когда-нибудь ему Брайд что-то такое, чего не знал ни Ронан, ни Линденмер, расположенный на силовой линии и способный видеть многие события.

Боже. Брайд получал информацию от деревьев. Он часто знал, о чем думает Ронан, еще до того, как парень успевал открыть рот. Ронан посмотрел на Брайда и снова поймал себя на мысли, что мужчина выглядит знакомым или вроде того, однако вновь оттолкнул прочь то, что и так уже знал. Кроличья нора продолжала вести вниз. Под ним не было дна. Он все еще падал.

Сон перенес их на побережье Ирландии. Дикий ястреб парил над темным океаном. Ронан почувствовал привкус соли во рту. Холод пронизывал его насквозь, ледяная сырость пробирала до костей. Что совсем не походило на сон. Скорее напоминало реальность. В точности как наяву. Ронан уже плохо понимал разницу между ними.

– Ты хотел, чтобы я появился. – сказал Брайд.

– Я хотел кого-то настоящего.

Реальность мало значит для людей, подобных тебе. Брайд мог не утруждаться произносить это вслух. Ронан и сам это знал. Глубоко в его душе были надежно скрыты все знания Брайда.

– Все оказалось сложнее, чем я думал, – сказал Брайд. – Быть здесь. Я считал, что будет проще. Полагал, что знаю, чего хочу. Но это намного громче. Намного, намного громче. Я… сбит с толку.

Сердце Ронана разрывалось.

– Это твой путь, – сказал Ронан.

– Твой путь, – возразил Брайд.

Ронан закрыл глаза.

– Ты всего лишь сон.

Брайд покачал головой.

– Мы уже выяснили, что ты думаешь по этому поводу, поскольку я сам тебе рассказал. Что ты чувствуешь, Ронан Линч?

Предательство. Одиночество. Ярость. Он словно был под воздействием очередного приступа ночной грязи. Ему казалось, он больше ни секунды не вынесет вида Брайда. Казалось, больше не вынесет ни секунды, оставаясь в собственной голове. Казалось, он вообще не понимает, просыпался ли когда-нибудь от своего худшего сна.

Мрачный океан вскипел, а затем загорелся. Разум Ронана вскипел и сгорел тоже. Что угодно может вспыхнуть, если ударить посильней.

– Ничего, – ответил Ронан. – Я ничего не чувствую.

Теперь горела и трава. Пылающие волны накатывали на галечный берег, поджигая его. Огонь побежал вверх по утесу, а затем диковинное пламя перекинулось через край и охватило грязь и траву. Огонь делал свое дело, тихо нашептывая на своем тайном языке. Однако Ронан уловил суть. Пламя было голодно.

– Ровно в эту минуту Хеннесси пытается приснить что-нибудь, что навсегда выведет из строя силовую линию, – сказал Брайд. – Ты чувствуешь ее? Мы можем остановить ее вместе либо я сделаю это в одиночку, а ты можешь попытаться остановить меня и позволить отключить линию, убив при этом все сны. Так или иначе. Ты должен принять решение. Это мой путь, твой путь или ничто? Хоть раз в жизни перестань себе лгать. Перестань прятаться за мной. Чего же ты хочешь, Ронан Линч?

В его голове раздался нежный голос милой Авроры. Она призывала Ронана предать свой сон земле.

Ронан глубоко, прерывисто вдохнул. Все вокруг, кроме него самого, пылало в огне.

– Я хочу изменить мир.

37

В тот день, когда исчезла силовая линия, стояла чудесная погода.

Этот полдень в Новой Англии выдался не по сезону теплым, притом в самом приятном смысле. Было не настолько жарко, чтобы все разговоры вертелись вокруг малоприятных вещей, типа изменений климата и растущих цен на авокадо. Однако достаточно тепло, чтобы местных жителей посетило желание сбросить пальто и перчатки и немного пройтись, прогуляться с детьми или даже смахнуть паутину с бадминтонных ракеток, завалявшихся в гараже.

Такие дни, говорили люди, напоминают о том, ради чего все это задумывалось.

Трое Зетов в этот не по сезону теплый полдень не наслаждались чудесной погодой, они усердно грезили. Двое из них, Брайд и Ронан Линч, спали всего в нескольких метрах от едва различимой машины. Они заснули совсем недавно, но их одежда уже была усыпана сухими дубовыми листьями, сорвавшимися с окрестных деревьев. Было что-то неправильное в том, что листва укрывала их спящие тела. Совсем не то же самое, что видеть усыпанную листьями крышу или бревно. Подобная картина у любого человека вызывала тревогу.

Она казалась неправильной. Противоестественной.

Третий сновидец, Хеннесси, грезила на огромном кресле-мешке в маленькой комнатке чайного домика. За ней внимательно приглядывали две пары женских глаз. Одна из женщин, настолько старая, что цифры уже не казались уместными для описания ее возраста, нежно водила пальцами по лбу Хеннесси. Другая настороженно стояла в дверях, сжимая в руке присненный меч с выгравированными на рукояти словами «Из хаоса». Она была готова немедленно пустить его в ход, если Хеннесси проснется с кошмаром вместо грезы, способной спасти их всех.

– У меня плохое предчувствие по этому поводу, – сказала женщина с мечом.

– Все будет хорошо, – ответила старуха, снова проводя пальцами по лбу сновидицы, ее рука слегка дрожала.

Не смогли насладиться теплым полднем и любящие спящих Зетов близкие люди.

Адам Пэрриш, влюбленный в Ронана, сидел на полу своей комнаты в общежитии, перед ним горела одинокая свеча и лежали карты таро лицевой стороной вверх. Парень пристально смотрел на пламя, отпустив свой разум блуждать в пространстве сновидений. Он пытался дозвониться до Ронана, но в трубке снова и снова раздавались гудки. Адам понимал, что играет в опасные игры, но все равно продолжал пытаться, каждый раз позволяя своему сознанию все дальше улетать от тела.

Ронан! Ронан! Однако всякий раз ему удавалось заметить лишь мелькнувшего Брайда. Все вокруг казалось горячим. Он чувствовал запах дыма. Он сам был дымом, плывущим, улетающим.

«Ох, Ронан, что ты наделал, – с несчастным видом подумал он. – Что ты творишь?»

Мэтью Линч, любящий своего брата Ронана, отправился на прогулку. Не рассеянно блуждать как греза, а целенаправленно идти подобно обычному подростку. Пока Диклан занимался своими секретными делишками, мальчик договорился об экскурсии по местной школе. Мэтью собирался закончить среднюю школу. Он так решил. Он понятия не имел, чем займется после выпуска, но до тех пор собирался следовать совету Джордан и относиться к себе как к настоящему, может, тогда и Диклан это заметит. В школьном кабинете стояла невыносимая духота, и через крошечное окошко рядом с ним мальчик видел теплые краски дня. Было трудно не пожелать оказаться снаружи, а не здесь.

Мэтью вдруг поймал себя на том, что думает об огне. Он не совсем понимал, с чем это связано. Мальчик коснулся своей щеки. Горячая. Видимо, в школе не отрегулировали отопление с учетом не по сезону теплой погоды.

Диклан Линч, который также любил Ронана, оказался загнан в угол собственной квартиры горсткой Модераторов, крайне рассерженных тем, что они сбились со следа трех Зетов, ускользнувших в розовом саду, и к тому же лишились Провидца, который смог бы дать следующую зацепку. Они не стали размышлять, как собираются использовать Диклана, чтобы добраться до Ронана, а решили просто его схватить и разобраться с деталями позже. Он был их единственным козырем.

– Я не лучший рычаг давления, – заверил их Диклан. И подумал о пистолете, который был приклеен скотчем под крышкой кухонного стола. До него было четыре фута, а значит, с тем же успехом могло быть и четыреста. Даже если бы каким-то чудом ему удалось завладеть оружием, что значил один пистолет против целой толпы Модераторов?

– Что касается моего брата, он полагает, что я пытался его убить.

Он не мог не думать о том, как бы ему сейчас пригодился присненный Брайдом шарик. Или как солнечные псы Ронана, выпущенные из бутылки, мгновенно опустошили бы квартиру. Вот это сила. Немногие люди обладали подобной властью.

«Ох, Ронан, – подумал он, внезапно разозлившись, что брат никогда не пытался увидеть картину полностью и подумать в перспективе. – И что ты будешь делать теперь?»

Джордан, которая любила Хеннесси, опустив голову и нахмурив брови, читала новости в телефоне, пока неспешно шла из своей студии в квартиру Диклана. Писали о массовой уличной гонке в Бостоне, в результате которой семь водителей были госпитализированы в районные больницы в критическом состоянии. Начальник полиции выступил с заявлением, в котором призвал водителей помнить, что жизнь не видеоигра и не кинофраншиза; подобные действия влекли за собой реальные последствия.

Она гадала, сработала ли ловушка для Брайда; Диклан не брал трубку.

«Жаль, что ты не умерла» – так сказала Хеннесси.

Щеки Джордан пылали, пока она брела по тротуару. Горели огнем. В груди ныло и жгло. Она не понимала, почему Хеннесси так поступала. Если бы они по-прежнему жили вместе, то могли бы все обсудить. Хеннесси успокоилась бы и ударилась в печаль, вместо того чтобы впадать в бешенство, и рано или поздно девушка махнула бы на все это рукой. Они бы снова достигли взаимопонимания. Впрочем, возможно, не обе сразу. У Джордан редко случались нештатные ситуации. Однако для Хеннесси аварийное положение было привычным ходом вещей.

«Хеннесси, – подумала Джордан, – почему ты скрыла от меня воспоминания?»

Никто из них не догадывался, что ровно в этот момент судьба чудесного теплого дня разыгрывалась в умах спящих Зетов.

Сновидцы перемещались внутри общего сна, борясь друг с другом за контроль.

Сперва появилось Кружево, причудливое и полное ненависти.

Затем плотина Смит-Маунтин, охваченная ленивым разумным пламенем, пожирающим ее основание.

После сновидцы оказались в «Игре», где каждый из них, сидя за рулем автомобиля, сражался за лидерство не только в гонке, но и во сне.

Картинки сменяли одна другую: студия, ферма, мусорный контейнер на парковке, где раздавалось пение сладкоголосой оперной дивы; девочка-подросток, ищущая Хеннесси в галерее; огнедышащий дракон, пролетающий над машиной; пуля, попавшая женщине в голову; Брайд, присевший рядом с телом Лока посреди белесого поля.

– Эта игра, – проговорил Брайд обращаясь к телу Лока. – Ваша игра плохо закончится. Взгляни вокруг. Правила поменялись. Понимаешь? Теперь ты понимаешь, на что мы способны? Оставьте моих сновидцев в покое.

– Брайд, – позвал Ронан, однако Брайд его проигнорировал.

– Спасибо, что уделили внимание. Без вас я бы не справилась, – сказала Хеннесси. Девушка стояла у невидимой машины, наблюдая, как Брайд пробирается сквозь дебри своих воспоминаний. – Боже! Помнишь, как ты сказал мне убить моих двойников? А по сути, вышло, что мы пустились в бега с твоим?

Она знала о Брайде. Знала, поскольку, как и бывает в пространстве грез, сон без лишних вопросов поделился с ней знанием. Знанием о том, Брайд – греза. Сон Ронана.

– Как ты делаешь это с ним? – спросил Ронан.

Хеннесси прищурилась, глядя на горизонт, где клубился дым.

– Я слышала, как он поведал одну умную вещь тому Модератору в розовом саду… ты слышал? Он сказал, что не играет в игры разума, а убавляет громкость того, что не имеет смысла. Почему он не научил нас этой фигне? Я могла бы воспользоваться ею раньше. Я использую ее сейчас! Он так усердно твердил нам, что реальность, а что сон, но он говорил это и себе тоже, не так ли? Он знает о том, кто он такой, не больше чем мы. Так что теперь реально, Брайд? Что ты чувствуешь?

Брайд не ответил. Он продолжал блуждать у себя в голове.

– Само собой, у него личный интерес во всей этой истории, – продолжила Хеннесси. – Он говорил что-нибудь о том, чтобы помочь Мэтью не заснуть без тебя? Он имел в виду, что хотел бодрствовать сам. Чертов эдипов комплекс, дружище.

– Заткнись, – прорычал Ронан. – Ну и каков твой грандиозный план? Вывести из строя силовую линию, чтобы не выпустить Кружево?

Хеннесси указала на него пальцами, сложенными в виде пистолетов.

Затем сунула руку в карман и достала серебряный шар. Можно было с уверенностью сказать, насколько это возможно во сне, что, хотя шар и похож на те, что приснил Брайн, но этот совершенно другой.

Импульсы его предназначения проносились сквозь пространство сна.

Его цель: остановить силовую линию.

– И что дальше? – спросила Хеннесси. – Мы, типа, устроим вечный бой? Так, что ли? Я попытаюсь запустить эту вещицу и вырубить линию, а ты изменишь сон, чтобы я забыла, что делала, и так снова, и снова, и снова?

Двое Зетов пристально смотрели друг на друга. Сон пульсировал невысказанными чувствами, однако ни одно из них не было продиктовано злобой. На самом деле мысли было всего две. «Я должна это остановить», – крутилось в голове у одного сновидца. «Я должен это начать», – думал другой.

Ну а третий Зет, тот самый, который был сном, продолжал свое странствие. Он направлялся к трейлеру «Эйрстрим», появившемуся как раз вовремя, чтобы он к нему успел. Каким-то образом Хеннесси с идеальной точностью, используя свой художественный взгляд, воссоздала для него это воспоминание. Она была невероятно сильна, создавая это творение.

На горизонте продолжал клубиться дым. Там, среди кукурузных полей, медленно и верно рушилась плотина Смит-Маунтин, пожираемая неуправляемым, потусторонним огнем. Жуткие темные цапли, тонкие, словно след дыма от свечи, кружили над пламенем. В любой момент они были готовы подхватить огонь и перенести его туда, куда велит Ронан. Им бы не потребовалось много времени, чтобы проделать путь до Коннектикута к настоящей плотине в Вирджинии. Неким образом Ронану удавалось сохранять угрозу пожара и одновременно беседовать с Хеннесси, при этом незаметно меняя сон у нее за спиной. Он был невероятно силен в этот момент.

– Сейчас здесь нет Кружева, – сказал Ронан. – Оно не вернется, пока мы работаем вместе. Я способен вечность держать его подальше. Мы сможем передохнуть. Хеннесси, я нашел тебя. Ты тонула, и я пришел за тобой. Мы хотели пройти этот путь вместе. Помнишь? Не заставляй меня умолять.

Хеннесси поднесла серебряный шар к лицу и прищурилась, прикрыв им глаз, точно пират. Они оба это чувствовали. Не близость, отчуждение. Отсутствие потенциала. Словно телевизор с выдернутым из розетки шнуром. Она не ответила. Хеннесси всегда было что сказать, но на этот раз она промолчала.

– Ты просто морочишь всем голову, – сказал Ронан. Он уже видел едва заметные изменения сна, хотя они все еще оставались скрытыми от глаз Хеннесси. За спиной девушки медленно собирались птицы. Сотни. Тысячи пернатых наводнили поля. Он слегка пошевелил пальцами, и стая встрепенулась, словно надвигающаяся буря. В них также было заложено единственное стремление: заполучить шар Хеннесси. Уничтожить вещицу, чтобы Ронан проснулся без него. Уничтожить, чтобы вместо этого Ронан проснулся с разрушающим плотину пламенем.

– Ты подумала о последствиях? Ты не смогла справиться, и поэтому на кону судьба всего мира?

– Я – резина, а ты – клей, Ронан Линч, – ответила Хеннесси. – Что довольно забавно, ведь Брайд – часть тебя, но он все равно более прав, чем ты. Ты продолжаешь мыслить, как несновидец. Что ж, по крайней мере, я рассуждаю, как фальсификатор, – она указала ему за спину.

Ронан едва успел оглянуться и заметить стоявшую там Хеннесси с еще одним серебряным шаром в руке. Этот казался даже сильнее, чем тот, что был у первой Хеннесси. Он не просто лишал восприятия. А накрывал одеялом небытия. Шумоподавляющим, звуконепроницаемым, расслабляющим, рассеивающим краски, вычеркивающим из жизни, и его птицы были нацелены не на ту Хеннесси и не на тот шар, и… Хеннесси проснулась посреди комнатки чайного домика.

– Лилиана, – сказала Кармен Фарух-Лейн.

– Знаю, – отозвалась Провидица.

Они обе смотрели на маленький серебряный шар, зажатый в парализованных руках Хеннесси. Женщины не видели, как он появился. В этот момент их сознание исказилось и обратилось внутрь себя. Одна часть мозга пыталась доказать, что шар всегда там был. Другая настаивала, что это не так.

Правило объектов сновидения звучало так: если что-то сработало во сне, то сработает и в реальной жизни.

Шар Хеннесси сработал во сне.

И сработал в реальной жизни.

В этот не по сезону погожий день последствия сказались мгновенно.

То тут, то там с неба сыпались присненные птицы, они отскакивали от ветровых стекол и падали на тротуар, где, не успев прийти в себя, засыпали. Присненные псы, к большому удивлению их владельцев, внезапно погружались в сон прямо посреди собачьих площадок.

Няня, толкавшая коляску перед реконструированной церковью в центре Бостона, вдруг обнаружила, что качает ребенка, которого невозможно разбудить.

Социальные сети взорвались сообщениями об отключениях электроэнергии по причине таинственным образом заглохших ветряных турбин.

В аэропорту Логан приземляющийся самолет промахнулся мимо взлетно-посадочной полосы и устремился в сторону залива. Авиадиспетчерская служба безуспешно пыталась связаться с неотвечающим пилотом, прежде чем переключить внимание на радиосообщения о других самолетах, падающих с неба по всему земному шару.

В душном школьном кабинете Мэтью Линч приложил руку к своей пылающей щеке.

– Ты в порядке, дружок? – спросила школьный секретарь.

– Простите, – пробормотал мальчик, а затем крепко заснул.

В квартире Диклана Линча хозяин апартаментов с удивлением наблюдал, как Лок внезапно замолчал на полуслове и упал на колени, два других Модератора незамедлительно последовали его примеру. В шоке Диклан бросился к пистолету, спрятанному под столом. Схватив оружие, он направил его на одного из трех оставшихся Модераторов.

– Что здесь происходит? – требовательно спросил Диклан.

Однако и остальные служители порядка уже покачивались, едва стоя на ногах. Они заснули прежде, чем он получил ответ.

Их сон стал ему ответом.

На площадке для пикника в Коннектикуте Брайд сел, стряхивая листья со своего тела и паутину воспоминаний из своего разума. Он сунул руку в карман серой куртки и взглянул на живительный магнит, который много недель назад украл у Лока.

Вещица оказалась не слишком мощной, но на первое время сойдет. Пока.

Затем он посмотрел на Ронана Линча, который все еще спал, покрытый одеялом из листьев.

– Проснись, – позвал он, однако Ронан не пошевелился.

На тротуаре перед квартирой Диклана стояла Джордан. Запрокинув голову вверх, девушка прислушивалась к вою сирен. На ее глазах на тротуар с удивительно тихим шлепком безвольно упала птица. Джордан присела на корточки рядом. Это оказалась красивая маленькая вещица, украшенная драгоценными камнями и абсолютно нереальная. Девушка мягко коснулась ее грудки.

Она не погибла. Просто крепко спала.

Сердце птички билось быстро-быстро.

Джордан почувствовала, как силовая линия ускользает прочь. Прочь от всего. Ощущение, словно воздух покидает комнату. Это напомнило ей тот давний случай, когда Хеннесси приснила целый океан воды в ванной комнате особняка. Именно тогда Джордан внезапно осознала, что существует во враждебном для нее мире. С океаном не поспоришь. Либо у тебя припрятан кислородный баллон, либо нет.

В конце тротуара распахнулась дверь жилого дома. На пороге появился Диклан в наполовину надетой куртке и с болтающимися в руке ключами. Джордан знала без слов, что он спешил к ней. Она легко прочла это по его лицу, по языку тела.

– Джордан, – произнес он. – Ты…

В конце улицы еще одна птица, большая птица, внезапно рухнула с неба, ударившись о лобовое стекло припаркованного автомобиля и заставив взреветь сигнализацию.

– Я не уснула, – удивленно сказала она Диклану.

Она чувствовала себя бодрой, как никогда прежде.

Это был воистину чудесный день.

Конец второй книги

Благодарности

Дэвиду: ты сопровождал меня, когда я на протяжении нескольких месяцев кропотливо планировала идеальное ограбление, а затем отбросила его ради совершенно другого, в котором на восемнадцать шагов меньше. Это метафора. Спасибо за метафору.

Саре: ты терпеливо держала холст, пока я швыряла в него краски, забрызгивая тебя, стены, пол, потолок, прохожих. А ты лишь вздыхала и протягивала мне еще один тюбик краски взамен той, что закончилась. Это метафора. Спасибо за метафору.

Эду: ты мой живительный магнит, детка. Это метафора. Спасибо за метафору.

Примечания

1

Бамия (окра) – однолетнее травянистое растение семейства Мальвовые. По вкусу напоминает цукини, молодой кабачок или баклажан.

2

Тауншип – вид административно-территориальной единицы в США. Дословно town – город, ship – корабль.

3

«Аллегени» – морской пароход ВМС США, спущен на воду в Питтсбурге, кроме того, в штате Пенсильвания существовал город Аллегейни, в 1907 году присоединенный к Питтсбургу.

4

Число Данбара – ограничение на количество постоянных социальных связей, которые человек может поддерживать.

Content

Мэгги Стивотер
Сновидец. Мистер Невозможность

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Благодарности

Примечания