Дайте точку опоры

ПРОЛОГ

Янов стоял завороженный, и это чувство всякий раз, когда приезжал из Москвы сюда, на полигон, захватывало его с одинаковой силой, словно все испытывал впервые, сталкивался с первозданной красотой один-единственный раз и в жизни ничего никогда похожего не было и не будет…

Огненный шар вдали только-только оторвался от изогнутой в четкую дугу линии горизонта — тут, в степи, на бескрайнем ее лежбище, и можно понять, что земля кругла и шар солнца не шар, а, скорее, медно-красный надраенный таз. И воздух лишь в эти часы стеклянный, хрустальной чистоты, будто звенят невидимые бесчисленные колокольчики и звон их сливается в одну незамысловатую, но вместе и возвышенную мелодию, от которой все внутри отзывается звоном.

Он любил степную беспредельность, особенно в ранний час тишины, покоя, еще полусонной дремоты. Не случайно в это утро ушел не в густотравную, цветущую пойму реки, начинавшуюся сразу за обрывистым берегом позади финских под красной крышей домиков — гостиниц для приезжего высокого начальства. И дело не в крутом береге — полигонное начальство позаботилось: в крутояре пробиты удобные пологие сходы, — пожалуйста, иди к воде, к песчаной отмели. Но он ушел в степь, перерезав по краю еще сонный, в лесах стройки Кара-Суй, и тут-то замер, пораженный.

Какая тишина! Какой покой! Он на минуту забылся — почему вообще здесь, в Кара-Суе, а не в Москве? И в забытьи, в завороженности ловил с улыбкой и дыхание свежего, еще прохладного воздуха и словно бы ощущал физически невидимую тягу скудной природы к солнцу, к новому дню: ему казалось, что он видел, как поднимались от земли пупырчато-острые колючки верблюжьей травы, как, шевелясь, расправлялись проволочно-спутанные клубки перекати-поля…

Все это он чувствовал. Пусть и не был настроен для сантиментов да и ушел из домика, просто чтоб разогнать тяжесть бессонницы и вот эту нудную, тягучую боль под сердцем. Впрочем, она не отступала. Наоборот, он, верно, переборщил с таким дальним путешествием: пройдет всего час, взмутится воздух, нальется сухой каленостью, как в бане «по-черному», — обратный путь будет труднее. И, мысленно возвращаясь к тому, что беспокоило его, ввергло в бессонницу, подумал: «Да, верно, решение комиссии ответственно!..» Но тут же, озлясь и словно вступая в спор с собственным внутренним голосом — он-то и точил, будто червь, всю ночь, — воскликнул:

— Что ж, и твоя тут роль! Но не по власти — маршал, председатель государственной комиссии, — а по праву совести, памяти о Сталинградской битве, всей войны. По праву памяти о тех убитых в яру, той девочки в старушечьем полушалке…

Повернув назад, зашагал напрямик, по песчаным сухим кочкам, устланным верблюжьей колючкой, поросшим высокими, хвостатыми, острыми, точно иглы, пучками чия, к тесно сбежавшимся домам Кара-Суя, мысленно, как вчера на заседании комиссии, спорил с Борисом Силычем Бутаковым. Сейчас баритон главного конструктора отчетливо всплыл в памяти, хотя в голове пошумливало от бессонницы.

«Всем ходом последних испытаний мы доказали, что «Катунь» может быть принята, однако государственная комиссия, Дмитрий Николаевич, затягивает, мягко говоря, принятие системы».

«Охотно верю, что у вас нет, Борис Силыч, оснований сомневаться. Нет их и у меня. Но есть предложение: проверить боевую способность всей аппаратуры в комплексе».

«И хотя это против записанного задания на госиспытания…»

«Но зато не против логики. Не в бирюльки играем — принимаем на вооружение сложную ракетную систему!»

«Повторяю: и хотя это против записанного задания, предлагаемый эксперимент не выявит криминалов».

«Уверены?»

«Уверены! Просто лишний, неоправданный расход ракет, государственных денег. Мы доказали…»

«Первому ко́ну не радуются!»

«Отчего же, Дмитрий Николаевич? Впрочем… если комиссия считает нужным…»

«Товарищ генерал Сергеев, подготовьте все — отдайте распоряжение командиру авиаотряда о мишенях…»

И тут только услышал шум мотора и, подняв глаза, увидел — прямо на него, встряхиваясь и неуклюже переваливаясь на кочках, наезжал черный «ЗИМ». Передняя дверца распахнулась на ходу, выскочил низенький майор Скрипник, адъютант. Взбив начищенными сапогами желтое облачко песка, торопливо засеменил навстречу, со сдержанной взволнованностью доложил:

— Товарищ маршал, Москва… Просит секретарь ЦК!

Лицо у Скрипника окаменело: адъютант все никак не привыкнет спокойно относиться к «высоким» звонкам.

Внутренне улыбнувшись, Янов кивнул. Уже в машине, когда она развернулась, подумал: «Ясно, дорого́й Борис Силыч связался напрямую, успел сообщить…» И на миг припомнил лицо секретаря, как будто взглянул вопросительно: «Что можно ждать от разговора?»

За стеклом замутнел, задымился реденько воздух — степь нагревалась, а за Кара-Суем, за домами, все ближе набегающими на машину, над поймой реки молочной белью еще стлался туман.

Должно быть, и начальника полигона известили о звонке, он ждал в кабинете, поднялся навстречу Янову — высокий, грузный, в серой форменной рубашке, заправленной в брюки, с огненно-красными лампасами.

Кабинет простой, на белых боковых стенах два портрета, третий над столом — поясной — генералиссимуса, скромно, без единого ордена. Мебель полумягкая, без претензий. Все говорило, что хозяин проводит тут немного времени. И точно: генерал мотался по бетонкам с одной испытательной площадки на другую — зимой в «ЗИМе», летом в открытом «газике».

Его обветренное, обожженное солнцем, степной сушью лицо было грубовато-задубелым, вылуженным и шорхлым. В войну генерал — заслуженный артиллерист; имя его гремело в превосходных степенях в газетах, было известно не в узеньком армейском и даже фронтовом масштабе — известно малому и старому во всей стране.

— Потревожили рано, Василий Иванович?

— В нашем положении, товарищ маршал, не бывает рано. Лучше успеть, чем не успеть.

На полном лице — улыбка, и стало очевидным — добр.

— Верно. Вот Борис Силыч… Наши штатские друзья успели в Москву сообщить.

Короткий смех колыхнул глыбистую фигуру начальника полигона.

— Успели! Вчера по этому телефону был разговор.

В углу, куда он показал, на квадратном невысоком столике, покрытом темно-зеленым сукном, вокруг селекторного коммутатора с баянным двухрядьем сигнальных глазков сгрудилось полдесятка разномастных телефонов. Желтоватый, слоновой кости аппарат горбатился у самой стены. Янов знал, что́ это за телефон. У него в московском кабинете стоял такой же — прямая связь с правительством.

— К испытаниям все готово? — подходя к столику, спросил он. — Неувязок нет?

— Все готово. Окончательно уточнили детали с генералом Сергеевым, со всеми службами: инженерной, телеметрической, с авиаотрядом.

— Ну, хорошо, хорошо…

Уже у столика Янов внезапно подумал: а что скажет? До этого представлялось: его аргументы неотразимы, вески. Уж кому-кому, а ему, опытному человеку, было ясно — за решением должны стоять не эмоции, а твердый, холодный расчет, железная логика. Есть ли это? Не говорить же о своем военном прошлом, о погибших ребятах, о той девчушке? Да, так бывает: казалось все четким, неоспоримым, а теперь, выходит, есть только чувства, душевные эмоции да не бог весть какая свежая мысль. «Надо до конца проверить, испытать…»

Всего секунду он замешкался в раздумье перед столиком с телефонными аппаратами, но эта секунда не осталась не замеченной начальником полигона: генерал слишком хорошо знал не очень ровную судьбу этого невысокого, в сером габардиновом пальто человека, с мягкими и глубокими складками вокруг рта, кустистыми бровями, с седоватой стрижкой — короткие волосы видны ниже черного бархатного околыша фуражки. Что он? Веки опущены, под глазами синеватые круги, как нечеткие оттиски печати… Недоспал! Да и то — духота Кара-Суя… Или другое?

Под его пристальным взглядом Янов ощутил неловкость. «Еще, чего доброго, подумает: мол, боюсь этой трубки, как черт ладана!» И, решительно берясь левой рукой за изжелта-белую, слоновой кости трубку и еще не повернувшись к столику, услышал негромкий и вовсе не насмешливый — к чему приготовился — голос генерала.

— Разговор был полушутливый. Считают лишним такой эксперимент. Но извините… Борис Силыч пошутил над какой-то вашей историей с ребятами в войну под Сталинградом: маршал, мол, все дела с той историей сверяет…

«История! Сверяю дела. Ишь ты!» — Янов поднял прохладную, еще не успевшую нагреться трубку — позднее, днем, в кабинете будет плавиться тугая духота — и, подняв ее к уху, сказал сердито, будто был недоволен телефонисткой:

— Маршал артиллерии Янов. Соедините с секретарем ЦК.

И сразу в трубке густоватый, с сиплинкой и одышливостью голос — врастяжку, со смешинкой:

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! Рань, извините. Но — военные люди, с петухами встаете… Не ошибся?

— Не ошиблись. Свои, внутренние, петухи не дают покоя.

— Понимаю. А как с «Катунью»? Сегодня испытания? Комплексно, всей системы?

— К испытаниям все подготовлено.

— Не лишне? Конструкторы — люди ученые, считают: «Катунь» без изъянов, как богиня!..

В трубке смешок — негромкий, потом шумный, с присвистом вздох, будто человек не за тридевять земель отсюда, в Москве, на Старой площади, а сидит рядом, за стенкой кабинета.

Янов сглотнул слюну — во рту было сухо, не от волнения, его не было, скорее, прихлынула жестковатость.

— Возможно, лишне… Но, товарищ секретарь, «Катунь» — наша большая ставка, и увериться или разувериться надо сразу. А мы хотим увериться до конца!

— Что ж, правильно. Добре, как говорят на Украине. А мне, Дмитрии Николаевич, напомнили тут вчера историю с ребятами… Забыл, а вот вспомнил: убило их ведь тогда снарядом от «ивана».

— Было…

Мелькнуло: «Не военный, мину снарядом называет».

— Ну, добре! Проверяйте. Послезавтра ждем доклада на президиуме. Желаю успехов.

Рычаги мягко клацнули, и Янову, пока не повернулся от столика, еще секунду чудилось — разговор не закончился, рядом звучит сипловато-одышливый голос. И усмехнулся: ждал трудного разговора, готовился что-то доказывать, а все вышло нежданно-негаданно просто…

Янов сидел в индикаторной, в узкой, вытянутой, заставленной по бокам высокими пультами. У них сейчас в молчании застыли вперемешку военные и штатские. В полумраке мерцали, трепетно переливались прямоугольные экраны на вертикальных панелях пультов, то и дело сухо пощелкивали переключатели и тумблеры да негромко переговаривались инженеры, то между собой, то, поправляя у подбородков ларингофоны, передавали отрывистые команды. Маршал знал: усиленные, команды эти разносятся динамиками везде, где тоже напряжены сейчас десятки людей у других шкафов и пультов — шли последние минуты предбоевой проверки аппаратуры…

Он сидел на винтовом стуле, на таком же, как и все у индикаторов, — кожаном, с пружинной спинкой, и перед ним был иной экран — не прямоугольный, а кругло-вдавленный, большой, как диск солнца, какое видел утром в степи; экран подсвечен по кольцу, оранжево-яркий, холодный, хотя от шкафа, от муаровых его шершавых боков разливалось тепло. Радиальная линия лучевой развертки, будто тонкое лезвие, упираясь конусом в точку в центре экрана, скользила, оставляя белесый, угасающий след. Высвечиваясь, ложились кольцо к кольцу концентрические тонкие метки дальности. Янов пристально вглядывался: вот оттуда, от края экрана, появятся белые точки, отметки самолетов, появятся — и медленно, неотвратимо, с каждым новым пробегом развертки, поползут к вычерченному тушью на стекле усеченному конусу — позиции комплекса «Катунь» в микроскопическом масштабе. И Янов волновался, не отрываясь от экрана, вслушиваясь в ритм и пульс происходящего вокруг, ощущая напряжение всех за пультами, ощущая себя частицей громадной и сложной машины, сложной жизненной связи, что возникала тут и входила в него, Янова, через все поры, клетки, особо чувствительные в эту минуту, словно болевые нервы. Под воротником шею обволокла испарина, несмотря на то что здесь было прохладно: мощные вентиляторы гнали свежий воздух по шкафам — передающим, индикаторным, энергетическим, — отсасывали тепло от разогретых шкафов с тысячами ламп — разными диодами, пентодами, тетродами… Всех их названий Янов и не помнил! Только огненно-алые точечки-глазки их накальных нитей свидетельствовали, что они участвовали в невидимой и важной работе.

По оранжевому кругло-выпуклому плексигласу в томительном однообразии скользил луч развертки, и Янов снова подумал, что вот-вот из-за окрайка экрана выплывут отметки самолетов, и с невольной симпатией вспомнил, как после разговора с Москвой связался из кабинета начальника полигона с авиаотрядом, с майором Андреевым… Рисковый парень! Сколько уже выводил и какие выводил самолеты в «зону» на смерть, под ракеты, выводил, а сам катапультировался, выбрасывался на пустырь, в степь! Всплыл тот случай на «миге»… Выведя его в зону, Андреев не выбросился, хотя и сообщил, что выбросился, а начал выделывать «пируэты» (после объяснял: «Интересно было, выдержит или нет эта чертяка-ракета, да и посмотреть хотел, что мне теперь делать в авиации?») и чудом спасся, успев перед самым носом ракеты завалить истребитель в отвесное пике. «А ведь герой, герой!..»

Янов и сам не заметил, как улыбнулся при этом воспоминании и повеселел, — быть может, впервые за трудное, рано начавшееся утро. Кто-то откинул плотную дверную штору. Свет, скользнув по блокам, плеснул отраженно в глаза, привыкшие к темноте. Янов обернулся на скрипнувшем пружинном стуле. В индикаторную вошла группа «промышленников»: невысокий, аскетически суховатый, в распахнутом макинтоше главный — Борис Силыч Бутаков, доктор наук, и четыре ведущих конструктора по системам «Катунь».

В вычернившейся до антрацитного блеска темноте (штора вновь закрыла дверь и отсекла наружный свет) Янов различил знакомые лица. Больше года полигон для него — родной дом, да и они здесь скорее хозяева, а в Москве, в своем КБ, гости. Вот Умнов, в сером рабочем пиджаке спортивного покроя, приземистый, на полголовы пониже шефа, «надежда и будущее», как именует его Борис Силыч. Другие одеты и того проще — без пиджаков, в ковбойках, безрукавках: в Кара-Суе форсить не перед кем да и некогда. Жара, воду из бачков не пьют — приторно-пресная, бессольная, днем нагревается, хоть яйца вари. И только главный, как всегда, исключение: под макинтошем — костюм, белая рубашка с галстуком.

Они, видно, из «банкобуса» — административного корпуса, должно быть, обсуждали последние приготовления. У Бутакова на сухощавом, вроде бы за ночь еще более опавшем лице под внешним спокойствием, отточенным и привычным, какое успел Янов отметить раньше при всплеске света, угадывалась озабоченность. Прямые складки-прорези резче легли от тонких поджатых губ к ровному, благородному носу; во всей фигуре — усталость, точно он, как и Янов, провел эту ночь без сна. Усталость и в жесте, каким Бутаков снял светлую соломенную шляпу…

Из-за центрального высокого пульта управления поднялся генерал Сергеев. Сутулясь, будто находился в низком помещении и мог задеть потолок, протиснулся между пультом и спинами застывших у экранов инженеров, кивнул вошедшим:

— Доброе утро!

— Да вот еще не знаем, Георгий Владимирович, — доброе ли… Хотя говорят: утро вечера мудренее.

— Намек, Борис Силыч? — Без фуражки, пусть и в кителе, маршал выглядел совсем по-домашнему.

— Нет, — живо улыбнулся Бутаков. — Попытка выдать желаемое за действительное. Предполагал — утру свойственно благоразумие.

— Предположения не всегда оправдываются. Приняв решение — не отступай, учил генерал Брусилов. Под его началом в империалистическую солдатом, служил…

— История, Дмитрий Николаевич! Теперь к другому надо прислушиваться…

От шкафов с торопливой резкостью, накладываясь и сливаясь, посыпались доклады:

— Вторая, есть цели!

— Третья, есть цели!

Защелкали, зажужжали укрепленные на кронштейнах фотоаппараты, фиксируя все, что произойдет на экранах. Кто-то, торопясь, по громкой связи спрашивал: «Кэзеа, кэзеа, готовы к записи?» Янов оглянулся на круглый оранжевый экран — развертка, скользя вниз, как раз мазанула по нарисованному конусу, и на полурадиусе от конуса высветилось плотное гнездо отметок, россыпь белых конопатин. И Янов, сразу успокаиваясь, одновременно испытал прилив знакомого томительного возбуждения перед неизвестностью, что ждет их всех, и порыв жалостливого участия к Бутакову, усталому и уж, конечно, больше него, Янова, страшащемуся этой неизвестности, хотя и он, Янов, брал на себя немалый груз ответственности. Дотрагиваясь до рукава макинтоша главного, он сказал как можно мягче:

— Пойдемте, Борис Силыч. Мужество — единственное, что нам остается.

— Ну что ж… Как говорится, каждому да воздастся за свое? — Лицо Бутакова слабо осветилось, он чуть развел руками, словно бы подчеркивая готовность ко всему, но неожиданно молодо, режуще блеснул глазами, что всегда нравилось в нем Янову, с подъемом добавил: — Мужественными нам быть легко, когда есть с кем делить и пышки и шишки! Мы смотрим вперед смело. Пойдемте…

Коридор узкий, длинный, под резиновыми ковриками глухо позвякивали железные листы, и обоим, Янову и Бутакову, далеко, как из колодца, в приоткрытую дверь виднелся мутноватый прямоугольник кара-суйского неба…

Самолеты шли широким и плотным строем: в бинокль маршал видел их пока еще серебристыми дождевыми каплями, упавшими на стекло, они словно бы и не двигались. Рука занемела, заныла: видно, оттекла кровь. Янов опустил бинокль. Слева от дощатой вышки для начальства (на ней от солнцепека натянут выгоревший брезент) размеренно, с мягким ровным гулом, как исполинские мельничные жернова, крутились антенны: одна — в вертикальной плоскости, другая — плашмя, наклоненная к горизонтальной бетонной площадке. На вышках, слева и справа, нацелились в небо короткие, точно обрубки, стволы кинотеодолитов, а впереди, за километр, на площадке «луга» ощетинился частокол остроносых ракет. Их было много, серебристо-матовых, и отсюда казалось, что они стоят сами по себе, точнее, висят в воздухе, оторвавшись от земли, и возле них нет людей, пусто, — от этого повеяло жутковатым. Янов ощутил противный холодок под кителем.

В раскаленной духоте, набиравшей силу, застыла степь, в текучем мареве расплывался, неровно зыбился закругленный горизонт.

С десяток машин четким рядом выстроились в стороне на площадке — начальство приезжало впритирку к испытаниям, когда уже посты оцепления перекрывали пути для простых смертных. Внизу разномастной кучкой — штатские и военные — столпились те, кто были свободны от боевой работы на «пасеке» и кому здесь, на вышке, в парной духоте под тентом не было места.

Янов озабоченно скользнул взглядом по густой толпе сидевших и стоявших на вышке — генералы, замминистры, начальники главков, спокойные, тщательно выбритые лица. Отдохнули, выспались в гостиничных коттеджах, — для многих из них впереди любопытное, интересное зрелище, не больше, и они, словно театральные завсегдатая, знающие заранее все, что произойдет, как только поднимут занавес, спокойно, даже равнодушно ждали срока. Янов наконец увидел, кого искал глазами, — главного. Бутаков сидел на стуле с краю вышки, с впалыми, бледными щеками, казалось, безучастный ко всему. Он не смотрел, как другие, в бинокль — бинокль висел на черном лаковом ремешке перед ним на гвозде, вбитом в деревянную балюстраду. Бутаков сидел без макинтоша, соломенная шляпа лежала на коленях, ворот сорочки расстегнут, галстук спущен, рука с платком механически отирала шею. Он будто ничего не видел, не слышал негромких разговоров.

— Событие исторического значения. Поворотная веха! Не видеть, Петр Венедиктович, — значит утратить чувство перспективы.

— О, мы еще не знаем всех последствий этого акта! Где они, те весы, что нам взвесят точно все «за» и «против»?

— «Большую Берту» тоже считали началом новой эры, но реальность уготовила ей судьбу музейной редкости. Неплохо бы помнить!

— Не-ет, проглядеть при теперешних темпах науки — значит опоздать на десятки лет. Кибернетику лженаукой считали…

— Верно! Пока не разбирались с «любопытными письмами», американцы счетные машины сделали, автоматические системы управления «Найками».

— Герман Иванович, получены сигналы: на объектах ставят старые блоки «сигма» — черт те что! Наш прокол…

— Куда смотрят начальники объектов? Заготовьте приказ.

— Командир объекта тридцать-двадцать инженер-подполковник Фурашов прислал протест…

— Уф, Сахара… Ничего не скажешь!

— Ракеты ракетами, а пивка бы со льдом — и можно помирать!

— Живот мой — смерть моя…

— А вы слышали анекдот? Ха-ха! В Тбилиси было…

Янов отсек все эти влетавшие в уши слова и, продолжая глядеть на Бутакова, по какой-то неожиданной ассоциации отчетливо представил давнее — и смешное, и горестное. Тогда он, Янов, приехал в академию. Начальник ее, генерал, старый его приятель, за чаем в кабинете, разговорившись о кадрах, вытащил бумажку — рапорт. «Вот еще какие бывают фрукты! Видите ли, полковник, начальник курса, за то, что капитан прошел, не отдав честь, гонял его, как… Хотя знал: капитан — доктор наук, наша гордость, кибернетик, функции вывел — лучшим математическим умам не под силу! Слушатели даже возмутились…» — «Что ж ты сделал?» — «Полковника перевел с начальника курса, а на капитана написал реляцию — присвоить звание подполковника, и прошу тебя подписать приказ». Оказалось, что в войну его взяли из аспирантуры, почти готового кандидата наук. «Сейчас его наука не в почете, — говорил начальник академии, — кибернетика! Местные марксисты от нее, как черти от ладана… А он у меня втайне, признаюсь, кое-что делает. Систему автоматического наведения. Удастся — пойдем ва-банк». Тогда они и познакомились: Янов и Бутаков. Да, доктор наук успел побывать в местах не столь отдаленных… Янову он понравился, хотя в военной форме не смотрелся: и рост небольшой, и сухопарость, и голос какой-то уж больно не армейский — негромкий, спокойный. А через три года, когда он, Янов, обратился в правительство — необходимо начать работу по созданию зенитных ракетных комплексов, — в записке предлагалось назначить главным конструктором Бориса Силыча Бутакова, профессора, доктора наук, полковника…

— Начали! Начали… Бросают!

На вышке зашевелились, потянулись к биноклям, заскрипели пружинно, заходили под табуретками доски. Возгласы и движение — кто-то ступил к краю вышки, к самой балюстраде, и закрыл Бутакова — вывели маршала из задумчивости: да, началось!..

Впереди по трассе в лимонно-мутном невысоком небе он увидел теперь просто, без бинокля, как серебристые дождевые капли выросли, вытянулись и над зыбчато-текучим в мареве горизонтом раздвинулись по фронту широко и просторно. Под ними раз за разом сверкали вспышки ослепительных молний, и уже с десяток белых устойчивых пятен повисло в блеклом небе. А молнии сверкали и сверкали. Янов знал: самолеты сбрасывали парашютные мишени, а сбросив, стремительно, судорожно уходили в высоту. Гул, отдаленный, тягуче-нервный, наполнял парной, душный воздух. В вышине над всем этим, будто стайка дельфинов, поворачивая серебристые бока к оплывшему в дымке солнцу, носилось звено «ястребков» — тройка майора Андреева…

Кто-то сбоку вслух, как заведенный автомат, торопливо считал мишени:

— Одиннадцать, двенадцать… четырнадцать, пятнадцать…

Внизу, под вышкой, напротив Янова вырос загорелый моложавый генерал, заместитель начальника полигона, напряженно вскинул руку к фуражке:

— Товарищ председатель государственной комиссии! Цели захвачены, вся аппаратура в боевой готовности, ракеты подготовлены… — Он понизил голос, и сразу стало видно — кожа на скулах натянулась, у кадыка шею усеяли крупные капли пота. — Какие будут приказания?

— Вы — руководитель испытания, программа утверждена и… действуйте! — Янову хотелось сказать это тихо, спокойно, как бы буднично, но сам почувствовал — голос осекся, вздрагивал. Чтобы подчеркнуть — разговор окончен, исчерпан, он отвернулся, с повышенной озабоченностью захлопал по карману брюк с лампасами — искал сигареты. И услышал, как генерал, будто боясь кого-то спугнуть, негромко, врастяжку кинул:

— Е-есть!

Янов успел прижечь сигарету. Под тентом включился динамик, и сразу лопнула тишина — заговорили, перекликаясь, разные голоса. Маршал ловил только отдельные слова: «Отметка… Приемники? Пятьдесят пятые? Пульсация в норме… Порядок, порядок… Уточняю…» И тут же, обрывая переговоры, резко, на фальцете, возвысился знакомый голос генерала:

— Внимание! В установленном порядке… огонь!

— Первая — пуск!

— Третья — пуск!

Тотчас в разных точках «луга» взметнулись над землей серые клубы дыма и пыли. Белые иглы ракет рванулись из них и, выметнувшись в низкое небо, изламывали траектории, ложились на курс. Серый густой дым заволакивал «луг» плотной пеленой, медленно растекался вширь, а из него одна за другой выметывались новые и новые ракеты…

Янов уже не слышал голосов в динамике — все слилось в гуле и грохоте. Степь, во всю ширь и даль, до горизонта и, верно, дальше, отзывалась набатным гудом, утробно-сухим, словно шедшим из самой земли, и Янову почудилось вдруг, что он один на вышке в степи, среди гула. Он не видел, да и никто на вышке не заметил, как осторожно, без стука, по деревянной лестнице спустился с вышки Бутаков…

Перед глазами маршала, в восьмерочном поле бинокля, у белых комков-парашютов вспыхивали огненные клубки. Будто в прокаленном воздухе лопались шаровые молнии, и там, где они лопались, купола парашютов, как опаленные огнем листья, свертывались и скручивались и стремительно падали на землю пробитые ромбы-мишени, обломки ракет…

29 октября 1954 года

Именно с этого дня, а не с какого-то иного, я, инженер-майор Умнов Сергей Александрович, начинаю свой дневник. Начинаю вовсе не из тщеславных побуждений — пусть, мол, узнают обо всем история и потомки, — нет, а токмо по велению рассудка: авось на старости лет, древний, немощный умом и памятью, обсеянный внуками и правнуками, буду сидеть где-нибудь на дачке в пижаме у камина…

Черт возьми, как это далеко от злой реальности: «бескунака» — кара-суйского ветра, каленой степной жары, шаров перекати-поля, атласной глади ковыля и гадюк — их обнаруживали под подушками в своих палатках, когда зачинали Кара-Суй!

Так вот, все-таки на даче и в пижаме. И читаю я им, внукам, об этом событии и о других… Поймут ли? Впрочем, вряд ли: история слишком холодна и рассудочна. Как мрамор. Хотя он-то — заговори — мог бы порассказать. Что ж, не тешу себя надеждой. Просто, как киноленту жизни, стану раскручивать дни, и в угасающем теле и сознании, точно отблески ушедшей грозы — бледные и жалкие, — будет всплескиваться затихший, лениво-окаменевший флюид, психический ток прошедшей жизни…

А, черт! И правда — сантименты. Но можно, верно, было и посентиментальничать в такой-то день. Когда все, кроме боевого расчета, военные и штатские, высыпали из бункера и фейерверк серебристых, тонких, как отточенные карандаши (расстояние!), ракет взмыл с «луга», я даже сбился с мысленного счета: сколько их было, верно, больше десятка, и каждый из нас прильнул кто к теодолитам, кто к биноклям, тогда будто что-то толкнуло меня изнутри, властное, требовательное: посмотри на  н е г о! У бункера, на бетонной площадке, — Борис Силыч… Наш Борис Силыч Бутаков. Нет, он не глядел в теодолит, сиротливо стоявший на треноге: он мял папиросу. Она гасла, не горела. Он откинул ее, трясущимися руками взял новую из коробки. Лицо — тонкое, бледное.

О чем он думал в эту минуту? Испытывал восторг, потрясение, как все мы, грешные? Или вспомнил ту, давнюю ночь приезда сюда вместе с первыми жильцами полигона? Да, тогда эшелон будущих испытателей, отсчитав многие километры, остановился среди глухой степи. В необозримой тишине роились зеленые степные звезды. И команда: «Влево-вправо выгружайся!» И ставили палатки, пришивали их к первым колышкам, вбитым в неподатливый первозданный суглинок, и про себя с сомнением вздыхали: «Ох, когда-то еще дойдет до ракет!»

Наверно, я задумался, не заметил, как он оказался возле меня. И я опешил: во всем его виде не было ничего того, что еще секунду назад видел, — сосредоточен, подтянут, как всегда, держится козырем. Позднее вспомнил: может, бледность щек да отточенность фраз и выдавали — волновался.

— Поздравляю: «Катунь» получила путевку, начала жить! Впереди, Сергей Александрович, система «дальней руки». Нарочно ничего не говорил, считал — рано. Теперь готовьтесь! Месяц отпуску, не больше, — и за новое дело!

Я стоял обалделый, не вдруг понял, что он пожал мне локоть. Месяц отпуска. Система «дальней руки». «Катунь» начала жить…

Он ушел, кажется, его разыскивал маршал Янов, а я, забыв поздравить (его-то надо в первую очередь), с трясущимися поджилками, опустился на каменную бровку бруствера у входа в бункер.

Люди возбужденно ходили, бегали, громко переговаривались. Хаотическая, беспокойная радость. Я сжал руками голову, закрыл глаза. Не слышать, не видеть. Как же все было?! Как к этому пришли?! И, словно подхваченные черным вихрем-бескунаком, замелькали события, люди — все летело, ускоряясь и убыстряясь, но все вставало яснее, Отчетливее. Да, да, вот оно как было, вот как все шло, двигалось! Нелегко, сложно…

Теперь запишу. По датам, по событиям. Это надо. Это важно. Чтобы потом… Впрочем, неважно, что потом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

30 декабря 1952 года

Пожалуй, этот день надо вспомнить: мы завершили автономные испытания «Катуни». Момент знаменательный — до этого мало чего было интересного: наши внутренние дела варились в собственном соку, проверялась, отлаживалась каждая система в отдельности. Тут же, когда распили традиционное шампанское, Борис Силыч сказал: «Кончился эмбрионально-утробный период развития».

Конец декабря. Тридцатое декабря пятьдесят второго года. Новый год, пятьдесят третий, начинался с новой ступени: теперь предстояло в комплексе отладить все системы «Катуни», сделать из нее единый органон. Борис Силыч уехал в жилой городок Кара-Суя, в штаб, связываться с Москвой, докладывать в главк, возможно, в ЦК.

Мы вышли из подземелья. Был поздний вечер. Пурга рвала меховые куртки и жестко, тысячами мелких иголок, сыпанула по лицам — летел песок со снегом. В двух метрах ничего не видно — глаз коли. Еле обнаружили автобус, небольшой, защитного цвета кубарь. Для нас все пропало: Москва, возможность встретить Новый год с семьями. «Бескунак» закрутил не на одни сутки. Ветродуи-синоптики оказались волхвами. Но настроение на уровне — шутили, смеялись. Наперебой шпарили анекдоты, благо в кромешной темноте, в сплошной стене снега автобусик полз черепахой.

Чтобы понять нас, надо было побыть полтора года в нашей шкуре: расчеты, отладки, стенды, лаборатории, полигон… И неувязки, неполадки, провалы, надежды — коловерть. А время черт его знает где начиналось и где кончалось. Моя Лелька считает: не жизнь — каторга. А нам было весело: песни пели. И что ждало нас впереди — один аллах знал.

И все же и до этого события были свои светлые полосы.

Помню: только-только складывали по кирпичикам «Катунь», что-то впереди замаячило, кажется, «прорезался» будущий замкнутый контур управления. Из лаборатории всю аппаратуру вытащили за город, на микрополигон, сидели там, как шутили остряки, восьмичасовой рабочий день: восемь до обеда, восемь после обеда. И вдруг собрали нас, ведущих конструкторов, на самолет — и в Кара-Суй. Оказывается, первый автономный пуск ракеты — без нашей станции наведения, без «Катуни».

Привез ее танковый тягач. Ракета лежала наверху, в лафете, внушительная — поджарая, остроносая, серебряная. Установили на стартовую установку. Пошли готовности… Июльское утро было розовым, тихим, степь еще не накалилась. У ракеты работали люди, а среди нас, зевак, от одного к другому передавалась фамилия ведущего инженера, нашего коллеги из другого КБ — Арсеньев… Он будет поворачивать ключ.

Восемь часов четырнадцать минут. Все, кто были в бункере, на вышках за полкилометра от старта, замерли. Секунду — оглушительная, тяжелая, как глыба, тишина. И сразу — клубы дыма, огонь и из дымно-огненного шара взметнулась ракета, сначала тонкая, медленная… Разорвалась, лопнула тишина — докатился гром. Что делалось! Кричали «ура», бросали вверх бинокли, фуражки, пилотки.

Ясно, спектакль этот устроил Борис Силыч: мол, смотрите, тянитесь!

Мы гнали макетный образец «Катуни». На микрополигоне дневали и ночевали. В самом деле, не отставать же от разработчиков ракеты! Бились как рыба об лед над одним: не удавалось достичь точности решения задачи наведения ракеты на цель. Нужна была электронная вычислительная аппаратура. Ломали голову, домой являлись только переночевать, в лаборатории — эксперимент за экспериментом: так и этак пробовали…

Сделали. Поставили в опытный образец «Катуни» — вычислительные блоки «сигма» заработали. Восторг у всех, еще бы — точность наведения уложилась в допуски тютелька в тютельку! Меня поздравляли, а Борис Силыч на оперативном совещании объявил: «Вклад в решение задачи и практическое выполнение, сделанные Сергеем Александровичем Умновым в вычислительной аппаратуре, создание им «сигмы» заслуживают высокой научной оценки. Мною написано представление на присвоение ему степени кандидата технических наук…»

Так-то, «сигма»! Но разве знал я в то время, что придется еще вынести с тобой!

14 апреля

Три с половиной месяца нового года. Пятьдесят третьего. Пережили смерть Сталина. Ждали перемен? Нет. Некогда было думать о чем-нибудь другом, кроме «Катуни».

Еще и еще, бесконечно, проверяли точность выработки координат: в Кара-Суе небо бороздили заход за заходом ТУ-4, шла запись за записью параметров, проверялись, рассчитывались и анализировались пленки кэзеа (контрольно-записывающей аппаратуры). Но и тут, в конструкторском бюро, свои новшества: в лабораторию поставили моделирующий стенд, аппаратурные шкафы потеснили, — стенд занял пол-лаборатории.

Все, что получалось, высеивалось по крупицам в денном и нощном эксперименте и что выявлялось, сразу вводилось туда, в опытный образец, — шли и шли схемные изменения, дополнения, нулевые приказы.

Самолеты курсировали из Москвы в Кара-Суй и обратно четко, по расписанию, как на международных линиях.

С Алексеем Фурашовым за эти полгода виделись раза два, да и то на бегу — он в НИЧ, в научно-исследовательскую часть, на центральной площадке Кара-Суя, я же прилетал на аэродром и оттуда — в степь, на «тридцатку». Один раз был у него дома, в гостях. С Валей неважно — старое дает себя знать, но он ничего, кажется, прижился. Да, разбросало нашу троицу: Фурашова, Коськина, меня.

Впрочем, отвлекся — увело в сторону.

В Кара-Суй пришла весна: солнце припекало, подсушило землю, рыжие, без края просторы прошлогодней верблюжьей травы кое-где зазеленели, забелели проплешины солончаков.

Четырнадцатое апреля… В этот день вроде бы и не светило из «благодатного» Кара-Суя вдруг оказаться в Москве. Еще с утра шуровали — предстоял очередной облет: где-то какую-то фигню, как говорит инженер Марат Вениаминович, ввели — надо снова смотреть, что получается. А мои люди заняты «сигмой»: кажется, не все гладко…

Пришел сотрудник первого отдела: меня просил Бутаков в «банкобус». Там — группа военных и наших «кабешников», главный представитель от промышленности, неулыбчивый, строгий — веселиться ему пока было не с чего. Беседа, видно, шла мирная, но шеф нервничал: пальцы правой руки мяли и давили что-то невидимое. Признак, верный. Заметив меня, взглянул на часы: «Через пятнадцать минут отправляется самолет в Москву. Собирайтесь. В самолете поговорим».

В самолете стало ясно: поставлена задача — начать заводские испытания. Решение правительства. Бутаков буркнул: «Международная обстановка, понимаете… Эйзенхауэр вчера выступил с программной речью. Призывает не сокращать, а наращивать гонку вооружений. Валит с больной головы на здоровую».

Рука на колене, и опять пальцы методически сжимаются и разжимаются.

Понимаю… Придется работать до одурения, а где — в Москве или в Кара-Суе — все равно. Но лучше бы в эти дни в Москве — майские праздники на носу.

В столице прохладно, кучевые облака, как горы, гуляют по небу. Я привез тюльпанов кара-суйских, первых, ранних, таких в Москве с огнем не сыскать.

29 апреля

Да, моделирующий стенд за эти полмесяца ни на минуту не выключался — днем и ночью грелась аппаратура. В графиках работы сотрудников — на сон шесть часов, остальное — вкалывать. Такое чувство: вот-вот задымятся, схватятся пламенем все эти шкафы, блоки, приставки, осциллографы, генераторы сигналов, модуляторы, вместе с ними паутина проводов и кабелей — красных, желтых, зеленых, белых…

Причина простая: после майских праздников — заводские испытания. Опять радости кара-суйской месяца на два!

Днем позвонила Ася, секретарша шефа, жеманно промурлыкала: «А вам, Сергей Александрович, сюрприз. Нет, нет, не скажу! Борис Силыч в семнадцать ноль-ноль собирает сотрудников».

В актовом зале шеф поздравил нас с наступающим праздником, парторг объявил о сборе на демонстрацию. Новость: второго мая — работать, третьего — улетать в Кара-Суй.

А потом Борис Силыч объявил… Вот оно что! Выходил на сцену под громкие аплодисменты. У меня в руках книжица. Синенькие корочки. Кандидат наук. Черт, не верится.

Через полчаса позвонил Костя Коськин — вот нюх журналистский! «Поздравляю, Гигант! Заметку, старик, в газете тиснем: «Кандидат без защиты диссертации». А Первого мая жду ко мне в гости, с Лелей. Бывай!»

1

Первомайским вечером по улице Горького, широкой, праздничной, запруженной нескончаемым людским потоком, шел от Белорусского вокзала человек. Троллейбусы и трамваи не ходили. В шумном, говорливом и пестром водовороте людей, переполнявшем улицу от одного тротуара до другого, он со своим деловым, озабоченным видом казался посторонним. По легкому фибровому чемодану в его левой руке, по несвежему, помятому военному кителю с серебряными, потускневшими от времени погонами подполковника, по усталым складкам загорелого лица и медленной походке в путнике безошибочно угадывался человек, только что сошедший с поезда.

Днем, должно быть, прошел дождь, и хотя асфальт мостовой, крыши домов и начавшие рано зеленеть кроны лип на тротуарах ничем не напоминали сейчас о дожде, однако в воздухе — горячее застоявшееся испарение. Уходящее солнце, скрытое за домами, подсвечивало город неяркими тусклыми лучами.

Куранты на Спасской башне пробили восемь раз, когда подполковник достиг Манежной площади, свернул на Моховую. Мелодичные звуки еще плыли со стороны Кремля над Александровским садом и площадью, тоже переполненными гуляющей публикой.

Пройдя горбато выгнутый Каменный мост, подполковник пересек канал и уже в темноте остановился у трехэтажного углового дома в тихом полутемном переулке. Старый дом с облезшей серой штукатуркой светился окнами. На втором этаже в угловых окнах настежь распахнуты створки, тени двигались по потолку, слышался приглушенный смех и говор. Мягкий мужской баритон вдруг возвысился, свободно затянул:

Если, товарищ, твой друг уезжает

Иль уплывает в просторы морей,

Место его за столом ожидает, —

Так повелось у друзей!

Мужские и женские голоса нестройным хором подхватили:

За другом хорошим, за песней походной

Легко нам по жизни с тобою идти…

Подполковник прислушался. Трудно было разобрать — то ли он стоял в нерешительности, идти или нет, то ли просто одолела минутная раздумчивость, навеянная песней. Песня смолкла, за окном вновь заговорили. Встряхнув головой, улыбнувшись чему-то своему, подполковник перехватил половчее ручку чемодана, шагнул в темный проем подъезда.

На втором этаже он позвонил. Короткий, дребезжащий звук электрического звонка не оборвал по ту сторону двери говора, смеха. Но тотчас послышались неровные шаги за дверью, они приближались томительно, долго. Звякнула защелка английского замка — вырос подполковник. Возбужденное от вина и пения лицо. Держась за дверную скобу, хозяин смотрел близорукими глазами на гостя, освещенного, щурившегося на площадке, и с языка хозяина, кажется, готов был уже сорваться вежливый вопрос: «Вам кого?» Вдруг лицо его дрогнуло:

— Алексей Фурашов! Легок на помине! — И шагнул на порог, до хруста сжал сильными руками. Но в следующую минуту, слегка отступив к двери и держа Фурашова за плечи, заговорил веселым, радостным баритоном: — Ты ли это, бакалавр? Вот, старик, сюрприз преподнес! Истинный Чацкий: «Три года не писал двух слов и грянул вдруг, как с облаков!» Идем же, идем!

Взяв чемодан из рук Фурашова и не слушая его несвязных смущенных извинений — не знал, мол, что гости, — хозяин тащил его за рукав по коридору, повторяя на ходу:

— Ай да старик, сюрприз так сюрприз!

Удивление и радость его были искренними, неподдельными. А от знакомого обращения «старик» на Фурашова повеяло далеким и близким, воскресившим мгновенно почти шестилетнюю совместную учебу в академии, их дружбу — неяркую, но крепкую, деловую. «Не изменился, остался тем же Костей-душой», — подумал Фурашов. Догадки и предположения, какие строил еще пять минут назад о возможных превращениях товарища, теперь уже не инженера, а военного журналиста, подписывавшего свои статьи в военной газете не просто Коськин, а Коськин-Рюмин, — эти предположения и все сомнения — стоило ли идти с вокзала? — улетучились.

За открытой стеклянной дверью в конце коридора громко говорили и смеялись, доносился стук ножей и вилок. Обернувшись, Коськин хитровато улыбнулся и, закрывая своей плотной крупной фигурой Фурашова, встал в дверях, поднял руку. Через плечо его Алексей увидел квадратную комнату, компанию за столом, и удивился не меньше, чем Коськин при встрече: из десятка человек за овальным столом под розовым абажуром добрая половина — друзья-товарищи! Это уж действительно сюрприз! Ближе всех к двери в расстегнутой тужурке сидел высокий манерный Всеволод Шухов, «гнилой интеллигент», как звали его на курсе. Невысокий Кузьминский, подслеповатый, с плоским монгольским лицом, чему-то громко смеялся, поблескивая очками. Сутуловатый Кондрашов лениво жевал, глядя в тарелку перед собой. Фурашов неожиданно вспомнил, как капитан Кондрашов, молчаливый, немногословный, даже на экзаменах вел себя совсем необычно — отвечал медленно, тихо, с каким-то внешним поразительным безучастием, но неизменно даже у самых придирчивых преподавателей получал высший балл…

Фурашов почувствовал, как от волнения и радости чаще забилось сердце. Хозяин с поднятой рукой выждал, пока в комнате наступило относительное молчание — кое-кто уже заметил появление гостя, — объявил:

— Инженер-подполковник Фурашов, Алексей Васильевич!

Опустив руку, он отступил в сторону, открыв смущенного, все еще щурившегося товарища. Стулья задвигались, друзья подходили, обнимались.

— Алешка! Фурашов!

— Какими судьбами, бакалавр?

Он пожимал руки, не успевая отвечать на вопросы. Видел он здесь и незнакомые лица.

Через минуту Фурашов уже сидел за столом. Кто-то подвинулся, освободил место, и он оказался рядом с четой Умновых. Ах, Сережка, Сережка, все такой же сосредоточенный, серьезный, в очках с тонкой серебряной оправой! Он, пожалуй, не изменился за эти три года. Сидел и не знал, что делать со своими руками — то положит их на стол, то уберет на колени. Тарелка перед ним стояла полная закуски — он, похоже, не дотрагивался до еды. Раскосые, узко прорезанные глаза Сергея посматривали из-под очков со сдержанным вниманием. Тут же была его Лелечка — маленькая, живая хохотуха с подвижными бровями. Вот и сейчас она громко смеялась какой-то шутке своего соседа. Алексей вспомнил, что в их троице самым популярным был Сергей — Гигант, как прозвали его за сообразительность, математический дар. Даже существовала единица усидчивости — «умнов». Оценивали в шутку друг друга: усидчивость в полумнова, в два, три умнова…

За столом снова стало шумно, оживленно. Пили за праздник, за встречу, за будущее назначение Алексея. Когда узнали, что Фурашова назначили в Москву, кричали «ура». Костя старался больше всех. Порозовевший от выпитого, в белой рубашке, он сиял широкой, несдерживаемой улыбкой хозяина, довольного собой и гостями. Алексей приметил седину, густо припорошившую виски Кости, и с грустью подумал: «Вот у него уж, кажется, работа без особых забот — журналист. Годы берут свое?..»

После первой «штрафной», когда приятно жгучее тепло растеклось от живота к ногам и к голове, Алексей почувствовал усталость — сутки ехал не очень удачно, да и не до сна было: думалось о будущей службе. Новое назначение — не командир, не инженер, хотя за плечами инженерное образование. И от этой планиды никуда не уйдешь, хотя одно, конечно, хорошо: по-прежнему остается ракетчиком. Ракетная техника… Он с нею познакомился в Кара-Суе. А что тут? Какая стезя его ждет? Ракеты, «Катунь» — там, а тут — штаб… Он отогнал эту мысль, потому что все пока представлялось туманным, пугающим своей неизвестностью. Значит, в сторону пока об этом…

— Как наука, Сергей? — Он нагнулся к Умнову.

Тот поправил на переносице очки двумя пальцами — мизинец привычно оттопырился.

— Толкаем вбок. Вперед — ума не хватает, назад — начальство не позволяет.

— Ишь ты! — отозвался Костя. — Кажется, Ницше сказал: скромность украшает человека, но без нее уйдешь дальше! Так-то, Сергей!

Он весело смотрел на них, но, спохватившись, сдул улыбку:

— Ба, Алексей! Ты же не знаешь ничего! Не только по поводу праздника мы тут — наш Серега, брат, кандидат наук. Во!..

— Каких?

— Технических! — вскинув бровки, выглянула из-за мужа Лелечка. — Какие-то там шары надо кидать… Ему без этого дали.

— Она права. Без защиты диссертации! — Костя пошел вдоль стола, чокаясь с гостями.

Звякнув рюмкой о рюмку Алексея, смущенно моргая под очками, Умнов проговорил:

— Ничего особенного… Как говорят у нас, ученым можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан.

— Поздравляю, — проговорил Фурашов.

— За ученых! — провозгласил Костя и, держа левую ладонь под дном рюмки, выпил залпом.

Алексей улыбнулся: у Кости так и осталась привычка подставлять левую руку под рюмку, чтоб не пролить «драгоценные» капли.

После тоста многие встали из-за стола, сдвинули стулья. Лена, жена Кости, высокая, с копной начесанных каштановых волос, включила радиолу. Начались танцы…

Алексей остался сидеть с Сергеем Умновым — Лелечка упорхнула танцевать с соседом. У стола трое мужчин курили, среди них был и Костя. Он уже заспорил, густо басил:

— Э-э, не скажи! Сергея надо раздразнить, как медведя, — это да! А уж когда встанет из берлоги… Алексей, — обратился он, — помнишь, что Серега отмочил с начальником квартирной части академии? Частная квартира, печное отопление, а холодина в ту зиму — как в космосе… Ну, помнишь?

Алексей улыбнулся: история тогда нашумела на всю академию.

— Помню! Ребят привел в кабинет… Пусть поживут, пока пройдут холода…

— Точно! Начкэч дара речи лишился.

Мужчины грохнули, а Умнов, поправляя очки, проговорил:

— Ну вот еще… Говорят: если хочешь сохранить тайну, не доверяй ее даже другу, а журналисту — тем более.

— Не плюй в колодец, пригодится воды напиться! — парировал с густым хохотом Костя.

2

Гости расходились поздно. Сергей жил где-то далеко, на Хорошевке, у Ваганьковского моста, но еще оставался: Лелечка настояла на своем — поможет хозяйке навести порядок. У дверей в коридоре компанию шумно провожал Костя — бас его и раскатный смех слышались из-за портьер. Лена и Лелечка уносили в кухню стопки грязной посуды. В распахнутое окно с улицы вливалась ночная свежесть, доносились приглушенные звуки ночного города. Не сговариваясь, Алексей и Умнов подошли к окну. Алексей оперся о подоконник — ладони приятно холодила мраморная доска. Ночь стояла тихая, безветренная. В темноте рассыпанным бисером светились огни. Огни напомнили Алексею о давнем случае. Он был с отцом на охоте и наткнулся ночью на скопище светляков — такое видел раз в жизни. Тогда испугался, теперь усмехнулся: сравнение, конечно, жалкое, хотя, может быть, различие было только в масштабах. Внизу газовая лампа на железном столбе расплескивала зеленоватый свет на макушки старых тополей, на булыжную мостовую, всю в кружевных тенях. Справа, за углом дома, радужным заревом полыхала световая реклама «Ударника»; в стороне, по невидимому Каменному мосту, изредка проносились машины — долетало прилипчивое шуршание шин по влажному асфальту. В соседнем переулке прогромыхал трамвай, со скрежетом провизжав на крутом повороте рельсов.

Сергей Умнов, оттопырив нижнюю губу, смотрел за окно сузившимися в щелку глазами. В штатском костюме он проигрывал, казался низкорослым, резко выделялась большая голова с выпуклым лбом и большими залысинами. Короткие волосы, зачесанные чубчиком — вверх и набок, скуластое лицо, очки в серебряной оправе, неумело повязанный галстук, что свойственно военным, редко надевающим штатскую одежду… Но это был гигант — как ни крути. Конечно, были и другие таланты, но Сергей обладал счастливым даром: он мог объяснять сколько угодно одно и то же спокойно, не раздражаясь, всякий раз по-новому выворачивая физический смысл всех этих роторов и дивергенций. От Сергея, бывало, не уходил неудовлетворенным даже самый «конченый» слушатель. И хотя Алексей не относился к категории «конченых», он преклонялся перед этой счастливой способностью товарища, и теперь его вовсе не удивило известие, что Сергей шагнул на ступеньку ученого, что он один из ведущих конструкторов «Катуни». Звезда Сергея, без сомнения, только восходила. Впрочем, кто знает, куда катится это таинственное, великое Колесо Жизни? И не человеку судить о причине причин…

Сергей заговорил негромко, — может, угадав раздумья Фурашова? — не меняя позы, вглядываясь в неясные, теряющиеся в темноте нагромождения городских строек — коробок домов, углов, башенок.

— Знал я, что ты рано или поздно объявишься. Для тебя тут место, Алеша, — на горячем переднем крае, как говорят истинные военные. — Он, похоже, усмехнулся. — Извини, ты же знаешь, я до войны в учителя готовился… Словом, тут в штабе, на армейском Олимпе, тоже нужны умные люди!..

Алексей слушал его с улыбкой, думая о своем. Умнов и раньше имел привычку даже о самых мелочах говорить внушительно, будто каждое его слово было драгоценным металлом, в подлинности которого никто не мог усомниться. В пору учебы Алексей просто сказал бы: «Серега, заглуши». И тот бы не обиделся, сморгнув под очками, а теперь вот расхвалил, но прервать его вроде неудобно: действовали какие-то новые обстоятельства. Условности, что ли?

— Идет самая настоящая революция в военном деле, — продолжал в прежнем тоне Умнов, — с боями, потерями, выигрышами и проигрышами. И тут, как ты знаешь — учили! — действуют объективные законы: старое нелегко отдает свои позиции новому. — Он повернул наконец лицо к Алексею, посмотрел строго. — И чтоб ты знал: между нашими епархиями — конструкторским бюро и вашим управлением — не очень добрые отношения.

Алексей насторожился: это уже относилось к его будущей деятельности, любопытно послушать. Но послушать не удалось — подошел Костя. Обняв обоих за плечи, стиснул до хруста:

— Вот мы и вместе, черти! Не знаете, как я рад!

— Ой, задушил! — взмолился Сергей.

Костя рассмеялся, приослабил тиски, но, по-прежнему держа друзей в объятиях, затянул негромко:

Все в порядке, старше,

Все в порядке…

Пели негромко, в такт песне чуть покачиваясь из стороны в сторону, точно на палубе. Сергей пел с напряжением, будто выполнял серьезную и важную работу, оттопырив нижнюю губу; Костя — царапая слух низкими подголосками; Алексей — по-дирижерски вскидывая рукой. Так у них было заведено, особенно на экзаменах: ждали друг друга у дверей аудиторий, выходил и сразу — как? Четверка. Становились и коротко запевали:

Все в порядке, старик,

Все в порядке…

Лена и Лелечка на кухне домывали посуду — стеклянное позвякивание, говор вперемежку с хохотом долетали оттуда.

Фурашов без всякой связи вдруг спросил:

— А помнишь, Костя, начальника курса? Как ты его — с полковничьим кителем?..

Сергей усмехнулся, подтолкнул очки на переносице.

— Когда чучело-то сделали? — спросил он. — Здорово. Рукава на столе, в одном — линейка, в другом — ручка, перед кителем белый лист бумаги, графин с водой, на плече — телефонная трубка, а на воротнике — фуражка… Настоящий «папа Пенкин».

Фурашов подхватил:

— Стой! Ходили смотреть всем курсом, помните? А после нагрянул Пенкин, красный, надутый, как индюк, допытывался: кто сделал?

Смеялись до слез. Костя, будто его схватывали колики, сгибался в поясе, держась за живот:

— Погоди, погоди, Алексей!.. А «Химические источники» забыл? Долго не знали твоей тайны, думали, вправду лежа читаешь этот учебник! Пенкин как-то зашел, нас облаял (в карты дулись), а тебя в пример поставил: даром время не тратит! Ох-охо! Стоило ему посмотреть тогда в твои глаза — понял бы, что Алексей Фурашов седьмой сон досматривает!

— Было! Было… А тебя, Костя, за эпиграмму таскал… И сейчас остро пишешь, подкопы журналистские роешь!

— Верно! — отозвался Сергей Умнов. — Ушел, предал нашу троицу, инженерию. Был человек, стал газетчик.

— Не сжигай все корабли… Гляди, а то еще доберусь до вас!

— Алексея тебе не достать — в Главный штаб идет. Олимп военных богов.

— Ну ладно, а вот до твоего, Сергей, патрона, до Бутакова, точно доберусь.

— Борис Силыч… — раздумчиво проговорил Алексей. — Кумир Сереги Умнова?

— Сергей и сейчас им восхищается, может, только с небольшими примечаниями…

Умнов промолчал, сняв очки, протирал их платком, подслеповато морщился. Рассеянная, грустноватая улыбка тронула его полные губы. Фурашов припомнил, как Сергею в прошлом нередко доставалось за эту меланхолическую рассеянность от резковатого, взрывного Коськина. Чаще это случалось, когда Сергей выходил после экзамена и равнодушно сообщал — четверка. Костя наскакивал на него коршуном: «Несчастный меланхолик! Четверка! Посмотрите на него! Да ведь ты же лучше нас всех, вместе взятых, знаешь! Чуть бы поактивнее, не тюфяком перед преподавателем. Понимаешь, не тюфяком!»

Но и обескураживал его Сергей именно вот этой улыбкой — и виноватой, и немного насмешливой.

— Ишь, ухмыляется! Старая привычка, — не выдержал и сейчас Коськин.

Возможно, Сергей и ответил бы, но в эту минуту Лелечка появилась из кухни:

— Ну, Сережа, я готова!

Костя потянул Алексея в коридор провожать чету Умновых.

3

Лена в цветастом простеньком переднике, повязанная такой же косынкой, стягивавшей тугой начес волос, проворно заканчивала стелить Алексею постель в углу комнаты. Повернувшись к входящим мужчинам, заправляя пальцами завитки волос под косынку, спросила:

— Ты, Алеша, высоко любишь спать? Я тебе две подушки положила, как Косте. Он у меня ребенок капризный: то ему низко, то высоко…

— Спасибо, Леночка, мне все равно.

Костя добродушно и весело взглянул на Алексея:

— Не слушай ее, она всем жалуется на меня. Ты же знаешь, какой я покладистый парень! Недаром в академии звали рубахой-парнем!

— Знаем этих покладистых парней! — отозвалась с улыбкой жена. — Одно спасение, что в командировках часто: то на Восток, то в Среднюю Азию, то на Север улепетнет. Боюсь вот только самолетов. Ждем с ребятами не дождемся…

Она вышла за одеялом в другую комнату.

В приоткрытую дверь виднелся на столе ночник: там спали дети. Алексей припомнил: Рита, белокурая, кудрявая девочка, похожая на мать, худенькая и подвижная, спрашивала всякого: «А вы кто? Папин друг?» Теперь уже первоклассница… Двухлетнего сына Кости Алексей не знал — тот родился уже здесь, в Москве.

Перехватив взгляд Алексея, Костя сказал:

— Да! Ты же не видел Олежку! Лучшее мое произведение!

— Показывай, показывай.

Тихонько ступая, оба вошли в спальню. Полный, розовощекий мальчик спал в кроватке, обтянутой по бокам сеткой, разбросавшись, смяв в ногах легкое одеяло. Алексей понял чувства отца: при слабом свете ночника без особого труда угадывалось разительное сходство с Костей.

— Твой! — шепнул Фурашов наклонившемуся над кроватью товарищу. Потом с минуту смотрел на лицо девочки, еще больше вытянувшейся, худенькой, и неожиданно с грустью подумал: помнит ли она его Марину и Катю, с которыми играла, а порою и ссорилась?

Когда вышли из комнаты, Костя медленно прикрыл за собой дверь.

— Спать, Алексей! Утро вечера мудренее. Натолкуемся завтра. По Москве походишь, посмотришь — представления твои по новой службе начнутся послезавтра.

Он подставил стул к кровати и, собрав остатки посуды, сняв со стола скатерть, ушел. Оставшись один, Алексей сел на стул. Спать не хотелось. Встреча, разговоры вызывали обрывки близких и далеких воспоминаний…

Полигонная команда, в которой прошли эти два нелегких года после академии. Удивительно радостным и трогательным было расставание с ней!.. Всего четыре дня назад он еще жил одной жизнью с испытательной командой, с офицерами, а теперь нить, связывавшая его с ними, рвалась. Рвалась с болью, потому что добрый конец ее, как ни крути, оставался там. Частица самого себя осталась. Перед глазами возникло: клуб — половина казармы со сценой и простенькими креслами, офицеры, собравшиеся на совещание. Сидя на сцене, за столом, покрытым кумачом, он и не подозревал, каким будет его прощание в конце этого сбора. Немного грузноватый, темноликий от степного ветра и загара полковник Безменов, окончив совещание, поднялся из-за стола и предложил начальнику штаба зачитать приказ. Строгими, незамысловатыми словами в приказе перечислялись его, инженер-подполковника Фурашова, заслуги. Но слова эти почему-то разбередили душу. Он даже плохо слышал последние строчки приказа: ему объявляли благодарность. А потом полковник сказал: «Инженер-подполковник Фурашов завтра покидает нашу семью. Он получает новое назначение. Пожелаем ему успехов!» Алексей по выработанной привычке механически встал. Безменов, подойдя к нему, пожал руку и неожиданно обнял. Аплодисменты покрыли слова полковника: «Жаль мне с вами расставаться, Алексей Васильевич!..» Что ж, и ему, Фурашову, жаль. «Может, зря согласился». Мысль эту уже в который раз за четыре дня повторял про себя. Странно только — она жила в сознании, но не ощущалась сердцем. Были и сомнения — сумеет ли найти себя в штабной, управленческой службе? «Алексея тебе не достать — в Главный штаб идет. Олимп военных богов!» Припомнившиеся слова Умнова заставили Алексея улыбнуться. Да, Сергей усидчивый, упорный, инженер-майор, кандидат наук, ведущий конструктор… Немало! А ему, Фурашову, живое бы дело, руками поработать. Метил дожить в Кара-Суе до горячих дней — испытывать новую технику, «Катунь»… Вот теперь в штаб… Что ж, военный человек. Впрочем, конечно, он бы мог и отказаться, и, наверное, его бы поняли… Позднее, когда сообщил домашним, что переводят в Москву, Катя, младшая дочь, крутнувшись на круглом стуле у пианино, подскочила, запрыгала, прильнула, целовала в щеку… Марина — старшая, — как всегда, отнеслась к новости сдержаннее. Валя, жена, сидя за столом, смотрела на него широко открытыми глазами — известие застало ее врасплох. Уже в кровати, притихшая, сжатая в комочек, неожиданно спросила: «Ты ведь, правда, будешь меня там лечить?» И, уткнувшись в подушку, расплакалась… Наверное, эта гирька ж перевесила в его решении — да, лечить ее надо… И — шумный город, театры, другие заботы, — нет, правильно он поступил! Подумав так, уже совсем спокойно он отсек прежние мысли, но бездумно сидел на стуле лишь секунду — всплыл тот подспудно беспокоивший вопрос: «О каком Сергееве, уходя, упомянул Умнов?.. «Будешь иметь дело с генералом Сергеевым — голова! Но и Василин там — фигура!» Сергеев… Не фронтовой ли? Начарт дивизии?..

— Ты еще не во власти бога Гипноса? — Костя стоял в дверях со стопой чистых тарелок.

Поставив их на край стола, подошел к окну, перегнувшись через подоконник, посмотрел на темный пустой двор.

— Вспомнилось многое, — ответил Алексей. — Как провожали, как семья восприняла назначение в Москву…

— Понимаю, Алеша. Как Валя?

Фурашов отметил: Костя, взглянув на него, тотчас отвел взгляд, будто понял, что коснулся запретной темы. Что ж, его щадят — старая история.

— Все так же…

Костя молча пододвинул к себе стул, сел. Опустил низко голову, будто сосредоточенно рассматривал что-то на старом паркетном полу. Светлые брови медленно сходились и расходились на переносице. Вошла Лена, накрыла на стол белую скатерть.

— Вы что-то, как заговорщики, сидите. Может, я некстати?

— Секретов у нас, Леночка, нет, — выпрямляясь на стуле, тихо сказал Алексей. — О Вале речь…

— Ничего не изменилось. Страдает по-прежнему! — Всегда добродушный, казалось не знавший чувства злости и недовольства, Коськин в эту минуту не походил на знакомого Алексею рубаху-парня. Полное лицо его с поджатыми губами стало каким-то болезненно-суровым. Опустив глаза, Лена гладила пальцами скатерть. Фурашов посмотрел на обоих, деланно-шутливым тоном сказал:

— Ну вот, и испортил вам, друзья, настроение, да еще в первый вечер! Расскажите лучше о себе, о своей работе, Костя.

— Что мы? Живем, как видишь, неплохо. И работа идет. Одним словом, всем доволен, как Манилов.

Алексей, случайно повернувшись к Лене, вдруг увидел, что та часто заморгала глазами, на щеке ее блеснули слезы. Быстро нагнувшись, она поднесла край фартука к лицу, торопливо пошла к двери. Костя поднялся, окликнул жену. Пожал плечами.

— Я сейчас, Алеша…

Обругав себя в душе за весь этот тягостный, ненужный разговор, Алексей тоже встал и после минутного раздумья вышел из комнаты.

На кухне Лена пила из стакана воду.

— Прости меня, Леночка, — начал Фурашов. — Шут угораздил…

— Нет, это меня надо извинять, Алеша, — сказала Лена, передавая стакан мужу и стараясь улыбнуться. — Бедная Валя! — Она вытерла полотенцем влажные глаза.

— Слабая она у меня на этот счет. Эх, ты! — Костя потрепал жену по щеке.

— Не слушай его, Алеша. Он сам такой же чувствительный, был ведь случай…

— Какой, если это не семейная тайна? — спросил Фурашов, желая переменить тему, и посмотрел на товарища — тот выжидательно насторожился.

— Не тайна, — улыбнулась Лена. — Только пойдемте из кухни.

Когда сели у стола, Лена подняла на гостя глаза:

— Это ведь тоже с вами связано, Алеша, Пять лет назад, когда вы еще на четвертом курсе учились. Приходит как-то мой Костя после занятий. Я его не узнала: на меня косится зверем, портфель бросил на диван. Обедать сел. Вскочил, рявкнул: «Не щи, а дерьмо!» И еще: «Все вы такие!» Я испугалась, никогда не видела его таким. Спросить боюсь, а он фуражку на голову — и был таков. Чего только не передумала тогда, даже показалось: влюбился, уже не нужна стала… Вернулся в десятом часу, и тут только все открылось. А было это в день, когда Валю еле нашли. Признался: думал, она с любовником связалась…

— Мы тогда Валю почти всем курсом искали. — Костя встал. — В общем, не тот разговор ведем, да и Алексею надо отдыхать.

Лена тоже встала. Пожелав спокойной ночи гостю, ушла в спальню. Алексей взглянул на часы — час ночи. Принялся раздеваться. Костя объяснял товарищу, куда завтра пойти, чтоб познакомиться со столицей. Подойдя к Фурашову, уже лежавшему под одеялом, нагнулся. Алексей почувствовал мягкое, ободряющее прикосновение его руки к своему плечу.

— Ну, спи.

Алексей вспомнил слова Умнова: «Между нашими епархиями не очень добрые взаимоотношения». Спросил:

— Ты не знаешь, почему взаимоотношения, как говорит Сергей, плохо складываются? При чем тут взаимоотношения?

— А-а! — Костя усмехнулся, выпрямляясь: — Чудак!.. Взаимоотношения много значат даже в государственных делах. Революция в военном деле оголяет людей, выставляет их в первозданном, адамовом виде, вот, мол, какой каждый в натуре, без одежек. Словом, проявляется философская формула борьбы старого с новым.

— А генерал Сергеев… не знаешь, не был на фронте начартом?

— Не знаю, но воевал… Я полгода у него служил, потом — в газету…

— Василин… что он представляет собой?..

— Ну это увидишь сам. Спи, друже!

Только в минуты особой теплоты и расположения к человеку Костя имел обыкновение употреблять это украинское слово «друже». «Жалеет», — мелькнуло у Фурашова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

3—4 мая

Сколько самолето-рейсов за два дня сделано сюда, в Кара-Суй, — одному богу известно! Наехало нас видимо-невидимо: «кабешники», заводские бригады монтажников, разное начальство. Двухэтажную гостиницу на «тридцатке» забили до отказа — раскладушки поставили прямо в коридорах, позднее стали селить в солдатской казарме. Столовая трещала от напора посетителей.

С утра до поздней ночи крутились, не останавливаясь, жернова антенн. Люди облепили аппаратурные шкафы — пальцем ткнуть негде. Замеряли параметры, подстраивали схемы, заменяли детали, узлы, целые панели и блоки.

Дирижировали наш шеф и неулыбчивый главный представитель от промышленности (звать его Иван Степанович). Установка простая: если нужно — менять целые панели, блоки, не задерживаться, время дорого.

Инженер-подполковник Шуга, начальник радиотехнической команды, ходит от одного места к другому, мрачно роняет: «Э-э, батенька, вы не того…» И, выставив перед собой длинный сухой указательный палец, погрозит — недоволен.

Жмем на все педали: шестого мая начнутся облеты станции наведения ракет, то бишь нашей «Катуни», по программе заводских испытаний. Позднее — первые пуски ракет совместно с «Катунью». Как-то все будет, как проявит она себя, как ракеты, весь комплекс? На старте, на «лугу», наши коллеги тоже жмут. К совместной работе мы должны прийти одновременно.

5 мая

Приехал генерал Сергеев, один из военных столпов будущих ракетных войск. Высокий, на узком лице большой нос с горбинкой, будто лезвие садового ножа, а улыбнется — видно: добр, умен. Впрочем, не верь эмоциям: ты — кандидат наук, человек сухих технических правил…

Собрали в «банкобусе» десятка полтора военных и штатских. Вопрос Сергеев поставил прямо: что надо делать, чтобы подготовить войска к эксплуатации комплекса? Показалось смешно: о чем думать — яичко еще в курочке! Но потом понял: не так уж это глупо — есть резон.

Сначала молчали: вопрос застал врасплох. И тогда генерал сам стал развивать мысли. Понял лишний раз: толковый.

Развязались и у нас языки.

1

Он знал, что теперь долго не уснет. Будет ворочаться с боку на бок, а перед глазами неотступной чередой, как полосатые ограничительные дорожные столбики, сменяясь в неизменной последовательности, поползут картины прошлого. Невольный разговор о Вале разбередил давнюю, неутихающую душевную рану, более чувствительную, чем если бы вдруг сразу заныли действительные — на шее, под правой лопаткой, в ноге, где еще сидел «жучок» — осколок, подарочек шестиствольного миномета…

Он знал — нервное напряжение отступит, сменится спокойствием, как только ему откроется в первый раз будущая работа. Эту черту в себе он давно подметил: станет грызть и грызть любую работу, при любой нагрузке — у него хватит сил. И ту, физическую, боль он вынес бы, вытерпел, сцепив зубы, если надо, сжавшись мускулами. Да, мог бы. Но тут все похоже на казнь по древнему способу — капля за каплей на темя… Он не мог видеть страданий близкого человека, жены, сознавать бессилие против неизбежной и, как сказал ему врач, медленно прогрессирующей болезни. Да, когда ему предложили перевод сюда, в Москву, он, конечно же, подумал о Вале, о том, какие возможности сулил ей этот перевод. Потом, дома, когда она расплакалась в постели, он, прочитав в ее вопросе тоску и отчаяние обреченного человека, впервые испытал не только боль и жалость, но и какую-то внезапную досаду. Он и сейчас не мог бы объяснить, чем она, эта досада, была в точности вызвана. Понял: она, утопающая, не верит в соломинку! Пожалуй, именно этим самым неверием — неверием в свое будущее, в исцеление, но и в него, Алексея, которому, в конце концов — она это знает, — невмоготу от нее, и была вызвана досада… «Ты ведь, правда, будешь меня лечить?» И неожиданные слезы… Нервная разрядка? Нет, он не мог ошибиться, расценив их как недоверие к нему. Но разве давал он ей какой-нибудь повод к тому? Так почему же?.. Однако вспомнил, что он действительно, согласившись на перевод, раньше все же подумал не о ней, а о себе, своем будущем. Поняв тогда с запозданием, после ее слез, каким, наверное, несдержанно-радостным было его лицо, когда явился домой, он, закипая, спросил: почему она не верит ему? А дальше, еще больше злясь на себя — не так, как хотел бы, и не то говорит, — уже понес «под гору», наговорил: у нее женская логика и что она вообще стала нетерпимо подозрительной… Валя перестала плакать, подняла голову с подушки, уставилась заплаканными глазами на него, молча, с удивлением и кроткой укоризной. Он не выносил этого взгляда, осекся. И хотя потом, все три дня до его отъезда сюда, в Москву, они старались делать вид, что ничего не произошло, но, кажется, не только он, Алексей, но и Валя поняла — лопнула какая-то из невидимых нитей, связывавших их.

А в день отъезда Алексей, придя со службы, обнаружил за кухонным шкафом бутылку. В ней оставалось чуть меньше половины, а дверь в комнату Вали была заперта изнутри на ключ…

Он лежал, закрыв глаза, вытянув руки вдоль туловища, чувствуя, что левая одеревенела от неудобного положения — покалывали мелкие иголки. Он выпростал руку, подставил струе прохладного воздуха из открытого окна. Мысли были в Кара-Суе, дома, с которым всегда его связывали и радости, и огорчения, и тревоги…

Да, Костя вспомнил случай, когда почти всем курсом искали Валю. Но нашел ее сам Алексей, нашел случайно, уже потеряв надежду, забредя к знаменитому «конному» рынку, который всегда удивлял его этим странным названием. Он был здесь однажды вместе с Валей, и его тогда потрясла разноголосица толкучки. На рынке, говорили, можно было в те послевоенные годы купить все, даже птичье молоко и ордена.

У Алексея тогда от толчеи и духоты разболелась голова, он потянул Валю к пивной у выхода с рынка — выпить кружку пива. Но, открыв дверь, с омерзением отшатнулся. По пивной носились жирные мухи, за грязными круглыми столиками восседали шоферы, базарные торговцы; дородная буфетчица в грязном халате, со съеденной на губах помадой переругивалась с кем-то из посетителей. Под стеклянной стойкой лежали банки рыбных консервов, на тарелках рядками хамса. Посетитель двигал по прилавку тарелкой с хамсой, требуя поменять, как он выражался, «хор Пятницкого»…

Алексей потянул Валю назад — сразу отпала охота пить.

А на этот раз он снова подходил к пивной. Она все так же глядела на рынок мутными оконцами.

Возле пивной вдоль забора приткнулись грузовые машины — порожние и груженые, закрытые брезентом, обтянутые поверху крест-накрест канатами, припорошенные пылью, — видно, проделали немалый путь.

Перед ступеньками пивной Алексей на секунду задержался в нерешительности — у него уже не было никакой надежды разыскать Валю — и неизвестно почему подумал: «Неужели ей не противно было бы зайти сюда?..» Но в этот момент дверь распахнулась, пропустив вместе с волной сизого дыма двоих в телогрейках — они о чем-то раздраженно переругивались, — и Алексей в узкий просвет увидел в глубине пивной, почти у самой стойки, за столиком ее… Трое или четверо мужчин сидели рядом. Алексей не разглядел, сколько их было, ни тогда, когда, отбросив нерешительность, устремился вперед по грязным, скрипучим ступенькам, ни тогда, когда оказался возле жены. Мужчины громко говорили. Среди тарелок с остатками еды, ширпотребовских алюминиевых вилок, граненых стаканов возвышались две бутылки — одна пустая, другая ополовиненная. В стакане перед Валей, лаково поблескивая, вздрагивало пиво, когда кто-либо из мужчин наваливался на край стола или опускал тяжелую руку. Один из них — лица его не было видно — мотал сникшей, с рыжеватыми рассыпавшимися волосами головой, скрипел зубами. За расстегнутой, без пуговиц, хлопчатобумажной гимнастеркой проглядывала татуированная грудь. Левый рукав был пустым — безвольно свисал с плеча. Валя, склонившись к этому человеку, что-то говорила. Волосы у нее растрепались, глаза блестели. Она не могла равнодушно видеть инвалидов, а выпив, становилась слезливо-чувствительной и особенно сердобольной к ним.

Алексей молча остановился около нее.

Так было уже не раз: увидев его, она пыталась встать из-за стола, на пьяном лице появлялось жалкое подобие улыбки, она покорно заплетающимся языком просила: «Уведи, Алеша, уведи меня отсюда».

Он помог ей встать, сосед поднял голову, уставился на Алексея белесыми глазами. Алексей повел жену под руку к выходу, чувствуя на себе взгляды, слыша позади смешок, ядовитые словечки. Разбитной блондинистый парень, «зеленыш», как отметил Алексей, в распахнутом полупальто сидевший у выхода, нагловато крикнул:

— Эй, майор, чего уводишь милашку?! Пусть посидит с нами! — И кому-то подмигнул.

Остановиться, сказать ему, «зеленышу», что́ он во всем смыслит. Знает он, что такое — война? Например, Зееловские высоты? Ходить по нескольку раз в атаку? Поток раненых — легких и тяжелых… И что такое хирургическая сестра передового санбата? Операции — днем и ночью, морфий, спирт? Где режут руки, ноги, перекраивают, сшивают?.. И — кровь, кровь… Да, да, война одних уносила в окопе, сразу, другие умирали от ран позднее — через день, месяц, годы… Одни страдают долго, до могилы, от физических ран, другие… Да, у нее другая рана… «Валя, Валя, только больше не надо, не надо так!» — «Не буду, не буду, Алеша!.. Ладно. Но ведь ты туда, на Зееловские?.. Я боюсь за тебя, за всех… Мне страшно! Закрою глаза — и колесом: руки, ноги, кровь… Мензурка, всего мензурка спирту — легче, Алеша!..»

Сколько он был в этом забытье, остолбенело замерев? Верно, секунды. Нет, этому блондинчику явно не пришлось воевать… Да и кто тут тебя поймет? Людям чаще события видятся внешние, а в глубь их заглянуть им не всегда дано…

Ему повезло: подкатило такси — редкость в областном городе, да еще на окраине, — и он усадил Валю. Шофер довез быстро, но не удержался, обернувшись, осклабился, показав желтые зубы:

— Подгуляла? Бывает!

Алексей молча расплатился. А она все пыталась объяснить:

— Понимаешь, Алеша, с войны… Он без руки. А как ему — грузчиком-то?

Дома Валя в таких случаях становилась до навязчивости мягкой к девочкам, часто плакала, обнимая и лаская дочерей, порывалась что-то им рассказать, давнее и, видно, трогательное, но подступали слезы, она вяло, неуклюже взмахивала рукой, будто перебитым крылом, и умолкала. Через минуту снова усаживала девочек на диван и заплетающимся языком начинала: «А вот мы с папой…»

Алексей с болью и содроганием наблюдал за тем, как относились к матери дочери: Марина, подстриженная, с белым бантом, прямая и открытая по характеру, нервничала, старалась увильнуть от материнских ласк; в ее движениях, во взгляде отец читал не жалость, что мог бы предположить и что ему казалось естественным, а брезгливость. Полная и добродушная Катя, с русой косой, ластилась к матери, обнимала, но Алексей догадывался: дочь делала это по своему уступчивому, жалостливому характеру. И хотя он пытался не раз говорить себе, что девочки уже взрослые — старшей девятый, младшей — восьмой — и они все понимают, но в такие минуты почему-то злился на них. Да, злился: они должны бы относиться к матери без оскорбительной жалости и брезгливости. Злился на себя, потому что не мог, не умел объяснить им, своим детям, как и тому парню в буфете и шоферу такси, то большое, главное, человеческую какую-то тайну, что одному дает силы для взлета, другого толкает в пропасть… Или всегда так было и будет: человек сам идет к своему концу?..

Он уходил в комнату, чтобы не видеть, как на его глазах совершалось падение человека. Падение любимого человека. Садился к столу, стискивал ладонями голову…

На другой день она обычно долго не появлялась, была не только физически больной — под глазами синеватые отеки, известковой бледностью отливала кожа, пальцы рук с натруженными веточками вен мелко, будто в них пропускали токи высокой частоты, дрожали, — но и была жалкой, виноватой.

Он не напоминал ей, старался делать вид, что ничего не произошло. Ничего.

И все-таки, как ни прячь, шила в мешке не утаишь. Подобно страусу, спрятав голову в песок, обманываешь сам себя. Для нее, Вали, выходит, нет уже в этом секрета? У женщин ведь интуиция развита тоньше. Сколько еще уготовано в жизни подобных испытаний?..

Нет, в сторону эти мысли! В сторону!.. Он знал — это было его хорошим качеством: умение заставить себя переключиться — об этом не думай, думай вот о том… Военная жизнь, служба научили его. Он попробовал и сейчас настроить себя на размышления о том, что ему предстояло. Попробовал представить, как встретят его будущие товарищи. Какие они — те, с кем теперь придется рука об руку работать; кто он и какой этот Василин и какие у него с генералом Сергеевым отношения? Да и сам Сергеев? Тот ли он, молодой подполковник, командующий артиллерией дивизии? Срок прошел немалый с тех пор, как виделись в последний раз.

Подполковник Сергеев носился по дивизионам, не ведал покоя и сна, мог пригубить чарку; но узнать человека — не чарку выпить: пуд соли надо съесть. У него была привычка: неожиданно, днем и ночью, появляться в подразделениях. Только позвонят с огневой — был начарт, пошел к соседям, на какую-нибудь «Березу», а он, глядишь, сваливается, будто с неба, в окопчик передового наблюдательного пункта и сначала — к окулярам замаскированной веточками перископической буссоли, покрутит влево-вправо. А уже после оторвется: «Что нового, «Камелия»?» Это — позывной дивизиона. Он так и обращался чаще по позывным.

Алексей не мог сдержать улыбки всякий раз, когда видел начарта и его ординарца Ваську: впереди, почти не пригибаясь, под пулями, минами, шагал, выбрасывая негнущиеся ноги, Сергеев, позади упорно семенил, стиснув губы, низкорослый ординарец. У подполковника ТТ не в кобуре — засунут прямо за офицерский ремень без портупеи. У Васьки неизменно два автомата: наш ППШ и трофейный; грудь перепоясывают, совсем как у революционных матросов, крест-накрест ремни: брезентовый от ППШ и черный, лакированной кожи, от трофейного. В вещмешке ординарца за спиной железно позвякивают диски и рожки — никаких продуктов и прочих «непотребных» вещей там найти нельзя. Зато, появляясь на огневой позиции и зная, что теперь подполковник в безопасности, Васька оставлял его, отыскивал старшину, коротко и твердо бросал: «Корми начарта».

И вот опять судьба сводила с Сергеевым — с тем ли? — в одном городе, на одном деле…

Сонная тягота сковала тело; веки закрывались сами, и разлепить их становилось все труднее. Было уже поздно. Алексею не надо даже смотреть на часы, чтобы понять: часа три ночи. В комнате хозяев безмятежная тишина. Где-то тонко, торопливо тикали настольные часы, рыжий треугольник зарева над городом, видневшийся в окно, помутнел, размылся — перед рассветом. Алексей снова подумал о доме, дочерях. Как они там? И опять увиделась Валя: «Ты ведь правда будешь меня лечить? Там, в Москве?»

Удивительно, что сейчас это воспоминание не вызвало знакомого раздражения: возможно, долгие раздумья о предстоящей работе, которая представлялась смутно, неопределенно, мысли о генерале Сергееве размягчили его, успокоили, и с этим успокоением, смыкая отяжелевшие непослушные веки, успел подумать: «Что ж, сколько бы ни выпало тех испытаний на мою долю, готов к ним, и, конечно же, Валя, ты можешь быть спокойной!»

Проснулся Фурашов в этот день рано: праздники окончились, начинались необходимые и, кто знает, приятные или нет, представления по новой службе. И как он ни успокаивал себя — что может вообще-то быть? — пытался даже шутить: «дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут», но, едва разлепил глаза, подумал: «Как-то все получится?»

Накануне, весь второй майский день, они с Коськиным бродили по городу, вдоль Москвы-реки, любовались с Каменного моста быстрыми белыми теплоходами, заглянули в Пушкинский музей на выставку восточного искусства, как в шутку сказал Костя, «досыта хряпнули культуры». Вернулись поздно. Лена вместе с детьми сначала была с ними, но, погуляв в парке Горького, увела детей домой.

А они побывали во многих уголках Москвы, ездили в метро — всюду толпились праздничные, веселые люди. У Киевского вокзала, на площади, образовался круг: подгулявшие загородники выделывали трепака, пели озорные частушки под гармошку чубатого парня. На Покровской радиальной линии метро помощник машиниста объявлял станции врастяжку, с выкрутасами: «С-смолэнская», «Э-эррбатская», и они с Костей смеялись, повторяя за ним: «Э-эррбатская». От огромного города, переполненных людьми улиц, нескончаемых потоков машин и непривычных впечатлений Алексей устал, чувствовал себя разбитым. Но сейчас, после ночи непробудного сна, встал свежим и бодрым.

Быстро одевшись и думая, что все еще спят, Алексей хотел тихонько проскользнуть на кухню, но, откинув портьеру, увидел Костю.

Входная дверь была распахнута, Костя стоял на лестничной площадке, голый по пояс, в полосатых пижамных брюках.

— Проснулся? — спросил он, тяжело дыша. — Тогда присоединяйся: зарядимся!

— Это ты умно поступаешь, — похвалил Алексей, становясь рядом. — А я, признаться, после академии занимался зарядкой от случая к случаю.

— На моей работенке иначе нельзя: чем журналист толще, тем портфель его тоньше. Имей в виду, тебя почти такая же работенка ждет!

Когда они, умывшись после зарядки, вернулись в комнату, на столе уже стоял завтрак. От сковородки шел вкусный дух яичницы с колбасой. Лена нарезала батон.

— Садитесь, мужчины, завтракать, — сказала она. — У нас, Алеша, две очереди: сначала — папа, потом — нерабочая половина. Но самая требовательная…

Разговор за столом вертелся вокруг представления Алексея, хотя Костя старался перевести его на другие темы.

— Не знаю, как у меня получится на новом месте, еще никогда так не волновался, — признался Алексей.

— Ты это брось! — Отхлебнув кофе, Костя насупился. — Держись козырем! Там не один Василин. Есть и другие. Есть старик Янов, маршал, мудрейший человек! Наверняка понравится. А Сергеев? Он ведь к той же епархии относится. А вот Бутаков — тоже наш общий знакомый… Добраться бы до него! — Костя хитровато сощурился и, заметив, что Фурашов закончил свой кофе, предложил: — Будем собираться?

Костя прошел в спальню. Алексей слышал, как он дважды чмокнул губами — целовал детей. Потом вышел вместе с Леной, уложил в уже потрепанный портфель тапочки, спортивную форму, полотенце.

— Согласно приказу министра, сегодня — спортзал. Режемся через день в волейбол!

— Обедать обоих жду. Слышите, Алеша? — предупредила Лена. — Не вздумайте куда-нибудь заходить.

Солнце, весеннее, яркое, поднялось над домами, жгучий свет дроблено плеснул отраженными зайчиками от лужиц на асфальте. Алексей, выйдя из подъезда, зажмурился. Небо было голубым, чистым, воздух щекотал ноздри свежестью, влагой. Под арочным кирпичным въездом в соседний дом намывалась сизарка, стоя розовыми лапками прямо в луже, нахохлившись и кося с оранжевыми окружьями бусинки глаз, приседала, окатывая себя каскадом сверкающих брызг. Невидимый под сводом арки, утробно, зазывно стонал самец.

Обгоняя друзей, спешили на работу люди — в это утро сосредоточенные, деловые. На троллейбусной остановке за углом вытянулся по тротуару извилистый хвост очереди. Коськин встал в конец ее. Алексей решил идти пешком: до набережной не так далеко.

— Ну, ни пуха ни пера! — Костя стиснул руку товарища. — Смотри — сразу после разговора звони. И обещание Лене помни!..

До казарм, где помещалось управление кадров, Фурашов добрался раньше времени: еще оставалось минут десять, и он прошелся по довольно глухой улочке. Старинные казармы, желтые, глухие, с бойничного типа оконцами, занимали целый квартал.

Бренчали звонками битком набитые в этот утренний час трамваи, огибая словно игрушечную церквушку, ярко раскрашенною, усеянную золотыми маковками с крестами.

Постояв и поглазев на улицу, Фурашов наконец прошел под сводчатые ворота — тут пахло сыростью веков, — у полосатой будки показал часовому документы и без труда отыскал во дворе невысокий домик. Когда-то в нем, вероятно, жил с семьей полковой командир каких-нибудь кирасир или драгун.

Комнат в домике оказалось много. Алексея водил по их запутанному лабиринту юркий подполковник, встретивший у входа; он распахивал двери, заглядывал в кабинеты, спрашивая то одного, то другого, представлял кому-то Фурашова, называя его на «ты», точно знал его давно и был на короткой ноге. Потом вручил ему какие-то бланки и, наконец кивнув на рядок стульев у двери — здесь уже ждал с десяток офицеров, — бросил: «Посиди!» — и скрылся с кожаной папкой за дверью. Фурашов только успел присесть — подполковник распахнул дверь и с удивившей Алексея вежливостью и серьезностью, уже на «вы», пригласил: «Прошу вас, товарищ инженер-подполковник Фурашов!»

В небольшом уютном кабинете за столом сидел полный, с белым лицом генерал. Алексей догадался: Панеев, начальник управления кадров. На лакированном зеркальном столе ничего лишнего: массивный чернильный прибор с башней Кремля, отточенные разноцветные карандаши. Перед генералом лежало, как сразу заметил Фурашов, его личное дело. Не больно удачная фотография — в мундире. Вспомнил — фотографировался там, в Кара-Суе, на полигоне, больше года назад, когда присвоили инженер-подполковника…

Генерал расписался на бумаге, отодвинул ее к краю стола и поднял глаза на Фурашова — немигающие, проницательные. Алексей стоял на ковровой красно-зеленой дорожке, мелькнула мысль: сейчас начнутся расспросы. Генерал, не спуская с Алексея глаз, не шевельнулся, будто был прикован, проговорил негромко:

— Вы идете в центральный аппарат… Почетно и ответственно! Желаю успехов.

Алексей стоял, не сообразив, что все кончилось, — ждал расспросов, возможно каверзных. И увидел: знакомый подполковник моргал, показывал на дверь.

Невольно усмехнувшись, Алексей четко повернулся на ковровой дорожке.

Подполковник прикрыл за собой дверь.

— Все! Уф! — он облегченно выдохнул. — С шефом сегодня — загадка. Кому спасибо, не знаю. Ты… в рубашке родился?

— Мать не сказала.

— Зубастый! Ну… держи бумаги. Давай прямо в управление. Пропуск заказан. — Он хлопнул каменной ладонью по спине Фурашова.

В бюро пропусков, вдоль длинной, застекленной стенки, к многочисленным окошечкам тянулись хвосты-очереди посетителей. Но Фурашова, когда он обратился в справочное окошко, пригласили в особый закуток, где выдавали постоянные и временные пропуска.

Подполковник-кадровик появился точно из-под земли. Фурашов даже оторопел, так это было неожиданно.

— Все готово? Пошли! К генералу Василину. Представлю и — в дамки! Маршалу бы Янову надо, да нету сейчас старика…

Они вышли из бюро пропусков, обогнули дом и с торца вошли в подъезд.

Большая комната заставлена столами. Только за двумя из них сидели два старших офицера, склонившись над тетрадями. Черные дерматиновые папки, одинаковые, ровно близнецы, лежали возле каждого. Остальные столы пустовали.

Подполковник попрощался с Фурашовым, когда вышли от Василина, сказал «Бывай!» и исчез так же быстро и неожиданно, как и появился тогда, в бюро пропусков. Алексея в эту комнату привел полковник Танков, начальник группы, его теперешний начальник. Он показал на крайний от двери стол:

— Устраивайтесь. После доклада вернусь, поговорим. — И вышел.

От переднего стола повернулся подполковник — лицо смуглое, суховато-морщинистое, непропорционально маленькое.

— Нашего полку прибыло. Еще один канцелярский советник первого класса…

— Не пугай, Адамыч! — отозвался крепыш майор за столом напротив. — Слышал, его другая судьба ждет — новой техникой будет заниматься, не то что мы…

— Не пугаю. Он не ребенок, чтоб сказок бояться. Люблю реальное восприятие вещей — стол столом видеть.

— Свежие силы, — продолжал майор. — На смену старому умирающему роду войск приходит новый здоровяк ребенок… Генерал Сергеев считает, этот ребенок за два-три года богатырем станет.

— Свежие силы, — повторил подполковник. — Голос у него ровный, без интонации, равнодушный и ленивый. — Инъекции жизни, как говорят медики.

— Твоя эра закатилась, Адамыч.

Адамыч помолчал, сидя вполоборота на стуле.

— Я не против инъекций, — сказал он. — Десять лет в аппарате. Одиннадцатый пошел, а я, как говорят, — столоначальник. Сколько тетрадей исписал, папок износил! Тоже был инъекцией.

— Не пугай, говорю, Адамыч! Как-никак Четвертый этаж, — майор подмигнул, — чего доброго, еще бросится… Нервы у вас не слабые? Вижу, досталось… — Он кивнул на шею, на шрам, проглянувший из-под воротника кителя Фурашова.

Подполковник примолк, с прищуром, спокойно разглядывая Фурашова, будто только сейчас увидел его и желал понять, неторопливо, обстоятельно, кто это перед ним и что он собою представляет.

— Маршал Янов принимал? — спросил он.

— Нет, маршал куда-то уехал.

— Ясно! — подхватил майор. — Он или в Кара-Суе, или, как по Маяковскому, на заседании «АБВГДЕЖЗИКОМА». Светлая голова!

Подполковник пропустил мимо ушей эти слова, спокойно сказал:

— Но пригласит! Примерит…

И отвернулся к столу. Алексей теперь видел только его спину, выгнувшуюся под кителем.

Вернулся Танков, возбужденный, чем-то расстроенный. Хлопнул дверью, быстро, стуча сапогами, прошел к своему столу, поставленному в переднем углу так, чтобы, сидя за ним, видеть, что делается за другими столами. Глухо хлопнула пухлая кожаная папка. Начальник группы выпрямился, уперев кулаки в край стола, вздернул голову, колюче оглядел офицеров:

— Ну! Кто убеждал: справка по «Катуни» не понадобится? Втыки один Танков должен получать? Или… — Он резко, натренированно крутнул головой вправо — на майора. — Или и вы, Бражин?

— Пути начальства неисповедимы, — с ухмылкой на крепком, крупном лице проговорил майор, поднимаясь.

— То-то и есть! — сердито подтвердил полковник. — Понимать надо!

— Ясно!

— Садитесь!

Фурашов, с удивлением и внутренней настороженностью смотревший на все, что происходило — он ожидал грозы, — невольно повеселел, увидев, как, пряча улыбку, майор сел; и стало явным, что на его глазах разыгралась сцена, которая, очевидно, была привычной для ее участников и в которой каждый играл свою знакомую роль.

Танков, продолжая стоять, как бы в раздумье проговорил:

— Даю срок, товарищ Бражин, до шестнадцати ноль-ноль.

— Ясно, — отозвался майор.

— Прошу вас, Алексей Васильевич, сюда. — Танков показал на стул возле стола. И сел.

Алексей подошел и тоже сел.

— Ну что же. — Танков вздохнул. — Полигон — не центральный аппарат, ухо надо держать востро. Имеем дело с ЦК, с министром, с главкомом… Арбузы и втыки — успевай поворачиваться! Бумажку написал — отвечай: твоя фамилия на обороте! Исполнитель… С кого спрос? С тебя, исполнителя. Стрелочник всему голова. Понятно?

— Понятно, — Фурашов встал.

— Получите в общей части папку, печать. О задании потом. Генерал Сергеев сам хочет дать…

— Генерал Сергеев? — вырвалось у Фурашова.

— Ну да! — Танков настороженно посмотрел на него снизу вверх. — А вы… что, знаете его?

Сказать, что если тот Сергеев, что воевали вместе, съели немало каши, — поди знай, как воспримет! Еще подумает: знакомством козыряю…

— Да нет, — ответил Алексей. — Я свободен?

— Да.

Выходя из комнаты — сейчас пойдет прямо в общую часть и все получит, — Фурашов видел: Адамыч встал из-за стола и, разминая папиросу в пальцах, тоже пошел к выходу.

Алексей остановился, соображая, в какую сторону длинного коридора идти — одинаковые, одна за другой, двери вели слева и справа в кабинеты.

— Папку получать в двадцать первой комнате, — услышал он позади голос Адамыча, — через три двери. — И когда Алексей обернулся, подполковник добавил: — А спектакль разыгрывался для тебя. Режиссер со странностями, но злодей не самый страшный.

И неторопливо пошел по коридору в конец, где стояла урна. Фурашов улыбнулся: в точку, выходит, попал — угадал, что спектакль… Но тут же подумал о другом: «Генерал Сергеев сам хочет дать задание… Интересно, какое! И как он выглядит теперь?..»

2

Сидя за столом, Фурашов услышал, как позади стукнула дверь, и, еще не видя вошедшего, понял, что вошел кто-то высокий, к тому же начальство: Адамыч и Бражин завозились за своими столами, Танков торопливо встал, вытянулся. В следующий миг Алексей услышал густой, накатный баритон:

— Ну, где он тут? Где наш новый сотрудник? Здравствуйте, товарищи! Садитесь.

У Алексея екнуло в груди: он — Сергеев! Баритон, выходит, только загустел, покрепчал… Вставая, лихорадочно решал: «Как держать себя?..» И не успел додумать, принять решение, как Сергеев надвинулся, прямо за столом обнял за плечи:

— Здравствуйте! Здравствуйте, Алексей Васильевич! Рад видеть! — Держал Фурашова длиннопалыми сильными руками за плечи. — Вы совсем молодцом! Время берет вас и не берет! Да, пути-дороги… Поразбросали однополчан по весям и городам. Но иногда и сводят.

— Мир тесен, говорят…

— Правильно! Ну, пойдемте, пойдемте. — Он легонько подталкивал Фурашова к двери. Обернулся к Танкову: — Извините, уведу Алексея Васильевича ненадолго.

— Пожалуйста, товарищ генерал, — почтительно откликнулся Танков. — Вижу, фронтовое братство…

В кабинете, куда они пришли, спустившись на этаж ниже, генерал усадил Фурашова.

— Садитесь и рассказывайте. Десять лет почти! Так? Я ведь вас обнаружил в Кара-Суе. Случайно! Кадровики списки докладывали… Дайте, говорю, личное дело. Увидел — полк, дивизия, время совпадают. Думаю, он! И академию закончил — то, что надо!

— Говорили мне о вас, когда вызвали перед назначением сюда… Но, признаться, не думал, что это — вы.

— Поди, недовольны, Алексей Васильевич? Известно мнение некоторых инженеров: полигон, мол, — живое деле. Испытания! Интересная, перспективная работа… Так?

— Не знаю еще… Георгий Владимирович. — Сказал и подумал: «Да уж чего там — не знаю! И такие мысли приходили!»

Глаза Сергеева, улыбчиво веселые, прищурились понимающе. Генерал положил руку на колено Фурашова. Пальцы непомерно длинные. Но все в нем пропорционально — по высоченному росту. Примирительно сказал:

— Ну ладно. Об этом после поговорим. Сначала о житье-бытье рассказывайте.

Только, пожалуй, сейчас, с этой встречи, Алексей ощутил по-настоящему — за все дни, пока шла колгота с новым назначением там, в Кара-Суе, а после здесь, в Москве, устал от напряжения, треволнений, раздумий и был возбужден, но держался. А усталость почувствовал, как ни странно, сейчас. Ясно — расслабился, ощутил еще не осознанную до конца уверенность: Сергеев рядом, — значит, будет все в порядке. И видно, под эту расслабленность, раскованность как-то легко, без грубоватой обнаженности (сам чувствовал — хорошо!) поведал и сложную и несложную свою историю с того момента, когда на исходе сорок четвертого, уже в боях на восточной равнине Венгрии, вышел из-под начала Сергеева, получив назначение командиром дивизиона в другую артиллерийскую дивизию.

Сергеев слушал не перебивая, не снимая руки с колена Фурашова. Алексей в конце рассказал и о Вале, упомянул о Зееловских высотах: прощался с жизнью, думал — хана. Сергеев насупился, рыжеватые брови ощетинились, изогнулись знакомо у переносицы, пасмурная тень легла на лицо, вроде острее проступил крупный лезвиеподобный нос. «Выходит, с годами и новым положением не утратил живость и остроту восприятия», — подумал Алексей с радостью, какую вызвало доброе открытие. И замолк, выговорившись. Почувствовал: на шее, на груди под кителем — испарина. Он как бы вновь, пусть с меньшей силой, приглушенно, но опять все пережил.

— Вот какая история… — негромко проронил привычную свою поговорку Сергеев и осторожно убрал руку с колена Алексея.

А у Алексея всплыло в памяти… Его батарея «дивизионок» стояла на прямой наводке — на стыке стрелковых батальонов. К слову сказать, от батальонов оставалось только название, в каждом по полтора-два десятка стрелкачей. Ждали со дня на день смены и оборону держали чудом — участки большие, вправо, влево, куда глаз хватал. Было тихо и спокойно, и немец никакой активности не проявлял — взаимно постреливали, чтобы знать, что все на месте, все по-прежнему. Батарейцы пускали в день два-три «огурца» — проверяли пристрелку ориентиров, а после отсыпались да грелись на пригорке, на солнышке, точно тюлени на безлюдном, необитаемом островке. И вдруг — под вечер восемь танков противника и рота автоматчиков ринулись в стык батальонов. Алексей бросился с наблюдательного пункта батальона, на котором находился, к себе, на огневую позицию батареи, думая лишь о том, что снарядов мало, что батарею сомнут: танки надвигались подковой…

Издали еще, с перехватывающим от спазм дыханием, подбегая к огневой, Фурашов увидел: два разрыва взметнулись среди орудий, несколько солдат заметались в панике, хотя все орудия стреляли по танкам. Увидел и начарта подполковника Сергеева. Он шел к батарее, высокий, прямой, на негнущихся ногах, и громовой голос его покрыл грохот выстрелов и разрывов:

— Стой! Стой! К бою!

И сам подскочил к крайнему орудию. Здесь убило наводчика, смертельно ранило заряжающего осколком в грудь. Он все порывался встать к орудию и падал у пустых снарядных ящиков, умирал тяжело, с хрипом, с кроваво-пузырчатой пеной на губах.

— Комбат! — завидев Фурашова, прокричал Сергеев. — Два орудия влево, два — вправо! Круговую оборону занять!

Сергеев бросился на колени перед прицелом. Пока Фурашов разворачивал два орудия против левого крыла цепи танков и тут же направлял свободных солдат, выдвигая их с автоматами, карабинами и пулеметом в ровики перед огневой позицией — занять оборону, — Сергеев поджег один танк. После задымили на фланге второй, третий…

Немецкие автоматчики повернули назад, за ними, отстреливаясь, откатывались и танки — унесли ноги только четыре, четыре других дымили черной мазутной копотью на холмистых сбегах неширокой лощинки.

Поднявшись от орудия, Сергеев, перепачканный, закопченный — его ударило взрывной волной, — мрачно произнес:

— Вот какая история…

Проговорив эти же слова сейчас, генерал посмотрел на Фурашова:

— Да-а, значит, «косая» на Зееловских занесла было меч? Силенок малость у нее не хватило?

— Валентина тогда подоспела, да и живучим оказался. Не срок помирать…

— Это хорошо, Алексей Васильевич! Выходит, суждено нам еще послужить, потрубить… А с Валентиной что-нибудь придумаем. Лечить надо. Быстрее бы перевезти вам семью сюда, в Москву… Подумаем. А теперь — о деле: как вам система «Катунь»? Какое ваше впечатление? Что говорят военные испытатели полигона?

— «Катунь» считают перспективной системой, а профессора Бутакова, главного конструктора, личностью сильной, энергичной.

— Истинно! Спешат наши друзья… Впрочем, спешат все. И мы спешим. Но здесь разумность нужна. Поспешай, да оглядывайся! Дров можно наломать…

— Пожалуй… В Кара-Суе работа полным ходом: одно срочно монтируют, другое отлаживают. Перед моим отъездом особенно заметно стало: аппаратуру гонят, монтажников, настройщиков наехало — гостиницы на испытательных площадках переполнены.

— Добрый признак! И сами мы торопимся. Только вчера с промышленниками подписали представление правительству — начать почти параллельно поставку «Катуни» в войска, как только полигонные испытания дадут первые добрые результаты.

— Это правильно, — проговорил Алексей и спохватился, смутившись, что так смело судит о том, что решено уже до него и без него.

— Я очень рад, что так, Алексей Васильевич, считаешь! — воскликнул Сергеев без тени иронии, и Фурашов успокоился, подумав, что он, в конце концов, иначе и не мог бы сказать. И окончательно осмелев, входя в атмосферу свободной, непринужденной беседы, сказал:

— В «Катунь» верю, хотя и не удалось мне дожить в Кара-Суе до испытаний — начинаются заводские. Но в противовоздушной обороне — это новое слово.

— Вот-вот! «Катунь» — начало. Первая ласточка. Будет и другое. А зариться на нас, точить зубы не перестают, как волки на живое. Кой-кому мы бельмо на глазу. «Холодная война» набирает силы, может обернуться горячей. Поставим «Катунь», потом — дай годков пять — сделаем другое. Тогда — шалишь!

Оживившись, Сергеев принялся рассказывать о будущей противовоздушной обороне всей страны. Главное место в ней он отводил, то и дело поминая об этом, ракетному щиту. Выходило: воздушные границы станут неприступными для самолетов, пусть создаются любые бомбардировщики — «примы», «суперы» или «тайфуны».

— «Катунь» пока начало. Но в умах ученых, того же Бориса Силыча Бутакова, зреют новые планы, рождаются уже не на бумаге, а в металле иные ракетные системы — легкие, мобильные. Чем не зенитная артиллерия? Только мощь, эффект несравненно выше. Небо и земля! И вот такие-то системы вдоль границ, да по всей стране. Пускай тогда суются! Да, «Катунь» — начало. Но ведь все в мире начинается с «клеточки», с невидимого сдвига, с первого шага. Большое — из малого. Не сделав первого шага, не сделаешь и второй. Согласны?..

Сергеев вытер лицо клетчатым платком. Улыбнулся, взглянув на Фурашова:

— Ради этого, Алексей Васильевич, стоит, черт возьми, послужить и копья поломать, а? Или другие мысли?

— Думаю, Георгий Владимирович, как раз о будущей обороне… Фантастично!

— Не фантазия — реальность! Но у самого дух захватывает!.. А пока — «Катунь». Вы ее видели, знаете. Скоро первые части потребуется формировать… Представляете, Алексей Васильевич? Армия должна подготовиться к приему такой техники: научиться управлять ею, взять в умелые руки. Создаем уже команды, они станут ядром будущих формирований. Эти формирования собираемся закончить к началу поставки техники промышленностью. Настройку аппаратуры, испытание ее — все будем делать вместе с промышленниками, с их специалистами, учиться у них. Все нужно взять — знания, умение. Прозреть и встать, как говорится, на свои ноги…

Он сделал паузу, словно затем, чтобы проверить, как воспринимает его слова Фурашов, а может, просто давал себе короткую передышку. В небольшом кабинете было душновато. Сергеев вновь вытер порозовевшее лицо.

— Меры резонные, — проговорил Фурашов, — Они всего быстрее дадут результаты. Знаю по себе — паять, настраивать аппаратуру с инженерами, с теми, кто конструировал ее, — быстрее поймешь, что к чему.

— Вот именно! Мы учли опыт полигона. Но еще думаем создать учебный центр. Позднее будем пропускать через него всех. А пока офицеров из училищ и бывших зенитчиков — кто хочет, кто пожелает, кого заинтересует новая техника — уже начинаем посылать группами на заводы, в конструкторские бюро. Пусть приглядываются, учатся. Тут всякое деяние — благо! Везде, где придется, черновой работой не будем брезговать, не пристало. Так или нет?

— Так!

— Кстати, как к этому отнесутся будущие техники, инженеры, кого начнем переучивать на ракетную технику? Не окажутся белоручками, придется им это по душе?

— Большинству скорее — да. По природе, призванию инженер, техник должен заниматься и черновой работой…

— Радуете, Алексей Васильевич! Уже переводим два училища на выпуск офицеров-техников — надо готовить новый тип офицера. Не просто командира, а командира-техника, командира-инженера… Все, о чем тут мы говорили, называется революцией в военном деле. Но у всякой революции — известно, не открываю Америки, есть и главное, светлое, ради чего она совершается, есть и теневое. Обратная сторона, как говорится, медали… Главное, светлое — это новый уровень армии, на какой она поднимается, новые горизонты. Это — скачок, а не просто ползучее изменение, какое-то перманентное улучшение. И идет она, подобно всякой революции, и легко, и не легко. Есть очень важный момент — мы, военные люди, должны ее понять и принять, почувствовать своей, что ли. А здесь-то как раз и не все гладко — увидите скоро сами: кое-кто, не веря, прямо отвергает ее, цепляется за старое. Есть и такие, кто, боясь, что не смогут стать рядом, — не хватит сил и ума, — будут вставлять исподтишка палки в колеса: авось старое, привычное еще поживет, подюжит. И тут своя логика. Ракеты?! Мол, улита едет, когда-то будет! Зенитной артиллерией да прожекторами хотят и впредь противовоздушную оборону держать. Всякое есть! Люди не в стороне от революции, она и в них должна произойти, не только в технике.

Генерал замолчал, смотрел в задумчивости на красно-зеленую ковровую дорожку, положив длиннопалые руки на колени, на темно-синюю диагональ брюк с красными лампасами. Он словно забыл, что не один, что рядом Фурашов, Так, по крайней мере, казалось Алексею, и он тоже молчал.

Но генерал не забыл, он просто неожиданно понял, что говорил все это не столько для Фурашова, сколько для кого-то другого. Для кого-то… Кто тверд, немало силен; кто будет парировать каждый его довод, тонко, логично, и он, Сергеев, особенно должен быть четок, подчеркнуто точен, каждая мысль взвешена… Кто же «он»? Ах да, ведь впереди — совещание, и Сергеев, выходит, уже там и, сам того не заметив, говорит то, что придется говорить на совещании…

Усмехнулся, поднял голову, мягко хлопнул руками по коленям.

— Словом, работы непочатый край! Вот и прошу, Алексей Васильевич, поразмыслить: полигон — интересно, дело для инженерской души, а здесь — широта, фронт работы, огромные заделы на недалекое будущее, все готовить, чтобы оно, это будущее, пришло и крепко встало. Заниматься нужно всем: формированием частей, подготовкой солдат и офицеров в учебном центре и на заводах, создавать уже теперь документы по боевому использованию «Катуни» — наставления, пособия, участвовать в государственных испытаниях… Словом, и швецы, и жнецы! Как вам это? Управление только создается, нужны смелые люди, инициативные помощники. Скажу: сочетающие инженерный ум, знания и даже… фанатики этой идеи. Настоящие коммунисты, способные глядеть вперед. А я — фанатик, наступает эра ракетной техники! Это неодолимо, это не за горами, поверьте мне. Ну так как, Алексей Васильевич? Я же знаю, вы — коммунист…

— Я готов, — сказал Алексей и улыбнулся. — К тому же сам надел цепи: предписание сдал в АХО, внесли во все книги…

— Ну и добро! — Сергеев крепко сжал руку Алексею, со смешком сказал: — Выходит, и цепи помогают?..

Вернулся Фурашов к себе взволнованным. Ехал сюда с полигона, сомневался, был недоволен — идти в «контору», стать «канцелярской крысой», как подшучивали товарищи в Кара-Суе, а вот Сергеев всколыхнул, взбунтовал душу…

Адамыч, взглянув на часы, сказал:

— Для встречи просто знакомых, пусть фронтовиков, двух часов пятнадцати минут многовато… Выходит, больше, чем знакомые.

— Как в воду зришь, Адамыч! — насмешливо сказал майор Бражин. — Теперь, глядишь, нам полегче станет: к начальству будем ближе…

— Да что вы… — рассеянно проговорил Фурашов, усаживаясь за стол.

Танков взглянул на него, оторвавшись от бумаг, острым, наметанно-изучающим взглядом. Не знал Алексей, не догадывался, что тут, в аппарате, в «конторе», было естественным чувство профессиональной ревности: вот он не успел прийти, появиться — ему, пожалуйста, начальство уже оказывало повышенное внимание…

Возможно, он и сумел бы кое-что разглядеть в сказанном Адамычем и Бражиным, смог бы почувствовать и интерес Танкова, но, взбудораженный, думал о своем. Да, Сергеев не поскупился, нарисовал удивительную и нелегкую перспективу предстоящей работы. Именно — большая и нелегкая перспектива. Конечно, он, Фурашов, кое-что представлял себе и до этого, не в стороне же он был, стоял рядом с первой ракетной системой, видел ее рождение там, на полигоне, но то, о чем мечтал генерал, что воображал и рисовал, было несравнимо другим: широким, грандиозным, способным растревожить вот так, пожалуй, не только его одного. Что ж, так всегда — один видит кристаллик, другой видит уже то, что обрастает вокруг него… Ради этого стоит потрудиться. Узнай обо всем этом товарищи в Кара-Суе, — черт возьми, изменили бы и они свое представление о «конторе»! Да и как иначе? Какой военный человек, человек, сделавший своей пожизненной профессией держать в руках наготове оружие — а он, Фурашов, именно такой, пусть не по любви, пусть война привела его на эту стезю, — какой военный человек не загорится, не посчитает за честь для себя взяться за такое дело? Хотя как сказал Сергеев? «Всякое есть… Люди не в стороне от революции, она и в них должна произойти, не только в технике». Верно. Верно!

Да, генерал Сергеев, Георгий Владимирович… Сколько лет, сколько воды утекло! Разве Алексей предполагал, что когда-нибудь встретится, встанет снова рядом? Сам разыскал, повернул вот так его судьбу? От судьбы, получается, не уйдешь! Собирался когда-то стать дорожным строителем, шоссейные дороги прокладывать, учился в техникуме, потом перебежал — море потянуло, захотелось торговые корабли по морям-океанам водить. Война оборвала эту затею, сделала офицером. Под теми Зееловскими высотами толкнула в лапы «костлявой»… Ан нет! Суждено было выжить, закончить академию, попасть на полигон. Решил: ну, теперь-то все, помыкался, помотался, перебрал профессии, теперь инженер, к чистой технике до гроба пристроился, присосался, как клещ, не оторвать! И вот — пожалуйста, новое!

Впрочем, судьбы ли это знамения? На поверку все проще. Проще! Если вначале ты искал, выбирал, но точнее-то ты всякий раз оказывался там, где надо было, куда тебя посылали, где говорили тебе — ты нужен. Это дисциплина? Подчинение высоким интересам? Не болтай! Сейчас — хорошо, тоже нужен — и точка! Точка?! Стой, стой… Точка опоры… Смешно! «Дайте мне точку опоры». Как это пришло?.. Ваши любимые слова, доцент Старковский!..

Солнце закатилось за дом, за угол, и в противоположной половине комнаты, где сидели Танков и Бражин, заметно прибавилось сумеречности. Оба они что-то писали, низко склонившись к столам. Молчал и Адамыч. Алексей оборвал себя: «Ну, давай, Фурашов, начинай», — и раскрыл новенькую черно-лаковую дерматиновую папку, пахнувшую клеем. Она была еще не такой пухлой, объемистой, как на столах у Адамыча и Бражина, — всего две толстые, тоже новые, тетради и реестр будущих работ лежали в ней…

И подумал о Вале, девочках. Как они там, в Кара-Суе? Не написал им еще ни одного письма за эти дни, волнуются, поди, но что он мог написать? Все было как-то неопределенно, тревожно на душе. Теперь… Сегодня же написать — и о встрече с Сергеевым, о том, что он говорил: о квартире, будущем ее лечении…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

17—19 мая

Уже три дня готовимся к первой работе в «замкнутом контуре». Но ракета пока будет наводиться не на мишень или самолет, а в условную точку неба, в «крест». Его выставят имитаторщики, выставят тоже условно: просто введут в аппаратуру нужные задержки.

Трое суток, днем и ночью, проверяем и подстраиваем панели, блоки — до одурения. Шеф тоже не уходит, сидит с нами. У него стул между шкафов. Мы паяем, проверяем, он, закрыв глаза, сидит. Кажется, дремлет. Но нет. Не открывая глаз, бросает: здесь проверьте, тут посмотрите, обратите внимание на номиналы сопротивлений, емкостей, переставьте местами то-то с этим…

Вечером посылаем Интеграла, то бишь Марата Вениаминовича, в военторговский магазинчик. Принесет две-три банки рыбных консервов, и, как кержаки, едим все из одной банки: куски рыбы на хлеб и — в рот. Шеф тоже. Потом подстройки и перепайка продолжаются. Борис Силыч нервничает, называет это «идти от незнания к знанию».

Чумеем, утрачиваем ощущение времени. К утру вываливаемся на воздух, в башке звенит, ровно в эоловой арфе; ноги, руки, спину — палками молотили…

Хоть бы скорее!

1

Он неизменно, каждый день, останавливал черный «ЗИМ» метров за двести и шел пешком к этому, казалось, навечно вставшему каменному дому с широкой, тоже каменной лестницей. Он шел по набережной вдоль невысокого, шершавого, точно грубый наждак, парапета. Внизу, у обрывистого спадающего гранитного откоса, — река. По тускло-дымчатой, будто неподвижной воде, нечистой и мутной, плыли щепки, островки мусора, растекающиеся радужные масляные пятна, — видно, недавно закопченный катерок натужливо протащил груженую баржу… Наносит влажной возбуждающей сыростью.

Раньше он ходил сюда прямо из дому — трехкилометровый утренний переход бодрил, заряжал свежестью и крепостью, но уж очень было неловко. Люди оглядывались, провожали взглядами — понятно: не на стенном портрете, живой маршал идет. Мальчишки, те откровенно проявляли свой интерес: окружали, забегали вперед, пятились перед ним, пальцами показывали на погоны, спорили о звании — «Говорю, генерал», «Бьемся об заклад, Маршал Советского Союза», — пересчитывали вслух орденские колодки на серой тужурке, случалось, осмелев, вступали с ним в разговор…

Он конфузился от такого внимания, невольно раздражался, однако понимал: доведись самому очутиться на их месте — поступил бы так же.

А потом стал ездить на машине. Выходил из нее у каменной громады здания, шел неторопливо короткий путь вдоль набережной, вдыхая влажный воздух, засматриваясь на воду и скученность домов в утренней дымке. И всякий раз будто сразу отвлекался от дум и забот. То были самые счастливые минуты, которых он ждал каждый день. Ему казалось, что он — обычный, простой человек, такой же, как те сотни, тысячи других, что встречались по утрам с ним, обгоняли его, торопясь на работу, и у него нет иных забот, кроме обычных, чисто житейских. Это были минуты свободы, счастливой иллюзии. Они обрывались, когда он оказывался вровень со створом громадного здания, пересекал проезжую часть набережной и подходил к подъезду здания, открывал массивную желтую, отливающую лаком дверь. Закрывшись за ним, эта дверь как бы разом отделяла его от свободного, беспечного мира.

Здесь был другой мир: строгий, суровый. Он, маршал артиллерии Янов, правая рука главнокомандующего противовоздушной обороны страны.

Сняв светло-серую габардиновую тужурку и оставшись в шелковой форменной рубашке, Янов провел рукой по ежику коротких, под машинку стриженных волос — со лба к затылку и обратно. Привычка, выработанная годами. Волос, собственно, не было: узкая седая скобка тянулась, от виска через затылок к другому виску — и все. Теперь даже трудно было представить, что когда-то голову венчала темная копна вьющихся волос, тогда, в годы опалы, стоило дотронуться до головы — и прядь волос оставалась в руке. И стричься-то под машинку стал тогда. А после, бывало, проводил ладонью по голове, посмеивался — вырастут! Не выросли. Но привычка осталась.

Майор Скрипник, адъютант, вытянувшись у двери, ждал обычных утренних вопросов, и они последовали:

— Что нового? Кто звонил?

Вопросы и распоряжения — вперемешку, и адъютант знал: ответы на них нужно давать лаконичные и в той же последовательности, иначе маршал насупится, в сердитой задумчивости примется теребить широкую, косматую бровь.

— Звонил генерал Сергеев, хотел уточнить детали по составу и планам государственной комиссии по «Катуни». Позвонит вам. Справлялись из Совмина…

— О чем?

— Не знаю. Тоже позвонят.

И замолчал, думая о том, что настроение маршала чем-то омрачено: в голосе резковатые нотки, к тому же, достав сигарету и раскурив ее, Янов сосредоточенно теребит левую бровь и не садится за стол. А ему, Скрипнику, надо знать эти причины не только потому, что он адъютант. Для него этот невысокий, коротко остриженный человек значит больше, чем просто начальник… Что у него? Ольге Павловне хуже? Казалось, Янов сейчас отбросит сигарету, вскинет угловатую голову и, против обыкновения, накричит или обругает…

Майор подобрался и еще напряженнее вытянулся у двери. А может… сам стал ненароком причиной дурного настроения маршала? Тогда он, майор Скрипник, должен… Маршал взглянул на него пристально, сдвинув брови, и майору показалось на мгновенье, что тот прочитал его мысли. Внутренний жар от головы метнулся по жилам… Но Янов глухо, негромко сказал:

— Хорошо! И пошлите машину за врачом к Ольге Павловне.

— Есть! — Майор разом помягчел — теперь он знает причину плохого настроения маршала. Он уже готов был повернуться, рука легла на дверную ручку, но Янов снова взглянул на него колюче и строго, будто на провинившегося:

— Читали, товарищ Скрипник, что сегодня американский патрульный бомбардировщик уронил в океан атомную бомбу? Понимаете, что означает «холодная война»?

— Означает, что от холодной до горячей один шаг.

— Вот именно! — с какой-то мрачной торжественностью подхватил Янов и умолк. Подряд раза два затянулся дымом сигареты, не поднимая головы, в раздумье проговорил:

— Ну, хорошо… Пожалуйста. Свободны.

Оставшись один, Янов все еще стоял у стола. Бесцельно, равнодушно оглядел большой кабинет. Блекло-сизый дым растекался к двери, бунтуясь и мешаясь с искорками пыли, тускло вспыхивавшими в широких потоках солнечного света, врывавшегося в три боковых окна. Крайний к двери поток обливал светом большой глобус, покоившийся на массивной чугунной кольцевой подставке. Точно литой, отшлифованный шар почти в рост Янова, он от стола казался луженым — так жарко блестел. Там же, ближе к двери, — длинный коричневый полированный стол, по бокам два рядка стульев, обитых кожей. Это — для совещаний, заседаний. Высокий сейф в углу, рядом с письменным столом. На правой глухой стене, занимая почти всю ее, висела зашторенная матерчатым экраном карта. Старинная низкая люстра с гирляндами отшлифованных стеклышек-висюлек пылала радужным семицветьем. Обивка стульев, дивана, двух кресел, утвердившихся по бокам письменного стола, и линкрустовые обои одного тона — кофе с молоком.

Все здесь привычно и неизменно, как было вчера, месяц назад, год… Взгляд маршала скользнул по кабинету и задержался на двери — дверь только что закрылась за майором. Как он смотрел? С болью и жалостью…

Боль и жалость. Есть они у Янова — только от иного: от смрадного, муторного духа войны, которым, ему казалось, уже веяло от тревожных сообщений газет да вот от белых плотных листков бюллетеней. На них в углу красная четкая пометка: «Рассылается по списку». Да, ему кое-что видится иначе, чем другим. И в этом весь смысл и вся особенность его положения…

Янов считал самым унизительным вызвать к себе жалость. Уж лучше бы гнев, возмущение, даже прямое отвращение. Лучше потому, что знал: сознание, мозг способны во всеоружии встретить любое из тех проявлений, только не жалость. Жалость есть жалость…

Он на минуту задумался. «И все-таки почему — жалость?» Оттого, что замечают: стал желчным, раздражительным, хотя стараешься это скрыть? А им всем, и майору, и генералу Василину, и другим, естественнее всего, конечно, отнести подобные симптомы за счет «последствий недавнего прошлого», твоей опалы. И одним из них, таким, как майору Скрипнику, становится жалко тебя, они смотрят на тебя с состраданием, благо оно лежит в котомке человеческих чувств сверху.

Вот говорят о революции в военном деле. И она, верно, идет, иначе не может быть. Сегодня в газете вычитал… Хорошо, бойко журналист выразил мысль — веление времени! Видно, «Катунь» имел в виду, новую ракетную систему. Что ж, правильно. Инженер-подполковник писал… Любопытно. И подпись любопытная: Коськин-Рюмин…

В затылке дернуло, заломило. Янов вытащил из кармана продолговатый флакон — теперь всегда носил его с собой, — высыпал на ладонь сразу две серенькие, как пуговки, таблетки, проглотил и под новый дёрг произнес:

— Но ее, революцию-то, надо еще совершить! В этом — главное.

Снова его взгляд скользнул по кабинету, теперь по одной правой стороне. Глобус у двери, на котором сейчас, в ярком свете, не видно ни первозданной зелени материков, ни лазури океанов. Карта, затянутая шторой, и на ней — расплывчатый теневой крест оконного переплета. И он мысленно представляет те «паучьи гнезда». Так он называет их. Базы… И он, не видя карты, наизусть может повторять одно за другим их названия… И в его воображении уже рисуются типы базирующихся стратегических бомбардировщиков, истребителей сопровождения, заправщиков… За всем этим ему, Янову, виделось большое и страшное, что может вместить в себя всего одно короткое слово…

Они, эти «паучьи гнезда», в строгой и известной закономерности, видимым кольцом, точно удавкой, окружают Советскую страну, Родину. И только на севере, от Камчатки до Гренландии, кольцо не успело или не смогло замкнуться.

Война! Это слово страшило его тем, что за ним тотчас чередой вставали леденящие душу картины, которые видел на пути от западных границ до Волги и обратно. Война прошла по самой «цивилизованной» части страны дважды, как прокатывается морская волна по молу — прямая и обратная. Но чаще перед глазами вставали немногие ее картины, а всего чаще — одна… Воевать ему не пришлось: так случилось, что перед самым сорок первым его, корпусного генерала с тремя звездами в петлицах, вызвали в ЦК. Говорили недолго: принимайте главное артиллерийское управление. Связующее звено между войсками и промышленностью. И он занимался вооружением, боеприпасами. Он сидел в тылу и в шутку называл себя «тыловой крысой». Но сидел так, что сутками не заявлялся домой, в переулок на Арбате, успевал только прикорнуть на часок-другой в маленькой, точно клетка, комнатушке позади кабинета. Да и что делать дома? Там одна Ольга Павловна, тоже занятая днем и ночью — работа в школе, дежурство в госпитале. Сын Аркадий, капитан-артиллерист, на фронте, дочь в Саранске — эвакуировалась с заводом. Квартира выглядела запущенной, нежилой. В четырех комнатах не царил тот знакомый до скрупулезности, «вылизанный», но близкий, всегда желанный порядок. Коридор был заставлен разной утварью, ящиками, коробками; на кухне посуда — стопки ее заставляли в беспорядке плиту, навалом громоздились в раковине и посудомойке; письменный стол, батарею справочных книг, рядком стоявших на нем, покрывал толстый слой пыли; в подарке рабочих одного из заводов — бронзовом чернильном приборе (медведь, сгорбившись, тащит лукошко) — чернила высохли — фиолетовые спекшиеся комочки под крышкой в лукошке искрились микрозвездами. Наполовину готовая рукопись «История русской артиллерии», тоже пыльная, сиротливо лежала на столе, листы пожелтели по краям, будто намоченные в кислоте.

Без детей, жены пустота квартиры давила, угнетала; гулко отдавались шаги и кашель, подступало чувство, похожее на то, какое испытывал на погосте, среди кладбищенских памятников. И он не выдерживал, уезжал. Опять сюда, в кабинет, в дом на набережной.

У Янова был иной фронт, иные заботы и риск, а на настоящий фронт он выезжал всего четыре раза по заданиям Ставки — то для более тщательного согласования с командованием фронтов сроков поставки оружия и боеприпасов перед операциями, то в порядке инспекционной проверки — разобраться, доложить Ставке истинное положение дел с вооружением.

Ту самую картину он видел под Сталинградом… В острые и трудные дни приехал туда: казалось, вот-вот оборвется, словно перенапряженная струна, оборона у Волги. Бои перекинулись в корпуса Тракторного завода, от которого торчали скелеты — остовы цехов. Кое-где немецкие автоматчики прорывались к обрывистому берегу реки, и, пожалуй, не было непростреливаемой полоски между той, не по классическим правилам установленной передовой и берегом, не простреливаемой не только артиллерией, минометами, но и «трескунами» — автоматчиками. Здесь он услышал эту кличку и понял по своему многолетнему опыту: коль русский человек стал подсмеиваться, иронизировать над противником в самые трудные дни, значит, улетучился, рассеялся страх отступления, значит, хватил солдат, как тот сказочный богатырь, силенок от земли-матушки. Янов обрадовался тогда еще одному выводу: то, ради чего он приехал, что еще только в зачатье готовилось, оказывается, тут, на фронте, люди уже чувствовали. Догадывались — быть большим, поворотным событиям. Это открылось ему как высшее знамение: есть у народа свое особое проникновение, свое постижение грядущих событий! А уж что готовилось у Волги, какие назревали события — о том он, Янов, мог судить не по интуиции, а по тому количеству артиллерии, снарядов, какое должен был он, начальник главного артиллерийского управления, обеспечить для замены, для пополнения резерва. В иное время, не в год сорок третий, он бы просто сказал, что цифры баснословны, утопически нереальны. Теперь же все это стягивалось сюда, подвозилось — эшелонами; машинами, а то и просто санными обозами — отовсюду. Закрыв глаза, он отчетливо представлял: Сталинград — всего махонький кружочек на огромном теле России и к этому кружочку от многих других точек тела бегут торопливые лучики жизни — эшелоны, машины, обозы. Сосредоточиваются несметные людские силы. Лучикам суждено обернуться живой водой, что поднимет богатыря в рост.

И однако здесь он увидел ту картину, навсегда приклеившуюся в его памяти и после много раз, совсем нежданно, по каким-то своим законам, встававшую перед глазами…

Командный пункт фронта размещался в крутояре. Саперы потрудились на совесть: под толщей вязкой глинистой земли — лабиринты ходов, отсеки, комнаты, даже залы, главные и запасные выходы. Сюда, в глубину подземелья, не доносились звуки перестрелки и весь перемолотый грохот боя. Тут было спокойно. Спокойно, если не считать, что всякую секунду возникали неожиданности: срочно дать подкрепление — на правом фланге «трескуны» опять попытались прорваться к берету; у трамвайной линии надо выровнять переднюю линию обороны; подбросить портовикам «огурцов» или «арбузов». Спокойствие было сугубо относительное…

Янова отговаривал седой костистый генерал, командующий артиллерией: зачем лезть на передовую — все данные, нужную отчетность представят сюда. У генерала — сухощавое, без морщинки, интеллигентное лицо; эту интеллигентность подчеркивали вдобавок очки в тонкой золоченой оправе. Он когда-то вместе с Яновым заканчивал «Дзержинку», академию, хотя тогда они мало знали друг друга: учились на разных курсах. Но встретились дружески, и, видно, на правах старого знакомого тот считал своим долгом уберечь представителя Ставки от случайностей. Янов стоял на своем — попросил дать ему в провожатые посмышленее офицера из штаарта, хорошо знающего обстановку и позиции. Он посетит самые трудные участки дивизий… Пожалуй, Янов в ту пору не смог бы в точности объяснить, почему поступал подобным образом. Ясно было одно, что на месте он много лучше поймет обстановку, чем по выверенным, «подбитым» бумажкам, которые, правду сказать, ему порядком надоели. А потом… Он — «тыловая крыса», и, конечно же, не понюхать пороху, когда представлялась возможность, он не мог. Не мог по той простой причине, что знал — не простит себе никогда даже в мыслях заботу о своей шкуре, проявление первородного страха. Было и иное — вот то самое чувство, которое испытал внезапно здесь… Он хотел увериться в этом, хотел получить новые подтверждения своим выводам и повторил свое решение и просьбу.

Генерал при свете одинокой лампочки от аккумулятора сквозь очки взглянул на него и, опустив красноватые от усталости веки, встал, высокий, прямой: «Извините, но я не могу подвергать вас опасности без санкции Военного совета и командующего фронтом. Доложу». Янов усмехнулся: «Пожалуйста». Нет, он не осудил генерала: случись что с ним, представителем Ставки, генералу несдобровать. Начнут расследовать, а ему и без этого хватает синяков и шишек.

Все, конечно, разрешилось тогда в его, Янова, пользу. Провожатым оказался майор Сергеев — высокий, под стать своему генералу, ходил, не сгибая ног, ровно бы на ходулях. Да, тогда еще майор…

Картина мертвого, разрушенного города потрясла Янова. Собственно, города не существовало: горы развалин, кое-где еще вздымались в белесое холодное и низкое небо коробки домов со срезанными крышами, облупившиеся, щербатые, с проломанными, изъеденными пулями, будто оспой, стенами; оконные пустые проемы зияли, точно глазницы; печальные остовы заводских корпусов с обнаженными ржавыми переплетами походили на гигантские скелеты неведомых доисторических животных.

Они пробирались с майором уже почти два часа от пристани на север по буеракам, вдоль берега, обходя ежи и каменные надолбы. Настроение у Янова было, как он сам назвал его, кислое. И в душе сетовал на себя: вот замкнулся, молчишь, как красная девица, которую ненароком обидели, а чем этот майор Сергеев перед тобой виноват? Шагает впереди, солдатская плащ-палатка, подвернутая выше колен, змеино шуршит, хлестко отшлепывает сзади полой по голенищам сапог. И на нем, Янове, такая же плащ-палатка, затянутая на шее шнуром. Сергеев то и дело оборачивается, приостанавливается, поясняет извилины передовой, показывает опорные пункты, разгранучастки дивизий и будто не замечает настроения генерала. «Молодой, — думает Янов, глядя на его треугольную в накидке спину, — тоже «Дзержинку» окончил, но в год войны…»

На Тракторном передовая подходила почти вплотную к КП дивизии, тоже вгрызшемуся в глинистый яр. Трескотня слышалась рядом, в двух сотнях шагов, наверху, среди умолкших, мертвых цехов, и командир дивизии, полковник — левая кисть у него перемотана грязным размочаленным бинтом, — даже тут, в отсеке под землей, увешанный гранатами, автоматом, пистолетом, пояснил: «Случается, из блиндажа — и сразу наверх, отбивать наскок автоматчиков».

Облазив передовую и возвращаясь назад, неподалеку от КП, в ярку — по дну его щетинился квелый, подсеченный и потемневший от холода бурьян, — они с майором наткнулись на группу подростков, грязных, худых, оборванных. Ребята ели из солдатских котелков; горка наломанных ноздревато-черствых кусков хлеба возвышалась перед ними на мешковине. Возле ребят сидел грузный старшина из комендантского взвода, должно быть, приписник, с рыжеватыми, подкуренными усами, в шинели и примятой на один бок командирской фуражке. Он поднялся с земли, заприметив у подошедших Янова И Сергеева под солдатскими накидками далеко не солдатские шинели, а на Янове, кроме того, новенькие не фронтовые сапоги — генеральские «бутылки». Ребят, кажется, было шестеро — в потрепанных пальто, шапках, закутанных в толстые матернины полушалки. Одна из девочек выделялась особенной худобой: личико будто подернуто серой солончаковой коркой, щеки впали, глаза из синеватых ям смотрели неотрывно, не мигая, — только на хлеб. Она сосредоточенно быстро ела, стиснув тоже синеватые губы. Приход незнакомых людей не отвлек ее от еды. Поношенная, застиранно-белесая телогрейка с закатанными до локтя рукавами висела на ее плечах, точно на огородном пугале. А укутанную толстым с кистями полушалком голову, и оттого очень крупную, ей, казалось, стоило большого труда держать, и она ее не поворачивала, медленно пережевывала хлеб, обхватив кусок обеими руками, как делают только в деревне. Да, тогда в голодном тридцать третьем Янов видел таких дистрофических детей. Подступившая разом щемящая жалость сжала Янову сердце, и он задержался в ярке, возле ребят. Старшина, по-военному подобравшись, прижав обветренные красные кулаки к бедрам, ответил на вопрос Янова: «Как есть перед утром обнаружились… Из Гавриловки. Чудно даже — пришли! — И уверенно добавил: — Ночью переправим за Волгу. Определятся. Жить будут».

Уйдя из ярка, Янов с майором спустились в подземелье командного пункта, а несколькими минутами позже начался беглый беспорядочный обстрел из минометов: немцы стреляли по площади. «Для страху садит», — проговорил боец-связист в соседнем отсеке. А потом кто-то вошел за дощатую переборку, принес весть: «Там ребят побило и старшину Евдакова — от «ивана» штука в точности угодила».

Побледнев, Янов торопливо вышел из блиндажа. Двух ребят унесли — их тяжело ранило; четверо лежали на том месте, теперь уже навечно, и среди них та, сосредоточенно евшая хлеб, в мешковатой телогрейке, девочка. Голова в полушалке чуть запрокинулась в низинку, в той же строгости застыли глаза, устремленные в невысокое, придавленное небо, будто очень хотели разглядеть, что там, за предзимней неласковой хмурью. Хлеб так и остался, зажатый в ее окаменевшей левой руке. Лежал рядом и старшина — без фуражки, шинель растерзана в клочья, залитое кровью лицо уткнулось в стылую черную землю, примяв опаленные гарью ссеченные будылины…

И хотя Янов отчетливо мог представить, что в той войне и до и после того памятного случая гибли, калечились десятки тысяч людей, но эти ребята, прорвавшиеся чудом через передовую, кого нашла смерть, когда спасение было близким и был хлеб в их руках, — эти ребята, эта девчушка остались в его памяти до гроба…

Захваченный давними воспоминаниями, но такими отчетливыми, нисколько не притушенными, ровно их не коснулась всесильная забывчивость, он и не заметил, что уже отрешился и от этой почти во всю стену карты, и от потоков света, предвестников жары и духоты, от глобуса на блестящих шарах в чугунной подставке. «Девочка, девчушка… Безыменная даже. Но свидетельница всех поступков, твоя судьба и твоя совесть… Что ты ответишь, когда в один трагический, дикий час с «пауков» не просто взлетят самолеты для патрулирования, а ринутся по этим направлениям? Что ты ответишь тем безмолвно устремленным в небо глазам, худенькому дистрофическому личику, на котором застыл строгий и горький вопрос? Что враг коварен, жесток? Вероломен? Но какой же враг — иной? Когда он был другим? «Иду на вы»… Но ведь когда такое было? Да и не войны это, скорее, были — так, драчки для потехи и услады. Значит, твоя задача, маршал Янов, не допустить такого, чтоб не пришлось после жалко мямлить в ответ перед людьми, перед своей совестью, перед судом истории».

Он вздрогнул: обожгло пальцы правой руки. Фу ты! Окурок сигареты дотлел до самого ободка мундштука. Ткнув его в пепельницу, подумал: «Зря курю. Врачей не слушаюсь. Гипертония же!» И теперь лишь почувствовал на лбу клейкую испарину. «От жары, что ли? Уже с утра дает о себе знать. Или еще и сердце? Впрочем, ерунда все эти симптомы! — упрекнул он тут же себя. — Раскис, рассолодел!»

Повернувшись от карты и в последний момент вновь отчетливо представив «паучьи гнезда», Янов подошел к окну, решительно затянул сборчатые шелковые шторы. Они бесшумно сошлись, обрубив поток лучей, падавших на письменный стол. Сразу притушился свет.

Сел к столу, дотянувшись, нажал кнопку позади заставленного разноцветными телефонами столика. Распахнулась дверь — майор Скрипник встал у порога.

— Слушаю.

— Дежурного генерала, пожалуйста.

— Ждет в приемной.

— Хорошо. На десять часов прошу пригласить ко мне генералов Василина и Сергеева. Предупредите: разговор пойдет о «Катуни».

— Есть. И еще… Получен, товарищ маршал, отчет из Кара-Суя о первой работе «Катуни» в замкнутом контуре.

— Да?.. Скажите — пусть доложат сразу после разговора с дежурным генералом. Кстати, Сергеев знает?

— Выясню… — Адъютант помедлил, словно раздумывая, сказать или нет последнее, и, когда Янов поднял глаза, проговорил: — Вы просили вчера напомнить о новом офицере, инженер-подполковнике Фурашове.

— Хорошо. Спасибо. Скажу, когда пригласить.

2

С комнатой решилось удивительно скоро — на третий день после разговора Алексея с маршалом.

Звонок от адъютанта — «маршал приглашает вас к себе» — был неожиданным. Фурашов уже забыл о непреложном правиле Янова — всякого нового сотрудника приглашать, знакомиться, да и, казалось, прошло время, момент миновал. Алексей с увлечением включился в новую работу, набрал в общей части всевозможных наставлений, взял тяжелые, увесистые проектные тома «Катуни», горой накладывал на стол, просматривал, изучал. «Всякое новое есть более высокая ступень уже известного». Опять ваши слова, доцент Старковский…

В общей тетради с прошнурованными и скрепленными сургучной печатью листами записывались первые статьи будущего наставления, по которому станут работать, учиться боевому делу, а может, когда-нибудь и вести настоящую войну будущие ракетчики, те, кто со временем, как сказал генерал Сергеев, станут главной силой армии… Эта мысль, нет-нет и приходившая на ум Алексею, будила другую, тщеславную: они, ракетчики, возможно, узнают, что свод своеобразных «законов» создал для них он, Фурашов. И ловил себя на том, что немножко кичится и гордится перед товарищами — Адамычем и Бражиным: они только «отрабатывают» бумаги, пишут прошения да ответы, а у него — самостоятельный, важный участок. И, стыдясь, гнал от себя крамолу, невольно озирался за столом — не разгадал ли кто его мыслей.

Дни в работе пролетали незаметно. А потом, как только выходил за пределы каменной громады дома, окунался в иное: гонял по Москве в поисках комнаты. Новые районы с высокими домами он обходил с боязнью и завистью: для него, военного человека, почти не имевшего собственного угла (шла война, потом учился в академии — снимал частную комнату и в первый раз получил двухкомнатную квартиру лишь в Кара-Суе), представлялось, что в этих огромных устроенных, добротных домах живут какие-то необыкновенные люди, до которых ему далеко, как до неба. И уж, конечно, не им пускать в свое царство какого-то там подполковника, сдавать комнату, тесниться. И Алексей по совету Адамыча (тот сам побывал в такой шкуре, пожил в деревянных домишках) забирался подальше — в Сокольники, Замоскворечье, Измайлово. Ходил из дома в дом, расспрашивал встречных, дотошно изучая клеенные и переклеенные, с вековыми чешуйчатыми наростами клейстера щиты «Мосгорсправки». Тут можно было встретить любые объявления: «Продаю кошку…», «Даю уроки эфиопского языка…», «Обучаю игре на мандолине…», «Ищу домработницу, условия: малая семья, телевизор, телефон…», «Меняю квартиру…» Черт бы побрал: меняю! Но то, что нужно было ему, Алексею, — «Сдаю комнату», — встречалось редко. И когда на глаза попадалось подобное объявление, он несся по указанному адресу как угорелый с надеждой — авось сегодня…

В глухой переулок возле «Сокола», в номер третьеразрядной «кэчевской» военной гостиницы, возвращался поздно, усталый, подавленный. Ноги, голова гудели, все тело наполнялось каким-то неумолчным звоном. Сосед майор, с усиками, рыжими полубаками, дожидавшийся нового назначения, встречал Фурашова вопросом:

— Ну как?

— Никак, — односложно отвечал Алексей, чувствуя, что здесь, в гостинице, силы покидали его и оставалось единственное желание — плюхнуться на железную кровать, закрыть глаза, забыться, уйти в освежающий, спасительный сон.

Бесплодный круговорот поисков раздражал. Казалось, не будет ему конца. Алексей не знал, не догадывался, что шел иной процесс, невидимый и пока тайный для него, и он должен был сработать через считанные дни, — не многое еще дано нам предвидеть и предугадать…

Черно-лакированный телефон, стоявший на краю стола, не беспокоил Алексея. На других столах нет-нет да и раздавались звонки. Да и, Адамыч и еще чаще Бражин набирали какие-то номера и переговаривались то по делу, а то и просто, особенно когда выходил полковник Танков, «травили» с приятелями, знакомыми. Аппарат Алексея молчал, и он даже без всякой жалости и печали подумал: не подключен. В Кара-Суе у него, старшего инженера НИЧ, не было ни своего стола, ни телефона — общая комната, общий телефон. Да и требовался он редко. Жизнь проходила прямо у аппаратуры, где оживала, рождалась «Катунь».

И когда в это утро аппарат на столе сначала коротко звякнул, а потом настойчиво прозвенел, Алексей вздрогнул от неожиданности. Он только что взял папку, разложил перед собой тетрадь и набор разноформатных наставлений. Кто бы это мог ему звонить и зачем? И понял, что телефон вовсе не был отключен, просто он, Алексей, новичок, никому до него еще не было дела, да и сам тоже не нуждался ни в ком.

— Вас слушают.

И оттого, что собственный голос оказался глуховатым, пересеченным спазмой и что ответ вышел какой-то не четкий, не военный, сразу вроде бы выдавший его «серость» — ведь Бражин, Адамыч отвечали по телефону красиво, тренированно, — его опахнуло влажным жаром. А в трубке тотчас послышался уверенный, с нотами превосходства голос:

— Подполковник Фурашов?

— Да, — пересиливая неловкость, ответил Алексей.

— Майор Скрипник говорит. Вас просит зайти маршал Янов.

В этом подчеркнутом, с ударением сказанном «просит» Алексей мог бы многое понять, но в волнении, смешавшись, поспешно спросил:

— Когда?

В трубке несколько секунд помолчали, потом сказали раздельно, с холодком:

— Разумеется, сейчас. Иначе я бы назвал время.

— Понял!

«Вот так, учись на предметных уроках», — подумал Алексей, кладя трубку и вставая.

Бражин оглянулся:

— Скрипник? Учит? Птица посерьезнее, чем адъютант у генерала Василина. Тот только «хозяин, хозяин»… А вообще адъютант — всегда пострашнее хозяина!

В просторной приемной, с панелями, отделанными под дуб, с десятком самых разных по форме и цвету телефонов, майор Скрипник, не вставая из-за стола, окинул Фурашова наметанным взглядом — этот ли и как он выглядит, — в меру вежливо, с достоинством, будто ничего не произошло, кивнул на дверь:

— Пожалуйста!

Открыв дверь, Фурашов сначала не заметил ни величины, ни обстановки кабинета — только приземистую фигуру маршала за столом. Первый раз видел он Янова, о котором лишь слышал и с которым сейчас предстояло говорить. Собственных ног, ступавших по дорожке, он не чуял. Янов поднялся из-за стола медленно и, сделав два-три шага навстречу Фурашову, поздоровался. Алексей ощутил — рука не твердая, но энергичная.

— Привыкаете? — спросил маршал. — Не успело надоесть?

И, не слушая сухого ответа Фурашова — «Так точно, привыкаю», — показал на кресло. Алексею опять стало жарко: надо ж ляпнуть так глупо, казенно! Зайдя за стол и не садясь, Янов заговорил о том, что, наверное, беспокоило его:

— Нужны, нужны опытные люди и здесь, в «конторе». Знаю, так называют штаб инженеры! Верно, пока мало инженеров, понимаем, важнее, может, они там, в Кара-Суе. Все так! И однако…

Оборвал мысль, твердо взглянул на Фурашова и без всякой связи с предыдущим начал задавать короткие вопросы: когда закончил академию, чем занимался на полигоне. И Алексей, весь подобравшись в кресле — трудно было улавливать глуховатый голос, — отвечал тоже коротко: не угодить бы невпопад.

Янов, проведя ладонью по скобочке волос, заговорил о другом:

— Вот получили отчет по первой работе в замкнутом контуре… Конечно же, великое это дело — новое оружие. Великое! Да вот не просто все и не легко. И тут не только мы, военные, не знаем еще, что к чему, но и сами ученые… И только ли их это дело, — «Катунь», — ученых? Общее! А кое-кто не понимает этого. Есть и прямые противники, и те, у кого принцип — «моя хата с краю». А надо думать всем и скопом помогать появлению нового…

Фурашов слушал с каким-то подспудным раздражением: маршал вроде бы и не замечал его, смотрел в сторону, на зашторенное окно, и говорил негромко, глуховато, для себя — раздумье вслух. Поэтому, когда Янов резко повернул голову, вопрос его застал Фурашова врасплох:

— Понимаете, о чем говорю?

— Понимаю, — не очень уверенно ответил Алексей и от неожиданности, и оттого, что в эту секунду понял свое раздражение, подумал: «Что это он так? Большой человек — сомневается… Приказал — и все!»

Янов помолчал, может, уловил его неуверенность, стал снова; задавать словно бы незначащие вопросы: как семья, сколько детей, что с квартирой… Алексей был сдержанным: вопросы казались формальными.

— Небось кадровики подписку взяли — не будете год просить квартиру? — с невеселой улыбкой спросил Янов.

— Взяли.

Янов вздохнул, потянулся к сигаретам:

— Хорошо, работайте!

…Адамыч встретил в коридоре, у двери, — курил. Сигарета совсем догорела в узловатых прокуренных пальцах.

— Ну что, смуту, вижу, внес?

— Не знаю, — признался Фурашов. — Но на его месте, по-моему, не сомневаться надо — приказывать.

— Плохо понял! — с неудовольствием сказал Адамыч. — И военным не всегда надо козырять только приказом. Настроить, заставить вместе думать — в этом его сила.

Откинув окурок в урну, он пошел в комнату. Алексей опешил: «А ведь верно! Приглашает вместе думать, искать… Как же я, дурак, не понял сразу?»

И хотя тут же осознал, что Адамыч отнесся явно с презрением к его опрометчивому суждению, стало вдруг как-то веселей…

На другой день Фурашову позвонили из административно-хозяйственного отдела. Спускаясь по лестнице на первый этаж, Алексей терялся в догадках: «Зачем понадобился? Документы, может, не в порядке?»

За деревянным барьером, отгораживающим посетителей, сидели две женщины и капитан. Из смежной комнаты через открытую дверь доносился грубоватый, с хрипом бас, чеканил, видно, по телефону: «Ну? Что? И что же? Понятно! Нету! Точка! Давай!»

Капитан поднял рыжеволосую голову — лицо забрызгано точечками веснушек, губы женские, припухлые, — спросил фамилию и, снова принявшись листать толстенное дело, махнул равнодушно рукой:

— К Дрожжинову… Пройдите!

В соседней комнате за столом сидел подполковник: голова большая, с крутым лбом, с крупным, чуть кривым носом и пронзительно-колючими черными глазами.

— Все, все, говорю! — кинул он в трубку, со звоном положил ее и молча уставился на Алексея, будто собираясь с мыслями. — Фурашов? — Не дав ответить, заговорил: — Ну что ж, считай — причитается! Подумали, решили. Старшие подсказали. Не комнату — квартиру даем! Другие годами ждут, а ты — не успел появиться — получай… Правильно! Новое время, новые песни. Специалист, инженер, революцию делаете. Заполняй учетную карту. Ордер через десять дней… Давай!

Алексей растерялся, молчал, язык словно бы сразу пересох — спасибо не сказал, когда подполковник протянул бланк. Неужели конец поискам? Неужели скоро будет квартира, приедут Валя, девчонки? Заполняя за столиком длинную и подробную карту, простив подполковнику на радостях и грубоватость и фамильярность, думал: «В конце концов, суть не в словах, а в делах. А он, видимо, человек дела. Понимающим хозяйственником быть — проще тонну соли умолотить! А грубоватость — своего рода самозащита: поди, будь поучтивее с нами…»

Не знал он, что вся эта понятливость и деловитость подполковника имеет прямую связь со вчерашней его, Фурашова, встречей с маршалом Яновым. После ухода Алексея маршал снял трубку:

— Товарищ Дрожжинов, к генералу Василину взят инженер-подполковник Фурашов. В доме, который принимаем, обеспечьте ему квартиру.

— Товарищ маршал, так ведь все уже! Распределили. И резерв. Все закрыто…

— Доложите в семнадцать ноль-ноль списки распределения.

— Есть! Есть, товарищ маршал.

Подполковник только охнул, положив трубку: от этого старикана не скроешь маленькую комбинацию! И, смахивая платком капли пота со лба, крикнул в дверь:

— Крапченко, списки! Живо!

А позднее, раскладывая длинные, отпечатанные на машинке списки перед маршалом Яновым, с облегчением и беспокойной, неестественной радостью, упреждая вопросы, говорил:

— Нашли, товарищ маршал. Знаете, обнаружилась одна возможность… Обеспечим товарища Фурашова — новый кадр…

«Эх, шут с ним, с приятелем! Завтра только ругань будет, отбрехиваться придется. Расширяться подождет!»

…Фурашов, ошеломленный радостью, как с неба свалившейся на него, передавая заполненную карту, принялся благодарить подполковника. Выходило это неловко, заискивающе — Алексей еще больше смущался. Дрожжинов в ответ густо басил: «Ничего, ничего! Служба…» А когда Алексей проходил, чувствуя, как пылало лицо, мимо рыжеволосого Крапченко, тот, оторвавшись от бумаг, насмешливо, из-под красных ресниц посмотрел ему вслед. Алексей вылетел пробкой. В дверном проеме в соседнюю комнату выросла рубленая фигура Дрожжинова, на лице довольная ухмылка:

— Вот так, Крапченко! И замыслы наши торжествуют — маршалы, они не все видят — и человек квартиру получает, отцом-благодетелем считает!

— Высокий класс! — Коричнево-размытые глаза капитана услужливо просияли.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

21 мая

Сегодня суббота. Объявили тридцатиминутную готовность. Неужели сегодня? Свершится? Свяжем воедино стартовую позицию и станцию наведения — «луг» и «пасеку». Вспомнил: год назад видел, как впервые автономно запустили ракету. Запускал Арсеньев. Привезли ее на тягаче — шасси танка «тридцатьчетверки» с примитивным устройством установки. Поставили — страшновато. Забились все в бункер. Рванула в небеса… Что было! Как дети, прыгали, обнимались, целовались — от мала до велика. Так же ликовали, когда первый раз получили на станции наведения по самолету Ту-4 устойчивую запись — ошибки отличные! Чудаки! Бегали, целовали почему-то офицеров и техников кэзеа, будто их в том заслуга.

Но это все было отдельно: ракеты, станция наведения. Автономно. Сегодня — вместе. Сегодня наводим ракету в точку. В «крест». Горят кроваво-красные табло: «Прекратить движение. Боевая работа».

По громкой связи разносится:

«Готовность двадцать минут…»

«Готовность пятнадцать минут…»

Слежу за своими «сигмами». За дискриминаторными панелями. Вроде все в порядке. Тьфу, тьфу! И вот в динамике: «На тридцать первом плывет метка».

Черт! Бросаюсь к панели и вижу — гуськом ко мне из индикаторной семенят: шеф, генералы, полигонное и всякое другое начальство.

«Что?» — наклоняется Борис Силыч.

«Не знаю!»

«Давать команду «Отбой»?»

«Будем искать…»

Шеф к военным. «Как поступим?» — «Подождем».

Что ж, подождем так подождем. Ищем причину — разогнал всех подчиненных. Да и военные инженеры молодцы. Хоть мы «противные стороны», но работают как звери.

После пятнадцатиминутной готовности прошли все двадцать, и снова в динамиках:

«Готовность пятнадцать минут…»

Ищем. Потом:

«Готовность пятнадцать минут…»

И опять цепочка — гуськом начальство к нам.

«Еще будем ждать?»

«Давайте «Отбой»…»

22 мая

Воскресенье. Черт бы побрал все — у нас работа! Сварились в станции наведения. Что тут, в Кара-Суе, Сахара или Гоби? Сегодня все повторилось — и готовности, и цепочкой двигалось начальство. Теперь не на нашу систему, а к соседям — высокочастотникам. «Сигма» держит железно. Вот уж поди знай!… Бог не выдаст — свинья не съест. Но… в конце концов опять даем «Отбой». Обедать не пошли. Главный мрачен — искать.

Вечером шефа неожиданно вызвали в Москву. Самолет ушел из Кара-Суя. Вот бы рвануть в столицу! Но завтра опять будем пробовать все сначала. Сказка про белого бычка. Удастся ли хоть завтра?..

Вкалываем. Начальник станции, он тут именуется начальником команды, инженер-подполковник Шуга ходит по залам, — губа нижняя отвисла: морщится, будто хины наглотался. А мы — опять нам не сдать ночь — напеваем под нос:

Антенны стоят и не крутятся,

И Шуги не видно вдали.

Сегодня не будем мы мучиться,

Настраивать стенд не должны…

Поем на мотив «Раскинулось море широко».

Что-то будет завтра?..

23 мая

Ур-ра! Все железно! Полная готовность: на пульте управления горят все положенные лампочки. Начальства на вышке видимо-невидимо. Жаль, нет шефа. Мне — за пульт, нажимать кнопку «пуска». Спаси и помилуй мя грешного…

1

Весь день генерал Сергеев «в бегах» — так он называл особо горячие дни. Чаще это случалось, когда готовилось заседание научно-технического комитета. С утра вместе с генералом, начальником управления, отправились в Генеральный штаб — понадобились уточнения по «Катуни». Начупр, авиационный генерал, как многие боевые летчики сохранивший простоту и непринужденность, даже грубоватость, хриповато смеялся, будто у него внутри на высоких нотах вдруг начинали вибрировать две-три надломленные пластинки, откидывался на спинку сиденья «Победы», узко, озорно, точно от солнца, щурил глаза, в ровном частоколе крупных зубов вспыхивали золотом две коронки. Разговор он перемежал шуточками и сам смеялся искренне, от души. Сергеев, сидевший впереди, рядом с шофером, похоже из приличия, изредка улыбался, а может, что-то его и трогало в рассказах генерала, но, как казалось Фурашову, занят он был своим — смотрел за отвернутый уголок бокового стекла.

Ехали бульваром. Тополиная аллея за решетчатой железной изгородью повторяла все изгибы. Тут была кондовая, старая Москва. Алексей успевал читать таблички на старинных каменных домах…

В воздухе, уже в этот утренний час душном, впереди машины, пересекая по всей высоте проезжую часть — от маслянистого, сизого асфальта до вершин тополей, — густо летели хлопья тополиного пуха; тощие белые заструги, наметенные вдоль каменных бровок, взвихривались сбоку машины снежной пылью.

Фурашов тоже думал о своем, и смешок генерала доходил смутно. Кажется, недавно пришел на новое место, но день за днем — и уже больше месяца. Нелегко приживался он здесь после той, как ему сейчас представлялось, предельно ясной и простой работы на полигоне, когда «Катунь» еще заканчивали монтировать, и ему, старшему инженеру НИЧ, приходилось не только штудировать описания, вникать в инженерные расчеты и обоснования, но и работать отверткой, паяльником вместе с промышленниками — техниками-монтажниками, ведущими инженерами по системам. И не его, Алексея Фурашова, вина, что он не дожил там до желанных дней испытания. А вчера поднялся на седьмой этаж к товарищам из управления, которое осуществляло связь армии с промышленностью и которое шутя называли «купить — продать», увидел — возбуждены, радостны: начались испытания — и разволновался, с тоскливой грустью попрекнул себя: «Вот ушел, сделался чиновником — каждый день присутствие, бумаги…»

Бумаги… Он их написал не одну: были и простые «препроводиловки», начинавшиеся неизменно словами: «При этом направляю…», ответы и запросы — в штабы, на заводы, в конструкторские бюро, министерства: новой системой занимались многие. Несведущему Фурашову поначалу все это представлялось простым, пустячным делом, но скоро пришлось убедиться, что и тут бывают подводные камни и рифы. Алексей ходил по этажам, собирай визы. В длинных однообразных коридорах, выкрашенных серой масляной краской, всегда тихих и полутемных, с прямоугольниками дверей по обе стороны, он все еще путался, точно в замысловатом лабиринте. И когда после беготни по этажам возвращался в прохладную комнату на четвертом этаже и садился за свой стол, минуту-другую выравнивал дыхание, как после кросса.

Машину дернуло у светофора, и тотчас оборвались раздумья Алексея.

От толчка генерал, сидевший рядом с Фурашовым, колыхнулся вперед и хохотнул, хитровато сузив глаза.

— Можно лоб расшибить! — то ли обращаясь к шоферу, то ли к Сергееву, промолвил он. — И так едем вроде под гильотину голову подставлять.

— Почему? — спросил Сергеев, полуобернувшись, когда машина тронулась снова.

— Почему? Пуганому бояться вроде нечего, но ведь под нож истории нашего брата-авиатора!.. Как говорится — Колумбов в отставку, корабли по боку! Так? Или Василина одного? Но он живуч! Представил черновой план… Те же зенитные узлы, стотридцатимиллиметровые пушки — на них ставка.

Генерал Сергеев смотрел на ветровое стекло. Не поворачиваясь, сказал:

— Временно — верно. А после придется отступиться. Жизнь заставит. А ракетам с авиацией работать в тесном контакте. Кстати, будем предлагать тактику совместного боевого применения…

Сосед Фурашова опять хохотнул:

— Ну а в живом виде-то есть они, эти ракеты, или… яичко в курочке? — Он перевел взгляд с Сергеева на Фурашова — мол, что вы на это скажете.

— Вот Алексей Васильевич, инженер-подполковник, совсем недавно с полигона. Щупал своими руками, может рассказать! — произнес Сергеев. — Кстати, мы с ним — локоть в локоть с фронта.

— Да?! — с оттенком удивления спросил авиационный генерал, внимательно посмотрев на Алексея, будто только сейчас увидел его рядом. — Так мы вас пригласим рассказать о «Катуни» офицерам нашего управления.

В живом блеске глаз Сергеева, в его словах «локоть в локоть с фронта», произнесенных без нажима, но с подчеркнутой теплотой, Алексей узрел добрый знак: значит, отошел от дум, а главное, решил что-то немаловажное.

Фурашов не успел ответить: машина притормозила возле знакомого дома. Сергеев, щелкнув запором дверцы, занес из машины ногу и высунул руку с кожаной тисненой папкой, с прежней веселостью сказал:

— Пригласите. Будет полезно послушать!

В Генштабе они пробыли долго.

Фурашов, должно быть, с час ожидал в машине. Он приезжал сюда второй раз. На огромных дубовых дверях — фигурные гнутые ручки, надраенные до золотого блеска. Таких ручек Алексей нигде не видел и, возможно, поэтому брался за холодную медь с опаской.

Из подъезда то и дело выходили военные: генералы, полковники — младших чинов не было, — но Сергеев не появлялся. Солнце по-полуденному палило, обжигая дома, помягчевший асфальт и разомлелые, со свежеподстриженными шаровидными кронами липы по краю тротуара. И хотя шоферу удалось приткнуть «Победу» среди разномастных машин так, что на нее падала узенькая полоска тени от квадратной глыбы дома, все равно сюда, в машину, накатывало зноем, и Фурашова на заднем сиденье стало покидывать в дрему.

Сергеев подошел один, без авиационного генерала. Алексей увидел его уже возле машины. Встряхнув головой, чтобы сбить сонливость, выпрямился на сиденье.

— Опаздываем, Алексей Васильевич? — открыв дверцу и садясь на свое место, спросил Сергеев. Помолчав, добавил: — Думал, десять минут, но, как говорят, пути начальства неисповедимы. Кажется, приедем в конструкторское бюро с опозданием. А насчет обеда, выходит, по-фронтовому: вечером двойную порцию!

И он улыбнулся знакомо — доверчиво, мягко. Только у него была такая улыбка. Фурашов знал и силу этой улыбки. Она останавливала бесстрашного, но нервного, «психованного» ростовчанина Карагутина, командира батареи, когда тот после боя, израсходовав все снаряды, отбив контратаку батарейцами в рукопашной, ошалелый, невменяемый, ворвался в землянку начартснаба и, застав его с фельдшером санбата Лизочкой, выхватил из рыжей кобуры свой ТТ: «Батарею побили, а ты, шкура…» Откуда в ту секунду явился Сергеев, одному богу известно. Улыбнулся: «Убьете, Глеб Авксентьевич, — легко отделается! Судить будем». И Карагутин опустил пистолет.

Фурашов сидел теперь как раз позади Сергеева и невольно разглядывал его сзади. Ниже чернобархатного околыша фуражки в темных волосах блестели редкие серебринки. На жилистой худой шее — отметины времени: разъюлили, разбежались трещинки…

«Сорок четыре года — какое время! — отогнал Фурашов подступившие было грустные мысли. — Да и видны все эти дефекты только при свете». Тут же припомнились слова Сергея Умнова, сказанные в первый день приезда сюда, в Москву: «Сергеев — голова!» Что ж, верно. Вот повернется в профиль, что-то провожая взглядом, и знакомо очертится в потоке света, вроде и геройского-то немного — черты мягкие, русские, прямой лоб, острый крупный нос и губы сочные, чуть вывернутые, подбородок широковатый, слегка выпирает, будто куда-то тянется с лица…

Проспект пролег ровно, с веселым зеленым бульваром. Сгустки белых облаков наплывали из-за дымчатого горизонта. Стояла духота, воздух калился истомленно, из последних сил — перед грозой. За аэропортом, за бетонным глухим забором, оборвались коробки домов. Где-то тут жил Сергей Умнов. Алексей подумал с горечью: «Приглашал домой, звонил, а я за месяц не удосужился заглянуть! » Но с ним-то увидимся — сейчас будем в том самом «ведущем КБ». А вот Костя… Тоже звонит: «Как, старик, осваиваешься? Зазнался — не появляешься?» Шутит, конечно. Заглянуть? Когда? Тут еще с квартирой затянулось: ордер на руках, а вселяться — аллах знает когда. Вспомнил Валю. В письмах ее проскальзывали намеки — забыл, либо не хочешь брать… И тревога, тревога… Откуда это у нее? Из-за болезни? Ведь раньше не замечал такого. И только дочери в своей наивной простоте и искренности писали и о своих заботах, и о том, что соскучились. Спрашивали: «Какая она вообще, Москва!» Все в этих письмах, хоть и было перемешано, как в салате, вызывало теплый отзвук. Фурашов отдыхал над ними, добравшись поздно вечером в гостиницу, усталый, «со злостью цепной дворняги». Письма приходили почти каждый день. Но если на столе дежурной не оказывалось свежих, он перечитывал старые. Теперь уже казалось — недолго. Скоро будет своя крыша. Значит, скоро они снова будут все вместе. Сергеев обернулся:

— Как семья, Алексей Васильевич?

— Ничего. Пока в Кара-Суе. Вот привезу…

— Слышал, квартиру дают? Хорошо. Жена как?

— Так же…

Когда машина, свернув в переулок, остановилась у массивных железных ворот конструкторского бюро, Сергеев снова обернулся, негромко сказал:

— Я думаю, будет лучше и с женой, Алексей Васильевич. Москва все же — звезды медицины, больницы…

— Надеюсь.

2

В кабинете главного, куда вошли Сергеев и Фурашов, собралось десятка два людей — сотрудники конструкторского бюро, несколько военных инженеров: пожилой полковник — военпред и три офицера из управления «купить — продать». Были здесь и знакомые промышленники — с ними Алексей встречался раньше, на полигоне. Фурашов увидел и Сергея Умнова, сидевшего впереди, у самого стола, тот тоже заметил его, кивнули друг другу.

Военные инженеры, работавшие в КБ, чувствовали себя вольготнее. Не удивительно, что многие в кабинете сидели в костюмах, а то и просто в легких рубашках: было жарко, хотя мощный вентилятор на столе главного бесшумно, с тугим напором гнал резиновыми лопастями воздух.

Их, выходит, ждали. Бутаков поднялся навстречу, и Фурашов отметил: синеватой белизны рубашка, модный, со стрелкой галстук, серый отутюженный костюм, тщательно причесанные над высоким скошенным лбом, без единой седины волосы. Штатский костюм шел доктору физико-математических наук Бутакову больше, чем полковничий китель, делал его добрее и доступнее. В академии Бутаков слыл сухим и педантичным, нагонял страху на слушателей — резал на экзаменах за малейшие промахи и неточности. Теперь он улыбался. Открыто, приветливо. Что ж, в нем была скрыта какая-то сила, и ей покорялись многие — не только слушатели…

Когда Сергеев, поздоровавшись с главным конструктором «Катуни», обернулся и представил ему Фурашова, Бутаков с той же милой улыбкой протянул руку — она оказалась прохладной и мягкой.

— Вашей академии выпускник, Борис Силыч. Имейте в виду. Ваш курс слушал, экзамены вам сдавал.

— Да? Фурашов? Помню, — скорее из вежливости, взглянув на Алексея, проговорил Бутаков и заторопился: — Представляю, Георгий Владимирович, наших ведущих конструкторов по системам. Некоторые прямо сегодня оттуда, из Кара-Суя, с полигона…

Сергеев принялся обходить ряды стульев, здороваясь с каждым из присутствующих.

Закончив эту процедуру, прошел к концу стола, кивком показал Фурашову на стул рядом с собой. Все уселись. Суета притихла. Слышно было, как мягко, будто мокрой бумагой, пошуршали листки настольного календаря, когда вентилятор погнал воздух на угол стола.

Бутаков встал, опустил полусогнутые пальцы на гладкую доску стола. Молчал, прикрыв глаза синеватыми веками с длинными женскими ресницами. Так бывало, когда он поднимался на кафедру и стоял, не произнося ни слова, пока в аудитории не наступала полная тишина. Тогда негромко над рядами раздавалось: «Мы остановились…» Как легенда, как анекдот от одного поколения слушателей к другому передавалось: однажды Бутаков, не дождавшись тишины, простоял целый академический час, до звонка, а после так же спокойно произнес: «Лекция окончена!» Им, слушателям, все это представлялось забавной прихотью, над которой они подсмеивались, но которой и восхищались. Человек этот имел право на прихоти: доктора он получил за открытие и исследование математических функций. Поговаривали, что понять бутаковскую премудрость в ту пору оказались способными всего два-три математических светила.

Фурашов невольно повел взглядом по рядам сидевших в кабинете. Только двое казались спокойными, равнодушными: пожилой крупноголовый инженер с широким, будто перебитым носом, сидевший напротив стола главного, и молодой парень в пестрой стиляжьей бобочке, задумчиво глядевший в окно. Остальные взирали на начальство в строгом ожидании. Глаза Сергея Умнова под очками смотрели с обожанием и вниманием.

Бутаков продолжал стоять, чуть откинув голову назад. Что-то картинное было в этой позе. Опущенные веки словно удлиняли и без того высокий бледный лоб, на виске напряженно вздулась короткая синеватая жилка.

Наклонившись к уху Алексея, генерал шепнул с веселыми нотками:

— Вижу, узнаете Бориса Силыча?

Алексей смущенно кивнул, и в ту же секунду дрогнули ресницы главного, глаза раскрылись, слабая, как после сна, улыбка тронула узкие губы…

Бутаков говорил оживленно. Холодноватость исчезла с лица, короткая жилка на виске, кажется, напряглась больше. Чистая кожа в такт, видно, каким-то острым мыслям мгновенно сбегалась короткими горизонтальными складками на лбу. Живость, острота речи, не широкая и не простоватая улыбка делали Бутакова привлекательным и симпатичным, хотя эти же оживленность и улыбка, разгоняя по лицу морщины, отчетливо выдавали и возраст профессора — за пятьдесят…

Бутаков говорил о начавшихся испытаниях системы «Катунь» на полигоне, давал высокую и, казалось, объективную оценку технике. Перешел к испытаниям последних дней, — они вступили в новую стадию: от автономных — отдельные проверки аппаратуры станции и ракетно-стартового оборудования — к совместным испытаниям всего комплекса. Бегло оглядев сидевших вдоль стены, задержал взгляд на тех, кто был за столом, — на чужих, но задержал ровно настолько, чтобы привлечь внимание, и раздельно, хотя и без нажима, сказал:

— Имею честь доложить: вчера, двадцать третьего мая, в семнадцать тридцать произведен успешный пуск телеметрической ракеты. Параметры ее траектории в районе парашютной мишени не оставляют сомнения в торжестве идей, заложенных в «Катуни».

В кабинете сорвалось несколько хлопков. Бутаков их, верно, ждал, с достоинством примолк. Хлопал в возбужденной горячности, выгнувшись на стуле, Сергей Умнов; хлопал тот молодой человек, что смотрел в окно, да еще двое-трое из сотрудников КБ. Гривастый седой мужчина, сидевший почти напротив Фурашова, только повел большой головой, словно в непонятном замешательстве: что происходит?

Выдержав паузу, Бутаков вытер в местах залысин голову и, пряча платок в карман брюк, сказал:

— Итак, можно утверждать, что успешным начальным испытанием «Катуни» история глаголет: мы перешли рубежи, вступив в век новой техники — ракетной!

Опять слова его покрыли хлопки. Теперь их больше.

— Отклонения, повторяю, получены идеальные, — возвышая голос над хлопками, продолжал Бутаков. — Вот Сергей Александрович — герой, он совершил исторический пуск.

Умнов, краснея — на него оглядывались, — заерзал на стуле.

Локоть Сергеева скользнул со стола. Фурашов невольно покосился на генерала. Уголок его губ чуть приметно, точно в тике, подергивался: Сергеев старался спрятать улыбку.

— Знаем, знаем, Борис Силыч! — подал он голос. — Главком и Военный совет направили телеграмму. Кроме того, они уполномочили меня поздравить коллектив с победой. И в то же время не все так благополучно — мы тоже получили отчет об испытаниях. Окончательная обработка пленок контрольно-записывающей аппаратуры расчетным центром еще не закончена, значит, судить об идеальности отклонений рано. Кстати, мы обеспокоены неустойчивостью работы станции наведения: почти неделю готовились испытания, трижды отменялись пуски… И потом — парашютная мишень не скоростной самолет. Словом, не будем упреждать выводы…

Генерал умолк, смотрел спокойно, уголок губ больше не дергался.

Бутаков пружинящей походкой прошелся вдоль стола и, снова остановившись, улыбнулся понимающе и вместе с тем как бы перед всеми извиняя неведение Сергеева, — на белом лбу собрались короткие, но глубокие складочки.

— Что поделаешь, первооткрывателям уготована судьба: идти от незнания к знанию! Но, Георгий Владимирович, это не представляется нам чем-то вроде вещи в себе. Я бы сказал — просто дело времени. Небольшого, к тому же. Принципиальное решение не вызывает сомнений. Тут я бы бросил камешек в огород нашей электровакуумной промышленности: опыты, проведенные в конструкторском бюро, говорят, что электровакуумные приборы иногда не выдерживают никакой критики по стабильности параметров и срокам работы. Но мы изыскиваем возможности дополнительной стабилизации схемы, и эта работа успешно продвигается. Не так ли, Сергей Александрович? — обернулся он к Умнову.

— Работа подходит к концу, — глухо отозвался Умнов.

Эта упрямость, «бычковатость» — Фурашов знал — появлялась у кроткого и тихого Сергея Умнова всякий раз, когда его отвлекали от какой-то мысли.

Сейчас, подумав об этом, Фурашов невольно улыбнулся. И Сергеев, перехватив его взгляд, тихо спросил:

— Коллега ваш?

— Друзья… Гигантом в академии звали.

И понял: прибавил про Гиганта, чтобы выгородить как-то товарища, сгладить словно бы неприятное впечатление. А ведь верно: ощущение неловкости было. А собственно, что было-то?

Бутаков жиденько улыбнулся Сергееву:

— Правительством приняты совершенно правильные меры: на будущих объектах «Катуни», пока идут работы, достаточен минимум военных кадров — только для наблюдения. Но вот начнется поставка аппаратуры, всех блоков и агрегатов… Тотчас, по нашему мнению, должны быть укомплектованы воинские единицы. Мне думается, Георгий Владимирович, — Бутаков вежливо склонил голову, помедлил, — военным следует принять самое непосредственное участие в таких работах, как монтаж, настройка и отладка комплексов. И тут я согласен с интересной идеей маршала Янова. Думаю, все эти усилия и меры потребуются скоро, учитывая весьма обнадеживающие результаты. Но… — он сделал паузу, замолк.

Кто-то кашлянул, Сергеев тихонько отбарабанивал пальцами по лаковой крышке стола. Лицо безучастно-спокойно, будто ему вдруг стало скучно и он вот-вот встанет и уйдет. Струя от повернувшегося вентилятора шевельнула и разлохматила ему бровь. Умнов и тот молодой, в пестрой стиляжьей бобочке, оба теперь смотрели на Бутакова с напряженными в ожидании лицами: Фурашов отчетливо представил: скажи в эту минуту что-либо против профессора, оба они вскочат верными телохранителями.

— Но, — мягко повторил Бутаков, — в то же время у нас возникают опасения. Я бы сказал, может быть, и преждевременные, что такой альянс, такой союз может породить по закону палки о двух концах и нежелательные явления. Отсутствие навыков, натренированности у тех, кто подходит к столь деликатной технике…

Окончания фразы Фурашов не расслышал, теплый парок щекотнул его ухо:

— Эк куда клонит! Резервирует, право… Понимаете, Алексей Васильевич? Начнутся испытания комплексов на местах, и чуть что — неполадки, затор, — не техника, мол, виновата, а военные — офицеры, солдаты: не умеют работать, эксплуатировать!

Дернулся, наклоняясь над столом, с какой-то удивившей всех веселостью возразил:

— Ничего, Борис Силыч, начнем вместе испытывать и учиться! А где, чья вина — техники ли, солдат ли, офицеров, — будем разбираться тщательно!

— Никаких возражений, никаких! — тотчас откликнулся Бутаков и театрально полуразвел руками перед собой: — Согласен по всем пунктам!

В перерыве Фурашов вышел в приемную. Пухленькая, со светлым клоком на голове секретарша дробно отстукивала на «Рейнметалле». Густоватый, застоявшийся запах духов и медового крема. Сюда же следом за Алексеем из кабинета хлынули другие. В приемной стало тесно. Доставали сигареты, чиркали спичками. Приглядевшийся Алексею парень в бобочке, продолжая еще начатый в кабинете разговор, громко говорил:

— Глубоко прав Борис Силыч. Утверждаю! С атомной бомбой и ракетами грядет революция! И не только в военном деле — в политике, во всех сферах… Да, да, утверждаю!

— Товарищи, товарищи, курить прошу в коридоре, — пропела, перестав печатать, секретарша, и ее вывернутые, морковно-красные губы страдальчески сморщились.

Все, кто курили, вышли в коридор.

И тотчас из-за двери, из коридора, до Фурашова долетел голос парня:

— Спрашиваю: а способны понять?.. — И чуть позднее уверенно: — Утверждаю!

Фурашов усмехнулся. За месяц работы он слышит не впервые такое: об этой революции говорят в управлении офицеры, особенно молодые, те, кто пришел из академии. И сюда, выходит, дошла волна.

В эту минуту Сергей Умнов торопливо вышел из кабинета, толкнув дверь плечом. Звякнул графин на круглом столике.

— Сергей Александрович, что с вами? — улыбнулась секретарша.

— Асенька, случайно! Плачу штраф… шоколадом! Ну что? — Он схватил Фурашова за рукав кителя. — Читал? Наш старик, Коськин-Рюмин, разразился статьей! О революции в военном деле! «В том, что она грядет, теперь уже нет сомнения, она заявила о себе атомным громом и первыми победными раскатами ракет…» Понял, какие слова?

Алексей усмехнулся: вот откуда пафос у того парня! Они уже читали, даже Бутаков успел, а ему, Алексею, некогда было заглянуть в газету, и он честно сознался — не читал. Умнов, держа его за пуговицу кителя и легонько покручивая ее, забросал вопросами: как на новом месте? С квартирой? Когда Валя с девочками приезжает? Отчего не заходит — Леля спрашивала…

Какая-то нервозность угадывалась за его вопросами. И Фурашов сказал, чтобы отвести новые вопросы, — искал комнату, не до гостей было. В открытую дверь он увидел Сергеева и Бутакова. Профессор что-то говорил генералу, сидевшему рядом с ним на стуле. Свет из окна бил в лицо Бутакову и, видно, беспокоил его, заставлял жмуриться — просвеченные зеленоватые веки тяжело смыкались, веки пожилого, перетомившегося человека.

«Да, ясно, Сережа, кто кумир твой, ты по уши в него…» — мелькнуло у Алексея.

— Откуда у тебя к начальству это… — Алексей хотел было произнести слово «подобострастие», но покосился на секретаршу — та разбирала отпечатанные листы пухленькими пальчиками с ярким маникюром, будто ей только что на каждом ногте раздавили по переспелой вишне, и сказал: — Повышенное чувство? Видел твое обожание…

— И ты по стопам старика Коськина? Обожаю? Да. А тебе он не нравится? В двадцать девять лет стать доктором наук — не ложки научиться вырезать! И — энергия, прозорливость. За «Катунь» ему нужно памятник поставить! — И, покосившись на секретаршу, понизил тон: — Без пяти минут академик. Так-то!

Алексей, промолчал — говорить было не о чем.

— Интеграла не видел? — спросил Умнов. — То есть, извини, Овсенцева? Такого, в бобочке.

Фурашов кивнул на дверь в коридор, из-за которой долетал гул разговоров, изредка врывался смех.

— Поймать надо, понимаешь… Ты извини, а? — сказал Умнов просительно, дотрагиваясь до рукава кителя Алексея.

Секретарша опять застучала на машинке.

Алексей вышел вслед за Умновым в полутемный длинный коридор. Гулковато в пустоте гудели голоса, в дымно-сизом воздухе, точно в предутреннем тумане, высвечиваясь, плавали огоньки папиросок. Вокруг Сергея Умнова уже стояла кучка, там пестрела и рубаха Овсенцева… Интересно — Интеграл!..

3

На обратном пути Сергеев и Фурашов молчали. Алексей, вспоминая разговор с Умновым в приемной Бутакова и первую их встречу по приезде в Москву, в доме Коськина, думал о том, что отношения с Сергеем оказались холоднее, суше, чем можно было ожидать. Время остудило? Возможно. Да и труд, дела — у каждого свои, разные. В академии проще: одна-единственная связывала забота — учеба. А теперь и вовсе, наверное, обиделся: так напрямую ляпнуть — обожаешь…

Его короткий вздох вывел Сергеева из задумчивости. Взглянув, в узенькое, полуовалом, зеркальце над ветровым стеклом, генерал увидел закрытые глаза Фурашова, хотел было усмехнуться, сказать шутку, но подумал: «Наверное, устал» — и промолчал, настраиваясь на прежний лад. Мысли перескакивали с одного на другое. И это раздражало, потому что надо было думать о главном. Сейчас вот внимание репьем прицепилось к шраму Фурашова. Тот отклонил голову, в овальчике зеркала видно: из-под воротника рубашки выпростался угольником шрам, стежка шва словно наварена. И оттого, что рана была зашита грубо, неумело, видимо, наскоро, в спешке каким-то эскулапом, невольно подумалось: «Да, да… Зееловские высоты!» Но уже мысль перескочила вновь к Бутакову. «Говорит и выглядит — государственный человек! А своя рубашка все равно к телу ближе… Но ведь он действительно в первую голову — государственный человек. Все его заботы — ночей не спит — о «Катуни». Так зачем же тогда ложку дегтя в бочку меда? Обычная человеческая слабость? Но если результаты такие, как говорит Бутаков, лед, значит, тронулся. Но и приукрасить — Борис Силыч дорого не возьмет!..»

Генерал повеселел, потер ладонь о ладонь, припомнил, как Бутаков довольно рассмеялся, когда он его спросил: «А какой поправочный коэффициент брать?» И сразу подумал о другом: «Интересно, как воспримет все это Василин? Маршалу Янову пришел с полигона подробный отчет. Не минует он и Василина».

И хорошо, что взял Фурашова, — пусть закаляется, понимает, что к чему. Наверняка отложилось кое-что, «почувствовал атмосферу», как говорит Янов. Что ж, маршал и надоумил: «Подбирайте исподволь в будущую государственную комиссию людей, находите способ приобщать их к делу. Нужны будут умеющие объективно разобраться и в технике и политике». Трудно и тяжело ему, но старик прозорлив и мудр в этих делах — недаром судьба не пощадила, не избавила от «опалы». Было дело — снизили в звании, на периферию послали…

Сергеев снова взглянул в зеркальце над стеклом и встретился с глазами Фурашова. Они смотрели прямо, открыто, в них не было недавней сонливости, скорее — задумчивость. Может, и не дремал вовсе?.. И, еще не отдавая отчета, зачем это делает, Сергеев обернулся через спинку:

— Так как, Алексей Васильевич, звали его? Гигант, говорите?

— Умнова-то? Было… — смущенно ответил Фурашов, и щеки его чуть порозовели.

«Ну вот, тогда капитаном был, хоть и храбр, но стыдлив, как девушка, и остался таким», — подумал Сергеев.

ГЛАВА ПЯТАЯ

28 июня

Народу из Москвы наехало — хоть отбавляй.

Сегодня новый пуск.

По плану еще три пуска в «крест»: убедиться окончательно, устойчивы ли результаты. Потом — пуски по реальным мишеням. Это самое важное и интересное! Это впереди. Но ходим именинниками: какие ни на есть, а два пуска в «крест» — не сбросишь со счетов.

Готовности прошли как по маслу. Кнопки пуска нажимал уже другой, мой напарник с полигона. Я стоял у него за спиной. Строб «захватил» ракету нормально, потянулся, описав на экране плавную дужку. И вдруг… что такое?! Дернулась отметка ракеты вправо, «поплыла» — срыв сопровождения!

Те, кто был на вышке, видели — ракета шла нормально на «крест» и внезапно рыскнула, точно ее дернули за веревку, — и к чертям за зону! Позднее, «из-за три-девяти земель», услышали хлопок — самоликвидация…

Набились в «банкобус» — яблоку упасть негде. Янов ко всем: «Давайте, товарищи, искать причину…» Высказывались. Самые дикие предположения. Мнения разделились: одни — ракета виновата, другие — станция наведения. Ракету не спросишь. Но поисковая команда привезла обломки, и стартовики принялись над ними колдовать. А мы опять засели на ночь. Запевай: «Антенны стоят и не крутятся…»

По пленкам кэзеа (еще влажные, с десяток метров) сразу отмел половину возможных поисков: вначале ракета управлялась нормально — дорожки от самописцев ровные, без выбросов. А на метке дальности «двадцать один» команды управления на ракету будто кто-то переключил (хотя никто и никак этого сделать не мог) — они начали выдаваться с противоположным знаком. Вот тебе и на!

Но все-таки легче: искать, выходит, надо не во всей аппаратуре — в одной половине.

Шеф позвонил в Москву — свистать под метелку спецов. К утру подгреб самолет, и с полевого аэродрома всех без пересадки — на станцию наведения.

Вылизывали шкаф за шкафом. Длинный ряд этих узких, высоких шкафов с «пауками» наверху, под потолком, выстроился вдоль стенки. Ходили к ним через каждые полчаса: «Ну как?» Сначала спецы бодрячком: «Будет порядок!» Потом: «Дайте работать!» К утру в рот воды набрали — отмахивались.

А утром ворвался сам инженер-подполковник Шуга. Совсем на подбородок отвалилась нижняя губа. Объявил: антенный блок подвел.

Регулировали его накануне пуска — машина так себе, не сложная, — и кто бы мог думать, что причина в ней! Работали полигонщики и штатские. Поди узнай, кто виноват…

Бросились его обнимать, благодарить.

Нет для нас милее друга,

Чем Василь Назарыч Шуга…

Вот уж верно: инженер он отличный. А в эти дни соберет всю команду, надуется весь, губа на подбородок — нелегко ему, — и скупо выдавит: «Работать надо».

29 июня

Снова пустили. И… ракета пошла выделывать пируэты, будто падеграс, треклятая, танцевала! Клюнула носом в степь — на четыре метра зарылась. Поисковики еле откопали.

Считают — опять у нас прокол. Пленочный «бог», инженер-капитан Капустин, сдвинув белобрысые брови, изрек приговор: «Дискриминаторные панели».

Главный представитель от промышленности, неулыбчивый, мрачный, нашел меня между линеек: «Ну что же, боги и пророки, или песни пойте, или…» — И выразительно скрестил волосатые короткие пальцы.

Так, так…

2 июля

И третий пуск неудачен. Все ходят как в воду опущенные. Гроза над нами сгущается. Это видно по начальству — нервничает: то само связывается с Москвой, то Москва требует кого-либо. Зеленые Ли-2 садятся и взлетают: из столицы в столицу; «Победы» и «ЗИМы» снуют по бетонке, словно в челночных операциях, с одной площадки Кара-Суя — сюда, на наши площадки, и обратно.

Принято решение: проверить работу «Катуни» по самолету. Просто записать ошибки, параметры… Вот тебе и скорые пуски по самолетам-мишеням!

С утра над степью пилил и пилил Ту-4: уходил куда-то, скрываясь из глаз, и оттуда, из дали, начинал полет на станцию, проплывал над ней, разворачивался за Кара-Суем. Поревывал четырьмя двигателями. Крутились жернова-антенны, грелись шкафы. И опять самолет уходил, начинал новый заход…

К вечеру, еще не просохли пленки кэзеа, их потребовали к себе Янов и Бутаков. К «банкобусу», где заседала комиссия, просеменил на кривых ногах капитан Капустин.

Полная чехарда: ошибки сопровождения самолета «ни в дугу» — вылетели за допуски! Выходит, то первое блестящее наведение в точку, в «крест» — случайность? Помалкивают. Кто решится ответить на этот вопрос!

Вкалываем снова. Ужинаем рыбными консервами. Утром валимся на резиновые коврики между шкафов — кули с мукой.

1

Утром Алексей пришел на работу с чумовой, побаливающей головой. Накануне в домоуправлении, когда он сдал ордер, ему вручили ключи на проволочном кольце, и Алексей прямо оттуда, не раздумывая, поехал в гостиницу, рассчитался и, захватив потертый чемодан и сверток накопившегося грязного белья, ушел. Автобус долго петлял по каким-то переулкам, потом переехал узкий деревянный мост через окружную дорогу и привез на Октябрьское поле.

Весь район походил на строительную площадку: разрытые тротуары и проезжая часть, горы глинистых навалов. Проносились самосвалы с бетонным раствором и щебенкой, тягачи с прицепами тащили строительные детали. Многие улицы были только обозначены, да и никто пока не удосуживался подумать об их названии — просто улицы Октябрьского поля: первая, вторая… Везде над старыми домишками, утопавшими в зелени тополей, и длинными облезлыми бараками — высокие стрелы кранов и новенькие, похожие друг на друга, редкие дома торчат над всем, как зубы в щербатом рту.

Отыскан свой дом на последней, шестой, улице — белая эмалевая табличка прилепилась на его торце, а нижний этаж блестел огромными квадратами стекол будущих витрин магазина, сейчас забеленными изнутри, — Фурашов торопливо, через две ступеньки, поднялся на третий этаж, отпер дверь. Квартирка была небольшая, с узеньким коридорчиком. Долго стоял — колотилось сердце. «Неужели все? Поиски кончились и можно дать телеграмму — приезжайте?» Он осторожно ходил по отциклеванному свежему паркету, оглядывал пестрые, в точечку, обои, пахнувшие клеем, дотрагивался до раковины, кранов на кухне, гладил холодную эмаль ванны, не замечал изъянов — обои кое-где были запачканы, раковина забрызгана белилами, рыжее пятно засохло на керамических плитках в ванной…

Успокоившись, Алексей внес чемодан и сверток в крайнюю, поменьше, комнату и отправился искать магазин: надо было купить матрац, простыни. Теперь, до приезда Вали с девочками, он будет жить в своей квартире.

Промтоварный неказистый магазинчик отыскал где-то у самой окружной дороги. Но в тесном магазинчике успех ждал небольшой — матрац купил, простыней же не оказалось, и Алексей поехал в центр города. А вечером, умаявшийся, кинув матрац на пол, успев прилечь, вытянуться, ушел в небытие.

Утром проснулся с головной болью: запахи скипидарной мастики, клея, извести, ацетона сделали свое дело…

Свет косо вливался в окно, и на противоположной стене, на изжелта-светлой шахматке паркета отпечатался переплет рамы — сломанный крест. Сидя на матраце, в переполнявшем комнату свете, Фурашов повел взглядом вокруг. Квартира теперь показалась больше, потолки выше, пестренькие обои — совсем милыми, симпатичными…

Маршал Янов стоял у глобуса, в задумчивости перебирал пальцами по гладкой вылуженной поверхности шара. Глобус бесшумно поворачивался на шарах-подшипниках, вделанных в чугунную подставку. Неторопливо звучал глуховатый голос Янова:

— Да, товарищи, я пригласил вас, чтобы посоветоваться… Как быть? Что делать? Какое резонное решение? — Он говорил раздумчиво, интонация, тембр — доверительные, мягкие. — И мы сами еще, вверху, не знаем… Но вопрос назрел: какую принять организационную форму? Единое командование зенитной артиллерией и зенитными ракетами? Или разные? Имея в виду, что будущее за ракетами, мы не сбрасываем со счетов и зенитную артиллерию… Вот как стоит вопрос. От нас требуют решения министр и Военный совет.

Он вскинул кустистые, торчащие жестковатой щетиной брови, глаза твердо оглядели сидевших за столом: мол, вот я перед вами и говорю открыто, без утайки, о том, что думаю и чего не знаю сам.

За столом молчали. Помолчал и Янов, снова опустив глаза. Медленно вертелся под пальцами глобус.

Алексею теперь нравились в маршале и этот раздумчивый голос, и манера не подавлять, а призывать собеседника, настраивать на размышления, — с этой манерой столкнулся тогда, в первые дни прихода в штаб, — и даже вот это поглаживание рукой по блестящей лысине, по скобочке седоватых волос: оно казалось добрым, домашним.

Свет наполнял кабинет, несмотря на то, что шторы на окнах были плотно запахнуты. За полированным столом — знакомые и незнакомые генералы и офицеры. Алексей осторожно, чтоб не показаться неучтивым и бесцеремонным, поглядывал на них. Генерал Сергеев, сидевший с краю, выпрямился, возвышаясь над всеми на целую голову. Лицо спокойное, строго-сосредоточенное, брови сомкнулись — думает. Наискосок от Алексея — генерал Василин. Низко склонился над столом, вытянув перед собой руки, выгнув под голубовато-серой форменной рубашкой спину, будто изготовился к старту на беговой дорожке. На зеркальной поверхности стола — отражение: лицо, с расслабленными мускулами, обвисающими щеками, чуть оттопыренной нижней губой, с пергаментно гладкой, без единой складки, кожей на лбу, выражало равнодушие и вместе с тем нетерпение. «На здоровье, верно, не жалуется», — подумал Фурашов и тотчас отвел взгляд: забылся и, кажется, слишком уж пристально разглядывал.

Были здесь и другие генералы, полковники — всего десятка полтора, — самые разные специалисты. Все, кто мог сказать свое слово. Был и полковник Танков. Он сидел справа от Фурашова, застыв в нервной напряженности, в ожидании — сейчас что-то произойдет, а что, он не знает и мучительно ждет…

— Да, вопрос, пожалуй, стоит так, — повторил маршал в тишине, и Алексею показалось — повторил с какой-то грустной обреченностью. — Хотелось бы услышать ваше мнение…

И тут Василин подал нетерпеливо голос — ждал этой маленькой зацепки:

— Скажем, товарищ маршал! Есть мнение…

Шумно двинулся вместе со стулом, наливаясь малиной, подтягивая к себе по столу папку, тисненую, с Кремлем. Неторопливо поднялся — не по-военному, с достоинством: почти все сидящие здесь были рангом ниже его.

— Вот нам предлагают высказать соображения. И вопрос стоит: или — или. Нужны ли мы? Какие соображения? Сами себя подрубить?.. И получается, что режут, а плакать не дают.

Кто-то хихикнул, но осекся: уж больно гробовая стояла тишина. Василин свирепо обернулся на смешок, но затем снова уставился на Янова, окаменевшего у глобуса — глаза опущены, пальцы больше не двигаются по поверхности шара.

— А я спрашиваю, товарищ маршал, что изменилось, почему будто стало невмоготу — вынь да положь эти оргмероприятия? Техника другая? Вместо артиллерии — ракеты? И что же? Только сменилось название — тот же Микитка, но в другой ермолке! — Голос у Василина хриповатый, жесткий. Взмахнул рукой. — Нет, я заявляю: не вижу ни повода, ни возможности заколачивать в гроб зенитную артиллерию, устранять командующего и его штаб. — Он возвысил голос: — Пробросаемся! Мы воевали… Да, воевали! Стояли насмерть, сбивали воздушных стервятников. Это не сбросишь со счетов. У, нас опыт войны, традиции, а у тех, ракетчиков, у молодых, что?

— Свои будут традиции! — спокойно подал реплику Сергеев. — А многие возьмем у зенитчиков.

— Вот-вот, возьмете! — будто зло обрадовавшись, подхватил Василин. — На готовенькое охотников, как мух на пирог!.. Не ново! Отдай жену дяде… — В коротком, невеселом смешке колыхнулось тело. — Мы предлагаем: объединить управление генерала Сергеева со штабом командующего артиллерией — один хозяин должен быть! Предложения мы, товарищ маршал, подготовили. — Он прихлопнул рукой по папке, сел, энергично, резко.

— Консерватизмом попахивает, Михаил Антонович! — отозвался Сергеев, поворачиваясь на стуле и добродушно улыбаясь.

— Сорочьих яиц не едим! — бросил полушутливо, полусердито Василин. — Не святые — можем попахивать. А чего же?..

— Перебранка, товарищи, неуместна, — проговорил Янов с огорчением, насупившись, и неторопливо прошел к переднему краю стола. — Да, неуместна. Для серьезных дел собрались. Давайте соблюдать рамки приличия.

Опять стало тихо. Фурашова точно кто-то толкнул в эту секунду изнутри — властно, настойчиво. Посмотри! Он поднял глаза на Танкова: выражение нервного ожидания у полковника сменилось теперь болезненно-горьким, страдальческим. И Алексей невольно усмехнулся, припомнив слова Адамыча: «Трудно ему! Надо все время держать нос по ветру, а то получишь как раз по нему… А держать-то все труднее: раньше был один Василин, теперь сколько ориентиров!» Да, прав, кажется, Адамыч! Что ж, в случае с письмом Танков открылся, как плохой боксер, — весь…

Алексей все последние дни бегал по крутым лестницам с этажа на этаж: первый вариант проекта наставления был готов. Получилась не бог весть какая объемистая работа, всего около сотни страничек на машинке, но он точно знал — были там острые моменты, какие должны вызвать споры и, возможно, возражения: кое-что в статьях, наставления оказывалось выше и строже, чем было записано в техническом проекте на «Катунь». Алексей шел на это сознательно.

Сергеев держал проект два дня, потом пригласил Фурашова, — глаза лучились затаенной веселостью и сдержанной возбужденностью, словно говорили: «Ну и заварили вы кашу!» И сказал: «Вижу, Алексей Васильевич, хотите вступить в спор с самим Борис Силычем? Что ж, идеи мне нравятся. В отделе, говорите, читали? Рассылайте, пусть дают свои замечания, — это ведь только вариант, а там посмотрим».

Отпечатав копии на ручном ротаторе в узкой, тесной «общей части», Фурашов разослал их по разным инстанциям. Сбывались слова Адамыча о цветиках и ягодках: даже здесь, в управлениях, дело продвигалось иной раз нелегко — проект читали и перечитывали. Замечания росли, точно ком. Всякие были замечания — дельные, иногда осторожные и… просто никакие. «Никакими» Фурашов считал те безымянные значки на полях, обычно тоненькие, чуть приметные вопросительные и восклицательные знаки, крестики и «птички», поставленные разноцветными карандашами. Они появились именно возле тех статей, которым Алексей придавал серьезное значение и которые как раз и касались того, что он называл «выжиманием из техники максимума» — всех ее боевых и технических возможностей. Но тем большую опасность таили значки — поди знай, что конкретно стояло за ними! Что имел в виду читавший…

Адамыч разъяснил: «Такого бойся — хитер! Попадаются еще! Написать все, что думает, опасно, а вдруг не так? Начальство ведь читает! Написанное не вырубишь топором. А на словах — хоть какую антимонию разводи. Вот и наставит крестиков, вопросов, птичек — и значительно, и ничего не сказано. Дипломатия!..»

Гроза разразилась нежданно, пришла совсем не оттуда, откуда можно было ее ждать.

В то утро Алексей успел разложить тетради, собираясь в течение дня свести воедино все замечания, проанализировать их, — вошел Танков и, зыркнув в его сторону, нервно шагнул к своему столу.

— Алексей Васильевич! Прошу сюда!

Танков стоял напряженный, взъерошенный, точно выхваченный из воды на песок ерш. В глазах недобрый блеск. «Что с ним? И что… произошло?» — подумал Фурашов, но тревоги не испытал, улыбнулся про себя: таким близким показалось сравнение Танкова с ершом.

— Кто будет за это отвечать? И с кого, по-вашему, снимать голову? С Танкова? — Полковник энергично рубанул рукой воздух и на секунду окаменел, уставившись на Фурашова. В руке бумага, на уголке ее изображение двух орденов — Ленина и Трудового Красного Знамени. — Читайте!

Алексей сначала пробежал глазами размашистую, ломким почерком написанную резолюцию. Она тянулась по всему машинописному тексту: «т. Танков, доложите: что это за чертовщина?..» Последнее слово разобрать было нельзя, — видно, ворсинка, попавшая на перо, смазала буквы. Фурашов узнал подпись Василина. Теперь стало ясным и состояние Танкова… Из убористого машинописного текста Алексей понял, что конструкторское бюро громит его наставление по всем основным пунктам, высказывая свое несогласие с ним. Внизу стояла подпись главного конструктора «Катуни» профессора Бутакова… Какая-то тяжесть влилась в ноги Алексея. Что это — просто перестраховка, а может, боязнь? Верно: какие впереди ждут результаты по «Катуни» — бабка надвое сказала! Их можно понять…

Последняя фраза: «КБ в таком виде не только не считает возможным принять присланный вариант за основу будущего наставления, но и находит его вредным, не отвечающим условиям тактико-технического задания (ТТЗ) на «Катунь» — рассмешила Алексея: понятно, что «находит вредным»!

— Вы… смеетесь? — спросил Танков, с трудом сохраняя самообладание. — Да вы понимаете?! И… кто подписывал сопроводительную в КБ?..

— Понимаю. — Алексей удивился, как это у него спокойно получилось. — А подписывал генерал Сергеев, Василин был в командировке.

— Готовьтесь ответить генералу Василину!

— Буду готов.

В коридоре, когда вышли курить, майор Бражин, затянувшись, улыбнулся — беззаботно, шаловливо, скривив большой рот:

— Видел гром, а слышал молнию! Жалко мне начальство: переживания ведут к недоживанию.

— Будешь небось переживать, — сказал Адамыч, — если хочешь есть хлеб с маслом.

— Вот, Адамыч, станешь начальством — учти!

— Моя песенка спета. Инъекции нужны! Свежие жизненные силы впрыскивать. Вот таким, как Фурашов, им место!

— Слышал — завтра еще четверо к нам придут — сразу после академии и из войск.

— Правильно. А нам с тобой, Бражин, надо бояться. Впрочем, тебе, может, и другой вывод следует сделать — держаться ближе к ним, — он кивнул на Фурашова, — ты еще не совсем оканцелярился, не научился словесной эквилибристике на этих бумагах. Мог бы повернуться… — Он вздохнул, бросил папиросу. — Держись, Бражин, нового! А мне… в общем, от капитана до подполковника за одним столом вырос! Ну да ничего, когда-то Адамыч дивизионом командовал. Может, не откажут… Ну а если…

— Нервишки, Адамыч, гляжу, — криво усмехнулся Бражин. — Самокритика — движущая сила!

Тогда сразу Фурашову не удалось предстать перед генералом Василиным, ответить ему, как обещал Танкову. Может, из-за этого совещания? И все еще впереди?..

…За столом, ближе к Янову, шла негромкая словесная перекидка. К Фурашову долетали лишь отдельные слова. Янов стоял в задумчивости, опустив веки, будто не слышал всего шума, гула, переговоров в кабинете, и только под бритой верхней губой, чуть вздрагивавшей, — рассеянная улыбка. Но Алексей подумал, что нет, маршал все видит, все слышит, и дрожание губы и еле заметная улыбка выдают его, и, самое важное, ему, кажется, нравится и этот шум, и все, что он слышит.

— Все-таки семь раз отмерь…

— Глядеть вперед!.. Смело, а мы…

— Не-ет, Микитка тот же, а вы — закрыть Америку!

— И Микитка не тот, Михаил Антонович, и не закрыть, а открыть новую Америку! — возвысился над шумом голос Сергеева. — Позвольте мне, товарищ маршал?

И по тому, с каким интересом из-под вскинувшихся бровей Янов взглянул на Сергеева, Алексей понял — с выводом не ошибся: маршал все слышал, все видел.

— Спор у нас и понятный, и непонятный. — Сергеев выпрямился над столом. — Понятный потому, что он подтверждает лишний раз простую истину — крепко пуповина связывает нас с прошлым. И это естественно. А непонятный потому, что мы проявляем инерцию, а может, а слепоту. В этом таится серьезная опасность — не видеть перспективу, не смотреть в будущее: можно опростоволоситься. Понять это нам следует так же, как и то, что ракетное оружие и зенитная артиллерия — не один и тот же Микитка. Далеко не тот, дорогой Михаил Антонович! И не видеть разницы — значит или заблуждаться, или не хотеть видеть, не желать… Что тут на самом деле, — Сергеев покосился на Василина, кирпично-багрового, надутого, — вам лучше знать!

— Я бы просил не забываться! — проворчал Василин.

Янов провел рукой по скобочке волос, пряча за этим жестом пришедшее доброе настроение.

— Давайте уж в рамках, в рамках! — сказал он.

— Согласен, — мягко улыбнулся Сергеев, уловив настроение маршала. — И вот наши предложения. Пока не объединять, дать возможность новому ребенку окрепнуть, набраться сил. А в том, что он будет богатырским, мы не сомневаемся. После же объединить под одним командованием. Но это уже будет другая основа. Не боюсь сказать, основа, где первое место будет принадлежать ракетам, а позднее — пройдут немногие годы — и единственная. В этом уверен. Подробное обоснование — в записке.

Послышались хлопки — четверо или пятеро коротко отшлепали ладонями. Сергеев хотел что-то еще добавить, но его смутили аплодисменты. Он пожал плечами, сел. Напряженно согнувшись, будто под тяжестью, ни на кого не глядя, сидел Танков, уставившись в стол.

Василин процедил сквозь зубы:

— Артисты! Аплодисменты срывать…

Может, немногие обратили внимание на его реплику. Алексей глядел на Танкова, и слова Василина скользнули мимо сознания: он вновь мысленно перенесся к тем, утренним событиям: «Эх, Танков, Танков, трудно тебе…»

Он ощутил на себе взгляды многих сидевших за столом, — почувствовал еще до того, как до него дошел смысл тех слов, какие, оказывается, говорил Янов:

— Повторяю. Хотелось бы услышать мнение тех, кто только что из войск, с полигона… Вы, товарищ Фурашов?

Алексей встал, краснея и теряясь, — что скажет?

Словно угадав его замешательство, Сергеев отозвался:

— Скажет, товарищ маршал! Глас народа — глас божий…

— Мы тут, Георгий Владимирович, не на ассамблее шутников. — Янов улыбался. — Так что давайте серьезно. А то реплики подаете, союзников агитируете.

— А что, товарищ маршал? Честная игра! Правда за нами!

— Правду нашел! — проговорил Василин. — Тоже — Скобелев на белом коне!..

Янов протестующе поднял руку:

— Давайте послушаем… Прошу, товарищ Фурашов!

Пауза оказалась для Алексея спасительной: спокойствие почти вернулось. Ну что ж, он скажет прямо, что думал… Идея о слиянии — о ней только и говорили в последние дни на их этаже во всех, комнатах. Танков бегал взмыленный — готовил Василину справку.

— Не знаю, будет ли это предложением, товарищ маршал… Но новое, по-моему, должно набирать рост свободно, без препятствий — любых, больших и малых. И поэтому… объединять — это вроде оставить карася один на один против щуки… — Понял поздно — хватил через край, за столом оживились — и стушевался: — Извините, кажется, не совсем так…

Посыпались реплики:

— Ого! Видно, рыбак!..

— Понимает, что к чему!..

— Говорил же! — озорно, победно оглядывая всех, воскликнул Сергеев. — Почему — «не так»?! Правильно сказал Фурашов!

Василин, угрюмый, насупившийся, качнулся на стуле:

— Гляжу, товарищ маршал, здесь умников… — и не договорил, будто оступился, разом побагровел: — Я по команде подам докладную Военному совету. Пусть рассудят.

— Пожалуйста, — согласился Янов и кивнул Фурашову — сесть. Рука снова прошлась по скобочке волос вперед-назад. Видно, настроение у него поднялось, разгладились морщины на лбу, из-под кустиков бровей глаза смотрели спокойно. — Пожалуйста, — повторил Янов. — Ваше право… Мы для этого и собрались, чтоб узнать мнение. Кто еще? Нет желающих?.. Свободны.

Он почувствовал — отпустила ноющая боль, как клещами сжимавшая грудь с самого утра. «Эти «сергеевцы», — он улыбнулся пришедшему на ум определению, — не дипломаты, и это понятно! Вот Фурашов — все, что думает, в открытую, прямо… Но за ними — верно! — правда, будущее, и они это понимают, и — напролом, уверенные!.. А дипломатию еще поймут, познают…»

Фурашов поймал косой, острый, как лезвие, взгляд Танкова, подумал о себе: «Теперь держись, стратег!»

Выходя из кабинета маршала, толпились в приемной, закуривали, договаривали недоговоренное или совсем невысказанное. Сейчас разойдутся по кабинетам — и тогда возможность такая исчезнет. Фурашов в узком дверном тамбуре услышал позади себя, у самого затылка, вкрадчивый, с иронией голос Танкова:

— А вы герой! Ишь как смело…

Алексей вспыхнул, шагнув в приемную, обернулся, еще не зная, что ответить Танкову, и оказался лицом к лицу с Василиным.

— Герой! — сказал тот. — Артисты!.. Вон, наставление запорол, теперь придется расхлебывать! А в небо рвутся…

— Ничего не запорол, Михаил Антонович! — насмешливо воскликнул Сергеев. — Наоборот! Сам Борис Силыч звонил, говорит, крепко взяли их за яблочко. Будут думать. Так-то! Мол, только официально не имеем права согласиться, а покажут испытания, добьемся, — пожалуйста! Значит, уже на руку! Для дела…

Василин взорвался:

— На руку, на руку! Для дела!.. Циркачи! — Прижимая к пухлому бедру кожаную папку, пошел к выходной двери. Походка нервная, вздрагивающая.

Проводив его взглядом, Сергеев сказал:

— Ничего! Перемелется — мука будет. А в остальном все верно. Начинаешь правильно, Алексей Васильевич. Держись! Нас мало, но мы в тельняшках — почти как моряки!

2

Над городом стояла обволакивающая духота, но, пока Фурашов ехал на вокзал, ничто, пожалуй, не предвещало грозы, только белые тяжелые облака скапливались на синей глади неба.

Когда такси вынеслось на горбину Крымского моста, Алексей увидел на горизонте, за ослепительно сверкающими золотом куполами Кремля, узкую синюшную полоску неба — там будто спрессовывались облака.

Пока перебегал привокзальную площадь, а подом по лабиринтам перехода выскочил на перрон, отыскал нужную платформу, не заметил, как в природе разом все изменилось: заволокло небо, потемнело, дохнул ветер, подхватил обрывки бумага, сор с платформы. Мороженщицы в белых куртках торопливо увозили с перрона на гремящих колесиках-подшипниках ящики с нарисованными пингвинами. Носились в панике над привокзальными домами голуби в призрачно-желтом, неспокойном небе, падали сверкающими комочками с высоты под крыши — прятались. Громыхнул отдаленно и глухо гром. Ударили капли дождя. Темные оспины выбились на асфальте. Алексей пожалел, что не захватил накидку — хоть бы укрыть девочек.

Поезд подходил медленно. В седьмом вагоне мелькнули три знакомых лица, прилипших к окну. Алексей махнул рукой, побежал за катившимся еще вагоном, вскочил на подножку.

Первой увидел сияющую Катю, потом Маринку с белым бантом в волосах, потом Валю. Она — в дверях купе. И слезы в глазах. Слезы радости — в этом он не мог обмануться. Но ее улыбка… Виноватая, печальная, словно ей что-то мешало радоваться в полную силу. С дороги? Просто устала? Или?.. Ведь такой, виноватой и тихой, она всякий раз была после… Алексей испугался даже мысленно назвать то состояние. Неужели?.. Отмахнулся от назойливой мысли и так, по очереди, в суматошливой радости обнимал их, целовал — в губы, в нос, в глаза, не стесняясь пассажиров. Был безмерно рад их приезду, рад тому, что сейчас они будут в своей квартире, что кончились его волнения и одинокая, неустроенная жизнь.

Целуя Валю, ощутил мокрую соленость на ее щеке, шепнул участливо: «Ну, что ты?» Смахнул слезы, она принялась деловито выставлять в коридор чемоданы и свертки.

Носильщика найти оказалось нелегко — начавшийся дождь распугал и их, — но вскоре один появился в вагоне. Алексей затащил его в купе.

А когда выходили из вагона и Катя оказалась рядом с отцом — Валя и Маринка задержались с носильщиком, — она шепнула:

— А с мамой опять было… Когда получили от тебя телеграмму выезжать…

В ее темных, чуть печальных, как у матери, глазах — боль.

На площадь вышли, когда дождь шел проливной. Сплошные, серые, будто алюминиевые, струи косо стегали, и в тугой стене ливня не было видно ни неоновых красных огней вокзала, ни бегущих пассажиров.

Гром раскатывался над самой головой, картечью ахало по крышам невидимых домов, железный грохот сотрясал воздух, слепили молнии.

Пока подбежали к такси, промокли до нитки. Девочки дрожали, прижимались к Алексею. В машине молчали. Маринка и Катя прильнули к стеклам. Казалось, не вода, а сами стекла расплавились и стекают вниз; «дворники» не управлялись смахивать с ветрового стекла струи дождя, и машина медленно двигалась по водяной бесконечной, бежавшей навстречу, точно конвейер, ленте асфальта.

Дождь не прекращался, и конца ему не предвиделось. На Трубной площади машина вовсе поплыла в мутных потоках, сбегающих сюда из улиц и переулков, в завертях несло мусор, обрывки бумаги, афиши.

Алексей бранил дождь и утешал: приедем домой, сразу все долой и сразу — другой мир и другая Москва. Полой кителя прикрывал плечи то Кати, то Маринки. А потом сжал руку Вали выше локтя. Она торопливо, порывисто, прижала локоть. Алексей тыльной стороной ладони почувствовал тепло ее тела, проговорил:

— Приезд в дождь, говорят, к счастью!

Валя отвернулась, пряча накатившиеся на глаза слезы. Когда такси выехало на деревянный объездной мост через окружную дорогу, дождь поубавил, впереди за чернотой Серебряного бора проступила полоска — она была тощая, робкая, но светлая, и Алексей подумал: «А может, в самом деле все изменится, повернется к лучшему».

В темноте два голоса, негромких, приглушенных:

— А я думала, не вспомнишь!

— Как видишь, ошиблась!

— Ошиблась… Да, двенадцать лет… Первый день нашего фронтового знакомства. В Польше. Помнишь, Алеша, «скворечник»?

— Помню.

— Три девчонки, медсанбат… Как все далеко!

— Пластинка «О, Мери, Мери…»

— Ты мне тогда ноги оттоптал… Компресс ставила.

— Но покорил же!

— Да, вот глаза… Они у тебя… недобрые. А еще какие? Насмешливые. А еще?.. Лукавые, хитрющие, умные. Угадай, какое у меня желание?

— Трудно!

— Чтоб повторилось все.

— И война?

— Нет, нет! — Голос задрожал, сорвался.

— Ну что ты, Валя?

— Ничего, так… Поцелуй, поцелуй меня, Алеша! Я подгадала приезд: сегодня седьмое сентября.

3

Валя лежала покорная, притихшая. Голова ее покоилась на руке Алексея. Рука онемела, пальцы покалывало, но он не отнимал руки. От Валиных волос, еще не просохших, рассыпавшихся на подушке, пахло влажной свежестью и каким-то горьковато-миндальным кремом — знакомые, привычные запахи.

В смежной комнате — на ее застекленную дверь Валя уже успела повесить беленькие занавески — девочки давно угомонились, спали: намаялись в дороге, да и день, хотя и испорченный грозой, был для них полон новых впечатлений. Они то и дело бегали из квартиры на улицу и обратно, возбужденные новизной, открытиями. Алексей, припоминая это сейчас, улыбался, на душе был покой, расслабленность, точно прошел некое чистилище. Все походило на свалившееся с неба счастливое вознаграждение за волнения этих трех месяцев — награда добрая, тихая и покойная.

Луна — оплывший с одного края блин — заглянула в угол окна, осветила постель — сброшенное одеяло, смятую в ногах простыню. Лицо Вали с закрытыми глазами, с нечеткими кружевами теней показалось Алексею неживым. Он спросил:

— Ты спишь?

— Нет…

Она не шелохнулась, не открыла глаза. В окно вливался прохладный, послегрозовой воздух, овевал оголенные ноги Вали, и в душе у нее рождалось удивительное, давнее, такое милое, теплое ощущение, что замирало сердце. Но отчего? Ах да, ясно! Это вовсе не воздух, не его токи… Она идет по луговине в пойме тихой речки Протвы! Вода в ней среди кувшинок, их листьев, напоминающих слоновые уши, будто остановилась, застыла прозрачным студнем. Запах луговой травы чуть дурманит голову, трава щекочет голени — так мягко и нежно, что сам собой рождается смешок, и надо с усилием сдерживать его, чтоб он не прорвался наружу…

А куда она идет? Ну да, полоскать белье к шатким, из ольховин-кругляков, мосткам. Там, под нависшей ветлой, как по зеркалу, носятся в хороводе жуки-водомерки. Вот даже плечо ломит и оттягивает под коромыслом — груды мокрого белья на его концах свешиваются низко, капли, вспыхивая на секунду, роняются в траву. На взгорке, позади — дома. Их десятка полтора — словно высыпанные из пригоршни, они стоят вразброс. С краю просмоленный дымом кособокий сруб — кузня отделения совхоза. И кузнец Прокопий, сухой, изможденный старик — заскорузлый, брезентовый фартук весь в дырках, прожжен окалиной, будто пробит пулями, лицо со впалыми щеками, темное, как на иконе, и, как на иконе же, глаза с желтыми белками кажутся неестественно большими. Приходило время — Прокопий запивал, чаще почему-то весной и осенью, по дождям. Валялся в грязи и, когда его извлекали оттуда, заявлял:

— Грязь земли не грязь! — И выставлял вверх большой палец, короткий, как обломок сучка, тоже черный и весь растрескавшийся, будто изъеденный короедом. — А грязь человечья — и есмь грязь! — И тыкал сердито вниз кривым сучком поменьше — мизинцем.

Он воевал в империалистическую на русско-германском фронте и, поговаривали, бывал в революцию и в Питере.

В запойные дни ветхая кузня совсем сиротела, в горне застывали до белесого инея старые угли, и натужнее, стервенея в тоске, верещали в пустой кузне бесчисленные невидимые сверчки. О них Прокопий философствовал перед ребятней: «Сверчки — жизнь! Вот не станет меня, и их как рукой снимет. Новый придет — новые начнут песню…»

«Новый придет — новые начнут…» — повторила про себя Валя, и вдруг в темноте, где-то возле шкафа, в углу, свиристнул сверчок: «Ссвю-юррр…» Коротко, точно пробуя настрой. Попробовал и замолк. Но тут же застрекотал долго и напористо: «Ссвю-юррр… Ссвю-юррр».

Давним, радостно и больно, отдалось в Валином сердце, комок подкатил к горлу, она прошептала, сжимаясь, как в испуге:

— Алексей, слышишь?

— С багажом прибыл. Я его…

Он поднялся, сел на постели, думая о том, что сейчас прогонит непрошеного гостя.

— Алексей! Не надо, не надо! — Валя схватила его за руки. Она вся дрожала, точно сейчас из ледяной проруби.

— Что ты? Что с тобой?

— Не надо, не надо… Пусть! — Она прижалась к нему всем телом. — Пусть он свою песню… Пусть. А я, как Прокопий, Прокопий…

— Ну вот еще, чудачка! Сверчок… Какие песни! Какой Прокопий?!

— Вспомнила, Алексей… детство, Протву, кузнеца Прокопия. Да ведь тебе не интересно. Знаю! — Она шептала горячо, прямо в лицо, и жаркое дыхание обдавало щеку и ухо Алексея. — Знаю… Я ведь низкая, безвольная, себе противная… Все понимаю, Алеша! Ну, обними меня — мне приятно. Что же делать? Руки наложить? Но дети…

— Перестань, Валя! Не говори. Все будет хорошо, полечишься…

— Ладно, не буду. Мне уже хорошо. Вот так. Мне приятно, когда чувствую твою руку. Только, Алексей, дочек не бросай… Никогда, никогда! Ладно?

— Да что ты, глупенькая? — Фурашов обнял ее, колотившуюся в ознобе, — кажется, постукивали зубы. — Ну, ложись как следует. На подушку.

— Не надо. — Она усмехнулась, и Алексею показалась не улыбка — сухой оскал. — Во Франции женщины спят без подушек. Полезно для кровообращения. Читала.

Он укутал ее одеялом. Согреваясь, она медленно успокаивалась. Дрожь мало-помалу улеглась, и вскоре Валя, подложив ладошку под щеку, уткнувшись лицом в грудь Алексея, уснула.

А он не спал. Лежал с открытыми глазами. Польская деревенька, девичий «скворечник» неподалеку от панских построек, в которых разместился медсанбат, дивизион, отведенный во второй эшелон… Действительно, как это все далеко! Но не истерлось, жило в памяти. Оказывается, стоило дать толчок, подстегнуть — все живуче цепко, — горечь, боль, живая, первозданная, восстанавливалась, и так же остро саднила, как тогда: за друзей-товарищей, кто падал в бою и не вставал, за Валю, за ее тавро, несмываемое, выжженное, оставленное ей той же войной…

Теперь, лежа без сна, он чувствовал: события и явления тех лет — сложные, бурные и драматичные — сейчас как бы расслоились, и в памяти вставали редкие, короткие радости, и все они теперь связывались для него с ней, Валей, приткнувшейся к его груди, успокоенной и вздрагивающей во сне. И он боится потревожить ее, высвободить свою руку, окончательно одеревеневшую и бесчувственную, точно это была не рука, а протез.

Что ей снилось? Что виделось? То же, что и ему?..

Перед глазами Алексея встал сейчас тот случай под деревушкой Барбихой… По семь раз в день ходили в атаки и контратаки и наши, и немцы. Деревушки не существовало: снаряды и бомбы разметали, сровняли ее с землей. Накануне того дня, вечером, окопы заняли армейские курсы младших лейтенантов — молодые ребята с полной выкладкой: со скатками, вещмешками, лопатами, флягами в чехлах, с брезентовыми сумками под автоматные диски, в касках. И все делали «по науке», как на тактических учениях: занимали окопы, отрывали уставные ячейки, пулеметные гнезда… Все это происходило справа и слева от батарейного наблюдательного пункта, и Фурашов приметил младшего лейтенанта, молоденького, блондинистого, сухоликого, с отросшей редкой бородкой. Он суетился в окопе, торопливо, будто вспомнив что-то, переходил с места на место, давал указания и, скорее, только мешал таким же молоденьким, необстрелянным курсантам. Все на нем было не по его юношеской стати: новенькие хромовые тупоносые сапоги с высокими в гармошку голенищами, наползающая на лоб пилотка, шерстяная гимнастерка, длинная, почти до колен, затянутая командирским ремнем с двумя портупеями, кирзовой кобурой, видно, сам он только-только на днях был произведен в офицеры и еще не привык к новой роли. Утром курсанты пошли в атаку. И Алексей видел в бинокль — пошли тоже, как на тактическом занятии, пока немцы не полоснули из дзотов… А потом налетела авиация. «Фокке-вульфы» ходили по кругу, отвесно пикировали, бомбы рвались внакладку, сотрясали землю, как в девятибалльное землетрясение. Все рушилось и, казалось, гибло. Смоляная гарь заволокла запустелое бурьянистое поле. А потом стали выносить раненых и убитых — волоком, на палатках и шинелях. Алексей тупо глядел, как их тащили мимо НП. Протащили и того младшего лейтенанта — накрыта голова, носки сапог цеплялись за сухие будылья, ноги болтались, будто были без костей…

Рядом голос, кажется Метельникова:

— Эх, командир, сколько мальчишек, сволочи, побили! Он небось еще не целовался — безусый…

Голос этот Алексей как бы улавливал издалека, слова, не задерживаясь, скользили мимо сознания, и Алексей вряд ли мог сказать, о чем он думал, — была придавленность, опустошенность, гадливость и тошнота, будто его толкнули в нереальный мир, где все перепутано — вещи, явления; да и само сознание вроде бы стерлось, как древние фрески: что-то проступает, но что — неизвестно…

А чуть позднее, в мертвом и глухом, коротком затишье (от дикой тишины сдавалось, что все, весь мир вымер), Алексей сидел в проходе полуобвалившегося, засыпанного по дну свежей землей наблюдательного пункта и неотрывно смотрел на букашку.

Букашка настойчиво пыталась вскарабкаться на отвесную стенку прохода, вползала на несколько сантиметров и скатывалась вниз, на пирамидку сыпучей земли… Тщетно!..

— Эх, командир! — снова вошло в сознание Алексея. — Человек всегда чудак. Все, что пережили, как с гуся вода… Покурил, поел — опять таков! Да разве вот бы еще — морем подышать, сына да жену Верку обнять…

«Что он? О чем он?»

— Была еще зазноба… Сюда бы ее, рядом полежать — зацеловала бы! А после — умирать…

«Что он говорит? Зацеловала бы?»

И вдруг перед глазами, будто прямо из глинистой стенки, — лицо. Женское. Рая Калье?! Обжигающая, притягивающая улыбка. Рая, Рая… С такой чудно́й фамилией. Красивее тебя не было и нет. Она сказала тогда или только послышалось? Сказала, когда всем техникумом выезжали в предвоенное лето в колхоз: «Девушку целовать надо, а не древние мифы ей рассказывать!» И убежала. Рассыпался грудной смешок… «Рая! Стой!..» Он это крикнул или нет?.. Внезапно пронзила острая, как шип, мысль: «Да ведь и тебя, как этого младшего лейтенанта, скосит осколок или пуля, и не узнаешь, не поймешь. Поцелуи, женщины… К черту! К черту все!..» И, сам не зная, как и почему, поднялся в рост, не думая ни о чем, не помня, где он, выскочил на бруствер хода сообщения, не зашагал — поплелся на чужих, ватных ногах, в вонючей гари, в нерассеявшемся дыму. Все умерло, все погрузилось для него в мертвую тишину…

И услышал и не услышал позади крик: «Стой! Командир, стой! Ложись!..»

Не успел понять, что к чему, — в сознании слилось все воедино: взрыв снаряда в трех метрах, чей-то рывок, опрокинувший его на землю. Сыпануло комьями, дохнуло рвотным духом тола… Над головой — бледное лицо Метельникова, только старый косой шрам розов, голос осуждающе-испуганный: «К телефону… командир, наши в контратаку пошли, огоньку просят…»

Он поднялся и подошел к американскому в желтом кожаном чехле аппарату, спрятанному в нише. Все встало на свои места. Начался адов грохот — артиллерийская пальба, взрывы, трескотня пулеметов и автоматов, — стрелки пошли в атаку, и, надрываясь, он кричал, командовал в трубку… А после шел вместе с командиром батальона позади цепи, и было одно привычное желание: идти вперед, накрыть огнем вторую траншею, перенести огонь в глубину, пристрелять ориентиры…

Да, все было просто! Жутко просто. И никогда больше — ни до, ни после — он ничего похожего не испытывал. И все, что делалось в той войне в последующие дни, месяцы, годы, было ясно и необходимо, как долг, как обязанность, усвоенные подобно аксиоме, впитавшиеся в кровь, мозг, сознание. А та минута была минутой слабости…

Но и там же, на войне, в буднях, в короткой, как улыбка смертельно усталого человека, передышке от боев — чудно даже! — пришла к нему тайна любви. Да, права Валя, именно в тот день седьмого сентября… Седьмого сентября сорок четвертого года.

И сейчас он отчетливо слышал хрипловатый, ленивый голос, искаженный стареньким патефоном. Крутилась пластинка, из всех нерусских слов невидимого тоскующего певца только рефрен «О, Мери, Мери…» и был понятен всем, кто находился в оставленном барском доме, в тесной комнатке медичек с почти метровым металлическим распятием в переднем углу. Лейтенанты танцевали танго, а голый Христос с прибитыми к кресту кистями рук и ступнями ног — от шляпок гвоздей стекала рисованная кровь, — склонив курчавую, с бородкой голову, нимало не мучаясь, казалось, дремал. Алексей заглянул сюда со своим товарищем, сидел, не танцуя, на деревянном резном стуле. От разгоряченных парочек, когда они проплывали мимо, обдавало беспокойным запахом — неистребимой смесью духов и лекарств. От музыки, мелькания лиц он испытывал странное томление, беспокойное предчувствие — должно произойти нечто необычное, значительное именно в этот вечер. И конечно же, он догадывался, знал, в чем тут причина. «О, Мери, Мери», — хрипел мужским голосом патефон, а у него лихорадочно проносилось в мозгу: «Не гляди туда вправо, возьми себя в руки — тебя уже бьет, как при малярии в детстве. Или… лучше встань, пойди, пригласи танцевать. Не умеешь? Чепуха!.. Извинись с шуточкой: мол, научите… Вон как просто обходится с ними старлей Валерка Огнев. Одну за другой крутит, каждой заливает — смеются, рот до ушей. А она — курносенькая, по-девичьи слабенькая. Тоже смущается? Глаза опускает, начинает поправлять, разглаживать защитную юбку… Нет, не подойти — ноги пудовые, как в водолазном костюме, не оторвать от пола…»

Он не заметил, кто тогда из танцующих задиристо крикнул: «Валя, чего сидишь? Вон подхватывай капитана — блондинчик, ничего!..» По голосу, догадался: крикнула полноватая, щекастая сестра-хозяйка, со старшинскими погонами, в аккуратных новеньких брезентовых сапожках, сработанных каким-нибудь благодарным солдатом-выздоравливающим. И тогда Валя, улыбнувшись, встала, подошла: «Ну что ж, приглашаю вас». Переламывая оторопь, он тоже встал: «Не умею… Боюсь за ваши ноги». И отметил — ноги у нее маленькие, обутые в аккуратные туфли-лодочки, извлеченные из фронтового чемодана по такому случаю. «Буду водить. Научитесь».

Она «водила» его — выполняла роль кавалера. И он довольно быстро освоился. И может, ничего тогда особенного не произошло, и даже скорее всего, что ничего, — вечер как вечер — собрались, потанцевали. Но ничего похожего на тот вечер Фурашов больше не помнил и ничего похожего не испытывал, не чувствовал, как тогда, в тесной комнатке с распятием в углу, в короткую фронтовую передышку…

К себе — за два километра, на мызу — шли после вечера с Огневым, сжимая в карманах ТТ: по лесам во фронтовой полосе пряталось всякое отребье, могли запросто подстрелить. Огнев всю дорогу подсмеивался над «медициной», похабничал, но вдруг спохватился:

— Постой! А ты чего молчишь? Уж не втюрился ли в ту курносенькую?

— Это уж дело мое.

После Фурашов сам удивился — ответил твердо, а ведь мог нарваться на огневскую насмешку. Но, видно, странная эта твердость смутила опытного сердцееда, и он замолчал.

Встречаясь после почти каждый день с Валей, он уже не испытывал скованности, было другое: удивительная радость, вера, порыв, решимость. Да, не знал он этого раньше в себе…

В тот последний вечер, когда кончились две недели отдыха и утром предстоял марш-бросок к фронту, Валя провожала Алексея до мызы, зашла в его комнату, маленькую, пустую. Он выставил на колченогий стол все припасы — офицерский доппаек: банку тушенки, банку лососины в собственном соку, сухое, как спортивные галеты, печенье, масло. В старом граненом штофе — добрую «выборову». Делал все молча.

— Вы — скучный?

— Нет, просто думаю.

— О чем? Не секрет?

— Вот жениться… мне на вас или нет?

Она усмехнулась:

— Полагалось бы спросить — хочет ли она…

— А мне не нужно спрашивать, я должен этот вопрос решить для себя.

— Вот как?! — Она встала. — Я уйду, а вы решайте.

— Никуда вы не пойдете! Два километра, темень, всякой сволоты в лесу…

Алексей где-то слышал или читал: у древних россиян было обычаем — первое брачное ложе устилать еловыми ветками, чтобы отогнать злых духов и скликать добрых… Смешно, конечно!

У стенки, занимая полкомнаты, стояла обшарпанная широкая, как полати, деревянная кровать, застеленная по доскам суконным одеялом. Хозяева когда-то спали на ней, как здесь было принято: гору перин вниз, под себя, гору — наверх, на себя. А если все-таки устроить ложе по древнему российскому обычаю?

— Я сейчас…

Он не думал об опасности, когда шагнул за порог, не думал, что может найти случайную смерть от лесных бандитов. Было одно только желание — наломать, принести еловых веток.

Ветки, когда он их нес, одуряюще пахли смолой, видно, из последних сил, обманутые теплом бабьего лета, гнали еще по жилам соки жизни.

Она ждала его, сидела на стуле в той же позе, в какой оставил, — задумчивая, окаменевшая. Он молча сдернул одеяло, положил ветки на доски, прикрыл их одеялом, — бросил поверх зеленую «английскую» шинель — в комнате разлился живой запах леса — и обернулся к Вале…

Алексей не спал. Краешек луны уплыл, спрятался за оконную раму, сумеречней стало в комнате. В спящей Вале было сейчас что-то детское, беспомощное — рассыпанные по подушке волосы, губы подергиваются в грустной усмешке, оголенные колени подобраны к животу, открытое плечо — чистое, белое… Тогда, в той польской деревеньке, в его клетушке, она так же быстро успокоилась, затихла. Он же не сомкнул глаз и на минуту…

А теперь вот эти слова… «Только, Алексей, дочек не бросай… Никогда!» Откуда это у нее?..

Алексей осторожно высвободил совсем одеревеневшую, бесчувственную левую руку, правой натянул на Валю простыню и закрыл отяжелевшие веки.

4

Валю удалось положить в клинику медицинского института на Пироговской. Фурашову сказали, что здесь лечат новым опытным препаратом.

В тот день Алексей с утра поехал в институт договориться, когда можно приехать с женой. Перед отъездом генерал Сергеев сказал: «В случае задержки позвоните!»

Но звонить не пришлось: главврач, полный, страдающий одышкой человек в белой шапочке, с редкой, клинышком, бородкой, в пенсне, пришел сразу. Пропустив в строгий, весь белый кабинет, сказал:

— Мне позвонил Дмитрий Николаевич.

«Вот оно что! Значит, я сказал Сергееву, а он — маршалу…»

— Вы не смущайтесь! — словно угадав мысли Фурашова, заметил врач. — Старые знакомые. Давно такая беда приключилась, подполковник, с женой?

— Видите ли, доктор…

И то ли что-то располагающее было во воем покойном, благообразно-старческом облике врача, то ли сработал мгновенный порыв — расположить врача к судьбе Вали — он должен помочь ей, — а может, и все вместе взятое сказалось, — Алексей поведал и о Зееловских высотах, атаках, санбате, круглосуточных операциях, бессонных Валиных ночах, нервах и тех «мензурках для облегчения».

Врач слушал, сцепив белые, прозрачно-сухие пальцы на краю стола, смотрел сквозь стекла пенсне проницательно и мягко. Дослушав, сказал:

— Понимаю… Вполне понимаю. Печать войны… Разные люди — сильные и слабые — по-разному и калечила война… Что ж, освободится место — позвоним.

Позвонили на другой день. И когда Алексей привез Валю, ее приняли вежливо и предупредительно. Он слышал, как девчушка в приемном отделении шепнула дежурному врачу: «По личному указанию Викентия Германовича».

Алексей, не ожидавший, что так скоро удастся пристроить Валю, был суетливо-взволнован: подавал ей тапочки, халат, совал банки с вареньем, допытывался, что принести в следующий раз, и не замечал, казалось, ее безрадостного состояния, односложных ответов. Впрочем, если бы и заметил — не удивился, бы: не на веселое представление идет, в больницу как-никак…

— До свидания! Детей там…

Пожилая грудастая нянечка с засученными рукавами не очень чистого, засаленного на локтях халата повела Валю из приемной по лестнице. Алексей спустился в сад и оглянулся. Валя стояла в лестничном пролете второго этажа, в байковом не по росту, вытертом халате, с бледным болезненным лицом, потерянная и жалкая. Да, с того ночного разговора она как-то притихла, замкнулась. Он помахал ей. Ее рука поднялась, качнулась — вроде бы она хотела ответить, но вяло, как плеть, опустилась. Повернувшись, торопливо пошла за няней.

И опять резануло в ушах: «Только, Алексей, дочек не бросай! Никогда! Никогда!»

Откуда, почему это у нее?..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

10 сентября

Все! Надо думать о «сигме». Она должна работать на другой основе. Именно тут зарыта собака — повышения точности.

Сказал об этом Марату Вениаминовичу. Интеграл сморгнул под очками: «По-моему, что-то есть». То-то же: что-то есть!

Однако Борис Силыч Бутаков охладил: «Это заманчиво, но как вариант на будущее. Лучше внимательно приглядитесь, Сергей Александрович, к синице, которая у нас в руках. Кажется, характер ошибок стабилизировался в последних облетах?»

Значит, считай — с «сигмой» гроб. Заколотил крышку. Надо знать шефа.

12 сентября

Терялся в догадках: почему все-таки он отнесся равнодушно к разговору о «сигме»? А сегодня узнал новость: принято решение вверху — оборудование «Катуни» поставлять в войска параллельно с проведением испытаний. Вот оно что! Теперь, дорогой Борис Силыч, понятно все: зачем затевать в таких условиях возню, соваться с новшествами?

Что ж, начинаем работу пока в тайне. Знает один Интеграл. Игра должна быть только беспроигрышной. Иного не дано. Поэтому, думая о журавле в небе, надо приглядываться к синице — старой «сигме». Словом, наблюдать и исследовать.

1

Лось стоял у старой березы — лохматой, с завитками потрескавшейся бересты, с ноздреватыми темными наростами на коре. Береза была кривой у комля: кто-то надломил ее в далекой молодости, но она выдержала, спрямилась, пошла в рост. Лось стоял не шелохнувшись. В привычном нетерпении до дрожи напряглось тело — большое, лоснившееся коричнево-темной шерстью по крутому крупу и нежно-дымчатой в пахах, под брюхом, и упорно, словно в окаменелости, смотрел вперед. В черных сливово-мокрых глазах, окольцованных окружьями желтеющих от старости и бессонницы белков, — лютость. Береза мелко, будто в испуге, подрагивала листьями в вышине, в предутренней сторожкой синеве.

В стороне, среди густых кустов орешника, на почтительном расстоянии от вожака, сгрудились остальные лоси — они должны оказывать ему уважение. В ленивой бездумности стояли самки, будто дремали; молодые бычки беспокойно фыркали, били копытами остывшую, мягкую и податливую землю, недобро косили глаза на вожака; малыши телята беспечно терлись белесой мягкой шерстью о бока матерей — для них остановка была непонятной…

Но в дремотной бездумности смутная тревога нет-нет да и касалась самок, и они прядали ушами. «Что с ним?» И из-под опущенных век взглядывали на вожака. Он будто присел перед прыжком. Задние, с желтыми подпалинами, сильные ноги напряженно поджаты, на бугристом загривке вздыбилась щетинистая, с блестками седины шерсть, вытянутая тяжелая голова с крутыми, глубокими, чашеобразными рогами не была, как обычно, вскинута гордо и красиво, вздрагивала клиноподобная борода.

Только он, вожак, не имел права быть бездумным. Впереди уходила, таяла невидимая, ему одному известная тропа. Впрочем, эта была даже не тропа — ее отчетливо не увидишь, — это был извечный путь его рода, путь на водопой, к тому роднику в прохладной балке с четырьмя древними ольхами, узорчатым папоротником на дне ярка и бархатными лопухами по некрутому его сбегу.

Да, пусть нет в яви этой тропы, отчетливых следов копыт тех, что жмутся сейчас в кустах орешника, и следов их древних предков, владык леса — земля тщательно укрывает ее ромашками, колокольчиками, хвощом, лютиком, брусникой, медуницей, — у него были свои приметы этого пути: он водил здесь стадо не один год. Два раза в сутки: до восхода солнца, на изломе ночи, и вечером, когда заря угаснет и словно бы нехотя сползет с неба в неведомую пропасть за горизонтом. Так было заведено не им, вожаком, — тысячелетним круговоротом природы, его предками, верно более могучими, мудрыми и сильными.

За рядком елок, смутно проступавшим в утренней синеве, всегда возникала, как неожиданность, круглая полянка, окаймленная ровными, на подбор, березками. Поляна вся в цветах: на ней неумолчный пчелиный гул, словно сюда опустился рой пчел. Потом вставало мелколесье: светлой зеленью отливали стволы поджарых осинок, красноталом рдели хрупкие ветки кустарниковых березок, в клейких листьях, будто в осколках стекла, дробилось солнце, и над всем витал дурманящий дух травы и листьев. Дух этот входил в могучие легкие вожака, кажется, проникал через шерсть, кожу, возбуждал и бодрил, и тогда он, вожак, клал на ходу бородатую свою голову на мягкий, ответно вздрагивающий круп подвернувшейся коровы. И в этом порыве властелина сливались и ласка, и нежность, и отдаленное сознание вины за свою прежнюю жестокость и строгость. А то и снисходил — незло тыкал влажными губами зазевавшегося сосунка или поддевал рогами, тоже незлобиво, хотя и с напускной строгостью, двухгодка-бычка, слишком откровенно заигрывавшего с молодыми лосихами.

Дальше открывался небольшой взгорбок, совсем пустячный, еле приметный. Шесть старых, кривых, темностволых черемух, знакомых вожаку еще с той давней поры, когда он был теленком-сосунком, обступали продолговатую поляну. Кроны их переплелись, внизу, под зеленой крышей, всегда стоял черемушный запах: днем — разомлело-горьковатый, резкий; утром, на заре, — пряно-бодрящий. Стадо останавливалось здесь, резвились молодые бычки, раздували ноздри самки, прядали ушами. Но для него это место имело особый смысл. А дальше…

Неужели и сейчас то видение не растворилось, не исчезло, подобно текучей сини ночи, линяющей и отступающей на глазах перед неодолимой силой света и солнца? Неужели он приведет стадо, и там, дальше, сразу за памятным местом, видение встанет вновь перед ним, перед стадом, как встало впервые вчера вечером? Смятение и тот неожиданный острый и сильный страх, какого он, вожак, никогда не испытывал, холодком растеклись по позвоночнику и по ногам к копытам. Что это — видение или стена? Он отчетливо, несмотря на сумерки — вечерняя заря сползла за макушки деревьев и светилась тускло-лимонной жиденькой полоской, — различал впереди, за той преградой, знакомый силуэт еловой рощи, будто это силуэт его отца, необыкновенно большого, вздыбившегося, как тогда в бою, застывшего с гордо вскинутой головой… И выходит, какая же это стена, коль дальше ему видится такое привычное?.. Но почему же он напоролся грудью на странное, тонкое, почти невидимое препятствие? Сначала ему показалось — паутина, хотя и удивительно сотканная, и он ринулся, надеясь порвать, разметать ее. Но тут же в грудь ему словно бы внезапно из тьмы ночи вонзили стрелу — боль отдалась ударом в сердце, и он дернулся, оседая на зад, пугая шарахнувшееся стадо. И в то же мгновение понял, что, так рванувшись, он причинил себе бо́льшее зло — поранился: алая, густая струйка теплой крови потекла из прорванной кожи на грудине. Но еще поразительнее оказалось другое: незнакомым звоном отозвалась паутина…

В смятении, с тревожным трубным храпом он перескочил через кусты, увлекая за собой в лес всех лосей.

Он водил стадо всю ночь, сам не зная куда, только бы дальше от этого места, забирался в чащу, перемахивал поляны и просеки. В недоумении едва поспевало за ним стадо: лоси не знали того, что случилось с вожаком там, на извечной тропе, что его взбесило. Не понимали, зачем нужно нестись куда-то в безостановочном беге, будто там, на привычных местах, нет сочной травы, нежных березовых и ореховых веток, остро-вяжущей коры осинника, душистого, чистого родника?

Вместе с болью от раны — он нет-нет да и слизывал солоноватую кровь — в груди его поднималось что-то злое, страшное и нетерпеливое, переполнявшее его. Он знал истинную причину подобного состояния: оттого, что бежал просто так, куда глаза глядят, не отдавая отчета, не ведая, что делать. Беспомощность еще сильнее бесила. А потом он понял: стадо выдыхается, лосям — большим и малым — нужен отдых, а главное — вода. Он и сам уже дышал трудно, с присвистом: вздымались и опадали бока. И он тогда повернул. Повернул назад. И снова вывел стадо на знакомый путь. Но этот его поступок вызвал еще большее недоумение стада — что с ним такое?

Теперь он снова стоял на знакомом месте и вглядывался в тающую ночь: неужели и сейчас все это вновь предстанет перед ним? И вместе с противной дрожью, судорогой, проходящей по жилам задних ног, он почувствовал и другое: гнев волной прихлынул к голове, глазам, застилая их на мгновение словно бы полупрозрачной плеврой — смывались контуры деревьев, кустов, стада, что в тревожном, а может, в ложном смирении застыло в орешнике: он, вожак, об этом догадывался. И круче заваривалась злость.

И еще были запахи. Мокрыми, розовеющими в глубине ноздрями он с силой потянул росный утренний воздух, раздувая бока. Близкие запахи человека. Его жилья. Еще прошлой осенью здесь жили только лесные запахи, и запах их, извечных владык леса — шерсти, пота, мочи, — тогда только они, перемешиваясь, витали тут, на пути к ручью, и не было никаких других, чужих и тревожащих. Правда, в стороне, где шла Змеиная балка и куда он редко заводил стадо, — в самую сильную жару можно было укрыться, хотя и донимала мошкара, — проложили дорогу. Она напоминала прорубленную просеку. Землю по ней заковали в каменную ленту, ровную и гладкую, будто отшлифованную. По ней проносятся юркие, сердито и беспрерывно фыркающие зловонные существа… С той осени Змеиная балка потеряла для лосей интерес — для них оставался, в конце концов, нетронутым извечный путь, а леса, прохладных балок не убыло и в других местах. Но теперь… легкое течение воздуха наносило эти чужие запахи, и они — он знал — рождались совсем недалеко. Запахи людей, жилья.

И снова вожак беспокойно потянул густой, настоенный у земли свежестью и прохладой воздух — днем, подогретый солнцем, он станет душноватым, распаренным, — тут же свирепо мотнул головой с кустистой короной рогов: забеспокоилось, встревожилось стадо. Или лосям передавалось его состояние? Самки запрядали настороженными лопаточками ушей, фыркали, нетерпеливо сучили тонкими ногами в светлых чулках, поджимая короткие обрубки-хвосты. Лосята испуганно припали к теплым бокам матерей. Недобро скосив темные глаза, выгнув шею, словно перед боем, храпели в плохо скрываемом нетерпении бычки-годовики.

Вожак сердито повел налитыми кровью глазами. Нет, он еще имел на них силу. Тотчас притихли лосихи, хотя и продолжали прядать ушами, бычки оторопело попятились, словно наткнувшись на неожиданное препятствие, отворачивали лобастые головы. Да и было отчего! Вид у вожака — свирепый: огромная, будто колода, грудь напрягалась — ее удар валил наземь, — шея выгнулась, щетиной вздыбился горбатый загривок, колючим холодом отливали в желтых окружьях белков недвижные глаза. Раздутые ноздри, подрагивающая верхняя губа. И только один бык-трехлеток не шелохнулся, не изменил позы, горделивой, чуть вызывающей, точно он догадывался об истинном смысле тревоги и смятения вожака.

Вожак не спускал с молодого быка налитых кровью глаз, позабыв, что слишком открыто проявленный гнев — признак не силы, а слабости. Он знал это, но в гневе и лютости, захлестнувших его, и оттого, что на виду всего стада проявил слабость и до сих пор не мог решиться на какой-то важный и нужный шаг, и даже оттого, что трехлеток-бык красив, силен и что к нему, верно, этой ночью пришло сознание своей силы, в чем немало повинен он, вожак, — от всего этого он утратил естественную и мудрую меру. Но тут же он увидел — о, запоздалая радость! — как мелькнул страх в глазах молодого быка. И пусть ничем иным — ни нетерпеливым движением, ни храпом, ни вздыбленной шерстью — молодой бык не выдал своего страха — это была победа, и ею старый вожак мог гордиться. Но странно: подобное ощущение не принесло облегчения, наоборот, усилило тревогу. Возможно, потому, что уж он-то знал — страх молодого недолговечен; придет срок — и трехлеток отбросит его, как сбрасывают зимой ставшие ненужными рога…

И еще до того, как принять твердое решение, в тот самый момент, когда он поворачивал голову, чтобы взглянуть прямо перед собой, в мозгу его возникла полузабытая картина, и еще на секунду он застыл в неподвижности… Так ведь это то самое место?!

…Два лося сшиблись рогами — треск и гул отдавались в лесу. Сухое, короткое, как хлопки бича, эхо перекатывалось по перелеску. Два лося — молодой бык и старый вожак, громадный, с темной густой шерстью, — она у него словно бы выгорела от времени, — по хребту отливала светло-коричневым.

Лоси бились долго. Все стадо, молча сгрудившись, стояло, будто ему не было никакого дела до этих двух. Сталкивались рога, треск раздавался все чаще и громче, от упругих тел курился пар, свистел в ноздрях воздух, комья земли, ветки, трава летели из-под копыт.

А потом… потом тот старый лось в последнем невероятном усилии взвился на дыбы и со стоном рухнул на землю, ломая, подминая куст черемухи. Гулким печальным отзвуком откликнулся лес.

Кровь хлестала из зияющей раны, в которой белел осколок ребра. Старый побежденный вожак знал неумолимый закон, и его черный умный глаз печально глядел, тоскуя и прощаясь. А потом глаз медленно прикрылся набрякшим веком, и голова вожака устало откинулась.

Молодой лось радостно фыркнул и, властно оглядев тихо стоявшее в стороне стадо, пошел легкой рысцой прямо в густую чащу…

Всего на секунду отчетливое воспоминание о лучших, безмятежных днях успокоило вожака. Но в следующий момент как необходимость, как неизбежность встало: до солнца, до того как оно взойдет, начнет припекать и стадо придется уводить в глухое место, до этого он должен во что бы то ни стало привести лосей к ручью, на водопой…

Светлела утренняя синь, и он шагнул в нее. Шел обычной неторопливой походкой, и стадо — он чувствовал крупом, всей кожей — успокоилось, притихло позади.

И опять он шел на то самое место, что и вчера, и, еще не выступив из-за стены вставшего ивняка на продолговатую полянку, увидел вчерашнее: паутину и за ней уступчатые контуры ельника, так похожего на застывшую, окаменелую фигуру отца. Теперь он отметил: между упругой, колючей паутиной в бледной синеве утра виделись на равном расстоянии друг от друга столбы. Они белели, точно ободранные, без коры, стволы лесин. Уже ни о чем не думая, в закипавшей злости он вышел из-за кустов, пересек поляну и остановился перед одним из этих столбов.

Выгнув шею, секунду примерялся, потом ударил столб лбом — он свалит, сметет, повергнет на землю неожиданное препятствие. Но случилось непредвиденное. Столб оказался не похожим на ствол дерева — он не поддался, лязгнул каменной твердью. Случалось, когда приходила пора сбрасывать рога, лось терся, бил рогами и не о такие лесины и сознавал свою силу: сыпалась, бывало, трухой кора, летели щепы. А тут — странная твердь: не сдвинулась, не шелохнулась. От удара в ушах вожака зазвенело, к глазам ото лба отхлынула заволакивающая темень, приводя его в слепую накатную ярость. Такое он испытал только тогда, когда схлестнулся с тем красавцем, который свалил с пропоротым боком его отца. Но тогда он вышел победителем. Что ж, и сейчас он не отступит. И, напружинив мощную седельчатую спину, чтобы вложить в удар больше силы, он ударил со всего маху. Вместе со звоном в ушах и новой волной радужной темени, отлившей к глазам, почувствовал: тоненькая струйка крови брызнула и потекла из рассеченной кожи к глазу, заволакивая его багровой пеленой…

И он, обезумев, бил в буйстве вновь и вновь. Столб стоял — не сыпалась с него кора, не летели белые щепы, по лбу лося текла кровь, спекаясь в шерсти, звенело колоколом в голове, в ушах.

Его трясло от негодования и бессилия. Он забыл о стаде, в немом и тревожном ожидании сгрудившемся среди кустов. Распаляемый лишь яростью, он еще раз отступил на дрожащих ногах и, напрягши спину и шею, сжавшись в пружину, в два-три коротких прыжка бросил вперед грузное тело… Страшной силы удар отбросил его назад, и на секунду вожаку в проваливающемся сознании показалось — разорвалась огненная молния, треснул череп, каленая, жгучая волна боли обожгла, и, оглушая лес трубным ревом, вожак взвился над землей. В следующую секунду, рывком перекидывая тело в сторону леса, с кровавым пламенем перед глазами он ринулся прочь, перемахнул поляну, ломая кусты ивняка…

Дикий рев взбудоражил, потряс полусонный лес.

Шарахнулось испуганное стадо, замелькали среди деревьев коричневые, со светлыми подпалинами в пахах, лосиные зады.

2

Спал Петр Метельников эту ночь скверно и, прокинувшись на двухъярусной кровати по ленивому, сонному голосу дневального «Подъем», какую-то долю времени, весь в холодной испарине, сидел на ватном, сбитом матраце, скованный ярким, совсем свежим видением. «Опять всю ночь эти гонки!.. А теперь вот — припутался лось!»

Приходила во сне одна и та же картина, то, что было пережито когда-то в жизни, но в сонной коловерти в явь вплетались небылицы, и сейчас, сидя под байковым солдатским одеялом, он чувствовал, как с торопливой резкостью, будто неотлаженные ходики, отстукивало сердце.

…Широкие, приземистые на посадке гоночные машины, разноцветные и яркие — красные, синие, желтые. — и оттого будто игрушечные, нестерпимо треща двигателями без глушителей, рвались с остервенением вперед. И то ли он был с отцом, то ли нет, — непонятно. И была бушующая многотысячная толпа, усеявшая обочины дороги, холмики перед лесом, — тысячи и тысячи людей, и все они собрались тут из-за него, Петра Метельникова.

Живая человеческая изгородь ревела, бушевала, но он не слышал ничего из-за плотно сидящего на голове шлема и гулкого, как нескончаемый грохот обвала, рева двигателей, — только догадывался о неистовстве толпы по разверстым ртам, машущему лесу рук, по мельканию разноцветных флажков. Да, да, все это относилось к нему, потому что он — гонщик, он — на первой машине, а впереди финиш, и своих преследователей он чует спиной, затылком, они идут всего на колесо позади. И все его мысли, как в фокусе, — скорей, скорей к финишу, там полощутся флаги, там мельтешит, беспокойно переливается человеческое море. И странно: он видит и не видит свою машину, своего «гончака», он, Петр Метельников, весь в страшном сжатии, будто все в нем одеревенело, и только ликующее, короткое и острое слово билось и резало: «Скорей!» Тогда он — герой, тогда он — кумир этой толпы и его, как римского полководца, понесут дюжие люди сквозь восторженно орущую толпу… Но — где отец? Он был, кажется, рядом. Возможно, сзади? Какое у него лицо — радость, страх? Но ни обернуться, ни повернуть головы…

И вдруг сквозь запотевшие очки — он чувствовал, как они врезались до боли в скулы, — увидел лося… Как и откуда он появился? Лось мчался перед «гончаком», огромный, с могучим, как у лошади-битюга, крупом, запрокинув голову с шипастыми рогами. Зверь обезумел, застекленели блестящие черные навыкате глаза; пар вырывался из раздутых черно-розовых ноздрей, они будто окровавились; сверкали восковой желтизной костяные шипы рогов; мелькали ноги, из-под копыт, бивших по сухому бетону, словно по листовому железу, высекался грохот… Ни свернуть, ни объехать. Мелькают совсем рядом тарелки-копыта, лоснится, блестит, словно горячая масляная сковорода, потная шерсть, обрубок хвоста со светлой оторочкой плотно вдавлен меж округлых ляжек…

Толпа улюлюкала, свистела в неистовом восторге. Для нее это было как внезапная разрядка, как цирковое зрелище, вроде выхода забавного клоуна после сложного и опасного трюка — полета под куполом. У Метельникова словно все умерло внутри, было только ожидание конца. Секундное ожидание, равное вечности.

А лось летел среди живой человеческой шпалеры, и, когда Метельникову уже представилось — сейчас конец, катастрофа, лось внезапно с утробным ревом взвился на дыбы, рванулся с бетона в сторону, на живую человеческую изгородь. Мелькнули широкие, в волнистых наростах, растоптанные копыта. Чья-то машина метнулась в бок… Удар! Там все поплыло, завертелось. Сейчас и он… Холодок небытия, леденящий и сухой, уже опахнул лицо. «А как же отец? Где он?» И тотчас возник отец. Будто ножом отсечена мочка уха, шрам через всю левую скулу отбелен инеем — метины давней рыбацкой передряги, — лицо перекошено, голос хриплый, на срыве: «Петька-аа… раз-зява-аа!..»

Все! И вдруг — это уже и отец и не отец, и говорит он сипловато-низким голосом:

— По-одъе-ем!…

Петр сидел на кровати, чувствуя испарину под мышками, на груди, мелкую дрожь в икрах. Вскидывались на двухъярусных кроватях солдаты, выходили в коридор строиться на зарядку. Сверху свесилась кудлатая голова Пилюгина. На гусиной шее, жилистой, тонкой, кожа шершавая, будто рашпиль.

— Эх, «Одесса», сон видел — закачаешься! Шуры-муры разводил. Да такие! — Он сложил три пальца в щепоть, поднес к губам, чмокнул.

— Не валяйтесь! В строй!

Это мимо прошел сержант Бобрин, голый до пояса, в бриджах, прошел неторопливо, поигрывая на ходу мускулатурой: он весь в буграх и вздутиях. Когда-то Метельников видел бронзовую скульптуру спортсмена — из детдома водили на экскурсию в музей, — точная копия Бобрина. Он тогда не удержался, потрогал: твердо и холодно. Сержант тяжеловат, скуп на слова. Разойдется какой солдат, расшумится — отрежет: «Приказ!» или «Шум — это помехи», или «Не митинг — работа» — и отойдет. Пилюгин как-то сказал: «Привык в молчанку играть! Лесорубом был, потом — радиотехником: с деревьями да с аппаратурой не больно разговоришься!».

— С тобой-то что сегодня? Мешком во сне прибили? — спрыгнув с кровати, спросил Пилюгин.

— Ничего!

Метельников сбросил на дощатый пол ноги, натянул бриджи, сапоги. Все делал механически. Он находился под впечатлением сна, словно был это внутренний зов для него, Петра Метельникова, в общем-то безотцовщины, буйной головушки, воспитанника детдома.

Гоночные машины, отец… Что-то похожее было. Видел и катастрофу. С отцом тогда, перед войной, попал на гонку. Одна из машин на всем ходу вдруг закрутилась волчком, дважды перевернулась и взорвалась. Колеса, изуродованная рама со шрапнельным свистом разлетелись в стороны… Был и крик отца, и его перекошенное лицо. Но это тогда, в шторм, когда перевернуло «козу», и кричал отец не на него, Петра, а на Савватея, ловца первой руки. Вот откуда лось приплелся? Живого не видел, разве на картинке…

И после завтрака, во время утреннего развода, Петра Метельникова не интересовал даже капитан Карась — начальник их команды, — и солдаты не раз, легонько подтолкнув Петра в строю, допытывались, что с ним: уж не присушила ли какая или не с той ноги встал, — он отмахивался, отделывался пустячными, незначащими фразами.

Карась — маленький и вроде бы круглый: впечатление возникало и от его роста, и от торопливой, семенящей походки, и от запальчивости — он по всякому поводу вспыхивает спичкой, и любой вопрос, обращенный к нему, доставляет, кажется, капитану глубокую и острую обиду, и он «заводится».

— Что? Что надо? Только и слышишь: «Товарищ капитан! Товарищ капитан!» — повторяет он с разными оттенками, передразнивая спрашивающего. — А что капитан Карась может? Что?!

И округлое лицо его, которое он пытается сделать суровым и неприступно-командирским, багровеет от натуги и возбуждения. Результат получается обратный: солдаты перемигиваются, хихикают, всерьез капитанские строгости не принимают.

Конечно, работа у него не мед, хлопотная, беспокойная. Собрали их отовсюду: кого из частей, кого прислали военкоматы — прямо с «гражданки». Таких, как сержант Бобрин, оказалось немало — радисты, электрики, механики и вот, как он, Метельников, шоферы. Всем им сказали: дело предстоит важное. Родина требует… Когда его, Метельникова, уже получившего грузовушку, отправляли из стрелкового полка, командир автовзвода, чуть заикаясь, так и сказал: «Да-авай-те, Метельников, Родина т-требует. А машины — не такие т-там будут». Будут! Глухой сказал — услышим, слепой — увидим… Пока они всего-навсего команда, и им сказали: стройте! А что они строят, и сами толком не ведают…

То, что делалось в лесу, тщательно скрывалось, маскировалось. Об этом не принято было говорить и в их солдатской среде. Капитан Карась да и другие офицеры в каждодневном обиходе упоминали слова «объект», «луг», «пасека». Но скрыть всего просто было нельзя: Петр догадывался, точнее, наверняка знал, что тут готовится: на «лугу», где они работали, возводили колючую изгородь, под навес заводили упакованное оборудование.

Метельников догадался об этом только вчера, когда, направляясь на обед, их бригада, срезая путь, пересекла «луг» по диагонали. Да и на «пасеку» — солдаты рассказывали об этом друг другу «по секрету» — тоже завозили какое-то оборудование, заколоченное в разнокалиберные ящики. На них черной краской, по трафарету, оттиснуты изящные, на тонких ножках рюмки и предупреждения: «Не кантовать! Верх! Стекло!» Часть ящиков складывали неподалеку от «пасеки» в домике из белого силикатного кирпича, другую — сразу относили на станцию наведения: там работали бригады заводских настройщиков.

Как-то Метельников оказался возле навеса, когда сгружали очередное оборудование. Рядом с машиной покуривал плотный, в клетчатой рубашке парень. Замасленная серая кепочка, сплющенная, точно блин. «Шоферяга, свой брат!» — догадался Метельников.

— Как дела, служба? — подмигнул тот, заметив Метельникова. — Строите пасеку, луг? — Он вновь понимающе подмигнул: — Пчельник?.. Так?

— Объект, — уклончиво ответил Петр, не желая распространяться. Почти каждодневные напоминания капитана Карася: «Язык за зубами держите! Бдительность!» — сделали свое дело.

— Эх, дура! — усмехнулся парень, бросив папиросу. — Тут такие пчелки станут на лугу летать, что после от меда, какой на пасеке получат, кое-кому кишки замутит!

И довольный своим каламбуром, коротко, как чиркнул, рассмеялся, показав рядок низеньких, будто сточенных, желтых зубов.

Конечно, Петр мог бы ему ответить по-одесски — за словом в карман не полез бы, — но мысль, высказанная шофером, как-то ошеломила, непонятно почему обрадовала, и он промолчал. Потом не раз вспоминал и татуировку, и каламбур того шофера…

Вот и теперь все это промелькнуло в памяти, но отдаленно — скользнуло стороной и исчезло: возможно, промелькнуло потому, что капитан Карась что-то говорил перед строем о бдительности… Но вот капитану подкинули какой-то вопрос на правом фланге растянутого и не очень четкого строя, и капитан, будто его внезапно укололи, хмурясь и злясь, наливаясь привычной бурачной краснотой, рысцой пробежал вдоль строя, остановился:

— «Товарищ капитан, товарищ…» — раздраженно передразнивал он. — Карась вам не ответит! Не может! — И вдруг грозно посмотрел в сторону левого фланга, где среди других стоял Метельников, и резковато бросил: — Вы у меня там смотрите, начальство сегодня там!…

Будь Метельников пособраннее в это утро, он бы, конечно, заметил и ухмылки, перегляды в строю, и сдержанный, в кулак, смешок, а главное — мог бы обратить внимание на сказанные вскользь капитаном слова и на то, что тот, видно, недоспал и был потому больше, чем обычно, раздражен.

Карась тем временем весь напрягся — разошлись зевом полы кителя, — вытянулся, скомандовал:

— Смир-рр-но! Н-напра-аву! По рра-абочим местам — ар-рш!

3

Солдаты растянулись цепочкой по лесу, тропка вилась в зарослях ельника и осинника, исчезала в кустах орешника и черемухи. Переговаривались громко, но звуки голосов дробились, терялись в лесу, и тут в хвосте цепочки, где шагал Петр Метельников, нельзя было разобрать слов, какими перекидывались передние солдаты. Только разговоры и нарушали тишину леса. Для Петра Метельникова, жившего на юге, в степной полосе, первозданная тишина леса была в диковинку — все удивительно, ново, все открывалось неизведанным, новые звуки, запахи, торжественная строгость.

В другие дни Петр, шагавший с лопатой на плече, радовался бы и восхищался лесными открытиями, но в это утро мысли его занимало другое — далекое довоенное время, детство.

…Городок-крепость, древний, как бы застывший во времени. Горы прижали его к морю, ветры обвевали. Они дули с моря — жесткие, напористые — моряны или норд-весты, дули по нескольку дней кряду и наполняли грязные улочки запахами водорослей, йода, нефти, тухлой, выброшенной на берег рыбы. А когда наступали непродолжительные затишья, по утрам и вечерам тянул с гор бриз, наносил на рыбзавод солодово-сладкий дух инжира, айвы, терпкую кизячную гарь и вонь застоялых стоков.

Длинные, под толевыми крышами, сложенные из ракушечника лабазы рыбзавода лепились по самому берегу. В них и летом держалась прохлада, шедшая от цементных полов. Огромные глубокие чаны, врытые в землю, вровень, заподлицо с бетоном, в разгар путины заполняли селедкой: каспийским пузанком, черноспинным заломом и полузаломом. Прибегая к матери, Петр садился на пол, свешивая босые ноги в чан. По дощатым слегам к чанам рабочие в фартуках подвозили тачки с уже уснувшей рыбой, опрокидывали их. Внизу, в чанах, обутые в тонкие резиновые чулки, в белых робах, таких, как у пекарей, женщины проворно, укладывали селедку рядами, засыпали сверху крупной сизовато-серой солью. В лабазе мешались запахи сырой рыбы, соляного тузлука, лаврового листа, перца, корицы — засолы делались самые разнообразные. Женщины, работая, переговаривались, переругивались, после перебранки согласно затягивали негромко, тягуче песню.

Он смотрел чаще всего на двух женщин: на свою мать и на Ульку, которая называлась кумой — была вроде бы родней. На мать — с теплом и жалостью, на ту, вторую, — со скрытой мальчишеской злобой. Мать — хворая, у нее, как он слышал краем уха, какие-то неведомые «женские». Она худая, так что платья, когда принарядится, висят на сухой, тощей фигуре мешковато, уныло, ровно косой парус в полный штиль. Рот ее с боков брали в скобочки две страдальческие складки, а в темных глазах — горечь, и сын с щемящей тревогой ждал: вот-вот не выдержит, выплеснут глаза со слезами материну скрытую тоску и боль. Улька — полная противоположность: так и пышет здоровьем, бабьей броской красотой, и Петька отворачивался, когда она взглядывала на него. На Ульке — роба в обтяжку на налитой, складно сбитой фигуре, да и спецовка вроде как другая — белая, чистая, а косынка даже накрахмалена. Округлые икры натягивают пузырями штаны. Резиновой, должно быть, упругости груди топорщатся с бесстыдной лихостью, словно им тесно и они рвутся на свободу. Она — холостячка, овдовелая баба: года три назад захватил рыбачью «козу» в море жестокий шторм — пошел Улькин Савватей рыб кормить. Был он невзрачный мужичишка — маленький, кривоногий, лицо морщинисто-глинистое, нос мослаком торчит, весь в мелких кровяных жилках. Детей у них не осталось — на рыбзаводе поговаривали! Улька неспособная, пустая.

Случалось, в лабаз наведывался отец — в свободные от выходов в море дни. Большой, в зюйдвестке и брезентовой, с крылышками на плечах, куртке, промасленной олифой, жесткой, звеневшей, точно жесть. Бахилы, мягкие сапоги из сыромятной кожи, он не носил, как другие моряки: на ногах у него добротные, из вытяжки (без швов на передах) сапоги, высокие, под пах, с раструбами, блестят, обильно смазанные топленым тюленьим жиром. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь смотровое окно в плоской крыше лабаза, освещали его — рыжие, густые, в завитках волосы на крепких руках, щетина на подбородке вспыхивала блестками красного золота. На щекастом лице отца, обветренном, подпаленном солнцем, пахнущем, как весь он, морем, водорослями, смолой, будто только явился водяной, играла рассеянная улыбка, как бы говорившая: «Зашел я к вам ненароком, по пути, хотя вы-то все догадываетесь — не случайно…»

Обращался к женщинам вроде бы шутливо, беспечно:

— Бог в помощь, бабы! Рыбка к рыбке, девка к девке…

Улька порывисто распрямлялась на дне чана. Вся подобравшись в пружину, полоснет из-под густой опушки ресниц сощуренными глазами:

— Че ходить-бродить, кум? Полезал бы сюда, авось не съедим — не кусучие! Без мужского духу — тоска! Верно, бабоньки?

Отец вроде оправится от неловкости — пойдет подшучивать и скалиться. А Петька вспомнит: подвыпив в компании, отец всякий раз срывался с лавки на пол, бросался вприсядку, выдыхал из себя с какой-то злой веселостью:

Свари, кума, судака, чтобы юшка была…

Затягивал он почему-то песню не с начала, а всегда вот с этих слов — резко, громко. И начинал в упоении и непонятной радости выделывать ногами такие кренделя, что в мелкой дрожи колотились фанерные перегородки длинного коридорной системы дома, стол с закусками и бутылками звенел, и у Петьки захватывало дух от гордого ликования. В такт танцу у отца вскидывались штормовыми гребнями волосы, багровело, наливалось кровью лицо, покрывалось бисеринками испарины. Он наскакивал, шумно тянул упирающуюся, разряженную в шелк Ульку. У самого глаза — как у дьявола:

Эх, юшечка, кума-душечка!..

Мать за столом замыкалась, темнели в печали ее глаза, скобочки у рта прорезались глубже.

…Поболтав с бабами, отец покидал лабаз, шел на берег, под навесы, где его, кормщика, дожидались рыбаки — тут на вольном ветерке сушились снасти, переметы на красную рыбу, — и присаживался к деревянному станку затачивать напильником крючки.

— Не трожь, ты!.. — со злостью роняла в сторону Ульки мать, когда отец уходил. И Петька с ужасом и ненавистью, поднимавшейся в нем к Ульке, чувствовал, что мать побаивается куму: говорит, не глядя на нее, и еще проворнее складывает селедку — рядок в рядок.

— А чего ж не трогать-то? — подбоченится та и рассыплется грудным смешком, будто есть у нее какая-то тайна, ей одной известная. — Чай, не вещь, не куплена! Да и то, Верка, такого-то героя на одну тебя!

— Стыдилась бы… — И мать косится на Петьку.

Иной раз Улька пыталась погладить Петькины выжженные солнцем, белые, будто меловые, вихры. Рука у нее мягкая, горячая. Он откидывался от этой ласки, как от каленых углей.

Но то правда — отец герой, ничего не скажешь. По левой стороне, через щеку, чуть наискосок, у него шрам, ровный, аккуратный, как ножевой. И как ножом отсечена, тоже наискосок, словно продолжение шрама, мочка уха — метины того, что разыгралось на глазах у Петьки.

Много раз приставал Петька к отцу — канючил, чтобы взял с собой на «козе» в море. Тот не соглашался, находил всяческие отговорки: по неписаным рыбачьим законам в море не брали женщин и детей — дурная примета, наклик беды. Но то ли оттого, что сын долго приставал, то ли по иным каким соображениям — Петьке не дано было знать, — однажды отец с вечера объявил: завтра пойдем в море.

«Козы» выходили до рассвета, со вторыми петухами. Вызвездившееся небо предвещало добрую поводу, а моряна, дувшая до этого три дня, — надежду на крупный улов красняка: море проштормило на всю глубину, до дна, и взбушевавшиеся донные течения нанесли на крючки переметов неповоротливых увальней — осетров, севрюг, белуг.

Кливерный парус, а попросту — кливер, с черной меткой под верхним концом реи, упруго надувался свежим бризом; море в предрассветной мгле было темным и притихше-опасливым; у берега, тревожно успокаиваясь после шторма, оно крутыми волнами раскатно, глухо бухало в подмытый песок и ракушечник — словно без устали работал заводской пресс.

Ходко шла «коза» с бортовым номером «8», выведенным белой краской по черно-смоляному конопатому носу; к восходу солнца она оставила далеко позади две другие лодки: остроконечные треугольники парусов маячили на горизонте, будто белые обелиски, выросшие прямо из воды.

Солнце поднялось неласковое, сумрачное, растворилось в молочно-кисельной мути, а слева, на северо-западе, по кромке неба растекся сизо-красный кровоподтек, откуда пахнуло холодком. Внезапно оборвался, улетучился бриз, фиолетовые густые тени длинными полосами легли на воду, и сразу море стало щетинисто-злым. Пришлось перекладывать парус. Савватей и Ахмедка, ловцы первой и второй руки, быстро перевели нижнюю рею, перебросали на другой борт грузовые мешки с песком. «Коза», кренясь, трудно шла навстречу набиравшему силу норд-весту. Рыбаки тревожно и скупо перекидывались фразами, и Петька понял; норд-вест сорвался нежданно. До буя, до снастей оставалось миль семь, и обе «козы», отставшие и маячившие на горизонте, повернули назад, к берегу, их паруса стали меньше, приземистее и в туманной наносной мути чуть виднелись, расплывчато, нечетко.

Отец, почти все время молчавший, презрительно фыркнул:

— Дед Мачулка да Пашка-конек!.. Не ровня… Успеем! Снимем ближнюю «трехтысячку» — с рыбой будем. Еще новые поставим.

До буя — осиновой, с пучком рогожной мочалы двухметровой палки, привязанной к трем стеклянным бутылям-шарам, — добрались уже в крепкий шторм: море ходило ходуном, все в белых барашках. Кое-как зацепившись за буй, принялись вытаскивать со дна, с двадцатиметровой глубины, перемет. Отец с трудом направлял лодку. Савватей и Ахмедка тянули мокрый перемет, обжигавший бичевой руки, складывали на дно, лодка оседала, рыскала с гребня на гребень. Рыба попадалась. С десяток осетров и остроносых севрюг с бело-желтыми подпузьями, изгибаясь и разевая круглые, дырчатые рты, валялось под передней банкой. Лежала и белорыбица — с чистой, серебряной чеканки чешуей, с круглыми, в красных ободьях вокруг темного зрачка глазами — нежная рыба, она уже уснула вечным сном. Свистал в снастях ветер, позванивали тоскливо роликовые блоки на мачте, терлись и скрипели реи, лодку вот-вот могла захлестнуть волна.

— Михаил! Бросай надо! Бросай! — с перекошенным от напряжения лицом, обернувшись к отцу, кричал Ахмедка. Вертелись, как на огне, угольной черности, навыкате глаза.

— Кум, верно… Кончать надо…

— Черт с вами, бросай!

Перемет отхватили посередине топором, нарастили кое-как якорь и с буем выбросили за борт, в кипень моря. Отец заложил руль круто к берегу, заложил в суровой и злой молчаливости: проклятая спешка — размотает снасти, оборвет, унесет — стыда не оберешься, насмешек. Примолкли и рыбаки, присев и отжимая мокрую до нитки одежду: фуфайки, рубахи, зюйдвестки. Ахмедка сбросил с себя все до пояса — тело коричнево-сизое от загара. На груди на грязной, засаленной тесемке болтается крестик — крещеный татарин.

Вокруг лодки кипела, шипела и пенилась, точно в огромном чугуне, ядовито-зеленая вода, пугая бездонностью. «Козу» то швыряло на гребень волны, выносило на высоту трехэтажного дома, то бросало вслед за этим в пропасть, ставя почти отвесно, торчком. У Петьки, забившегося на дно под банкой, синюшного от подступившего приступа тошноты — он уже «стравил» не раз, — сердце падало тоже в неизвестную пропасть. Переворачивались небо и море. Он судорожно цеплялся за деревянные ребра лодки. От страха, холода не попадал зуб на зуб.

Сначала не было видно земли: отец, сидя на корме, не выпуская прави́ло, держал «козу» строго по волнам — другого выхода не было, могло опрокинуть. Яростно стекали брызги по отцовской зюйдвестке, мокрой, блестящей фуфайке — безрукавку он отдал Петьке. Кливер теперь был приспущен и подвернут снизу в тугой толстый валик.

Зеленоспинными горами переворачивалось море. Лодка осела по самую кромку борта, и только, пожалуй, еще вершилось чудо да делало свое дело искусство отца, — волны не захлестнули ее. Сидя на корме, отец чародействовал: коротко отдаст команду, выберет или отпустит галс, правило ходит в его руках ходуном. Уже выбросили в море, за борт, гору мокрого перемета — все это по тревожному, как заклинание, скороговорчатому крику Ахмедки: «Бросай надо, бросай!» Потом выкинули и рыбу. И странно, Ахмедка схватился было в последнюю очередь за красавицу белорыбицу, но вдруг дрогнул, кинул ее обратно на дно лодки. И тогда отец Поддал ее носком сапога. Рыбина блеснула над водой, точно новенькая серебряная поковка…

Железными ковшами жилистый Савватей и Ахмедка — медный крестик прилип к волосатой коже — раз за разом выплескивали мутную, грязную воду за борт. Ахмедка, не переставая, костил отца! «Пошто взял мальчонку? Бога злил? Хреста на тебе нету, шайтан! Уйду от тебя, бросай буду…»

Отец словно не слышал его ругани: не первый раз подобным образом грозится Ахмедка, а где найдет такого удачливого, смелого кормщика?

Полоска земли — средняя банка — открылась внезапно: выходит, лодку отнесло далеко от рыбзавода, километров на пятнадцать. Здесь шла подводная каменная гряда, и море бушевало и кипело, как в котле, волны разбивались, путались, и лодку уже невозможно было держать по носу. Отец кричал: «Грузи левый! Грузи правый!» И рыбаки озверело бросались от одного борта к другому. Волны с ожесточением били и захлестывали, лодка оседала больше. Отец — весь мокрый, лицо свирепо.

— Пояса!.. Где пояса? — загремел он. — Ахмедка, почему не положил? Убью стерву на берегу!

Брезентовые пояса, напоминавшие широкие охотничьи патронташи — в их трубках зашита измельченная пробка, — рыбаки по негласному уговору редко брали в море: неприлично.

Лодку швыряло, точно щепку, как если бы отец выпустил из рук прави́ло, он же орудовал рулем по-прежнему. Петька, измученный, лежал, привалившись к жесткому бунту каната, И вдруг — резкий, надтреснутый голос отца:

— Петька, сюда! Живо!

Когда Петька поднялся, отец, нащупав левой рукой под мокрой брезентовой курткой кожаный широкий ремень, рванул его, прокричал, перебивая свист ветра:

— Пристегивайся! Живо! Ко мне…

И тут же «козу» швырнуло, крутнуло юлой. Волна ахнула в открытый ее борт, и Петька услышал последнее — жуткий, на визге, крик отца:

— Парус!.. Рею вниз! Савватей, раззява, твою мать!..

И какая-то могучая сила рванула Петьку из лодки, за борт, увлекая вместе с ним в пучину туго, накрепко привязанного к нему ремнем отца…

Только после, на берегу, куда отец выплыл с сыном и когда обоих рвало зеленоватой горькой водой, Петька увидел: у отца отсечена мочка уха, а на щеке зияла рубленая кровавая рана, — видно, от удара реи. Она-то и вышвырнула их за борт…

Исполнить свою угрозу — убить Ахмедку — отцу не довелось: ни Ахмедка, ни Савватей не выплыли, только сила их кормщика совладала со стихией.

А потом — война. Отец ушел весело, как на дружескую пирушку, — с котомкой через левое плечо, сказав простое «до свидания». В сорок пятом пришла похоронная. Мать слегла и не встала. И он, Петька Метельников, с той поры помытарился по разным детдомам — где не бывал! — а после войны судьбина закинула в Одессу…

4

Он не заметил, как, поглощенный воспоминаниями, отстал: солдаты перекликались в тишине леса, видимо, уже за поворотом. Подумал — от сержанта Бобрина влетит! «Работать — не жениться, нечего торопиться?» Это любимые слова сержанта, и говорит он их просто, без обидной иронии, а потому выслушивать их тяжелее и горше. «А ведь можно срезать угол и раньше всех выйти к тому лосю, где вчера ставили колючую проволоку». На секунду представился причудливый контур: из густого ельника вырастала фигура — вздыбленное туловище, закинутая голова лесного зверя, ветвистые рога… Пилюгин, откидывая на палке очередной моток колючей проволоки, первый увидел лося: «Смотрите-ка, сохатый!»

Решительно свернув с невидимой тропки, Метельников продрался сквозь цепкие кусты ежевики, пересек сырую низину, осинник и ступил на одну из дорог «луга» — обвалованное земляное полотно с заровненными, аккуратными бровками. Четкие рисунчатые, попарно сдвинутые следы от скатов, вдавленные в песочно-рыжую землю, тянулись двумя лентами по прямому полотну. Это была боковая дорога, и Метельников, подумав, что машина прошла совсем недавно (судя по широким следам, тяжелая машина), еще смутно догадываясь, зачем она тут, и даже немного волнуясь от какого-то предчувствия, ускорил шаг. Влево уходило ответвление, и Петр увидел: ленты следов свернули туда. Дойдя по мягкому грунту до поворота, он оторопело остановился: метрах в пятидесяти стояло человек десять офицеров и штатских, видно начальство. Они что-то обсуждали. Вдоль бровки в цепочку легковые машины — три «Победы» и «ЗИМ». А ближе к повороту, где стоял Метельников, он увидел то, что и поразило, и заставило остановиться. Не машина, сверкающая лаковой зеленью кабины и новенькими еще черными скатами, не длинный ажурно-легкий металлический прицеп, чем-то напомнивший двуколки, в которые запрягают рысаков на ипподромных бегах, — нет, не все это, что в другое бы время поразило воображение, а вот то, что в открытую лежало на прицепе… Ракета! Бело-серебряной сигарой, чуть приподнявшись на своем ложе, вытянулась она во всю длину прицепа, опиравшегося на тарель тягача. Остроконечный нос ее с маленькими, словно недоразвитыми крылышками вымахнул вперед над кабиной тягача. И вся она, поджарая, порывистая, ослепительно, до рези в глазах, сверкала. Метельников невольно зажмурился на миг. Сверкал размытым блеском корпус, бездымным пламенем горели треугольные крылья — плоскости позади и отростки — рули, — будто ракету под утренним солнцем, под косыми лучами, полоснувшими поверх деревьев на площадку, облили расплавленным серебром.

Группа людей медленно отошла от ракетного поезда в глубину площадки. Глуховато рыкнул двигатель, и тягач дал задний ход, попятился. Прицеп с ракетой катился дутыми колесами прямо к установке. Метельников только теперь увидел это приземистое металлическое сооружение. Кто-то тотчас выкрикнул: «К бою!» — и четверо в черных комбинезонах выбежали из леса, бросились врассыпную вокруг прицепа. Тягач откатился и, набрав скорость, промчался мимо, без кузова, со скошенной позади металлической тарелью. Теплый бензиновый запах ударил в лицо Метельникову.

От прицепа с ракетой посыпалось торопливо:

— Готов!

— Готов!..

И, словно боясь отстать от этих скорых коротких докладов, уже знакомый командирский голос бросил:

— Подъем!

Взвизгнул, захлебнувшись, электропривод лебедки и ровно заработал. Вздрогнул прицеп, и нос ракеты медленно поплыл вверх.

«Так вот зачем капитан Карась последние дни торопил нас с проволочным ограждением! — мелькнула у Метельникова догадка. — Конечно же, такую штуку надо скрывать от посторонних глаз».

Не спуская взгляда с ракеты, все выше вздымавшейся на установке, Метельников пошел по бровке прямо к людям, стоявшим на площадке.

И может быть, потому, что внимание всех на площадке было тоже занято ракетой, на Метельникова никто не обратил внимания. Над всеми в группе на целую голову возвышался узколицый в плащ-пальто генерал.

Ракета вздыбилась, щелкнул и выключился привод, маятником ходил из стороны в сторону нижний, свободный конец ракеты; и, наверное, от этого на секунду показалось: нос ракеты в свежей утренне-шелковистой голубизне неба медленно заваливается. «Закрепляй», — спокойно скомандовал тот, кого Петр раньше не видел, но чей голос слышал, — им оказался невысокий, скуластый, безбровый сержант в черном комбинезоне, таком же, как и на всех солдатах. Номера бросились стремглав к установке, двое удерживали корпус ракеты, третий быстро крутил ручку подъемника.

— А расчет работает — любо посмотреть! Не оправдываются, Борис Силыч, опасения!

Тот, к кому обратился генерал, был штатский, в распахнутом светлом габардиновом макинтоше, молчаливый, как оценил Метельников, — шишка. Под темным костюмом — белая рубашка. Он с торопливой, извиняющейся улыбкой проговорил:

— Да, да, признаться, восхищен.

Рядом, тоже штатский, в шляпе и плаще, повернулся, будто его ненароком укололи:

— Но, Борис Силыч, генерал Сергеев забывает — расчет особо тренирован! Как будет с другими — посмотрим!

— Да, да, тоже резонно.

— Научим! — сказал генерал. — Солдат наберем молодых, грамотных — орлов! Подойдем поближе. Кстати, успели записать, Алексей Васильевич? — обратился он к подполковнику, ближе всех стоящему к ракете.

Подполковник что-то ответил — Метельников не расслышал, потому что все двинулись по площадке, и тут генерал сразу увидел его. Метельников испугался: вот сейчас спросит, откуда и зачем… Генерал действительно остановился, спросил:

— А вы что здесь делаете, товарищ рядовой?

Он цепко, пристально оглядывал Метельникова — рабочую гимнастерку, бриджи в пятнах и засохшей грязи, лопатку с длинным черенком. Метельников, весь подбираясь по-военному, опустил лопату к ноге, точно винтовку.

— Строим… — проговорил он. — Проволочное ограждение, товарищ генерал…

— Та-ак, — протянул генерал. — Нравится? — Он кивнул на ракету.

— Нравится! — Метельников осмелел, сам не зная почему. — Говорили — на такое дело нас… Собрали с миру всяких «спецов»…

— Уже? Собрали? — с удивленной, искренней радостью воскликнул генерал и повернулся всем корпусом к Борису Силычу. — Видите, мы, военные, не подведем! Не подведите и вы!

— Стараемся! — с хитринкой улыбнулся человек в макинтоше. — Но ведь… как говорится, и самая красивая женщина не может дать больше того, что имеет.

— Браво! Отлично! — подхватил штатский в шляпе.

«Точно, шишка важная, ишь как этот ему поддает!» — подумал Метельников о человеке в макинтоше, еще раз взглянув на его чисто выбритое лицо. Генерал коротко рассмеялся:

— Сказано крепко, Борис Силыч!

Засуетились, заподдакивали другие. Но Борис Силыч, как бы защищаясь, с наигранным смущением замахал короткопалыми белыми руками:

— Не я, не я! Классика! Кажется, Флобер… А «Катунь» предъявим в установленные правительством сроки.

Генерал повернул голову к Метельникову:

— Вот видите! Все будет — обещает! А это… большой человек! — Кивнул в сторону Бориса Силыча.

Метельников не заметил, как перед ним оказался тот, с тетрадкой, подполковник.

— Как ваша фамилия?

Голос у подполковника мягкого тембра. Петр обернулся, оторвав взор от ракеты и людей, окруживших ракету плотным кольцом, и, в замешательстве не поняв, о чем его спросили, скороговоркой зачастил:

— Извините… Шофер… Машину увидел, товарищ подполковник…

— Шофер? Фамилию у вас спрашиваю.

— Метельников. Метельников, товарищ подполковник!

Может быть, ему только показалось — подполковник вроде бы вздрогнул, но его позвали:

— Алексей Васильевич!.. Фурашов!

— Сейчас! — откликнулся подполковник и взглянул на Петра: — Метельников, говорите?

— Так точно!

— Сами… не с берегов Каспия?

Вопрос задал будто с опаской, но смотрит твердо, испытующе.

— Мальцом жил… А вы тоже, товарищ подполковник?

— Нет, нет!.. Вы свободны!

Метельников повернулся, чтобы уйти. Только сейчас, пожалуй, он ощутил всю неловкость случившегося: влез, сунул нос, куда не следовало. Как случилось? Да все та машина — шоферская струнка. Даже вон подполковника, кажись, чем-то смутил. Деликатный, видать. Как его? Фурашов вроде…

Шел он быстро, вспомнив и другое: солдаты теперь на месте и уж тут-то не миновать — влетит как пить дать от сержанта Бобрина.

А Фурашов стоял, не двигаясь с места, точно какая-то тяжесть приковала его ноги к утрамбованной площадке. Глядел вслед уходившему солдату. «Метельников?! Неужели?.. Да нет, не может быть, простое совпадение! Сержант артдивизиона Метельников… А почему бы этому пареньку не быть его сыном?.. Случилось с сержантом в конце сорок четвертого… А этому Метельникову лет двадцать. Так? Вполне может. Или… совпадение? И — фамилия, и место жительства? Спросить бы имя-отчество. Того Метельникова звали Михаилом…»

…Над головой звезды. До них, если бы протянуть руку, пожалуй, можно и достать. Взять в ладонь, зажать. Интересно: какое было бы ощущение — ломящего холода, как от обломка льдинки, или чего-то остро-обжигающего, как от выстрелившей из горна окалины? Странно: они, будто живые, мешаются, роятся… Или это только в глазах, от потери крови? Нет, теперь она не бьет фонтаном, а еле просачивается из-под пальцев. На шее он ее не ощущает, а за воротником, у лопаток, остыв, пропитав рубашку и тонкую шерсть гимнастерки, она мерзко холодит. Во всем теле, — расслабленность, и кожу щекотно покусывает, будто ее усеяли красные злые муравьи-дуплятники, чьи колонии он когда-то разорял…

Роятся звезды. А что сказал сержант Метельников? «Лежите, товарищ комдив, я сейчас, сейчас… Вы только лежите!»

Темнота поглотила его. Лежать? Вот так? Чувствовать, как холодеет все, и ждать?

Бой ушел. Откатился. Туда, куда он лежит головой и откуда сначала его тащил сержант Метельников, а после он полз сам. Полз? Скорее барахтался на месте, а теперь, обессиленный, затих. Там — перестрелка. Он не видит ее. Перед глазами одно дрожащее, как студень, небо. Не видит, но по сухому треску автоматов, утробному «бу-бу» пулеметов, по шлепающим с придыханием — «гах-гах» — минам, по тревожным и бледным отблескам ракет догадывается: еще идет бой, наверное, наши спешно залатывают прорыв. Сотни… нет, тысячи раз он видел подобное. Ему не надо и смотреть, чтоб все представить до мелочей: откуда-то из темноты, из самой преисподней, взметываются осветительные ракеты, мертвенно-желтый свет, торопливо разгораясь, заливает землю, потом так же торопливо тускнеет и гаснет. И — новая ракета… И кто-то невидимый, растревоженный вспышкой, озлясь, начинает суматошливо частить: «бу-бу-бу», «трр-трр-трр», «рра-рра», и светляки, просекая темень, мечутся над самой землей, летят, прочесывая каждый метр, навстречу друг другу: где он, нарушивший их покой?

Да, там бой, но вокруг него, Фурашова, лежащего одиноко среди травы, такая тишина, будто мир вернулся вспять к тем временам, когда на земле не было ни одного живого существа. Но бой, конечно, плюгавенький, о нем не напишут в газетах, он будет значиться лишь в сводках: «Шли бои местного значения». Но для него и сержанта Метельникова и, может, еще для других, безвестных, он имеет значение. Какое еще!

Смешно, что в такую минуту на ум вдруг приходит вот это…

Днем из санбата прибежала в бюргерский дом Валя. Расплакалась: привезли майора, ампутировали ноги, он то матерился, то, затихнув, просил пристрелить… Погодя спросила: когда ему, Алексею, на передний край? «Через пять минут. В батальон Сухорукова». — «На Зееловские высоты?» — «Туда».

Она порывисто взяла его руку, и он с болью ощутил — пальцы ее с просинью нечетких, будто растекшихся жилок были холодными. Заговорила торопливо, волнуясь: «У меня плохое предчувствие, Алеша! Случится что-то с тобой. С этих высот — все больше раненые. И тот майор… Не ходи, Алеша! Не ходи…» Он сказал ей со смешком, что она чудачка, что у нее это от нервов, что скоро войне конец и все будет хорошо!..

«Будет хорошо!» — с иронией повторил он, возвращаясь от воспоминаний к действительности. — Конец войне, да не для всех». Сколько он уже так лежал, не двигаясь, в какой-то ямке или канаве, на жестковатой сухой траве? Пахло чебрецом, острой полынной горечью, кашкой, — кажется, ее метелочки щекотали левый висок, — пресно-толокняной сладостью неостывшей земли. Тошнило. Наверное, от потери крови. Да и вот это ярко-оранжевое полотно перед глазами. Оно бесконечно плывет, словно лента конвейера, и на нем вспыхивают черные искорки и штришки. Будто стальной стержень проткнул черепную коробку — ломотная боль и звон растекаются от затылка. В сапоге — липкое, влажное — кровь. Нога задубела, в нее, будто в бабку-биток, налили свинца.

Да, детство, бабки… К черту слюнявые воспоминания! Они, наверное, приходят перед смертью, перед тем, как человеку отправиться без пересадки туда, откуда никто не возвращался. А он еще поборется, он поползет, вот только несколько минут отдохнет, только умерится тяжкое, прерывистое дыхание, выровняется стук моторчика в груди да, может, перестанут роиться, мельтешить звезды… Эх, если бы не эта левая рука, не адская, в голову, в мозг отдающая боль, если бы опереться на руку. Не рука бы — и горя мало! Она висит, как плеть. Может, просто на рукаве гимнастерки? Хоть бы действовали пальцы, тогда можно было бы освободить на секунду правую, сдавив пальцами левой руки рассеченную, как лезвием бритвы, сонную артерию. Да, да, в его положении лучше две целые руки, чем две целые ноги… К черту все «если»! Надо двигаться, ползти… Метельников?! Придет ли он, вернется ли? Пулеметная, автоматная трескотня там усилилась, все чаще рвались мины — «гах, гах»… И одна за другой ракеты озаряли впереди краюху неба дрожащими отблесками. Ползти!..

Фурашов попробовал опереться на левый локоть, чтоб, повернуть тело на отлогий скос канавки, но рука сухо хрястнула, боль сковала, прострелила до сердца. Невольно, забыв, что правая рука его, закостенев, сжимала сонную артерию, уже было отдернул ее, но сознание сработало в миг — он только уронил голову, приглушенный стон бессилия сорвался в темноту. Всего секунду он дал себе роздыху, чтобы утихла боль, и снова попробовал подняться, стараясь передвинуть грудь на скос — после будет легче перетянуть ноги. Но боль стала еще сильнее — ударила в ногу, руку, голову. Опять ткнулся лицом в траву, в духовитую теплую землю.

Сколько он так потратил усилий и времени — минуты, часы, — он не знал. С отчаянием понял: ослабевшее, вконец изнемогшее тело не вытащить из канавки. Дышал тяжело — ртом хватая воздух вместе с соленым противным потом, сбегавшим на распухшие, немеющие губы, Неужели — все? Конец?

Было только сознание, но и оно вроде бы сжалось, свилось в маленький комочек, величиной с моток штопальных ниток, и, будто отделившись от плоти, плыло в воздухе. Возможно, этот комочек такой же зеленоватый и прозрачный, как тело гусеницы? А красные муравьишки все злее, с остервенением впиваются в кожу…

Однако что же было потом, после ухода Вали? Как все случилось? Не вспомнить уже? Угасает сознание, этот комочек? Нет, нет. Что же все-таки случилось? Ах, да! Сначала на наблюдательном пункте была странная тишина, будто их посадили под стеклянный колпак — звуки не проходят, но все видно: окопчик с ячейками, ольховый накатец-козырек тут, в центре, для него, командира дивизиона; коротенький, с двумя коленцами, незаконченный, всего штыка на три, ход сообщения (ночью докопают!); наблюдатели, вычислители, перископическая буссоль. А впереди, на взгорбках высот, — цепочка немецких окопов. Удивительно — не мелькнет каска, не блеснет осколком зеркальца объектив бинокля, будто окопы опустели, все живое вымерло. Да, все это видно, а тишина жуткая — звуки остаются за невидимым стеклянным колпаком. Он знал: такая тишина — предвестница недоброго. Почему они молчат? Наши — тут ясно: строгий приказ — боеприпасы беречь. Синие сумерки надвигались оттуда, из-за немецких окопов, медленно, нехотя.

А потом…

Скрежетнул утробно, будто дверь на ржавых петлях, «иван» — шестиствольный миномет, его тотчас заглушил разорвавший тишину гром слитных выстрелов. Сколько ударило орудий — он в первую секунду не мог бы сказать даже приблизительно. Над нашими окопами, впереди и справа, где на прямой наводке стояла батарея длинноствольных 76-миллиметровок, взбрызнулись султаны взрывов, дымная ядовито-черная заволочь окутала все. Может, ему всего лишь показалось: в сумеречной редкой синеве над батарейной позицией взрывом подбросило пушку — точно игрушечная, она подкинулась в воздух, медленно повернулась колесами вверх, раскинув станины, точно руки. И осела в дым. Алексей успел тогда подумать, что начался артналет (недаром стояла проклятая тишина!) и надо принять меры по защите всего НП — убрать в щели разведчиков, вычислителей и, может, приготовиться к обороне… Все это успело только промелькнуть в голове. В следующее мгновение — острый, на пределе, взвизг снаряда, глухой удар в угол НП, взрыв, сотрясший землю, султан брызнувшей земли, ядовитая гарь тротила, горячий, будто утюгом, ожог шеи, удар о стенку прохода, бросившийся к нему сержант Метельников…

И следом — новые взрывы. Кажется, снаряды рвались всюду — впереди, позади, по сторонам. Одна очередь беглого огня. Все это он успел понять, больно ударясь о глинистую стенку и падая на дно прохода.

А потом…

Были танки. Они шли деловито, как-то даже картинно выплывая из-за откоса — на пятнистых, камуфлированных боках отчетливые черно-белые кресты, — и так же деловито, короткими очередями пулеметов, постреливали по перебегавшим впереди них солдатам.

Он лежал с Метельниковым в стороне. Лежали молча — словами ужасному не поможешь. Сиплое, тяжелое дыхание сержанта Алексей слышал рядом: эти двести метров от НП — вытащить его, Фурашова, из-под танков — достались сержанту нелегко.

Потом Метельников тащил его еще неизвестно сколько, обхватив под руки, ползком, задыхаясь, и прерывисто, будто в бреду, рассказывал — возможно, чтоб отогнать страх от себя и от него, — о жизни своей, о доме, как ходил на «козах» по Каспию за красняком, о сыне Петьке, смышленом и тоже рыбаке. Метельников — здоровый балагур и весельчак с отсеченной мочкой; нередко солдаты отдавали ему свои сто граммов. За что тот, бывало, играючи перекидывал машину-другую снарядных ящиков, выгружал их в ровики и вскрикивал, как пел: «Свари, кума, судака, чтобы юшка была!»

А потом… К черту «потом»! Теперь — все! Тот комочек теплившегося сознания растворяется, угасает. Все эти «гах-гах», «бу-бу-бу» уплыли, ушли, воспринимаются как в тяжелой дремоте. Так наступает смерть? Сначала исчезает ощущение плоти, затем тает, будто щепотка снега на ладони, сознание? Как все, оказывается, просто. Поразительно просто…

На короткое время он утратил сознание. Очнувшись, услышал близкий, очень близкий, родной голос. Ваяя?! Да, это ее голос. Но откуда она здесь? Глупости, конечно. Она ведь там, у себя в санбате, в бюргерском доме, в комнатке с фигурной решеткой на окне. Галлюцинация. Все, значит. Конец…

Да нет же, нет! Он со стоном дернулся, разлепил тяжелые веки. Она была перед ним, она, Валя!

— Алеша, Алешенька… Держись. Я с тобой. Миленький! Нашли… И Метельников здесь. Спасибо ему… Теперь на носилки…

— Алексей Васильевич! — позвали его из группы, окружившей установку. — Ждем!

— Да?.. Иду! — Фурашов огляделся — солдата на дороге уже не было.

— Что с вами? — спросил генерал Сергеев.

— Да вот — солдат…

— Заблудился, кажется, чудак…

Фурашов не расслышал этой фразы.

Солдаты оказались уже на месте: накануне вечером в самой чащобе, в почти непролазной заросли кустарникового березняка, не дошили ограждение. Но пока все сгрудились на небольшой полянке — одни стояли, другие разлеглись на траве, — не приступали к работе: болтали, «смолили» папиросы — был законный перекур. На Метельникова не обратили внимания, только сержант Бобрин — он сосал окурок тоненького «гвоздика» и делал это, как всегда, серьезно и сосредоточенно, — покосившись, буркнул:

— В трех соснах заблудились? Отстаете…

Петр не ответил — не знал, что отвечать, да и Бобрин сказал скорее это по привычке.

Бросив лопату на землю рядом с красновато-ржавыми мотками колючей проволоки и штабелем бетонных белых столбов, Петр, еще чувствуя какое-то беспокойство, тоже собирался было закурить, как вдруг из-за кустов орешника, от проволочного ограждения, терявшегося в чаще за полянкой, донесся возбужденный голос Пилюгина:

— Эй, братва! Давай сюда! Гляди-ка, ночью гость наведывался — проверял загороду.

— Какой еще гость? — недоверчиво спросил Бобрин и, откинув папиросу, пошел за кусты.

Пошли, отпуская шутки в адрес Пилюгина и неизвестного гостя, несколько солдат, и, будто подтолкнутый внутренним порывом — посмотреть, что там, — Метельников, так и не закурив, тронулся за ними.

Возле проволочного ограждения Пилюгин оживленно, волчком крутился, показывая на траву и взрытую вокруг землю.

— Гляди! Ясно, лось, сохатый! Следы — сковороды, не иначе, самец, перестарок!

— А вот на столбе… Смотрите, кровь, шерсть! — воскликнул один из солдат, и Метельников, шагнув, тоже увидел на боковинке столба два засохших бурых пятна, потечную спекшуюся струйку крови и рядом темно-рыжие шерстинки.

— Где? Где? — Пилюгин протолкался, восторженно воскликнув: — Во, еще клок шерсти на проволоке! На крепость, видать, сохатый пробовал нашу загородку!

Он юркнул от столба к кустам орешника, переломился к земле худой фигурой.

— Во, в мах пошел! По ведру земли вывернул копытищами! Куст в лежку… Силен! Ранился — и деру! Вот еще следы — стадо, значит, целое.

«Ранился — и деру!.. Сохатый… Стадо целое», — не отходя от столба, сам не зная почему, беспокойно повторял про себя Метельников, глядя, как Пилюгин рыскал среди кустов орешника. «И к чему бы приснился тот сон?»

— Во небось одурел, во взревел!..

И Метельников явственно увидел того лося: он вскинулся перед глазами на дыбы в страшном, диком броске, черный, с желтизной глаз скосился в застывшей лютости, трубный рев покрыл и голос Пилюгина, и голоса солдат, и Петр, чтоб не упасть, прислонился к бетонному столбу…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

В прокуренной секретарской стояли старый вытертый диван с пружинным горбом в углу, три канцелярских сдвинутых впритык стола, за которыми обычно орудовали «помсекры», а с гвоздей, торчавших из реек на стене, покрашенной в темно-желтый цвет, свешивались, точно белье, газетные полосы, длинные, как полотенца, с тиснутыми впрок статьями, клочки бумаги, с набранными тассовскими информашками. Сюда Костя любил заглядывать. Здесь был штаб, сюда стекались из кабинетов сотрудники по делу и без дела, отсюда же, с быстротой молнии, «беспроволочный телеграф» разносил по этажам, по всему лабиринту редакции, очередные хохмы, анекдоты, шутки, слухи.

В этот день Костя, как всегда, поднялся по крутой, скрипевшей под ногами лестнице к себе «на чердак» — клетушку на самой верхотуре. Перед дверями кабинетов, мирно покуривая, трое «литрабов» обменивались газетными и прочими новостями. Поздоровавшись с ними, Костя толкнул дощатую, оклеенную пестрыми обоями дверь. Товарищи еще не пришли. Столы стояли хитроумным зигзагом. Костя вспомнил, как они долго маялись с этими тремя столами, стараясь поставить их удобно к свету и в то же время чтоб комнатушка казалась просторной. И столы, приткнувшись друг к другу, встали в конце концов изломом к передней стене. Хотя от двери проход получился совсем узким — в него мог с трудом протиснуться полный человек, — зато перед столами образовалось свободное пространство — полтора метра на полтора. В простенке на самом видном месте висел узенький плакатик, черной тушью было написано: «Пусть это не обитель дам, но здесь кури лишь фимиам». А напротив, над столом старшего консультанта отдела подполковника Смирницкого, на стене примостилось сооружение из палочек и ленточек — тут рядком стояли коробок спичек и пожелтевшая пачка сигарет «Шипка», а внизу на листке — красным карандашом: «Но… закури, если написал хоть одну гениальную строчку!»

Коськин хорошо помнил, как появились здесь эти «шедевры» словесного и изобразительного искусства. Все произошло еще зимой. Однажды утром Коськин пришел одновременно с майором Беленьким, литературным сотрудником отдела. Смирницкий уже сидел за столом, просматривал пачку загонных полос. Беленький прошел к своему столу и вдруг уставился на стенку, заложив руки за спину, гмыкнул раз-другой, баском изрек:

— А это что тут за «шедевр» письменного творчества? Ваш, Евгений Михайлович?

Смирницкий взглянул поверх очков из-за полосы, которую держал перед собой:

— А что?

— Значит, курить уже не светит больше в кабинете? Начальство бросает?

— Точно! Вы угадали!

Беленький с обреченным видом опустился на стул:

— Вот вам никем не измеренная глубина трагедии соседства с некурящим начальством!..

На столе Смирницкого, покрывая с верхом пепельницу, громоздился ворох красно-зеленых лощеных оберток от «барбариса»: накануне старший консультант был «свежей головой», читал номер до гимна и опять боролся с бесовским искушением: два примятых сигаретных окурка торчали из-под горки оберток. «Сдает железный человек!» И тут же Костя подумал: если придет майор Беленький, успеет раньше уборщицы (она убирала в соседнем кабинете, рядом с дверью стояли плотно набитые бумажные мешки), то держись сегодня старший консультант — подначки будут сыпаться весь день, уж майор не спустит и, словно хоботок злой осенней мухи, станет впиваться, больно и въедливо. Костя отчетливо представил, как тот уставится на Смирницкого — не то серьезные, не то насмешливые глаза не смигнут, и не понять, что там, за этой масляной пленкой, — и медленно начнет:

— А вот был такой случай… Любопытный! Бросил также вот один курить… А в организме — бац! — перестройка. И по медицине это верно… — Помолчит майор, явно выжидая общее внимание. — Да-а, так вот… Одна нога высохла, стала палкой, левый бок выперло горбом — волчье мясо наросло. С лицом тоже хорошего мало — перекосило, один глаз выкатился из орбиты… А то еще случай…

Не выдержит Смирницкий, бескровные губы задрожат:

— Вас хоть сейчас в дипломаты… Не приглашали? Только аксессуары анекдотные обновить малость — и все.

— Ну если начальству не нравится… — с видимой покорностью проронит глуховато майор, — но только от этого правда не становится неправдой.

И замолчит, уткнется в авторскую статью, которую правит и переписывает: «стирает чужое белье». Делал он это мастерски, у него был недюжинный редакторский талант, и всякий раз, когда вставал вопрос о спасении очередного авторского «кирпича», редактор вручал майору рукопись, глядя из-под очков с прищуром, коротко пояснял:

— Придется порезвиться, Алексей Дормидонтович.

— Ладно! — Беленький небрежно бросал рукопись на стол, заваленный и без того обрывками газетных полос, письмами, листами бумаги.

И он резвился, пыхтя папиросой, изредка смачно поругивался и делал из совершенно беспомощной рукописи нечто, а то и «конфетку», и автор после, увидев ее в «живой» газете, только изумлялся — подпись под статьей его, а все — не то.

Попадаться на язык Беленького было крайне рискованно. За два года Коськин успел это понять.

Костя присел к столу. Окно с частым переплетом выходило в узкий редакционный двор. Сейчас он был забит грузовиками. В кузовах и длинных прицепах внакатку, словно бочки, громоздились тугие рулоны бумаги. Отделенное от редакционного двора высоким потемневшим забором, стояло желтое угрюмое здание в потечных рыжих полосах — там было какое-то учреждение. За воротами в дождливой мо́роси открывался другой дворик, узкий и тесный, кривой горловиной выходивший на пустынную улицу. У глухой стены справа, прилепившись к ней, будто гнезда ласточек, тянулись сараюшки, сколоченные из кусков толя, листов старой крашеной и ржавой жести, фанеры, дощечек от разобранных ящиков. Рядом с крыльцом ветхого барачного дома, под красной световой вывеской редакции, старуха в широченной грубошерстной юбке, в черной, поношенной, с кистями шали на плечах кормила голубей: «Гули, гули, гули!..»

Костя отвернулся. Открыв ящик, вытащил большую пачку писем, точно тяжелую папушку табаку, и принялся писать ответы.

Ответы на письма всегда угнетали его. Всякий раз возникало ощущение ненужности этой работы, особенно когда рьяному автору надо было отвечать жестоким и твердым отказом и приходилось изыскивать форму вежливости, писать, что «у вас то-то не совсем получилось, то-то следовало бы углубить, то-то…» Коськина эта «японская вежливость» злила: он знал, что автор будет дотягивать, дожимать, углублять, и через неделю-другую этот опус снова ляжет на стол, но поди дай письмо с твердым ответом на подпись редактору! Пожует «шеф» губами, блеснет очками:

— Понимаете, Константин Иванович, форму бы… Изыщите! — И отложит письмо в сторону.

Костя уже заканчивал ответ на восьмое письмо. Добьет, думал, до десятка и снесет на «чистую половину», в машбюро. За стеною рядом грохнула дверь. Перегородка — листы сухой штукатурки — вздрогнула. За перегородкой редактор отдела трубно высморкался в платок, потом, видно, снимал китель, звякнула железная вешалка. Теперь он облачился в привычную синюю редакционную толстовку. Костя легко мог представить себе, как в эту минуту — в толстовке, в очках с золотым узеньким ободочком, с гладко зачесанными назад темными волосами, с моложавым свежим лицом — редактор отдела мгновенно преобразился из военного человека в импозантного журналиста — «газетного волка».

Тотчас за перегородкой затрещал энергично поворачиваемый диск телефона: редактор начинал утренний, как он говорил, моцион — обзванивал авторов.

— Алло, Иван Семенович? Привет, старик! Астахов беспокоит, дорогой… Чем порадуешь?.. Насилую? — раскатился короткий рокот-смешок. — На том ведь стоим! Под богом и под начальством ходим — дремать не дают!.. Щука зачем? То-то! Вот с утра пораньше и напоминаем… Так, так… Это? Удружил, старик! То самое «ге», которое нужно! Сразу, с ходу, в набор! Редактор радуется, читатели рыдают, автор спокойно кладет гонорар в карман… — Опять короткий смешок-рокоток. — Давай, старик! Жду!

Трубка опустилась ненадолго: клацнул стопор — и снова затрещал диск. Астахов опять говорил с каким-то автором, обещая те же читательские слезы и свои радости, а Косте припомнились его собственные первые дни в редакции. Тогда, отдав первый очерк Астахову, он подумал — набирайся терпения, смело жди два дня! Ясно, какой это редактор, если не помурыжит, не потянет дня два, чтобы выдержать марку! Впрочем, думал он и о другом, о худшем: что, если очерк не понравится, не подойдет?.. Костя заранее, хотя и беззлобно, просто чтобы настроиться на неудачу и легче ее перенести, мысленно обругал редактора сухарем, черствой коркой, наконец, варнаком — так иногда называл сына Олежку.

А в том, что его постигнет неудача, что первый блин выйдет комом, в этом он почти, не сомневался. Перечитывал очерк после машинистки, и с каждой новой строчкой крепла мысль, что все тут не то, не так — и мелко и неубедительно, — и уже заранее рисовал в воображении вежливо-ядовитые слова, какие скажет ему дня через два Астахов.

Случилось же совсем неожиданное — через час из-за перегородки позвали:

— Константин Иванович! Зайдите, пожалуйста.

Перед Астаховым лежал очерк. Костя сразу узнал его и похолодел: быстро — значит скверно…

— Что ж, остро! Даже сказал бы — эмоционально. Со слюнцой… Подубрал я малость!.. Посмотрите. Индивидуальность автора важна. Ее надо беречь. Один — сдержанный, другой — горячий, у третьего — дальтонизм и все в розовом цвете, все — святые птицы фламинго! — Он засмеялся, оглядывая Коськина сквозь очки.

Костя, слушавший его в каком-то оцепенении, пытался уловить в словах редактора скрытый смысл и понимал: тот, по неизвестным соображениям, решил обойтись с ним деликатно. И, выдержав его взгляд, Костя со смутно-противоречивым чувством подумал: «А тебе палец в рот не клади!»

— В общем, — Астахов оборвал смех, — молите аллаха, чтоб номер читал замглавного Князев. Прослезится! Висеть вам на красной доске! Только… — он сделал паузу. — Подпись… Подполковник Ко… Коськин. Не звучит? А? — И решительно: — Не звучит, Константин Иванович! А вот, например, Рюмин… Псевдоним? На всю жизнь? — Он принялся с улыбкой повторять: — Рюмка… Рюмочка… Рюмашечка… Рюмин… Хе-хе! Есть что-то! И прозрачное, и звонкое, и внушительное. Подумайте!

Взяв свой очерк, Коськин вернулся к себе. На листах была кое-где сделана правка черными чернилами. И Костя сразу отметил: «Да, как раз тот сиропчик, розовые птицы фламинго…»

— Поздравляю! Легко отделался. Благодать, видно, на Петю сошла! — проговорил Беленький, не поднимая головы от статьи, которую решительно вкось и вкривь перечеркивал, щуря левый глаз, потому что тоненькая сизая струйка от прилепившегося на нижней губе окурка поднималась прямо к глазу. — А псевдоним бери такой: Коськин-Рюмин. И здорово, и стоит недорого! Сто граммов с прицепом — больше не пью.

Вспомнив все это, Костя опять вернулся к терзавшим его вот уже два дня мукам творчества: материал очередного очерка никак не поддавался, не организовывался в голове; садись, не садись — не выдавишь и капли из себя.

За перегородкой приглушенно зазвенел телефон. Мелодичный мягкий звук отдаленно отозвался в сознании Кости, и вслед за этим — энергичный голос Астахова: «Слушаю вас». Коськин слышал, как редактор коротко повторял: «Так. Ясно. Сейчас». Костя почему-то подумал: «Обо мне». И не ошибся. Клацнул под трубкой рычаг, и тотчас раздалось:

— Константин Иванович! Зайдите, пожалуйста.

— Иду!

Здороваясь, Астахов поднялся из-за стола, заваленного бумагами, и, невысокий, в синей блузе, весело взглянул из-под очков на Коськина:

— Как себя чувствуем? Не устали?

Выходит, никакого «прокола», никаких неприятностей — весел и доволен. А вот вопросы… Неужели заметил что-то? Или простая случайность, простое совпадение? Не пророк же он в конце концов, чтоб видеть — у меня не клеится…

— И чувствуем, и можем ничего! — ответил Коськин.

— Отлично! Жизнь идет со всеми своими прелестями и неприятностями, как говорит наш общий с вами знакомый генерал Василин!.. — Астахов рассмеялся, прищурился. — Кстати, увидитесь с ним! Не соскучились?

— Вроде бы нет…

— Так вот, Константин Иванович, зайдите к Якову Александровичу Князеву. Только что звонил… Приглашает!

— Зачем?

— Когда начальство любит, оно не объясняет. А вас оно любит. — Астахов продолжал с улыбкой смотреть на Коськина, но, видимо почувствовав, что игра затягивается, сказал: — Словом, Константин Иванович, Князев все расскажет. Придется поохать к Василину, у него к вам личное дело. Но… потолкайтесь там по управлению, среди офицеров, — смотришь, темы сами всплывут, проклюнутся. К своему товарищу зайдите да и к генералу Сергееву, если удастся… Поглядите, понюхайте, присмотритесь. Желаю успеха!

Кабинет Князева помещался на «чистой половине» редакции, за крутым поворотом узкого коридора; секретарская с ее постоянной суетой оставалась в стороне. Тут, в глухом закоулке, всегда почти гнездились покойная тишина и прохлада. Единственное окно кабинета выходило на задворки, открывая неприглядный пейзаж, нагромождение угловатых, островерхих крыш. Отсюда, из окна, казалось, что они слиплись, срослись от времени и тесноты в одну общую причудливо сработанную по чьему-то чудачеству или прихоти крышу — то крытую новым, пронзительно сверкающим цинком, то крашеным ржавым железом, то старой плесневелой черепицей. Князев не любил этот «пейзаж». Всякий раз, входя в кабинет, задергивал тяжелые оранжевые шторы, и в кабинете воцарялись те же тишина и прохлада, что и в коридорном закоулке. Нарушались они разве только во время читки полковником Князевым очередного номера. Тогда по закоулку — в кабинет и из кабинета — торопливо ходила маленькая, остроносая курьерша Люся, топая каблучками по выщербленному полу, шурша полосами газеты — полувлажными, свежими, пахнувшими краской.

И мебель в кабинете Князева под стать этой тишине — вековая, тяжелая: массивный диван коричневой кожи с высокой резной спинкой, огромный стол с суконным зеленым верхом и пузатыми ножками, стулья, кресла тоже кожаные, высокоспиначатые. С углов стола, валиков и боковин дивана, с подлокотников кресел и стоек стульев скалили хищно пасть деревянные головы драконов…

Настроение в это утро у Якова Александровича было неплохим. Правда, почти всю ночь он не сомкнул глаз, С вечера десятимесячный внук, крепыш, улыбчивое, веселое и пухлое создание, вдруг начал без видимой причины плакать, извиваться в кроватке. И имя, данное внуку по деду, и то, что Яков Александрович, приглядываясь к этому беспомощному, крошечному существу, втайне открывал черточки сходства внука о ним, с дедом, — крутоватый, выпуклый лоб, небольшие, оттопыренный уши, будто кто-то чуть заломил их вперед, упрямый остренький подбородок. Все это льстило самолюбию Якова Александровича, подогревало внутри него добрый пламень. Короче, он любил малыша, и страдания внука в эту ночь были и страданиями деда…

Полосы после первой корректуры еще не поступали, и Яков Александрович, испытывая минуту расслабления перед началом читки, сейчас невольно припоминал повадки внука, одному ему милые и понятные: то улыбался, нешироко, тускло, то топорщил редкие брови, и тогда сероватые глаза под косо спадавшими веками сразу холодели.

Секретарь Любовь Петровна переступила порог, мягким голосом сказала:

— Пожалуйста, Яков Александрович, возьмите трубку. Генерал Василин.

— Василин? Спасибо!

Под прозрачной плексигласовой пластинкой на черном массивном аппарате с белыми, словно у рояля, клавишами трепетно мигал розовый глазок. Всего секунды понадобились полковнику Князеву, чтобы в голове пронеслось — встречались в войну, мельком, случайно, а после, за все эти годы, виделись два-три раза, и встречи эти для обоих были не столько неприятными, сколько просто неловкими. Особенно для него, Князева, который ловил в глазах генерала Василина всякий раз скрытую насмешку, Яков Александрович всегда ожидал худшего: а ну как прямолинейный, грубоватый генерал, улучив момент, на людях вдруг рассыплется надтреснутым смешком: «А я вас знаю, полковник! Хе-хе!.. Интересно знаю!» Поэтому Князев всякий раз старался сократить, свернуть встречу с ним, искал повод уйти, хотя генерал, кажется, напротив, настроен был мирно.

И вот теперь — звонок… Ну что ж, ему, Князеву, в конце концов, наплевать на все, что думает генерал Василин о нем и о том давнем, смешном, проходящем эпизоде.

— Слушаю! Князев.

— Приветствую деятелей пера! — зарокотал в трубке басок. — Василин… Здравствуйте!

— Здравствуйте! — сдержанно проговорил Князев.

В другое время Яков Александрович непременно назвал бы в трубку полностью и должность, и звание, но сейчас это скромно-внушительное «Слушаю! Князев» и сдержанное «Здравствуйте» были со значением: Василин должен сразу почувствовать и понять нужную тональность разговора. И столь же сдержанно Яков Александрович поспешил добавить:

— Да, слушаю вас.

Очевидно, маневр удался, потому что Князеву почудилось — Василин в замешательстве примолк, потом в трубке храпнуло, словно генерала неожиданно чем-то ткнули, и напористый бас затряс громом мембрану:

— Так что? Не узнал? Василин, говорю… Генерал Василин!

«Он сейчас напомнит еще кое-что», — мелькнуло в голове Князева, и, поняв, что пора «отпустить», он торопливо, будто искренне обрадовавшись, заговорил:

— А-а, конечно! Конечно!.. Телефоны. Теперь лучше слышу! Рад!

— Как жизнь?

— С переменным успехом.

— Как говорится, со всеми прелестями и неприятностями? Читаю вашу газету. Бойко, бойко пишете! Иной, глядишь, так завернет — крякнешь только. Дискуссию, вижу, затеяли? Командиров пощипать, а? Мирное время? Игра в прятки! Армия — железная дисциплина, а не игра в детки-няньки!

Василину понравился собственный каламбур, он раскатился грудным смешком. Выдержав несколько секунд, пока генерал отхохотался, Яков Александрович, чуть грассируя, с мягкими нотками в голосе, покачивая головой, — ему представлялось, что так убедительнее и весомее, — принялся пояснять, что новое время диктует и новый подход, а отставать от духа времени, как известно, неразумно и опасно. «Новое время — новые песни». Он говорил минуты две, развивая свою мысль с тайной злой радостью: «Ну, захотел — получай». А на том конце провода, сидя за столом в кабинете, генерал Василин ерзал, негодуя на себя: угораздило, позвонил этому выскочке, который даже не узнал его, Василина, а теперь еще читает мораль. И, мысленно понося Князева на все лады, тоже думал: «Шельма, схватил, подсек, как пескаря! Стервец, щелкопер!»

— Ладно, ладно, — прервал он, не слушая больше убаюкивающий голос Якова Александровича. — Бог вам судья…

— Ну почему же? — мягко возразил Князев. — Наши судьи — читатели.

— Знаем, знаем! Судьи — читатели, а верховные-то прокуроры вы сами! — раскатился коротким смешком Василин. — Сам вот подался в писатели. Докладываю!

— Что ж, дело хорошее, — уклончиво ответил Князев.

— Хорошее… Черти эти издатели! Камней на дорогу накидали, лоб уже бью: то не так, это не этак! Вот и звоню: может, найдешь парня какого? Посоветоваться хотелось, как подступиться. Шишек чтоб меньше было!

«Ага, — подумал Яков Александрович, отстранив от уха трубку — она оглушительно хрипела, — о чем заговорил! Теперь ты — наш, не станешь больше хитрить. Благодетеля во мне увидишь! Только и мы не лыком шиты: не сразу получишь, проглоти сначала по самое удилище».

— Это, пожалуй, можно. Но дело добровольное.

— Понимаю! Уж придумай какой-нибудь ход. Не читать, не писать, совет только. Поговорить, покидать кости… Так у вас вроде говорят?

— Хорошо.

— Ну, жду! Приветствую!

Василин с сердцем бросил трубку на рычаг:

— Щелкопер! — Вытащив платок, отирал влажную шею. — Попотеть заставил… циркач несчастный!

Задержал руку с платком на затылке, на жесткой складке, уставился не мигая в темнеющий угол кабинета — и вдруг понял, что именно это слово, сорвавшееся неожиданно, он искал для характеристики Князева, и вновь, повернувшись к молчаливому аппарату, с ядовитым смаком сквозь злой смешок повторил раздельно:

— Цир-кач!

Сунув платок в карман, нажал кнопку звонка в приемную и, когда в проеме двери вытянулся адъютант, мрачно сказал:

— Тут позвонят эти циркачи, пропуск выпиши.

— Циркачи? — удивленно переспросил адъютант.

— Фу ты!.. Из редакции…

«Циркач, писака! Знали бы про это твои собратья, — было, в атаку с некоторыми ходил…»

2

Князев, положив трубку, стоял, не садясь в кресло, и если бы в эту минуту кто-нибудь заглянул в его небольшой зашторенный кабинет, погруженный в мягкий полумрак, то остановился бы в замешательстве. Заместитель главного редактора стоял, молодцевато выпрямившись, словно знаменитый артист перед объективом фотоаппарата, плоская грудь под кителем напряглась. Он улыбался тихо и удовлетворенно — чувствовал свою силу. Это ощущение собственной силы не могли уменьшить ни рыхлые складки кожи, предательски отвисшей ниже подбородка, ни редкие, пепельно-серые ссеченные волосы. Он любил это чувство, чувство одержанной победы, маленькой ли, большой ли, — оно не изменяло ему многие годы, даже в самые мрачные, несчастливые периоды жизни.

Да, трудная и непредвиденная победа, победа, которой Яков Александрович уже и не ждал, думая порой с содроганием о том, первом, случае, когда остался внакладе, в проигрыше. Последствия того проигрыша походили на пытку, мучительную и долгую, в которой трудно было предугадать, когда Василин нанесет удар. Теперь же ему, Князеву, ясно: этого удара он мог больше не опасаться — его не будет. Никогда! Дамоклов меч отведен…

И тот давний фронтовой эпизод уже не так противно и мрачно встал вновь перед ним.

…Серенький осенний и дождливый день, один из тоскливых дней безвременья — от золотой осени к предзимней сухости. Фронтовое небо нависало над окопами, сеяло на землю морось. В печальной тиши чернел в дымке оголенный лес. В траншеях бойцы, пригибаясь, ходили, увязая в чавкающей глинистой жиже, промокшие, грязные, коробом топорщившиеся плащ-накидки шуршали, словно берестяные.

Оборона держалась дольше двух месяцев, и окопная жизнь по своим неписаным законам вошла в ровную колею, стабилизировалась: редко погромыхивали орудийные выстрелы, глухо, как в подземелье, рвались снаряды, иногда пробормочет короткой очередью пулемет. Солдаты и офицеры прижились по хатам большой, протянувшейся вдоль речушки станицы, заменяя ее хозяев: то, глядишь, солдат или офицер, вольно одетый, колет во дворе бревнину на дрова, ремонтирует хлев, взяв ведра, перебегает улицу к колодцу, а то и полуодетый, босой колышет люльку, пока ядреная казачка, переобувшись в его кирзовые сапоги, сверкая крепкими сметанными икрами, таскает поленья к печке, чтоб сварганить нехитрый завтрак из солдатского пайка.

А на немецкой стороне в той же станице по воскресным дням весело и совсем беспечно названивала колоколами церковь, скликая прихожан к заутрене.

Всю эту невоенную и довольно странную тишь дополнял сопровождавший Князева на передовую в видавшем виды «виллисе» полковник из политотдела армии — молодцеватый, в тонкой английской шерсти гимнастерке, тщательно выбритый, свежий, с начищенными сапогами. Глядя на него, можно было без труда понять, что он тут, в обороне, забыл о бессонных ночах, неуюте колесной жизни, тревогах наступления и, может быть, о том, что рядом война.

Днем Князева принимали в штабарме, принимали щедро, словно высокое начальство: стол в начальственном закутке офицерской столовой был накрыт по-фронтовому отменный, с водкой и снедью — не американской тушенкой, а русской рыбой, мясом, свежими овощами. Такой прием не только приятно пощекотал самолюбие Якова Александровича, но и, естественно, не мог не отразиться на аппетите — к «виллису» гостя вывели «тепленьким», надеясь, что дорогой к передовой его протрясет и проветрит и, как сказал генерал Василин, сделает ясным как стеклышко. За столом Василин по праву соседа подливал Князеву, сам же, пропуская рюмку, покрякивал, басил: «Прессу мы любим! Закручивают, сукины сыны!»

В «виллисе», сидя на заднем сиденье, склоняясь к затылку Князева, молодцеватый полковник занимал его разговором, не очень осведомленно поясняя боевые новости, и Яков Александрович, стараясь сохранить достоинство, слушал его быстрый говорок, просачивающийся к сознанию сквозь шум и звон в голове, и, ворочая дубеющим, чужим языком, вставлял изредка реплику или вопрос.

Уже к сумеркам по настоянию Якова Александровича его доставили в батальон сибиряков. Комбата нашли в небольшой землянке, освещенной трофейными стеариновыми плошками. Хоть и в сложном положении был Яков Александрович, но запомнил — капитан был приземистый, какой-то корявоватый, широкий и хмурый, с ширококостным же, вроде бы восточным, лицом, поросшим рыжеватой щетиной, и относился он к числу тех людей, кому, определяя возраст, обычно дают в полтора, а то и в два раза больше. Да и фамилия его врезалась в память — Кандурин. Он молчаливо повел гостей по окопам, нисколько не смутившись, не испытав никаких эмоций при виде незнакомого подвыпившего полковника в солдатской плащ-накидке. То ли он ничего не заметил, то ли привык ничему не удивляться, принимать все с философским равнодушием, он шагал по окопам, набросив на плечи мокрую, коробившуюся накидку, пояснял немногословно, сколько впереди противника, какие огневые точки. Дождевая кисея и приближавшиеся сумерки скрывали и окопы немцев, и станицу, и трехглавую церквушку на взгорке.

В окопах солдаты попадались редко, на площадках для пулеметов кое-где стояли «ручники», «дегтяревцы», прикрытые пятнистыми трофейными накидками, а то и просто кусками старой фанеры. От этой тишины и безлюдности даже сквозь хмель к Князеву внезапно подступило чувство жути, и, увязая в глинистой жиже, слушая комбата, он испытывал еле сдерживаемую злость.

— Сколько уже стоите?

— Стоим-то больше двух месяцев, — равнодушно ответил капитан. — А сколько еще — никому не известно.

— Бабами обзавелись? По два раза оженились небось?

— Кто и обзавелся… Только не считаем!

— Вижу! Окопы пустые. Вроде и войны нет!

— А тут и не нужно. В другом месте наш брат нужен. А что пусто… Будет пусто: по семь раз в атаку за день ходил, неделя — и полегли сибирячки! — Капитан как-то каменно усмехнулся, жестокостью налились глаза, лицо потемнело, обтянулись скулы. — Бабы! Кто кислое поел, а у кого оскомина… Вы уж, товарищ полковник, лучше не троньте!

В ячейке, под земляным козырьком, они обнаружили солдата: сидел, съежившись под заскорузлой накидкой, и было очевидно, спрятался здесь. Лицо у солдата простоватое: большие уши, широковатый нос и голубые глаза, так не вязавшиеся с простым обличьем, словно они тут были чужими.

Комбат остановился:

— Почему, Степчук, оставили пост наблюдения?

— Ховаться треба! В самый раз… Этот чертяка настраивает ту… балалайку, товарищ капитан! Сейчас сыграет!

Он только шевельнулся, не подумав встать или вылезти из норы.

У Якова Александровича — он бы и сам не мог отдать отчета почему — вдруг от закипевшего бешенства помутилось в голове.

— Капитан! За юбку держитесь! Перед вами давно, поди, немцев-то нет!

И неожиданно для всех, и для самого себя, Князев перемахнул невысокий, от времени и слякоти расползшийся бруствер, выпрямился в рост, зашагал от окопов по полю с полегшей черной картофельной ботвой.

— Назад! Ложись! — хрипло прокричал капитан Кандурин. — Савчук! За мной!

Оглянувшись, Князев увидел испуганные лица полковника из штабарма и начподива, увидел и бросившегося на бруствер капитана. И тотчас где-то вдалеке, словно прокрутили дважды ржавую мясорубку, глухо проскрежетало, и зловещий переливистый вой пронизал низкое сумеречно-серое небо. И сразу — оглушительный взрыв, от которого, кажется, лопнули в ушах перепонки, толчок, удар о землю, падение куда-то вниз…

Яков Александрович трудно, в дыму и гари, не ведая, где он, поднялся, плечо и бедро ныли от боли.

Он увидел: знакомый солдатик лежал навзничь, разбросав руки и ноги, будто бежал и со всего маху бросился на землю, и теперь смотрел в дымное небо… Угол жесткой, мокрой накидки закрыл часть лица, и вся она была изорвана. Капитан, поднимаясь с земли, отплевывался, хрипло ругался:

— Сволочь!.. Баба… Убить мало!

К Князеву по ходу сообщения торопливо подходили генерал Василин и, кажется, комдив, полковник из штабарма, начподив и кто-то еще, кого Князев не знал.

Комдив выскочил из хода сообщения, шагнул к капитану:

— Что случилось, Кандурин?

— Вон… пристрелить мало! — крикнул капитан в сторону Князева и, пошатываясь, пошел к окопам.

Василин с брезгливой насмешливостью смотрел на перепачканного, бледного Князева.

И то ли от смрадной толовой гари, петлей перехватившей горло, то ли от увиденной крови, хлеставшей из культи капитана, Князеву вдруг муторно икнулось, словно кто-то поддал по животу. Уже не боясь ничего, только отметив презрительную ухмылку Василина, его смешок: «Газетчик, ха-ха!», Яков Александрович успел отбежать за поворот хода сообщения, и желудок вывернуло наизнанку…

Сейчас, на миг высветив в памяти эту давнюю историю, он вспомнил вскользь и то, что тогда не обошлось «без акций» — сняли звездочку, понизили в должности… Но время и лечит, и притушивает пеплом давности — все забывается, прощается. Забыли, простили и ему. И уже без видимой связи, с довольной ухмылкой подумал, как легко, без особых усилий, он «дожал» теперь генерала. Серые глаза Князева стали жестче. Негромко, но твердо сказал, глядя на телефон:

— Не те времена! Да, не те, дорогой Василин… — Яков Александрович оборвал мысль, побарабанил пальцами по зеленому сукну стола. «Впрочем, и так неплохо! — уже мысленно обратился он к Василину, — забудешь ли, не знаю, но далеко упрячешь в памяти, перестанешь смотреть, точно удав на жертву!»

И, окончательно успокоившись, Князев дотянулся до внутреннего аппарата, решительно снял трубку, набрал номер:

— Петр Григорьевич!.. А Константин Иванович на месте?.. Придется ему выполнить одну миссию. Генералу Василину советы понадобились. Пусть зайдет ко мне!

3

Выйдя из вестибюля станции метро, Костя решил не садиться в автобус, а пройти пешком до массивного здания Министерства обороны — до него было не больше километра. На улице, изрытой канавами, между буграми песочно-глинистой земли громоздились кладки кирпича, тянулись цепочки труб разных диаметров — от огромных, словно колодезные срубы, до тонких водопроводных.

Вдоль улицы, в глубине, старые халупы тесно лепились друг к другу, тускло отсвечивая кривыми оконцами. Домишки, покосившиеся, с худыми крышами, зияли трещинами разломов. И только один массивный дом возвышался над всем этим — Коськин еще издалека увидел его. У дома уже выстроились недавно высаженные поджарые липки. Натужно, с металлическим звоном рокотали дизелями два экскаватора; с крыш решетчатых голубятен взмывали в воздух стаи разномастных голубей — они носились над домишками вдоль свинцово-недвижной реки, мелькали пестрыми точками на той стороне, над темными голыми деревьями пустующего, печально-тихого парка, терявшегося в дымке.

От земли тянуло бодрящей знойностью, густой влагой. Дышалось легко. Воздух входил в легкие, растекался по телу накатами, и Костя подумал, что день этот, не очень яркий, в сизой дымке, с перемешанными звуками города, есть переломный — от лета к осени. Вот уже заканчивается его третье лето в редакции — этим днем уже заявляла о себе новая осень… Мысль, как по цепочке, вызвала другую, настроившую Костю на грустный лад. Опять всплыл перед ним трудный вопрос: зачем и почему он, инженер, пошел в газету, стал журналистом. Правильно ли сделал? Костя знал — не даст он сейчас ответа себе, понапрасну будет маяться и терзаться. Нет уверенности в высоком предназначении своего труда, по капле расходуешь свои силы, недосыпаешь, нервничаешь, — значит, ты подобен подсадной утке, у которой выстригли маховые перья и дано только крякать, зазывать, но не дано взлетать… Писал рассказы? Баловался стихами? Строчил эпиграммы? В шутку, скорее, ради забавы. И все это пустое, ненужное для газеты, для журналистики. Сказать свое, особое слово — вот что главное. Не скажешь — и растворишься, превратишься в журналиста «вообще», в того, кто умеет «стирать чужое белье», да и то хуже, чем в прачечной, как говорит майор Беленький. Он же как-то сказал и другое, переиначив французскую пословицу: «Трудно быть героем для собственного камердинера. — И добавил: — Толсты́е всем нужны, а они раз в тыщу лет появляются!» Что ж, прав он, наверное. Прав! За эти два года достаточно наблюдений — за примерами не надо ходить далеко. Бороться словом? Одно утверждать, другое отвергать? Каким же надо самому быть, чтоб взять на себя такую ответственность? Смелым, чистым, зорким. Но способен ли ты на это? Отвечаешь ли такому предназначению? Написал статью, что грядет революция в военном деле? Лестно, конечно, быть отмеченным, увидеть на доске отличных материалов свою фамилию, прослыть «буревестником». Да, да! Беленький, вернувшись с «чистой половины», пыхтя сигаретой, щурясь, так что было непонятно, то ли добродушно, то ли ехидно, продекламировал:

— Над седой равниной моря… гордо реет… Словом, родился буревестник! Поздравляю — на доске висишь!

Кто уж оказался виновным — Беленький или иной кто, но по редакции пошло: «Коськин-Буревестник». Ею встречали, пожимали руки, говорили разные одобрительные слова.

Признаться, он предполагал, что все так и будет: как-никак статья «пахла» новизной, необычностью постановки вопроса, может, смелостью. Втайне он ждал звонков, думал, что, конечно же, первым откликнется Алексей. Этот заметит: военный человек, исправно читает газету. Интересно, что скажет? Сергей Умнов, бесспорно, не увидит, пропустит — Гиганту не до статей, пора горячая, успевай только поворачиваться: идут полигонные испытания «Катуни».

Однако все получилось наоборот. Во второй половине дня, после обеда, у Кости на столе зазвонил телефон. Сдержанный, негромкий голос Гиганта Костя узнал сразу и обрадовался, и растерялся — так бывает от неожиданной, но желанной встречи.

— Прочитал, — после взаимных приветствий и небольшой паузы проговорил Умнов. — Может, проглядел бы, но позвонила Леля. Нашел у секретарши шефа газету. По агентурным сведениям, Бутаков тоже прочитал. Вот так, понимаешь…

Это «понимаешь» насторожило Костю. У Сергея оно обычно предшествовало тому, что он готовился или возразить собеседнику, или просто уйти от разговора, когда был не согласен с чем-то, и Костя приготовился выслушать самое неприятное.

Но то ли Умнов решил пощадить Костю, то ли у него были какие-то другие соображения, только Коськин понял: Гигант на этот раз ушел от разговора.

— Понимаешь, Костя… Остро. И как это? Напористо. Главное, конечно, все правильно. Есть силы и антисилы… И эта фраза: «Революция грядет семимильными шагами!» Грядет она, верно. Сметает — тоже верно. Но… как бы тебе сказать?..

Умнов умолк, и Костя представил, как тот сейчас трет лоб, подыскивая слова поделикатнее.

— Режь прямо! — усмехнулся он.

— Прямо? Но прямо — не всегда значит верно.

— Слушай, давай-ка приезжай ко мне, поговорим.

— А что? На днях загляну.

— Вот и добро!

И, словно сбросив с себя тяжесть, Сергей облегченно вздохнул в трубке и стал расспрашивать, как дома, как работа, и так же неожиданно, как и позвонил, оборвал разговор:

— Ну, бывай!..

В ту минуту Костя подумал: что-то с Гигантом происходит — нет прежних восторгов по поводу «Катуни». Но он будет молча давить и ломать все в себе. А разве не так у тебя? Разве не маешься теперь, отыскивая тот ответ? Конечно, все так. Но и знаешь — ответ придет, найдешь его не на словах, на деле…

Отстояв с полчаса в бюро пропусков, Костя на лифте поднялся на четвертый этаж. В длинном пустынном коридоре — тишина и сумрак; тянулась лента ковровой дорожки; холодно, серой масляной краской поблескивали высокие стены; и — двери, двери… Изредка открывалась какая-нибудь из них, выскакивал озабоченный офицер с рабочей тетрадью или папкой, и тотчас другая дверь закрывалась за ним. И снова — пустынно, тихо.

Из ближайшей двери, как раз из приемной Василина, вышел генерал Сергеев. Поднял глаза:

— О, пресса! К нам? Это называется — в народ идти?

— Нет! Иногда это называется оказанием помощи начинающим мемуаристам.

— Вот как! — Сергеев кивнул через плечо. — К нему?

— Да.

— Выходит, утверждение, что у всякого военного в ранце жезл маршала, уже неточно? У некоторых…

— Еще и жезл писателя.

— Похвально! Хотя лучше делать что-нибудь одно, да хорошо. — Генерал коротко рассмеялся. — Согласны?

— Вполне.

— Да, согласны? Я рад. Что ж, желаю… — Он опять кивнул на дверь. — Кстати, зайдите и ко мне, если будет время.

— Спасибо. Время будет.

— Я помню наш прежний разговор, а теперь прочитал вашу статью. Революция грядет, но есть тормоза. Объективные и всякие другие… До встречи!

В приемной из-за стола поднялся адъютант — не в меру, не по годам полный капитан.

— К хозяину? Ждет. Но вот… Одного тут подполковника надо на ковер, а его никак не найдут.

— Так что, нельзя?

— Да нет, почему? Пожалуйста!

Две обитые дерматином, с фигурными бронзовыми ручками половинки двери пропустили Коськина, и он очутился в кабинете. Василин сидел за столом в форменной рубашке; серая генеральская тужурка висела на спинке стула — две белые шитые звезды виднелись на мягком погоне. Он что-то писал, торопливо, размашисто.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Да. — Не поднимая головы, Василин продолжал писать. — Я для вас уже не командующий? Так? Запомните, подполковник, генералов много, а командующий один. Это первое. Второе — я вот должен на вашу галиматью ответ давать. Вы пока служите у меня. Ясно?

Костю давил смех, он сразу понял: Василин полагал, что перед ним тот самый подполковник, которого, как сказал адъютант, «вызвали на ковер», и теперь распекал его. Затягивать недоразумение было уже неудобно.

— Нет, не у вас служу, — негромко сказал Костя.

— Что?!

Василин поднял голову — и оторопел.

— Вы? — Он положил ручку, поднялся. — Вот черт! Видите! Успевай только поворачиваться, достается и в хвост, и в гриву. Жизнь, как говорится, со всеми прелестями и неприятностями.

Костя подошел к столу с чувством неловкости, какую, видно, испытывал и Василин.

— Прошу извинить. Вы ждали кого-то другого?

— Ждал! Нужно не ждать таких, а гнать. Работники! Командующего под каланчу… Гляди да гляди. Умных много…

— Это хорошо, когда много умных.

— А когда слишком умные?

Костя промолчал.

— Садись, — сказал Василин и неторопливо, вразвалку прошел к сейфу в углу. Отщелкал со звоном замок, в руках Василина появилась рукопись. Положил ее на стол перед Костей, шутливо-грубовато проговорил:

— Вот! Не только вам одним писать. А?

Сел на свое место, выпрямился торжественно, строго и вместе с тем выжидательно, левая бровь переломилась: что-то ты скажешь?

В рукописи, сброшюрованной и переплетенной, было не меньше трехсот машинописных страниц. Титульный лист, запачканный и затертый, богато разрисовал какой-то доморощенный художник: идет строй солдат, антенна локатора рядом с пушкой круто задралась вверх, три снаряда устремились в небо, где в плотных, как шары, облаках ныряли самолетики, один из них эффектно, охваченный огнем, падал. «Молодым офицерам — армейскую закалку», — прочитал Костя заголовок и посмотрел на Василина:

— Так что, товарищ генерал?

— Вернули издатели-редакторы!

— Почему?

— Полезная, мол, нужная книга, — горделиво произнес он. — Так сказано в письме… Но знаю я письма вашего брата! Язык, дескать, не тот. Пиши им живым, сочным… Циркачи!.. — И затрясся грудью, животом, плечами в мелком смехе.

Коськин молча следил за ним: интересно было понять человека, которого видел второй раз в жизни. Наблюдать и узнавать людей — это теперь должно стать его правилом. У Василина гладкая и тонкая, как пергамент, кожа, глаза серые, сухие, руки с пухловатыми и короткими пальцами. Костя мысленно сравнил их с длиннопалыми, сильными в пожатии руками генерала Сергеева, и почему-то пришли на память напутственные слова Князева: «Посмотрите, поглядите, чем можно помочь. Но имейте в виду: человек с особенностями. Впрочем, приглядитесь». Слова эти показались Косте тогда обычными, хотя по интонации, с какой они были сказаны, он догадался — взаимоотношения у Князева и Василина непростые. Сейчас он мог с уверенностью сказать: да, догадка его подтверждалась. «Интересно, когда и на каких дорогах они сталкивались?» И следом выплыла новая мысль: вот генерал сейчас разом, как артист, оборвет смех, откинется на спинку широкого кресла, упрется руками с пальцами-коротышками в стол. Ребро крышки в двух местах отсвечивало бледными пятнами-вытертостями на полировке. И не ошибся: Василин обрубил смех, откинулся, уперся в стол, в потертости. Отхлынула от лица кровь, оно стало надменным, брезгливым. Капризно выдалась вперед нижняя губа. Но Василин вдруг улыбнулся, подобрел, повернувшись в кресле, устроился по-старчески грузно, грудью навалившись на стол. Теперь это был совсем другой человек, и Костя, мысленно ругнув себя за торопливость, прощая Василину все предыдущее, подумал: «На его плечах глыбища с Синайскую гору — понять надо человека! А мы иногда… опрометчиво, раньше времени делаем выводы».

Василин сказал:

— В общем, попутали старика с языком. Черт те что! Возьмешь да и подумаешь, что у тебя его нет вовсе, а?

— В переносном смысле сказано.

— В переносном! — Василин грузно шевельнулся в кресле. — Знаем! Потом доказывай, что не верблюд. — И опять колыхнулся грудью, животом в коротком смехе. — Ну, не будем! — Он шумно вздохнул. Откидываясь, прихлопнул руками по подлокотникам, переломился набок, будто собрался встать. Выдержал паузу. — Ты вот скажи, с чего начать? Вот эту книгу — о молодых. Народ вы умный, пишете, а мы командуем… Наверное, у вас инструкции есть, как писать?

Костя невольно усмехнулся:

— Инструкций нет! Пишем, как бог на душу положит. Главное — правда жизни и своя творческая лаборатория.

— Говори! Так и поверил, что без инструкций. Вон в нашей ракетной технике — одни инструкции. Шагу без них нельзя. Все инструкции, а не наставления… Тьфу! И армией перестанет пахнуть. Не то что в зенитной артиллерии. А ты говоришь… Вот они, красавцы! — Он ткнул пальцем в сторону шкафа, в углу кабинета, где громоздились, словно брошенные игрушки, никелированные и медные макеты зенитных пушек и спаренных пулеметов. — Поставлю их на стол — и не налюбуюсь. Сердце кровью обливается, как подумаю, что под пресс их… Так с чего советуешь начать?

Костя окинул взглядом добро на шкафу. Вот как, еще игрушками забавляется! И, встретив настороженный взгляд Василина, подавил усмешку, заговорил:

— Я бы начал так. Кончил лейтенант училище, сел в поезд и двое суток ехал. На полустанке сошел. Огляделся. Пусто, ни одного пассажира. Только заспанный дежурный в красной фуражке да грязный перрон. Переходя от одной мусорной кучки к другой, тощая курица что-то склевывала, трясла головой. Усмехнулся лейтенант, надвинул фуражку и, подняв чемоданчик, зашагал по разбитой дороге. Наконец пришел к городку. Пропустили его кое-как через проходную. В штабе он нашел занятого, торопливо рывшегося в бумагах замначштаба. Тот поднял глаза на лейтенанта, взял предписание, не читая, сунул в ящик стола. «Приходите завтра, примет начальник штаба, а может, командир полка. А сейчас отправляйтесь в деревню, ищите квартиру. — Капитан подмигнул. — Есть молодайки, да еще варят напиток — с ног сшибает, что твой бронетранспортер!» Ушел молодой лейтенант. А утром явился. «У меня, к сожалению, две минуты времени, — извинительно, пряча глаза, сказал командир, выслушав рапорт лейтенанта. — Принимайте второй взвод и — действуйте!» Принял. Потекли дни… А через, два года?… лейтенант сидит на скамье суда офицерской чести, и его обвиняют: не соблюдает офицерской этики, пьет, сожительствует с женщиной старше себя…

Костя видел, как Василин вздергивался в кресле, точно его подпекало снизу. Он прыснул, не сдерживаясь более, и вслед за этим грохнул оглушительным смехом. Весь трясся, откинув голову назад.

— Ну и фантазеры вы! Фантазеры! — Лицо стало строгим. Он поднялся тяжеловато, устало прошелся. — Впрочем, не вы только. Вы что, журналисты! А вот некоторые до маршала дослужились, а тряпка тряпкой. Теоретики новоявленные! Времена, мол, не те, да и дух им не тот, в ногу, видите ли, надо идти. Умники! Техника, революция — размазню из командира делать, слюнтяя! И вот этот ваш циркач, как его? Князев тоже туда! Отставать, видите ли, от духа времени опасно! А наше дело не слюни распускать, а командовать!

На круглом столике зазвонил белый телефон — горбатый большой корпус его был словно выточен из мрамора. Василин оглянулся. Телефон снова зазвонил. И тогда Василин, несмотря на свою грузность, торопливо просеменил к столику, поднял массивную трубку.

— Василин. Слушаю, товарищ маршал. — Глаза его, не мигая, уставились в одну точку на потолке. — Наставление?.. Разработали… Да ведь пока ракеты — яичко в курочке… Стою, стою, товарищ маршал, за нее, матушку-артиллерию. Лучше синица в руке, чем журавль в небе… Ясно!.. Не в упорстве дело, в справедливости… Через десять минут доложу.

Опустил трубку, в сердцах фыркнул, не глядя на Костю.

— Упорствую! — И, сердито нажав кнопку звонка, обернулся к Косте, набычившись, раздув ноздри: — Видал, как?

Костя не успел ответить, да и вряд ли знал, что можно было бы ответить на вопрос Василина, скорее, он промолчал бы, но в это время в дверях появился адъютант:

— Слушаю, товарищ командующий!

— К Танкову. Пусть проект наставления несут.

Адъютант исчез.

— Ну, вот. — Василин принялся складывать какие-то бумаги в кожаную папку. — Поговорить некогда! Может, так сделаем? Возьми, почитай… Труд! — Взглянул пристально. — И честно — мнение! Чего стоит. Идет?

— Хорошо, товарищ генерал.

Рыхло-мягкая рука Василина была влажной, потной. Уже поднявшись из-за стола, Костя услышал за спиной, у двери, знакомый голос Фурашова: «Разрешите?» Василин насупленно взглянул:

— А-а… Заходите!

— Проект наставления.

— Давайте сюда.

Коськин смотрел на подошедшего вплотную к столу Алексея, улыбаясь тому, что видит друга невредимого и даже хорошо, свежо выглядевшего, и тому, что тот не обращал на него, Костю, никакого внимания. Неужели не узнал? И хотя нужно было уйти, подождать там, в приемной, но он продолжал стоять, не спуская глаз с Фурашова. Алексей действительно не узнал его: войдя в кабинет Василина, он, конечно, видел — какой-то офицер поднялся за столом спиной к нему. Но мало ли кто это мог быть? Но офицер не уходил, к тому же он еще, кажется, не сводит с него, Фурашова, глаз и улыбается…

— Костя? — обернувшись, Фурашов подал приятелю руку.

— Друзья? — вскинул голову Василин.

— Учились вместе, товарищ командующий.

Это слово «командующий», услышанное от Фурашова, вызвало у Кости улыбку: он припомнил, как Василин встретил его. Улыбнулся он, возможно, еще и потому, что в интонации Алексея не уловил и тени подобострастия или униженности, словно ему было все равно, как звать-величать Василина, хоть горшком. Костя кивнул:

— Зайду. Увидимся.

— Обязательно!

Костя еще походил по этажам, перемахивая широкие лестницы, заглядывая в кабинеты: надо было повидать двух-трех человек, с кем он завязал связи, агитируя сотрудничать в газете. К Фурашову он зашел уже перед самым уходом. Коридор оживился: полковники и подполковники с одинаковыми черными дерматиновыми папками, похожими на дорожные портфели, проходили торопливо к общей части, ставили папки в железные большие сейфы.

Фурашов оказался один: Адамыч и Бражин ушли. Стоя за письменным столом, он складывал в папку общие тетради, большие, словно гроссбухи.

— Думал, не зайдешь, куда-нибудь в вираже занесло, — сказал он, увидев Коськина.

— Ты лучше скажи… Бежать собрался с Олимпа — и в рот воды? Командиром первой ракетной части?

— Василин сказал?

— Сергеев.

— Уговаривал. Не надоела, говорит, эта физкультура — короткими перебежками преодолевать лестницы? Чудак!

— А Валя как смотрит?

— Везде люди живут…

— Гляди!

— А какие у тебя на сегодня планы?

— Никаких.

— Поедем ко мне. Валя будет рада. — Он смотрел в угол, положив руки на папку, и Костя подумал: грустный. — У меня, как у рыцаря: три дороги. Налево пойдешь, направо пойдешь… Но куда ни пойдешь — тылы, брат, подводят…

— Опять Валя?

— Не знаю… Предчувствие. Звоню девочкам — ее нету.

— Чепуха, Алеша. Едем! — Костя легонько хлопнул по плечу Фурашова. — Иди, сдавай палку, а я позвоню в редакцию и домой, Ленке.

— Так давай и Лену!. Мы — отсюда, она — из дому. И Вале будет приятно. Посмотришь, как живу.

Костя проводил его взглядом до двери, позвонил в редакцию и домой.

4

До «Сокола» в переполненном вагоне метро Косте и Фурашову удалось перекинуться всего лишь незначительными фразами.

Автобус тоже был набит битком. Он шел по кривым переулкам, грузно оседая на рессоры, заваливаясь на крутых поворотах, а на деревянном, временном, мосту через железную дорогу перед Октябрьским полем вовсе встал, попав в затор, и простоял четверть часа.

— Вот наш дом, — сказал Фурашов, когда они вышли из автобуса, — и наше Октябрьское поле.

Вокруг дома — развороченная земля. Широкие стекла нижнего этажа, витрины будущего магазина, замазаны мелом. Площадь перед домом и улица тоже изрыты.

— Скоро со всем этим, возможно, расстанусь, — произнес Фурашов, и Костя не понял, с грустью или с радостью сказал он.

— Сразу и семейство повезешь?

— Да. Финские домики поставлены, закладывают кирпичные. Двухэтажные. Маршал Янов сказал.

Подходя к подъезду, Фурашов порывисто взял Костю под руку:

— Ты не знаешь, как я рад, что ты сейчас рядом! Посоветуешь. Я ведь еще не дал согласия маршалу.

— Ну, не очень полагайся на меня! — Костя хотел это сказать и в шутку и с извинением. — Каждый умирает в одиночку. Ты больше полугода в Москве, а я у тебя первый раз…

Фурашов, кажется, понял его, посмотрел внимательно, мягко сказал:

— Не учимся — работаем! И дороги разошлись… Ладно, идем! — Фурашов чуть подтолкнул Костю вперед, в сумеречный подъезд.

На звонок, открыла Катя. И оттого, как дрогнуло ее лицо и в больших глазах промелькнул испуг, как она с опаской покосилась на дверь в комнату, занавешенную тяжелой портьерой, догадка кольнула Фурашова, и он почувствовал знакомую противную сухость во рту.

— Папочка! — готовая заплакать, Катя шагнула к Фурашову, прижалась к нему вздрагивающим телом, стараясь не расплакаться, прошептала: — У нас…

У Алексея сразу отяжелели руки. Он легонько отстранил дочь и увидел за портьерой у круглого стола в первой комнате высокого человека в милицейской форме. Он сидел и что-то писал. На белом погоне синего кителя четыре звездочки — капитан. Что могло случиться? Милиция просто так не пожалует. Выходит, все прахом? Два месяца лечения и три месяца спокойной жизни… Короткое счастье! Те два месяца, что она лежала в клинике института, для Алексея пролетели и быстро, и томительно долго. Думал с надеждой — поможет лечение, и эти мысли сглаживали и заботы, и усталость от домашних дел, свалившихся на него, хотя делал все с удовольствием: готовил обеды, ходил по магазинам, вместе с девочками стирал белье… В ушах — напутствие главврача: «Теперь от вас многое зависит. Следите, не дайте повода пару годиков. Тогда можно рассчитывать на успех». Вез ее домой из клиники — и все время сверлило беспокойство: а как уследить, уберечь? Но гнал мысли — образуется! Позвонил всем знакомым — будут приходить в гости, чтобы не было и намека. Тайная договоренность выполнялась. Но однажды, в день его рождения, Валя сказала, когда он собирался на службу:

— Пригласи товарищей.

Алексей оторопел:

— Может, не надо, Валя? — И, встретив взгляд, полный упрека, сказал: — Ну тогда только чайку, сладкое. У нее навернулись слезы:

— Да не буду я пить, Алеша! Я ведь все вижу…

Весь день на работе тревожился: вот-вот позвонят дочери — опять случилось… Но звонка не было. Однако Алексей торопился домой. На остановке у Сокола вскочил в уже отошедший автобус, и ему защемило дверью полу шинели.

Валя открыла дверь и, видно поняв его настороженный, с немым вопросом взгляд, усмехнулась. А он, обняв ее, поспешно успокоил: «Торопился помочь тебе, знаю, как трудно!».

За столом собрались соседи. Он подливал ей в рюмку лимонаду, был весел, доволен — все шло хорошо.

Ждал тогда, а случилось все негаданно…

Валю в комнате он не увидел. Но дверь во вторую комнату была притворена, и Алексей догадался: она в той комнате, и, значит, что бы ни случилось, пусть самое плохое, уже легче.

Катя так и осталась стоять, пугливо, напряженно съежившись. Костя тронул ее за плечико.

— Здравствуй, стрекоза, — тихо сказал он и протянул шоколадку — хорошо, что прихватил в последнюю минуту у лотошницы на станций метро. — Держи!

— Здравствуйте, дядя Костя, — ответила она, не глядя на него, и неохотно взяла шоколадку. — Спасибо.

Взглянув на дочь, потом на товарища, Алексей, кивнул.

— Заходи, Константин Иванович!

Костя понял: и неожиданное, по имени-отчеству, обращение к нему, и твердый голос — это у Фурашова скорее для самого себя. И в то же время он как бы отметил: мол, видишь, как хотел и что получилось. Костя выдержал его взгляд, подумав, что, пожалуй, в положении Алексея это единственно верно — взять себя в руки.

Милиционер обернулся к вошедшим и поднялся — не очень поспешно, как-то небрежно, не сняв со стола раскрытую кирзовую планшетку, ногой отодвинув стул, хотя видел — вошли два подполковника.

— Чем могу служить? — Алексей привычно, по-военному, вытянулся, точно перед ним было начальство.

— Участковый, капитан Парамонов, — сипловато, баском проговорил милиционер и сморщил лоб. — Вы будете Фурашов?

— Да, я.

— Интересно, товарищ подполковник! — капитан покосился на дверь в соседнюю комнату. — Ситуация! Вы, значит, и есть подполковник Фурашов?

— А что такое?

— Говорю, такого еще не встречал. Нет! Восемь лет участковым на Плющихе, четвертый — тут. Всего — больше тридцати. Всякое случалось. Труп на помойке находил, в котлету порубленный. Это понимаете? Выкидыша на стройке в трубе обнаруживал — пуповиной, сучка, обмотала шею младенца…

Костя не знал, что делать. Внутри у него все кипело от развязной речи, от хамоватой, с выражением собственного превосходства позы капитана: тот стоял возле стола, размахивая длинными руками. Говорил о вещах, пока не относившихся к делу. Самое главное он, видно, приберег напоследок.

Фурашов переступил с ноги на ногу, что означало у него крайнее нетерпение и возбуждение, сказал глухо капитану:

— Прошу вас, ближе к делу…

Капитан, наверное, почувствовал в словах Алексея неприязнь. Глаза его потемнели и, как показалось Коськину, ушли в глубь глазниц.

— Можно… Что же… — Он сделал паузу, потянулся к планшетке. — Вот у меня тут акт. Валентина Федоровна Фурашова… жена? Так как же получается? В пьяном состоянии, в непотребном месте… Такого не встречал!

Костя увидел: у окна, вцепившись руками в желтые портьеры, стояли притихшие в испуге Маринка и Катя, Задохнувшись от ярости, шагнул вперед, сказал:

— Да замолчите вы! Видите — дети!..

Стеклянная дверь в соседнюю комнату распахнулась, и на пороге показалась Валя. Волосы взлохмачены, вздыбились копной, платье помято.

— Врет, врет он! — держась рукой за косяк двери, истерично выкрикивала она. — Врет все!

Она разрыдалась, закрыв лицо руками, вздрагивая всем телом. Катя выскочила из-за портьеры.

— Мамочка! — Подбежав, обняла мать за талию, прижалась. — Мама, мамочка! Не надо! Ну, прошу… Не надо!

У Кости вдруг пропала злоба к капитану. Чувство стыда, неловкости, какой-то полной потерянности охватило его. Да и капитан, привыкший куда более к сложным ситуациям, с суровой сдержанностью на лице молча складывал в планшетку свои бумаги и замусоленный блокнот, Фурашов стоял поникший, окаменелый, точно все происходившее его не касалось и он трудно думал о чем-то своем.

Словно очнувшись, Валя отняла руки от заплаканного лица.

— Алексей, Алеша! Я сама не знаю, что со мной… Не знаю!

— Мамочка! Мама! — слезливо просила Катя.

Костя взял Валю под руку, усадил на стул. На него пахнуло водочным перегаром. Голова ее упала на скатерть, волосы сбились набок.

Капитан положил какую-то бумажку на стол, обернулся к Фурашову:

— Подпишите акт.

Валя вскинула голову. Схватила бумагу!

— Нет! Не дам! Не дам!

— Не надо, Валя, — тихо, не меняя позы, сказал Фурашов.

— Ну на! Возьми ее! — Она с каким-то злорадством бросила бумагу на стол. — Подпиши! Я — падшая. Падшая! А ты — свободен! Я уйду!..

Катя заголосила, хватая мать за шею, за руки. Костя осторожно положил руки ей на плечи:

— Пойдем пока, Катя, на кухню.

И она, покорно подчиняясь тихому голосу Кости, его ласковому прикосновению, отошла от матери. Костя поманил и Марину, думая о том, что отведет их на кухню и займет чем-нибудь до прихода Лены: она вот-вот должна явиться. А там будет видно…

Выходя в коридор, услышал, как участковый сказал: «Копия вам», — речь шла об акте.

Костя пошел по коридору к девочкам. Они ждали его возле кухни. Позади щелкнул замок — ушел участковый.

Лена пришла к Фурашовым с небольшим опозданием: никак не могла угомонить ребят.

На лестнице, немного разгоряченная от торопливой ходьбы, она невольно замедлила шаги — навстречу спускался высокий человек в милицейской форме. «Зачем он в доме? Впрочем, мало ли зачем».

Дверь открыл Костя. Ей не надо было спрашивать — что-то произошло. По лицу мужа — на переносице две складки: одна прямая, короткая, другая дужкой — она безошибочно научилась угадывать, в каком настроении он возвращался из редакции.

Костя молча принял у нее плащ и сумку.

— Я видела милиционера, спускался по лестнице…

— Да.

— Что-нибудь случилось?

Он наклонился к ней, шепнул:

— Опять Валя. — И громче, с напускной сердитостью, чтобы слышали в комнате, сказал: — Раздевайся, раздевайся… Опоздала!

Из кухни пугливо выглянули девочки и опрометью бросились, перегоняя друг дружку, к Лене, а та весело, со щедрой радостью, знакомой им и так красившей ее, стала, обнимать и тискать девочек, одаривать конфетами. Девочки ластились, жались к ней, как к родной.

— Ох вы, мои милые! Мои хорошие! Лапушки мои! Красавицы ненаглядные, — говорила Лена. — Выросли-то, выросли!

Костя завороженно глядел на Лену, слушал ее радостное, суматошливое воркованье и знал: нет, не ложно все это у нее. Сколько же в ней сердечности и доброты!

— Ну, хватит, Лена.

Она удивленно, с обезоруживающей кротостью взглянула на него. Он показал глазами на дверь.

Из комнаты в это время донесся голос Фурашова:

— Не знаю, Валя… Успокойся… Сейчас тебе надо отдохнуть. Поговорим завтра.

— Да, да, я такая! А с падшей разговор…

Голос Вали был хриплым, язык трудно поспевал за мыслью.

— Да перестань ты! К нам же пришли.

— Кто? Кто?

— Лена. Лена Коськина. И Костя.

— Как же так? Я пойду к ним.

За дверью грохнул стул.

— Сиди, прошу. Я сам…

Колыхнулись портьеры, из комнаты шагнул Алексей, бледный, губы сжаты плотно, в узкую полоску.

— Извините, Лена… Вот пригласил, думал, посидим, но…

Вышла Валя. Резко, неверным движением руки откинула портьеру и, не удержавшись, качнулась, сконфузившись, с виноватой испуганной улыбкой шагнула к Лене.

— Ну вот, вы пришли, а я…

Лицо ее вдруг перекосилось, губы мелко-мелко задрожали, и она ткнулась лицом в грудь Лены. Зарыдала, вздергивая плечами. Началась истерика…

Ее отвели в спальню. Лена забежала вперед, проворно разобрала постель. Валю уложили. Порывшись в шкафу, Алексей достал нашатырный спирт, потер жене виски, поднес пузырек к носу. Она дышала трудно, с всхлипами.

— Нет, я знаю, знаю, как поступлю… Вот детей только жалко… — скороговоркой твердила Валя.

Фурашов болезненно морщился, точно от горечи во рту. А Лена, совсем как с малым ребенком, — мягко, ласково приговаривала:

— Ничего, ничего! Все будет хорошо. Вот отдохнуть… Сейчас разденемся. Так, руку… Вот! Миленькая и хорошая! Послушная моя.

Вскоре Валя, усталая, бледная, с холодной испариной на лбу и синевой под запавшими глазами, в изнеможении затихла, забылась во сне.

Фурашов засновал из комнаты в кухню, на столе появилось кое-что из еды — все, что нашлось в доме. Он хотел было сбегать в магазин, но Коськины запротестовали. Выпили чаю. Разговор никак не получался: говорить о случившемся было тяжело, а затевать какой-то иной, посторонний, было вроде неуместно и неудобно.

Потом Лена принялась укладывать девочек. Фурашов залюбовался ею: вся она светилась радостью, от нее веяло таким теплом, уютом, добротой, что Алексей невольно следил за каждым ее движением, и ему, как откровение, грустное и вместе радостное, пришло на ум: «Удачлив же ты, Костя!»

Он знал: счастье досталось двум этим людям нелегко, сам же он и познакомил их, а значит, в какой-то мере может считать себя сватом или как там это называется.

Случилось это в один из вечеров в Доме офицеров. В ту пору у Вали симптомы болезни не проявлялись еще столь очевидно. Кажется, тогда был вечер академии. Фойе, комнаты отдыха, музыкальную комнату, танцевальную площадку, устроенную прямо на плоской крыше здания, наводняли веселые и бравые слушатели в коротких, тесных, точно панцири, мундирах с «катушками» на рукавах и жесткими стоячими воротниками. Цвета зеленый и синий преобладали у мужчин. Зато подруги их, словно затем только, чтоб скрасить однообразие, являли собой разливанное море всех красок и оттенков: двигался, колыхался в смехе и разговорах живой цветник. Народу набилось всюду много, только в музыкальной комнате — с десяток человек. Невысокий, черноволосый, с тонким нервным лицом старший лейтенант — морячок с параллельного факультета, сидя за роялем, играл сосредоточенно и не очень уверенно старые довоенные песенки. В левый глаз его будто попала соринка, и он, безуспешно пытаясь избавиться от нее, то и дело смаргивал, по щеке легкой тенью пробегала гримаса. Фурашов слышал: лейтенантом он дрался в морской пехоте, и в Керченском десанте взрывом бомбы его закопало живьем в землю — чудом выкарабкался на белый свет. Лена сидела сбоку от Фурашова, за Валей. С нею, подругой жены по институту, он был немного знаком. В тот вечер Лена показалась Алексею особенно красивой: ей очень шло черное креп-жоржетовое платье, черные лакированные туфли-лодочки на стройных ногах, светлые золотистые волосы ее, схваченные в пружинистые трубочки-локоны, распускались по открытым плечам. Легкая грустная тень в глазах — должно быть, думала о чем-то не очень веселом…

Оставив женщин, Алексей вышел покурить и в фойе увидел скучавшего Коськина. Одиноко, по привычке заложив руку за спину, разглядывал давние, густо облепившие стены плакаты и диаграммы — видно, поджидал холостяцкую братию.

Алексею вдруг пришла идея:

— Пойдем, там Валя. И познакомлю с девушкой. Отличная!

Коськин без всякого энтузиазма принял предложение и, бросив: «Ладно, все равно Гиганта нет», пошел вслед за Фурашовым по людным коридорам.

Пока Валя и Костя обменивались обычными приветствиями, Алексей взглянул на Лену: появление Коськина, кажется, не произвело на нее никакого впечатления. Она равнодушно взирала на говоривших, теребя на коленях черную сумочку.

— Вот, Лена, познакомьтесь, — сказал Фурашов, — баснописец… Костя Коськин.

Дрогнули глаза, сузившись, уставились с интересом на Костю. Она оглядела невысокую, поджарую его фигуру, жестковатые, ежиком, волосы и расхохоталась:

— Баснописец?!

Костя на секунду смутился: кое-кто оглянулся в их сторону. Потом спокойно ответил:

— Когда-то один поэт сказал: все идет от смеха — ум, красота и даже пищеварение. Вы не находите?

— Простите, не хотела…

Костя еще с минуту поговорил, заторопился, сухо кивнул Лене и ушел.

Сейчас, припомнив тот давний вечер, с которого все началось, — через три месяца Лена и Костя поженились, — Алексей вдруг подумал: «Должно быть, и в ласке ее рука удивительно мягки, теплы, нежны…» И странно: может, всего на секунду, на миг, но до физической, острой реальности ощутил их прикосновение на своей шее, и оно обожгло его, опалило. Но в следующую секунду, испугавшись и обозлясь, ругнул себя, отвернулся.

— Алексей, мы пойдем, — услышал он, словно издалека, голос Кости.

— А-а… да. — Он очнулся и сразу же заторопился, не решаясь взглянуть ни на Костю, ни на Лену.

Алексей пошел проводить их. Еще на лестнице почувствовал леденящее дыхание воздуха — внизу с ржавым повизгиванием хлопала дверь. Погода изменилась. Стало холодно, дул порывистый ветер, низкие тучи пробегали торопливо, словно хотели укрыться от погони там за домами, позади Серебряного бора, где небо вставало иссиня-черной мрачной стеной. Справа дотлевала лимонно-зеленая полоска зари. По пустынному, еще не освободившемуся от строительного хлама двору под дождем пробегали одинокие фигурки людей, юркали в подъезды.

…Лена смотрела в темно-слюдяное окно автобуса, на стекающий сплошными струями дождь.

— Что будет с ними, Костя?

— Не знаю. Перемелется. Ему, может, придется уехать из Москвы, командиром…

— Думаешь, спасет?

— Не знаю.

— Меня пугают ее слова о детях. Помнишь?

Костя вздрогнул: он тоже в эту минуту подумал о словах Вали… И тут только увидел на себе плащ, решительно снял, накинул на плечи жены. Лена не шелохнулась, точно не заметила.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

16 сентября

Вчера из Кара-Суя вернулся Интеграл — черный, лицо осунулось — одни цыганские глаза блестят (позднее узнал; чуть ли не месяц задувал «бескунак» и не было спасения — ночью, в гостинице, мочили в воде простыни, укрывались мокрыми) — и… смешной: нос и верхушки ушных раковин облупились, проступило поросячье, розовое… Он ворвался в лабораторию, с ходу грохнул фибровый обшарпанный чемоданчик на свой стол, — значит, прямо с аэродрома. Для Интеграла это значит и другое — чтобы вывести его из равновесия, должно стрястись событие, равное открытию антимиров. А у меня перед глазами чертики: все дни считал и пересчитывал одно и то же звено в блоке «сигма», составляющее всего-то тысячную во всем контуре наведения, загонял лаборантов, аппаратуру так, что молчаливый Эдик мрачно, будто в пустоту, трагически вещал: «Эх, дымятся шкафики-блочики!»

Хотел сделать вид, что не заметил состояния Интеграла, но пожалел: уж больно темен и мрачен был старший конструктор, да и не терпелось узнать — как там с «Катунью»? Отложил логарифмическую линейку:

«Что с тобой? Кара-суйская муха укусила?»

Он крутнулся к моему столику, плюхнулся бесцеремонно на край, прямо на черновики расчетов, и в нос мне крепко пахнуло потом, зноем Кара-Суя, полынью, и меловой, пресный привкус пыли и песка почудился на губах…

«Сергей Александрович! Все в «сигме»… — Он постучал себя кулачищами в грудную клетку — она глухо бухала. — Душой чую! Телеметрические ракеты, болванки пускали. Одна по кинотеодолиту показывает неплохое попадание в условную точку, другая к черту — в молоко! Облеты по Ту делаем — самолеты корова коровой! Сами знаете. В одних залетах записи ошибок на пленку — дай боже, в других — мура».

«А вам, товарищ старший конструктор Овсенцев, нервы надо полечить. Не желаете на курорт?»

«Какое лечить?! Какой курорт?! — взорвался он. — В «сигме», Сергей Александрович, говорю, дело! Надо к шефу — брать тайм-аут, новую «сигму» форсировать. Как она?»

«Считаю».

И тут сказал ему, что на основании их донесений из Кара-Суя Борис Силыч заявил: еще месяца полтора-два — и «Катунь» будем предъявлять на государственные.

«Какие полтора-два? Какие государственные? Очумели?»

«В отделе испытаний по заданию главного начали выработку усложненных программ для этих последних испытаний».

Интеграл озверел:

«Да вы… что?! Айда к шефу! Немедленно! Нет, айда, айда!»

Увидев нас в дверях, Асечка расплылась:

«С приездом благополучным».

Но Интеграл — ноль внимания, и та поджала обиженно губки:

«Бориса Силыча сегодня не будет — в Совете Министров».

От Интеграла пахло потом, духом Кара-Суя, и Асечка сморщилась:

«Фу, вы бы домой заехали…»

Овсенцев, будто мешок с мукой, плюхнулся на стул:

«Судьбы удары…»

17 сентября

Да, история. Утром Овсенцев явился чистый, наглаженный, выбритый, даже порезался в двух местах от усердия; полубачки пушистые — взбил расческой. «Я к шефу!» А в одиннадцать вернулся, открыл дверь — лица нет и зубы чечетку выбивают.

«Что с тобой?»

«Побеседовали с шефом…»

«Ну?»

«Думаю, по чистой. В тираж. Докладную — этак спокойненько, с адской выдержечкой в клочья: «Вы не писали».

Через час в дверях вырос «сам», стрельнул глазами по всей лаборатории, заставленной аппаратурой, и, будто не замечая Овсенцева, шагнул ко мне.

«Пришел посмотреть. Сказали, что у вас «сигма» готова и что она — панацея от всех наших бед».

Значит, что-то сморозил Интеграл. Черт, в краску вводит.

«Пока прикидки, Борис Силыч, вот чертежи, расчеты…»

Полистал расчеты, взглянул и на чертежи. Дак бы про себя:

«Да, разрывная функция… — И обернулся к столу старшего конструктора. — Вы, Овсенцев, верите в провидение, в случай?»

Интеграл дурацки, в полуухмылке растянул синеватые губы:

«Ну, конечно, шутить можно… и легко, Борис Силыч».

Кожа и полубаки стали одного цвета — красной меди. Даже сквозь загар это отчетливо проступало.

«Напрасно, — спокойно сказал главный и звонко пришлепнул за спиной ладонями. — Вот с одним… было так, когда ему случилось быть в местах не столь отдаленных. На рудники водили строем, а с работы — кто как хотел: знали, не уйдешь, только бы сил хватило до бараков дотащиться, не упасть, не замерзнуть. Лопаются деревья — орудийные выстрелы, упади — и сразу полный анабиоз. Ну… и шел он — кожа-кости, — думал: прощай, мир физической жизни, прощай, несбывшийся мир науки. Казалось, жизни оставалось несколько шагов. И тут он видит на пне хлеб. Полбуханки хлеба. Галлюцинация? Закрыл глаза, проковылял по снежной тропке. Обернулся, открыл глаза — хлеб лежит… В нем было опасение. В нем было, Овсенцев, все — отступила критическая минута, и человек выжил…»

Интеграл — как рыба об лед: губы растягиваются и вздрагивают, а звуков нет.

«Идите домой, Овсенцев, отдохните».

Тот собрал пожитки, хлопнул дверью — мелькнула красная клетчатая ковбойка.

«Вот, Сергей Александрович, вручите ему завтра». — Бутаков положил на мой стол какие-то бумажки и вышел.

Приказ? Увольняет?

Раскрыл и обомлел: две путевки — Интегралу и его жене — в Ялту, в санаторий.

1

Адамыч глядел как в воду: та первая весточка из конструкторского бюро, о которой Фурашову напомнил генерал Василин, когда вышли из кабинета маршала, была, верно, только цветочками — ягодки ждали впереди.

В управлении существовал жесткий порядок, заведенный раз и навсегда: в десять утра Василин принимал майора из общей части. Шумливый, щупленький, лицо иссечено глубокими складками, слезящиеся красные глаза (сидел в своей комнате допоздна), он торопливо пробегал по коридору с пухлой папкой на доклад. Позже две его сотрудницы разносили почту с резолюциями Василина по кабинетам, исполнители расписывались в реестре за «входящий» — теперь документ твой, ты за него отвечаешь, ты исполняешь волю Василина, начертанную им в углу документа. И лишь в исключительных случаях майор являлся в какой-нибудь кабинет собственной персоной — жди, значит, или особого указания, или особой бумаги.

В это утро на столе перед Фурашовым лежала рукопись, та самая, с пометками — крестиками и вопросиками на полях. Заставляя себя вникать в суть подспудных мыслей неведомых ему людей, понять логический ход, уловить тот миг, когда и почему чья-то рука поставила крестик, вопрос, он чувствовал, что не может сосредоточиться, то и дело обнаруживал, что логическая цепочка, которую вроде бы нащупал, неприметно обрывалась, и он начинал думать совсем о другом — о Вале, ее очередном срыве и о вопросе, вставшем перед ним в своей упрямой и жестокой прямоте: «Что делать?» Да, что делать и что будет?.. Думалось и о предложении генерала Сергеева: опять из Москвы? А ведь с Москвой были связаны надежды — вылечить Валю, увидеть, в ее глазах не боль и тоску, а хоть маленькую радость…

Шесть месяцев уже прожито здесь. Шесть месяцев как один день; кажется, и не было их столько, кажется, всего лишь несколько дней назад был в Кара-Суе, на полигоне, ходил в свою испытательную команду, вместе с монтажниками отлаживал, настраивал «Катунь». Да, шесть месяцев… И новое предложение — командир первой ракетной части. Заманчиво.

Сергеев говорил: «Головной объект… О нем речь, Алексей Васильевич, на нем рождается будущая система, и по нему должны будут равняться другие. Систему знаете — уникальная, ее надо освоить, быстро взять в руки. Главное, не допустить оплошностей, ошибок. Вот и нужны там смелые и прозорливые люди. В этом заинтересованы все — военные, конструкторские бюро, промышленники. Маршал Янов просил переговорить с вами. А главное, интересы Родины требуют». Интересы Родины… Что ж, гордись предложением — тебе доверяют, на тебя надеются, в тебя верят! Что ж еще нужно? Только оправдать это доверие — и все. Ракетная часть. Обособленный городок. Самостоятельность. Но — прощай, Москва.

Голос майора оборвал его мысли:

— Здравству… товари…

Он говорил, сглатывая окончания слов, потому что во рту у него всегда торчала папироса, размочаленная, с изжеванным мундштуком. Докурив одну, майор тут же зажигал другую. Он подошел к столу Танкова, раскрыл на ходу свою папку:

— Вот, товари… полковник… бума… ваша…

Изогнулся перед столом Танкова, пока тот расписывался в реестре. Прошаркал назад мимо Алексея:

— Вам, товари… подполко… Фурашо… арбу… уз… генера… Василин… шлет…

Полковник Танков читал бумагу, нахохлившись, за своим столом.

— Алексей Васильевич! — Голос прозвучал отчужденно. И пока Фурашов подходил к столу, Танков не спускал с него пронзительно-ледяного взгляда. Не вставая, постучал ребром ладони по шее, тонкие губы разжались:

— Хотите, чтоб срубили обоим?

— Не понимаю, товарищ полковник.

— Читайте резолюцию генерала Василина! — Танков сунул бумагу Фурашову.

В углу типографского бланка размашисто-округло зелеными чернилами растекались слова. Алексей прочитал: «Тов. Танкову! Разберитесь с этим «творением» и доложите. Серьезные дела надо поручать серьезным офицерам».

— Срок два дня. Подумайте, что делать, чтоб не срубили нам головы. Ясно?

Алексей стоял, оглушенный резолюцией, ее тоном. Он просто онемел: было странное ощущение, что все это происходило не с ним, а с кем-то другим и слышит он голос Танкова издалека, и голос вроде бы обращен тоже ни к нему.

На пяти страницах машинописного, текста теперь уже спецуправление (Алексей знал — могучая организация, это ее настройщики, отладчики, инженеры, техники трудились в Кара-Суе, доводили «Катунь» до кондиции) разбивали в пух и прах статьи наставления. Да, это были удары более жестокие, чем полученные уже из КБ, от главного конструктора «Катуни» профессора Бутакова! Алексей, прочитав все, потерянно сидел за столом и снова и снова пробегал глазами строчки… Да, теперь становилась понятной грозная резолюция генерала Василина, понятной формально: получить такой «арбуз» — поди, разгневаешься!.. А по существу? Он, Фурашов, прав, тысячу раз прав! Убежден. Прав, что нужно так — техника позволяет. Что ж, кое-что он за все эти месяцы уразумел в высокой межведомственной политике. Но видно, не все. Есть что-то такое, что не укладывается в рамки его разумения.

Адамыч и майор Бражин поглядывали на него, догадывались — несладкие минуты переживал их товарищ. Да и новенькие — их трое, майор и два капитана, — сидели за столами вдоль той стены, где и Бражин, тоже понимали.

Танкову позвонили, и он, еще насупленный, с красноватыми пятнами на щеках, ушел. Адамыч, очевидно, ждал этого момента, тотчас обернулся, из-под, низких бровей светло-карие глаза смотрят спокойно. Такому хоть бомбу с часовым механизмом вложи в руку, скажи — через две минуты взрыв, — он будет рассматривать и изучать ее, не дрогнет мускул. Выдержка!

— Что там?

Алексей протянул ему бумагу. Прочитав, Адамыч положил ее на стол перед Алексеем.

— Ничего особенного.

— Ничего? Но… тон! «Считаем недопустимым своевольное отступление от условий ТТЗ… КБ главного конструктора и то так не ответило.

— Правильно! Понимать надо. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. КБ — наука, духовные отцы «Катуни», им можно и поиграться, порисоваться — наше творение, мол, может дать и больше, но… А они — просто купцы, товар-то им продавать! А ты еще до аукциона, до продажи с молотка, начинаешь к этому товару предъявлять высокие требования. Тут будешь резким, неделикатным! Согласись на твои требования — наставление — закон! — значит, вытягивай. Вот и дают сразу по рукам — не забывайтесь.

Бражин повернулся, подал голос:

— Адамыч, премудрость простая!

— Не говорю, что сложная.

— Что же теперь? — вырвалось у Алексея.

— Где-то отступить, а где-то и удержать.

Бражин с внезапным озарением выпалил:

— Посмотреть, на какой мозоль им больше давит, там отпустить!

— А главное, — добавил Адамыч, — надо больше виз получить и конкретных замечаний от самых разных «контор», легче будет понять и где жмет, и где держать.

— Спасибо!

— Словесной благодарностью не отделаешься! — Бражин осклабился. — Танков ведь о голове говорил — быть ей или не быть под топором. За это платить надо. — И кивнул за окно: — Тут на днях плавучее питейное заведение поставили, коньячок, слышал, армянский водится.

— С коньячком-то надо еще подождать, — отпарировал Адамыч.

— Мы не гордые, подождем!

Перепалка превратилась в ту «разрядку»», какая нет-нет да и возникала даже в присутствии начальника группы полковника Танкова: не усидишь целый день над входящими и исходящими. Три — пять минут такой разминки — и снова каждый уткнется в свое: писать ответ в какую-нибудь инстанцию, составлять письмо, указания в войска или готовить очередную справку для начальства…

В другое время Алексей поддержал бы «разминку», но сейчас и настроение после случая с Валей было не то, да и резолюция Василина, тон ответа спецуправления не могли не огорчить его. К тому же ясная логика Адамыча вдруг покорила его, открыла завесу, такую простую, что он сначала оторопел, а потом ругнул себя — олух, как сам не мог понять столь несложную истину.

Да, Адамыч раскрыл механику. Прав он! Учись, Алексей, этой премудрости. Вот и канцелярия, как подсмеивались товарищи в Кара-Суе, дает уроки, без которых вряд ли обойдешься. И не начать ли прямо с КБ? Заявиться к самому профессору Бутакову — пусть-ка попробует, опровергнет написанное или докажет свою правоту. Коль суждено испытать посрамление — так уж полное! И еще… Сергея Умнова давно не видел. Тоже идея!

2

Фурашов второй раз приезжал в конструкторское бюро. Первый раз — тогда, с генералом Сергеевым, на совещание к Бутакову.

Тут был край города, пустыри. Хотя проспект усиленно застраивался, однако крупные коробки новых домов обрывались у конечной станции метро и до КБ, длинного мрачновато-строгого здания за металлическим забором — словно невидимые древние воины вздели к небу частокол пик, — надо было добираться еще трамваем.

Предстоящий разговор не выходил из головы с той самой минуты, когда Фурашов принял вчера решение отправиться сюда. Он волновался: тревожил разговор с Бутаковым — с профессором, главным не очень поговоришь! И настраивал себя на решимость любыми путями добиться встречи, а там что будет. Во всяком случае, в его доказательствах должно быть все выверено, взвешено, чтобы комар носа не подточил. И он продумал до мелочи свои будущие доказательства вчера еще ночью, дома.

Спать укладывались накануне поздно — Маринка и Катя долго не могли угомониться. Месяц уже ходили в новую школу — ее только отстроили, типовую, крупнопанельную. Их радовало все: ее вид — чистенький, беленький, светлый спортивный зал. У Кати горели глаза, она без умолку тараторила: то вспоминала зеленую шелковую травку, то малюсенькую яблоньку на участке — после Кара-Суя все было в диковинку. И тут же порывисто тыкалась, будто несмышленыш-телок, то в щеку, то в плечо Алексею. Он затеял в этот вечер кое-что по дому: прибивал полку, делал проводку к настенной лампе.

Валя весь день стирала белье, а после легла и, усталая, сразу затихла возле Алексея.

Он лежал с открытыми глазами: сон не шел, лезли, цепляясь одна за другую, тягучие мысли, вставали в миллионный раз границы объектов, незримая линия — вероятный рубеж бомбометания, связи высот и дальностей. Все приходило в логическое соответствие. В конце концов он встал с постели, включил настольную лампу, прикрыл ее газетой. Валя полусонно спросила: «Ты что?» А он просидел над расчетами до четырех утра. Аккуратно выписал расчеты на листок и после этого уснул — как провалился. Теперь эта бумажка лежала в кармане кителя до случая. Он ее пустит в ход, когда подойдет время.

Коридор — запутанный, с поворотами и тупичками — пустынен. За многочисленными дверями — гробовая тишина, точно там все вымерло; но вдруг в тупичке за дверью слышал, как взвизгивает дисковая пила, а может электроточило, или сухо, будто ломают пересушенные лучины, потрескивают разрядные лампы, и в нос шибало озоном, слышалось мерное, на низких тонах, гудение.

Уже подходя к лаборатории, Алексей вспомнил: утром, заказывая по телефону пропуск, спросил Умнова, как дела, и тот вздохнул, будто ношу свалил: «Не спрашивай! Как в сказке: чем дальше, тем страшней. Зашились в дым!» Подумал: «Что ж, это походит на Сергея — напускать туман значительности, трудности. Посмотрим, что скажешь в ответ на мои трудности».

Наконец подошел к нужной двери. Черная, толстого стекла вывеска, станиолевая белизна букв: «Лаборатория 24». Алексей распахнул дверь. Теплом, шмелиным глухим жужжанием несло от заполнявших лабораторию разномастных шкафов. Они работали — пластмассовые колпачки на сигнальных лампочках светились разноцветьем огоньков.

Сергей Умнов, в рубашке с засученными рукавами, взъерошенный и возбужденный, стоял у стола, заваленного расчетами и чертежами. Перед ним, чуть расставив ноги, скрестив руки на авиационной двубортной куртке с начищенными пуговицами, — подполковник. Сергей увидел Фурашова, дрогнули, скосились привычно брови, сразу делая лицо грустно-трагическим. Он поздоровался, кивнул на подполковника:

— Знакомься, подполковник Сластин, — и без паузы продолжал разговор: — Не знаю, не знаю, какое будет наше решение, Станислав Иванович.

Подполковник с мягкой снисходительностью рассмеялся, открыв щербатинку — передний зуб сколот, — нетерпеливо откинул светлые маслянистые волосы.

— Но подумайте… В межведомственных нормалях на «Катунь» записано, что предприятие сдает продукцию проверенной, опробованной. Так? А теперь скажите, с каким интервалом, по-вашему, «сдохли» позавчера три шкафа?

— С каким?.. Первый — в двенадцать часов, второй — в тринадцать, третий геройски сопротивлялся, — Умнов силился взять шутливый тон, — и, пожалуйста, закрыл глаза только в пятнадцать.

— А первый, говорите, в двенадцать? — в голосе подполковника явный подвох.

— Да.

— Та-ак… А мне известно, что в девять утра. Где же правда, Сергей Александрович?

Сергей покосился на Фурашова и глухо-проговорил:

— Мы готовы дать письменную гарантию… Гарантийный срок работы панелей будет сокращен.

— Скажите, а эта самая их работа зависит от вас? От того, какой срок дадите? — Подполковник, спокойно выдержав взгляд Умнова, вдруг растопыренными пальцами подвинул на столе какие-то бумаги: — Нет, Сергей Александрович, акты подписать не могу.

— Но это только ваше мнение.

— Видите ли, я уже имею право на свое мнение, — опять показал веселую щербатинку подполковник.

— Как это? — вырвалось у Сергея.

Сластин рассмеялся:

— Календарных я отстукал семнадцать лет да почтя четыре года фронтовых. Они — год за три. Теперь я, как говорят в армии, пожалуй, могу иметь свое мнение: «уйдут» меня за вольнодумство — так с коштом, с пенсией.

Подполковник скользнул взглядом по Фурашову и, кивнув Сергею, ушел.

Умнов поднял глаза — в них и смущение, и желание понять, как Фурашов воспринял всю эту сцену.

— Видал? Мало мне «сигмы» — от нее одной концы отдам, а тут еще шею пилят с проклятой гарантией!

— Ну, концы не отдашь и шея останется, Сергей, цела. А подполковник, чую, прав.

— Прав! Прав! — взорвался Сергей. — Электровакуумщики нет-нет да и подводят — лампы, сопротивления, конденсаторы! — Он махнул рукой, словно желая сказать — все равно не поймешь. — Ладно, садись, Алексей…

Присев напротив, Фурашов глядел на Гиганта, все еще колюче-ершистого. Он трудно отходил после разговора со Сластиным и сейчас явно бесцельно, чтоб оттянуть разговор, рылся в бумагах. Свет из зарешеченного окна падал на стол, где-то попискивал разрядник, вентиляторы с мягким шорохом продували шкаф. Алексей пропел, как пробормотал:

Все в порядке, старик, все в порядке…

А ты? А он? А она? Ну?!

Разом взглянули друг на друга, тихонько рассмеялись: от песенки дохнуло далеким академическим временем, в общем-то милым и беззаботным, свободным от сложностей жизни: учись, грызи науку. «А ты? А он? А она? Ну?!» Даже не песенка — дурашливая фраза, бессмыслица. Кто ее выдумал, неизвестно, но она срабатывала в былые времена неотразимо.

Фурашов сказал:

— Вижу, лопнешь, Сергей! Ну и вспомнил.

— Лопнешь! На носу госиспытания, а тут… Ну да ладно. Как ты живешь-то?

— Живу не тужу, хотя все не просто.

— Как Валя, девчонки? Звонил тебе — след простыл.

— В Кара-Суй мотался, с наставлением. Говоришь, госиспытания, на вооружение «Катунь» принимать, а как ее использовать?

— А-а, слышал! Наставление…

— Накидали таких замечаний — век не расхлебать! Ты-то ведь читал ваш ответ?

— Так, мельком…

Он опустил глаза, будто силился что-то отыскать среди вороха чертежей. Алексею эта привычка была знакома: не хочет распространяться — есть серьезные против него, Фурашова, доводы.

— А дома как? — опять спросил Умнов.

«Нет, друг, не улизнешь, не отступлю!»

— Ты уже спрашивал! Брось, Сергей!.. Говори прямо, что тебе в этом наставлении не пришлось? Желания военных ясны: повысить требования по дальности, обеспечить возможность вести «Катунью» ракетный огонь…

Пальцы Умнова дрогнули, застыли на бумагах в напряжении. Выходит, угадал. Фурашов помедлил, потом сказал теплее:

— А дома, Сережа… Взял Валю из больницы, воюю с девчонками…

Умнов поднял глаза: в их прищуре за очками — искренняя, дружеская озабоченность.

— Может, лучше будет?

— Может…

Фурашов, еще входя в лабораторию, заметил в углу, напротив стола Сергея, ведущего конструктора, обыкновенную школьную доску. Теперь, подумав, что настал момент залучить Умнова в качестве союзника, а уже потом идти к Бутакову, Алексей обернулся к доске:

— Слушай, Сергей, давай сюда!

Умнов тягостно вздохнул и с неожиданной болью, искренне, просительно сказал:

— Не впутывай ты меня! Я и так запутанный…

— Да ты выслушай! — Алексей через стол поймал руку Умнова. — Минута всего.

Тот поднялся нехотя. Фурашов, торопясь, ладонью смахнул с доски обрывки каких-то формул, квадратики и кружки — остатки, видно, блок-схемы, подхватил истертый шарик мела.

— Элементарный подсчет! Смотри! Объект, вот ВРБ, то есть вероятный рубеж бомбометания. Естественно, имеется в виду атомная бомба, все учтено… так?

— Ну так, — неохотно согласился Умнов.

— А если завтра, Сергей, на эти «летающие крепости» поставят ракеты «воздух — земля»? Да с атомными головками? Тогда что? Тогда рубеж отодвинется вот куда! — Алексей быстро провел дугу дальше от объекта. — Правильно?. И чтобы не разбомбили объект, надо встречать самолеты уже тут, — опять черкнул мелом, — значительно раньше.

— Хватаешь далеко! Что будет? А я не знаю, что еще будет.

— Надо предугадывать! Обязаны.

— «Катунь» создана с учетом современного состояния боевой авиации.

— Но нельзя такую махину создавать без учета перспективы! Кстати, сама «Катунь», к счастью, в определенной мере учитывает эту перспективу…

— Так чего же ты хочешь? — Сергей уперся недоверчивым взглядом в чертеж на доске.

— Я сказал: увеличить границы дальности обнаружения целей, их захвата и обстрела. И… залповый огонь на случай массированных налетов.

— Хватил! — Умнов присвистнул.

— Не хватил! Пойдем, Сергей, к шефу. Вот расчет, все точно…

Умнов покосился на четвертушку сложенной бумаги в руке Фурашова, которую тот вытащил из кармана кителя, и тень испуга мелькнула на его лице. Он замахал руками, будто отбивался от внезапной пчелы:

— Нет, нет! Что ты! — Шагнул к столу, захлопал ладонями по бумагам и чертежам, не поднимая глаз, сказал: — Был уже один такой, вчера тащил к главному, а сегодня — вот! — отхватил две путевки в санаторий… И мне чтоб гарбуза получить? Уволь!..

«Эх, Сергей, выходит, зря надеялся на твое союзничество! Что ты нервничаешь, Гигант? Вижу, не в приходе подполковника Сластина дело, слишком хорошо знаю тебя: посерьезнее есть причины. Придет время — откроешься».

— Ну что ж, понял! — сказал Фурашов.

Руки Умнова застыли на бумагах.

— Что понял? Что?!

— После, Сергей… До свиданья. А расчет все же посмотри на досуге.

Странно: Алексей не испытывал никакого зла, даже обычного неудовольствия, когда положил четвертушку листа перед оторопелым Умновым и вышел из лаборатории. Просто ощутил какую-то пустоту внутри. А выйдя в прохладу коридора, почувствовал, что там, в лаборатории, было душновато, липко-влажно. И то ли от этого, или еще от чего-то неясного, ощутил жалость: «Разные у нас пути-дороги. Нелегко и ему приходится!» Легко, как говорит Костя, из нашего брата было только Адаму: «И одежду не носил, и в райском саду жил». Журналист — язык подвешен.

Сергей все еще швырял по столу бумаги: «Черт!.. Куда запропастились?»

Из-за линейки шкафов вышел инженер лаборатории, молодой выпускник института, худощавый очкарик в белом халате, и оторопело остановился: в таком состоянии еще не видел своего руководителя, ведущего конструктора.

— Сергей Александрович, вы что-то… потеряли?

— Да, да, очкарь… Ах, черт, извините, Эдуард Николаевич! Акты, понимаете… Только что Сластин принес.

— Так вот они! — Инженер показал на бумаги, лежащие с краю стола.

Умнов решительно сгреб их, подбил на столе точно карты и, подняв перед собой, разорвал пополам.

— Постойте! Сергей Александрович! О них спрашивал сам Борис Силыч. Акты ведь! Шкафы предназначены для головного объекта…

Умнов, будто ничего не слышал, молча рвал акты в клочки. Бросил обрывки в плетеную корзину под столом.

— Маленькая честность лучше большого бесчестия, как сказал бы мой товарищ-журналист… Шкафы будем ставить на новое испытание!

3

Неяркий свет, фильтруясь сквозь серые плотные шторы, заполнял всю комнату позади рабочего кабинета главного конструктора. И от этого в ней было как-то особенно уютно. И — удивительная тишина. Мягкие, молочного цвета обои как бы впитывали свет, и казалось, стен или вовсе нет, или они раздвинулись — комната широкая, просторная.

Все здесь расставлено точно так, как в той, иной комнате, память о которой Борис Силыч хранил с давних, довоенных и каких-то безмятежных лет — такими они, по крайней мере, представлялись в минуту, когда он мысленно возвращался к ним. Просто, наверное, восприятия молодости всегда светлее, оптимистичнее — не осмыслены еще все жизненные перипетии, не расставлены те ограничительные светофоры, какие неизбежно впоследствии выставляет для себя зрелость…

Да, все в точности: книжные шкафы, невысокий полированный деревянный стол посередине комнаты, свободный, не заваленный бумагами, «вэфовская» радиола справа. Не поворачиваясь в кресле, протяни только руку — и вот ее белые клавиши; впереди, на дальней стене, небольшая доска; она повешена там для того, чтобы можно было встать из-за стола, пройтись, размяться. Словом, все, как у профессора, а после академика Никандрова — учителя, и в этом не стыдно признаться ему, Бутакову, в свои «за пятьдесят» лет. Да, как в его доме, порог которого студентом, после аспирантом переступал с затаенной тревогой, ледяным восторгом. Входил словно в храм, где все таинственно, полно неизъяснимых ощущений и открытий. И нет, не простая дань памяти, способной идеализировать прошлое, заставила Бутакова копировать своего учителя. С годами он понял разумность такого жизненного уклада. И в немногие часы, свободные от заседаний, административных обязанностей, разъездов по министерствам, вызовов на Старую площадь, он любил уединяться в этой комнате. То были часы «вето», и секретарша Ася заученно, твердо поставленным голосом, в котором так звучали правда и искренность, что в них нельзя было хоть на секунду усомниться, с легкостью отбивала многочисленные атаки: «Бориса Силыча нет». А дальше шла добавка — в Цека или Совмине, смотря откуда звонок или посетитель. Только избранным суждено было в такие часы преодолеть стальной Асечкин барьер, только тех, кого она называла «он», «оттуда», «сам», она соединяла с комнатой позади кабинета.

Борис Силыч — велик, недосягаем. Она знала, что там, в той комнате, совершаются тайны творчества, потому что всякий раз становилась свидетельницей — когда Борис Силыч выходил оттуда, начинали озабоченно бегать сотрудники из расчетного и теоретического отделов. И к ним уже не подступись — отмахивались, кидали на ходу: «Главный опять выдал ребус — мозги ломаем!»

…Сквозь полуприкрытые веки Борису Силычу отчетливо виделось, что свет в комнате загустел, стал молочной белизны. И хотя вся привычная обстановка комнаты действовала успокаивающе, он с минуту стоял в задумчивости возле стола. «Неприятности, неприятности, — тихонько отстукивал в голове невидимый молоточек. — Треклятая функция!»

«Треклятая» — любимое словечко Никандрова… Вот ведь пришло же в такую минуту! В нелегкую.

Он знал это «ощущение стены» — уперся, дальше, кажется, нет ходу. «Нет ходу», — произносит мысленно Борис Силыч, грузновато устраиваясь в жестком деревянном кресле у стола. На краю, по углам стола, на всей его пустой и обширной поверхности — два гироскопа: поменьше — черный, отливающий вороненым закалом стали; большой, под плексигласовым цилиндрическим колпаком, сверкает никелированной гладью массивных стальных кругов. Оба — подарки в пятидесятилетний юбилей. Круги замерли, недвижны, и все сооружение, воздушное, легкое, напоминает увеличенную и застывшую форму электронно-ядерного строения какого-то сложного элемента — ядро опутано перекрещивающимися электронными витками-уровнями.

Да, математическое «описание» этого элемента в схеме контура управления «Катуни» уже не ограничишь линейным уравнением, отбросив многие составляющие «за малостью». Уравнения получаются этажные, нелинейные. Их надо решать. Что ж, далеко вгрызся в глубь секретов теории, а вот теперь эта функция… Разрывная функция. Если бы только удалось «сгладить» разрыв, как говорят математики, аппроксимировать! Тогда бы упростился весь путь дальнейшего исследования. И он уже, кажется, видел реально, отчетливо ту новую «дверь», какую был готов открыть. Но ключ… Он, словно в тайнике, лежит в решении этой функции.

«Так, так… Стена…» Борис Силыч приподнимается. Зеркально поблескивает светлым лаком боков радиола. Поискал в стопке пластинок: оперы, концерты, этюды, песни. Он выбирает одну… Щелкнули клавишные включатели. Осторожно, будто боясь, раз-другой треснули легкие разряды, и вслед разлилась тихо, издалека музыка, знакомая, но всякий раз волнующая. Она быстро, напористым аллюром набрала широкую, вольную силу, и тотчас Борис Силыч почувствовал, как физически ощутимо снимается напряжение: оттягивается тяжесть от висков, что-то, будто давившее на грудную клетку, полегчало, и уже изнутри, просачиваясь сквозь толщу недавних мыслей, подступают другие… Чайковский.

А перед глазами — Горький… Город, прилепившийся к Волге подковой. Крутая, откосная набережная, знаменитая в дымке «стрелка», приземистые корпуса университета и он, академик Никандров.

Появлялся он в аспирантской комнате всегда внезапно, присаживался, расспрашивал о делах, потом молча просматривал расчеты будущей диссертации Бутакова и вдруг поднимал голову, смотрел прямо в глаза:

— Вы, наверное, не знаете истории возникновения картин «Утро стрелецкой казни» и «Боярыня Морозова» Василия Ивановича Сурикова?

— Не знаю.

— Жаль, коллега, кое-что хотелось прояснить…

В другой раз:

— Надеюсь, уже были в филармонии? Как вам «Из нового света» Антонина Дворжака?

И огорчался, услышав отрицательный ответ своего подопечного, качал головой:

— Входите, входите в искусство!

Шел в лабораторию, с порога скороговоркой вопрошал:

— Как точки, дорогие сотрудники? Показывайте, показывайте!

Точки… Это значило, что три аспиранта кафедры должны были получать в неделю хотя бы одну опорную точку в опытах с переохлаждением жидкостей, по которым потом составлялись кривые и графики. За этими точками, за графиками Никандрову уже виделись незамерзающие озера, на них садятся, с них взлетают армады гидросамолетов; порты и доки на севере страны тоже незамерзающие. В них входят, будто в голубое, вечно благостное южное море, караваны кораблей. Знал ли он, чуял ли, что в воздухе уже пахло каленым, наносило смрадным духом войны? Может быть, знал — торопился и, когда точки выбивались из строгой закономерности, мрачнел, закусывал вислый ус, запирался в кабинете.

У него не переводились военные гости: деловые и корректные в черно-белой форме моряки, энергичные, напористые летчики в синих френчах, перетянутых новенькими кожаными ремнями; наведывался и сын — инженер, подводник с Баренцева моря.

Точки и… филармония, картины Сурикова. «Какая тут связь?» — думал после Бутаков, оставаясь один. Был он злой к науке, по-крестьянски упрям и въедлив, считал, что каждую капельку времени, каждую частичку сил своих должен отдавать только ей, науке, вот этим формулам, скрупулезным поискам истины. Недаром на рабфак пришел в отцовской праздничной рубахе, смазанных ваксой яловых сапогах. «Грузчиков сын в анжинеры подался», — говорили в слободе. Да, отец портовый грузчик, деревянный «козел» за плечами, а тут — искусство… Но брался, «влезал»: шел в театр, на концерт, выставку, прочитывал книжку. И всякий раз обнаруживал что-то удивительное, возвышенное, ровно вливались новые живительные силы…

…Музыка течет, рассыпается фейерверком брызг. Гомон, шум, веселье, будто попал на разноязыкую Нижегородскую ярмарку, к балаганам скоморохов. А отдаленные подголоски как бы доносят успокоительную прохладу, легкий волжский бриз, пропитанный влагой, щекотную крепкую мешанину запахов порта, лабазов, слободы…

Отступает мелкое, ничтожное, будничное, смывается очистительной волной, и одновременно все клетки тела наливаются силой, требовавшей выхода, а из тайников души потоком, широким и вольным, бесконечно течет гармония чувства, мыслей, желаний. Отходит, просветляется душа; острее, цепче делается мысль…

Теперь все это ясно и просто. А в ту пору нередко казалось — странно, удивительно странно поступал академик: ненароком, вроде бы вскользь, предложит сходить на театральную премьеру, затеет разговор о новой пластинке с серьезной музыкой, забудет на столе книгу — техническую, художественную, историческую…

Позднее многое изменилось: являлся Никандров, садились, толковали о модулях и векторах, о поисках и подходах. Толковали до «правого винта». Никандров улыбался, спрашивал:

— Что, голова пришла в правый винт?

— Есть малость…

И рассмеются. Значит, сигнал, значит, начинается разговор совсем иной, понятный обоим, но далекий от математических выкладок, рассуждений о путях решения нелинейных уравнений, разговор на «снятие напряжения».

И — как вывод, родившийся исподволь, из многолетней практики и опыта, по крупице сложившихся, отпрессовавшихся: «Существует консерватизм мысли. Вы постоянно думаете о чем-то большом, важном, вас занимает какая-то идея. И вам кажется — вот уже ее решение, оно сейчас явится, придет, только, быть может, требуется одно, совсем маленькое усилие… И вы держите себя в напряжении, ищете, бьетесь, еще более усиливая напряжение. Но знайте, «клад» лежит где-то в другом месте, в околопространстве, на соседней тропке. Найдите мужество, скажите себе: «Стоп. Надо снять напряжение!» Читайте, уйдите в искусство, слушайте музыку, займитесь каким-либо боковым, но расширяющим ваш кругозор делом. И вы не заметите, как, к удивлению и радости, внезапно увидите то, другое, место и — «клад». Открытие его приходит неожиданно, по неизвестным законам, по каким-то неведомым связям».

Мягко льется музыка. Журчит, скачет с камешка на камешек ручеек, стеклянно перезванивая, весело и ласково играет с солнечными бликами, отбрасывая их, будто от горячей масляной сковородки…

Бутаков открыл глаза. Книги, книги, ряды полок, незастекленные, иначе — казенно, для мебели, как говаривал Никандров.

Музыка снимает напряжение, и Борис Силыч уже думает… Инцидент с «сигмой» — несущественный, привходящий. Конечно, идеи новой «сигмы» дадут большую устойчивость, и для «Катуни» — это выход. Умнов упрям, настырен — сделает, найдет. И это важно. Однако нужен взгляд вперед. Только так надо понимать задачу и предназначение ученого. После «Катуни» — не пустота. Необходим новый шаг, шаг вперед…

Оставаясь один вот в такие немногие минуты, когда отпускали ежечасные заботы, точно гири, цепко и неотступно прикованные к нему, он думал о будущем. И чтобы отчетливее и жестче оно рисовалось, рисовалось без прикрас, он до предела упрощал, даже огрублял секрет той программы, какую ставил перед собой. И сейчас он подумал, что всякому действию в конце концов находится противодействие. Иначе говоря — оружие более высокого свойства, или противооружие. Конечно, для «Катуни» противооружие выработается позднее, может, через три-четыре года, и как ты встретишь это обстоятельство, каким — в преддверии такого ожидания — будет твой новый шаг? Подобному соревнованию — он, профессор Бутаков, понимал — нет и не будет конца. И значит, к крайне простому сводится задача: научиться все время, без остановки, идти. Делать шаг за шагом. Кажется, смешно, о чем он думает? Ан нет! Надежды на то, что какой-то ученый, точно спринтер, сделает рывок, вырвется далеко вперед, утопичны. А вот быть готовым к новому шагу, к тому, чтобы сделать его… В эти простые рамки «сделать шаг» укладывались для него и та высшая необходимость, именуемая долгом, о чем он никогда наяву не думал, потому что она жила в нем изначально, как сама жизнь, как возможность каждый день думать, решать, делать и вместе та простая, ничтожно узкая физиологическая задача — выжить, как вот в том великом часе, когда голодный, на излете, на волоске сил, брел по морозной тайге… Буханка хлеба на пеньке, оставленная бог знает кем, показалась тогда чудом, в реальность которого было трудно поверить, однако он ел тот хлеб, и, значит, это — реальное чудо, какому противилась вся его психика. Потом то «чудо» открылось: чудак-хлебовоз, в прошлом ученый-зоолог, доставляя хлеб в лагерь, всякий раз одну-две буханки относил подальше от дороги, не для себя, не от жадности — авось набредут зверюшки… Словом, жизнь есть цепь самых разных связей — главных и несущественных, больших и малых, важных и ничтожных, ожидаемых и нежданных…

Бутаков только тут почувствовал: заглохшая, звенящая тишина точно скопилась, отпрессовалась в комнате, потемнело заметно, сразу, как при затмении. «К грозе», — догадался Борис Силыч, вставая, и, прежде чем подойти к доске, включил свет — вспыхнули лампочки в молочно-матовых плафонах; отдернул плетеные шторы, распахнул створки окна. В воздухе свинцово-загустелая настороженная тишина.

Он все вновь скрупулезно просчитывал — на доску ложились бисерные меловые строчки расчетов. Дописывая до края доски, стирал тряпкой верхние строки: они уже не пригодятся, «отработаны». Сказывалась долгая педагогическая привычка. Скольким студентам или слушателям академии он говорил, пробежав глазами самые разные проекты — курсовые, дипломные, — сакраментальную фразу: «Никаких парадоксов! Просто тщательно просчитайте…»

Тщательно просчитайте… Теперь он сам — в который раз! — восстанавливал все расчеты, и не только восстанавливал — проверял, оценивал шаг за шагом, но пока тщетно. Функция не давалась, пряталась, точно улитка в раковину. Он перестал писать, взглянул на доску. Запись формул протянулась длинной цепочкой, сложилась в лесенку с частыми перекладинами. В каждом звене, составляющем эту цепочку, — он на память знал и угадывал физический смысл — все эти одночлены и многочлены выражали свою микросуть некоей физической жизни. Он видел ее, как бы разложенную, расчлененную на слагающие элементы. Здесь сложно составленный процесс. Удастся Борису Силычу организовать его, уложить пока еще в математическую оболочку — тогда проще пареной репы (слова, кажется, генерала Сергеева, но, конечно, до пареной репы далеко!) обратить идеи в «металл»… В каждом этом сухом символе, сейчас логически, с железной закономерностью ложащемся на доску, он с абсолютной точностью, словно художник, делающий верные мазки, видел, как они и на что они, эти символы, раздельно и вкупе влияют, какими из них можно пренебречь, какие следует выделить из всего. Вот члены — главные, самые весомые. Они определяют «формировку характеристики излучения». На них-то все внимание. И тут-то и есть загвоздка… Оказывается, формирующая поверхность представляется такой, что функция, определяющая ее конфигурацию, получается разрывной. А вот с этими членами разговор, что называется, короткий: примем (а это можно — с известным допуском) поверхность отражения за идеально гладкую, зеркальную. Тогда ими можно пренебречь, они просто становятся несущественными. Их можно перечеркнуть. Вот так!

Борис Силыч принялся перечеркивать эти символы — один, другой… Меловые косые кресты ложились ровно, четко — тоже педагогическая привычка.

И услышал: в дверь стучали — коротко, негромко. Так могла стучать лишь Ася, и стучала она, видимо, долго: Борис Силыч уловил в стуке нетерпение.

Откладывая мел и окончательно возвращаясь к действительности из далекого, отвлеченного мира, почему-то отчетливо представил пухленькие Асины пальчики с кроваво-багряными ногтями и, подумав о том) что непривычно для нее беспокоить в подобный час, громко сказал: «Войдите!»

Вновь отметил: духота не умерилась, за открытым окном — тягостная сумеречная тишина. Она давила, точно глыба, воздух словно бы спрессовался, дышалось трудно.

На кукольном лице Аси — размытыми пятнами нервная краснота, вывернутые губки не только страдальчески поджаты — как это трудно быть секретарем, всю жизнь страдаешь от этой должности! — но в них и злость: уголки оттянулись книзу.

— Борис Силыч, я не знаю… Я сказала, что вы в Совмине. Но товарищ военный настойчив: я подожду — и все. А тут Сикорский, начальник расчетного отдела. Я ему: нету, а он: не может быть. На четыре часа вы ему назначили. По системе «дальней руки». Оба в приемной.

Умолкнув, взглянула победно и вызывающе — теперь, мол, понимаете, что наделали?

— Значит, подвел, Асенька? Запишите на мой счет. Уж как-нибудь выкручусь. Сикорскому позвоню, приглашу, а военного просите.

Борис Силыч немножко и удивился, и обрадовался, когда сразу за бодрым, по-военному «Разрешите?» в дверях вырос Фурашов. Видел его, кажется, раза два — здесь, на информационном совещании о первом наведении телеметрической ракеты, и во время осмотра пусковой установки на головном объекте. К тому же, как говорил генерал Сергеев, учился у него, Бутакова, — словом, свои люди.

— Извините… Кажется, товарищ Фурашов?

— Да.

— Не обессудьте, что не пускали вас: немного надо было подумать. Садитесь, пожалуйста.

Он был вежлив, мягок. Алексей проследил за легким движением головы профессора, невольно отмечая все: простоту комнаты, стеллажи с книгами, радиолу и, наконец, исписанную ровными строчками доску. Да, оторвал от дела. И, испытывая неловкость, краснея, поспешно проговорил:

— Извините меня, Борис Силыч! Я бы мог подождать.

— Нет, нет! Пожалуйста! — Вновь кивнув на кресло, Бутаков подкрепил приглашение жестом руки — тонкой, энергичной.

У Алексея утвердилась решимость — появилась она еще при выходе из лаборатории Умнова — что бы ни случилось, прорваться к главному, все рассказать и доказать ему; он не может не понять — логика железная, доказательства выверены… И вот сейчас, когда прорвался, прорвался чудом, негаданно — сам бог велел не упустить случая, только держись, Алексей, спокойно, вдумчиво! Хотя как ни крути, а в поджилках дрожь, и ноги будто чужие: что стоит профессору подкинуть каверзный вопрос — логика рухнет, как карточный домик. А главное — сейчас надо отойти от неожиданности: думал, придется ждать, сидеть, когда секретарша отрезала: «В Совмине». В другое бы время ушел, а тут решительно сказал: «Подожду», несмотря на презрительно-высокомерное «как вам угодно» секретарши. И на тебе — ждать не пришлось… Да, Асенька вернулась не в форме, но поразила-то не этим и даже не тем, что, не глядя, процедила: «Пройдите!», а тем, что подхватившегося было посетителя в помятом темном костюме и очках с толстенными стеклами, из-за которых глаза его виделись кругло-пуговичными, выпуклыми, осадила совсем резко: «Не вам! Вам Борис Силыч позвонит». И Фурашову: «Военный, а не понимаете!» «Вот так отбрила! — подумал в ту секунду невесело Фурашов. — Да, не умеешь ты с женщинами!»

Фурашов сел в низкое кресло перед таким же низким столом. Взглянул на Бутакова. Бесстрастным, немножко бледным показалось худощавое лицо главного.

— Чему обязан? Вы ведь от генерала Сергеева?

— Я — о наставлении… О том, что некоторые параметры, технические требования на «Катунь», записанные в тетезе, устарели, Борис Силыч. Вернее, как только мы примем «Катунь» на вооружение, может случиться, что оружие нападения противника… Словом, на объект бомбардировщики уже будут сбрасывать не бомбы, а, скажем, тоже ракеты…

— Позвольте, — мягко перебил Бутаков, и глаза его живо, молодо блеснули. — Конечно, может случиться все что угодно! Сейчас, завтра… Предвидение человека несовершенно. Но против ракет нужна принципиально новая система. У «Катуни» же свои задачи.

— Нет, нет! — заторопился Фурашов, чувствуя, что неверно понят, и подался вперед. — Я неточно высказался! Имею в виду одно: надо дальше встречать бомбардировщики — только и всего! Такая возможность у «Катуни», по моим расчетам, есть. И наставление это отражает. Просто, Борис Силыч, надо не обкрадывать «Катунь», а использовать до конца заложенные в ней возможности!

Фурашов осекся. Переборщил? «Обкрадывать, использовать до конца…» Слова-то все какие! Истины в последней инстанции. Я — Фурашов, все знаю, понимаю, а он вот сидит, дурак, и ничего вроде не смыслит. Встанет сейчас, скажет: «А не пошли бы вы…» И будет прав».

Профессор, глядевший на него пристально, но, как показалось Алексею, холодно, без интереса, поднялся с кресла.

— К доске… Можете?

— Могу!

— Стирайте!

Бутаков то ли не заметил, то ли, может, сделал вид, что не заметил ни мальчишеской поспешности Фурашова, с какой он выпалил «могу», ни последующего смущения. Алексей же мельком подумал: «А профессор остался таким же — «к доске!»

И опять, как-перед Сергеем Умновым в лаборатории, Фурашов с военной четкостью (сам почувствовал ее и самому понравилось) выкладывал свои расчеты, увлекшись, совсем не думал, воспринимает ли их главный, не видел, что тот молча стиснул изящными пальцами подбородок — вокруг большого пальца проступила белая, точно мелом очерченная дужка.

Алексей закончил и, оглянувшись на Бутакова, в напряженном возбуждении замолчал. Что скажет? Бутаков тоже молчал, рассеянно смотрел мимо Фурашова на формулы и расчеты, на довольно примитивный чертеж: вокруг косо заштрихованного неправильной формы многоугольника концентрические линии рубежа вероятного бомбометания, дальностей захвата цели, зоны огня, смотрел, словно и после того, как умолк этот инженер-подполковник, он не надеялся проникнуть в его слова, в его простенький чертеж, но лицо — спокойно, непроницаемо, и Алексей вспомнил слова Умнова: «Не до того ему, систему «дальней руки» вынашивает. Грандиозно!»

Отняв руку от подбородка и не взглянув на Алексея, Бутаков прошел к столу. «Ну вот, сейчас будет разнос, — мелькнуло у Фурашова. — Нет, надо до конца защищаться».

Бутаков порылся в стопке журналов в ярких и броских обложках.

— Вы читаете по-английски?

— Плохо. Учил в академии, уже забыл.

— Вот что написано о «Найке». Журнал «Орднанс». Да и другие: «Лайф», «Авиэйшен уик»… Посмотрите данные, тактико-технические параметры.

На развороте двух страниц глянцевой бумаги яркие, броские, будто рождественские, картинки: красно-бело-голубые. Вот ослепительно белая ракета «Найк» на стартовом столе, кругом — бетон и небо; здоровенные, как боксеры, парни в касках, бутсах и вроде бы в лыжных костюмах, бегут к заряженной машине, а выше, крупным планом, — драматический момент: ракета уже врезалась в белый фантастически-могучий самолет, огненный взрыв словно сдавил вокруг густо-синее небо. Алексей увидел и табличку, набранную убористо-мелким шрифтом, быстро пробежал строчки. Затем торопливо, точно журнал вдруг ожег пальцы, отложил его на край стола. Вот как легко и просто, одним махом отвел все твои доводы профессор! Неужели все? Не доказал? Неубедительно?..

— Я бы к вам не пришел, — наконец сказал Алексей с сухостью во рту, — если бы не верил в это, если бы не был убежден в важности…

И замолчал. Что же говорить? Что? Молчал и профессор. На том совещании, когда, приезжал вместе с генералом Сергеевым, Алексею показалось, что профессор не лишен позерства. Странно, что сейчас подобного ощущения он не испытывал, хотя Бутаков стоял так же, как тогда, — немножко картинно, откинув голову назад. Веки прикрыты, руки за спиной. Теперь Фурашов увидел и другое: лицо устало, не очень свежо, синеватая стариковская сморщенность век.

А профессор думал: «Логика… Она есть у этого инженер-подполковника. И все-таки — теоретически! Практически же — модернизация! Но нельзя, не родив еще, уже модернизировать, нужны новые, более прогрессивные решения. Не говорить же ему о системе «дальней руки»…»

Оба не заметили, как за окном резко потемнело, порыв откуда-то налетевшего ветра распахнул створки — они с грохотом ударились о косяки; где-то со звоном посыпалось стекло; взметнулись к потолку портьеры. Стремительно, закрывая все окрест, надвигалась зловещая оранжево-коричневая стена пыли. В ней метались, взлетая и падая, клочки газет, обрывки бумаги. Ударил гром, словно рядом из пушки картечью ахнули по железным крышам — раскатистый, металлический грохот сотряс дом; вспышка зелено-желтого света слепительно блеснула в глаза.

— Ну, вот вам гроза, — вскинул голову Бутаков. — Знаете, это к добру. Примета!

И шагнул к окну, ловил створки, стараясь их закрыть. Алексей заторопился на помощь.

Они успели закрыть окно. Пыльная туча налетела, обволокла темнотой. И только пронеслась — сразу, без паузы, хлынул дождь. Потоки воды струились по стеклам, и отблески молний, слабо прорываясь сквозь стену дождя, наполняли комнату зеленоватым дрожащим светом.

— Гроза… — повторил Борис Силыч. — Как вы к такому явлению природы относитесь?

— Я? — смутился от неожиданности Фурашов. — В детстве боялся грозы.

— У меня молния на глазах убила отца, грузчика… Кули грузил. Прямо на палубе.

Зазвонил телефон — специальный, с негромким звонком. Фурашову показалось — телефон за дверью. Бутаков, нагнувшись, взял трубку из открытой ниши тумбочки, приставленной к столу, сказал:

— Да.

Алексей заметил, как дрогнуло недовольно лицо профессора:

— С актами? Да, важно… Порвал?! Сергей Александрович?.. Так, так!.. Не может быть. Разберусь, Эдуард Николаевич.

«Постой! — прорезала Фурашова догадка. — Акты? Видно, речь о тех, с какими приходил подполковник Сластин. Порвал?.. Ну и Гигант!»

Положив трубку, Бутаков потер узкой ладонью лоб, словно в трудном раздумье, поднял глаза — в них привычная сдержанность, даже холодок высокомерия.

— Ваше предложение… Давайте договоримся: я подумаю.

Кивнул: разговор окончен, все.

4

Вернувшись к себе, генерал Сергеев остановился у стола, точно раздумывал — садиться или нет. Завтра в ЦК доклад. Приглашаются Янов и он, Сергеев, Бутаков и «промышленники». Вопрос сформулирован четко и ясно: ход испытаний «Катуни», рассмотрение предложений о поставке ее в войска. Он, Сергеев, голосует обеими руками — так и сказал только что маршалу, потому что верит в систему, и поставлять ее в войска параллельно с испытаниями, — значит, выиграть время. Янов согласился с его доводами, но вздыхает, взвешивает все «за» и «против». Мудрее? Жизненного опыта больше? Пожалуй. На его памяти прецедент с той зенитной системой. Тогда пришла и к ним, в Средне-Азиатский округ, партия пушек, а после пришлось назад отправлять. Кстати, звонил из Генштаба генерал Кравцов — знает, оказывается, давно Василина, интересовался, расспрашивал… Да, Василин. Неймется! Полковника Танкова послал в Кара-Суй. Надеется в пику «Катуни» сюрприз с «Сатурном» подготовить?..

Зазвонил телефон. Сергеев дотянулся к трубке. Услышал:

— Здравствуй! На месте? Думала, не застану.

— А-а, Ирина!..

«Бесцеремонна. Что ж, по праву: бывшая жена».

— Как живешь? Что нового? Я к тебе по делу, долго задерживать не буду! — тараторила она. — Знаешь, Лариска обносилась, просит пальто. Говорит, не дочь генерала, что ли? И за квартиру задолжала, шесть месяцев…

Ну вот, действительно деловой разговор. Эх, Ирина, Ирина!.. Шевельнулось давнее. Может, сам проявляю слабость? Отказать резко, и все? Сразу… Но ведь история тянется годы! Виновата ли она? Можешь ли ты всецело обвинить лишь ее — легковесно жила, искала случайных встреч, не стыдясь и не скрываясь от людей? Конечно, бездумность — в крови у нее. А условия? Не случись войны, не будь обстоятельств, может, и прожила бы рядом, пусть тебе и не было бы так покойно и раскованно, как теперь с Лидой, для кого только и существует твоя жизнь, твои дела?..

Увидел он Лидию первый раз на фронте — приезжала с бригадой артистов; после концерта принимали их в землянке комдива. Случилось, что сидели рядом. Вечер, всего один вечер. Бригада уехала дальше. Второй раз, тоже случайно, встретились в Москве, в вагоне метро, лицом к лицу. Тогда он уже два года не жил с Ириной — ушел с одним чемоданчиком в руке, оставив все — квартиру, вещи.

На третий день с Лидой был короткий разговор. «Поедешь в Среднюю Азию?» — «А на Сахалин не надо?» — «Пока нет». — «Задача легкая — приготовилась к более сложной!» Что ж, после этого ездили пять лет везде, пока вновь не вернулся в Москву. И тут-то однажды столкнулся с Ириной…

Краем доходили слухи: у нее собираются компании, какие-то всякий раз новые сомнительные люди, да и устроилась в справочное бюро аэропорта, видно, не случайно. Ловит на перепутье приезжих, командированных. Когда был не здесь, не в Москве, было проще: не слышал, не видел, не знал и о судьбе дочери, Ларисы, как-то не думалось — опять же потому, что не видел всего, что ее окружает. Что ждет ее в этом круговороте? Конечно, Ирина — броская женщина, и тогда, когда столкнулся с ней в аэропорту, невольно сравнил с Лидой. Яркая, крашенная под шатенку, подобревшая, глаза округлы, льстивы, губы расслаблены. Поставь рядом Лиду — проиграет: некрашеная, русоволосая, поменьше ростом, бесцветней и вроде неприметней. Да, она проиграла бы для постороннего, но не для него: у Лиды цельная, мягкая натура, есть то скрытое обаяние и тепло, какое только проявляется вблизи, рядом, и, раз ощутив его, понимаешь — оно бесценно, оно — сама жизнь. Тогда он понял другое: Ирина подошла, сознавая вот эту свою вульгарную, похотливую силу, дразнящую и манящую, — иной она не знала. И пока стоял с ней в аэровокзале, не скрылось: сновавшие то и дело летчики, мужчины-пассажиры бросали на нее взгляды.

Он не дал бывшей жене своих координат, но она каким-то образом разыскала телефон и теперь напоминает о себе. И может, оборвал бы теперь ее, но он и сам себе боялся признаться, что не делал этого из-за Ларисы, из-за дочери. Она — его больная совесть, его постоянный укор. Дочь. Единственная. У Лиды не будет детей: там, в Средней Азии, выкинула мертвого сына, чуть сама не отдала богу душу…

«Полгода не платила за квартиру, Ларисе надо пальто…» Может, и надо: девочка в девятом классе. Но он-то догадывался: проездилась на курорт и решила поправить дела. Не ново: всегда была не очень хозяйственной, безалаберной. И однако не скажешь же ей, что денег нет, что исправно и точно платишь алименты! Нет, не скажешь. И разве объяснишь все Ларисе, разве поймет? Еще ребенок. Когда-нибудь, позднее.

Ирина что-то говорила в трубку — энергично, с царапающе-скорыми нотками, кажется, по-прежнему о Ларисе, ее учебе, и Сергеев подумал: «Никогда особенно не был ты ей нужен, и сейчас ей вольготно и беспечно без тебя, вот только бы еще не эти неудобства — иногда не хватает денег…»

Вслушался:

— Устала… Лариса издергана, дерзит, мне с ней стало трудно…

Снова пришло: «И Лариса тебе не нужна, без нее было бы проще, свободней, вот ты и…» Захотелось оборвать Иринину болтовню, и сказал, перебивая ее ровный, бесстрастный говорок:

— Хорошо, денег пошлю. Переводом. До свидания.

Минуту стоял скованный, не шелохнувшись: отходил, успокаивался. И внезапно, по неизвестной ассоциации подумал: «А командиром «головного объекта», первой ракетной части, надо окончательно сагитировать Фурашова…»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

27 сентября

Все! На заседании комиссии решено и записано: считать первый этап комплексных заводских испытаний «Катуни» законченным. Сделан еще шаг к последним государственным испытаниям. Подведены итоги — шестьдесят шесть пусков ракет! А сначала, от «колышка», счет этот, оказывается, составил ни много ни мало — сто девятнадцать. «Внушительно!» Это сказал, подтвердив мои мысли, генерал Сергеев, сказал серьезно и тоже с восхищением. Не часто такое услышишь от «противной» стороны.

Момент торжественный. В сборе были почти все: штатские и военные, знакомые, примелькавшиеся лица по Кара-Сую, Москве. Набились в «банкобусе» — сидели и стояли. Борис Силыч выутюжен, выбрит до синевы — завидно! Доволен. Но пальцы правой руки что-то разминают и трут невидимое. Волнуется? Генерал, начальник полигона, при всех регалиях: левая половина в рядах планок, справа — знак «Гвардия», ромбик с золоченым ободком — академия Генштаба. Словом, Рамзес, высеченный на камне, прокаленный кара-суйским пеклом. Подполковник Шуга вроде и веселее глядит, но нижняя губа все так же нависла на подбородок…

Слушали молча зампонича — заместителя по научной части. Перечислял все пуски и задачи, какие ставились, однако цифры, результаты ложились на душу, как музыка.

Ложились и запоминались. В шести пусках проверяли работу систем захвата цели и непрерывной выработки ее координат, а также автоматическое сопровождение ракет. Двадцать один пуск — на отработку вывода ракет в режим наведения, проверку управляемости ракет в замкнутом контуре, двадцать три — для проверки точности наведения ракет по условным целям и парашютным мишеням…

Навострил уши — это моя «синекура»! — отмечал, сравнивал про себя, какие параметры отклонений получались в каждом случае. Да, «сигма», «сигма»!.. Вижу, колбасишь ты.

Дальше уже слушал менее внимательно — «сигма» увела в сторону. Зампонич докладывал, сколько после сделали пусков по самолетам-мишеням, сколько сбили Ту-4.

В решение записали: результаты первого этапа комплексных испытаний показали, что параметры и показатели системы «Катунь» в основном соответствуют тактико-техническим данным, заложенным в задании, за исключением дальности ее наведения…» Словом, тут есть забота и конструкторам ракет (они сидели тут же, в «банкобусе»), их головам и болеть.

Правда, кто-то было заикнулся — записать, что, мол, ошибки наведения нестабильны (это уже подкоп под нас, под «сигму»), но шеф негромко, с усмешкой парировал: «Ошибки соответствуют допускам». Единственный глас умолк.

Что ж, вы правы, правы, Борис Силыч: ошибки в общем-то действительно соответствуют, но…

29 сентября — 5 октября

Еще неделю отсидели в Кара-Суе. Шеф мягко, но ясно распорядился: всем ведущим конструкторам по системам остаться, тщательно проанализировать результаты испытаний, представить ему выводы и предложения. И с кроткой улыбочкой добавил: «Погодка установилась. Может, махнем в пойму, рыбку половим?» Погода, верно, помягчела: не калило, не плавило. А вот рыбка… черта с два! Не вышло. Снова сидения с утра до поздней ночи, опять кипяток и… рыбные консервы. На целых десять лет, что ли, завезли их в этот магазинчик на площадке?

Зарылись в пленки КЗА, рулонами приносили — шестьдесят шесть пусков, сотни метров прозрачных лакированных лент! Перепускаешь между пальцев — штришки, птички-выбросы, сбои, в каждом свой смысл, своя логика.

Борис Силыч рядом — тоже весь в пленках, в расчетах, что-то пишет, посылает в бюро просчитать. Подустал — морщинки заметны, глаза тускнеют.

Пятого вечером дает команду — в Москву.

7 октября

Приглашен на грибы на дачу к генералу Василину. Любопытно! Василин, кто, кажется, держится, как ведьма за клюку, старой доброй зенитной артиллерии, первый, говорят, друг Модеста Петровича, конструктора пушечного комплекса «Сатурн», и вдруг — пригласить всех «катуньщиков»! Долг вежливости, жест широты? Был на пятидесятилетии у шефа, теперь ответное приглашение? Может быть.

Кстати, на днях звонил Костя (как давно не виделись!), болтали. Насобачился журналист во всяких хохмах, позавидуешь! А тут заела «мозговая динамика» да самолетные броски «КБ — полигон», «полигон — КБ». За один прошлый месяц три раза сгонял… Костя рассказал про беседу с Василиным, про «мокрый язык». Умора!

Словом, грибы.

А интересно, состоится ли сегодня последний пуск по «илам»? И как поведет себя «сигма»? Интеграл получил подробное задание. Загвоздка в ней, в «сигме». За неделю сидения в Кара-Суе сделан еще шаг к разгадке: шефу придется скоро встать перед фактом…

1

До Люберец тянулись в сплошном потоке машин. Черный «ЗИМ» Василина сначала юлил, пытался обгонять, но все это было жалкими потугами: обойдя одну-две машины, «ЗИМ» надолго пришивался носом в хвост какой-нибудь «Победы» или «газика». День угасал. Солнце, красное, остывающее, уходило за горизонт, в дымную гаревую завесу. Она теперь, к концу дня, стекла к горизонту, сжавшись в темную, мрачную полосу, и солнце, бессильное уже пробиться сквозь нее, красило ее в багрово-темный цвет.

Машин было много, они ползли двумя бесконечными лентами, точно в конвейере, навстречу друг другу. В город, в гаражи, домой после рабочего дня рвались больше грузовики, самосвалы, запыленные и грязные. Дальние транзитные машины, чьи кузова были большей частью под брезентом, перетянутым веревками, спешили укрыться на ночь, чтоб с утра продолжить путь дальше. Из города шли почти одни легковые — «газики», «Победы», «ЗИМы». Иногда, сверкая черным лаком, мелькнет острый щучеподобный «ЗИС». Эти не рисковали ничем — милиционер в синей форме только козырнет, даже не видя, кто в нем сидит. Козыряли иногда и «ЗИМу» Василина, если постовой успевал заметить за стеклом дверцы жаркий блеск генеральских, с двумя звездочками, погон на сером габардиновом пальто.

И конечно же, хозяева «Побед», «ЗИМов» и прочих марок бежали сейчас, как и он, Василин, из душного, пыльного города, из кабинетов, от жары асфальта за город, на дачи, в тишину сосен, в прохладное одиночество.

Василин всякий раз, когда его выпускали тяжелые, дубовые, на роликах двери и он садился в машину, представлял, на секунду закрыв глаза, комнату на втором этаже дачи с крошечным, игрушечным, балкончиком, представлял, как, выпив ломотного, со льда, пощипывающего язык малинового квасу, откроет узенькую дверцу на балкончик, ляжет на кушетку — и сразу в нос пахнет терпко и возбуждающе хвоя: прямо в дверь протягивает свой сук кривая, с коленом у комля сосна. Среди густых, чуть скрученных игл три шишки, коричнево-розоватые, со смоляными потеками…

А квас — это семейная, точнее одной Анны Лукиничны, гордость.

В обычные дни, когда на даче его ждали покой и отдых от забот, он мог и не торопиться. Он любил дорогой обдумать дневные дела и события, вроде бы подвести итог. Просторная, сильная машина хоть и покачивала, но мягко, осторожно, точно одушевленное существо, боясь потревожить, сбить мысли того, кого везла… Но сегодня день необычный — на даче должны собраться гости, и он торопился, нервничал. Нет, гости не какие-то особые и немногочисленные — довольно узкий круг. Да и повода особого нет — просто, мол, на последние грибы, впереди предзимье, конец дачному сезону. Так он приглашал гостей, так объяснил Анне Лукиничне. И конечно же, гости ухватились за эту идею — знали, каких только грибов, солений, закусок не выставит дородная, искусная хозяйка! Но был в этом приглашении и тайный смысл, о котором вряд ли открыто признался себе сам Михаил Антонович. Хотя, что уж тут, именно сейчас, чем ближе к даче, тем явственнее перед глазами, как наваждение, встает одно и то же: застолье у профессора Бутакова по случаю пятидесятилетия, случайное соседство с той… с Лелей. Кажется, жена инженер-майора. Василину его представили: так себе, очкарик, вроде бы из тех, «умников»… Калерия Викентьевна, хозяйка, полноватая, но подвижная и кокетливая, устраивая тогда гостей, за стол, объявила: мужчины рассаживаются первыми, оставляя рядом места для дам, а после сама подводила дам, усаживала на места по одному ей известному принципу. «Вам, Михаил Антонович, — подчеркнуто проговорила она, — королеву вечера. Прошу не влюбиться! Лелечка Умнова». Лелечка была одета с тем сдержанным вызовом, который заставлял невольно обратить на нее внимание: черное с блестками платье, такое короткое, что, когда она садилась, выпрастывались округлые пухловатые колени, отливали восковой гладью. Впереди платье было вырезано в меру, а сзади декольте было узким и глубоким, открывало желто-гладкую ложбинку… Шуткам Василина Лелечка смеялась заливисто, громко, откидываясь на спинку стула и вздергивая под столом ногами. Вот они-то, точеные, и ввели окончательно в смущение Михаила Антоновича: внутренне стыдясь, он поглядывал на них… А потом, — фу, черт! — когда расходились, в его руке оказалась Лелечкина рука, маленькая и горячая. И тогда, будто какая пружина соскочила внутри, он выпалил: «А не собраться ли нам, вот этак вечерком всем на даче, на последние грибы?..»

Этот вечер наступал, и она, Лелечка, тоже должна быть.

Генерал нервничал, злился: может опоздать, гости съедутся.

Он злился на шофера, которого всего как два дня видит: новенький. Что в нем не нравится? Больно интеллигентное лицо? Ведет машину деликатно. Старается угодить или аккуратист, правилам следует? Гражданский — не солдат!.. Злился Михаил Антонович и на милиционеров, которые один за другим козыряли, не поднимал в ответ руки, вдавившись могучей спиной в спинку сиденья; на адъютанта, который, называется, расстарался… Стареет, разжирел, перестает «мышей ловить». Всегда так. Из старшин, С фронта до капитана вытянул. Память у людей коротка. Недаром и Анна Лукинична жаловалась: не тот стал.

Но разве в адъютанте дело? С Яновым как? Сегодняшний разговор — не первый и не последний. Каждый из нас умный! Но отсидеться всю войну в тылу или, как он, Василин, от звонка до звонка на фронте, — не одно и то же! Круши и бей. Бей, как можешь, круши, как сумеешь! Против кого только он не ставил свои зенитки! Самолеты, танки, пехота… Против всего. И его, Василина, с пушечками со счетов сбрасывать ой как рано! За ним какие тысячи стволов — от Кушки до Новой Земли, от Бреста до Сахалина. Нет, шутите, товарищ маршал! Пусть синица, но в руке. Там же — яичко в курочке. Его надо еще снести. Конечно, если прислушиваться к генералу Сергееву, то розового дыму будет много, и нужна желтая фара, желтый свет, чтоб пробить весь туман. Но он пробьет, он представит проект, хотя пусть для этого все офицеры будут работать дни и ночи! Но там будет полный примат артиллерии над несуществующими ракетами, там будет и полное подчинение. Сергеев, конечно, представит тоже проект, научно обоснованный, однако… слепой сказал: посмотрим! Есть еще и Военный совет!

За Сергеевым стоят другие. Их вроде бы, этих «умников», все больше. Растут как грибы! И у каждого — какая-то высшая идея, ровно государственные деятели, а нужно работать, как когда-то работал Василин! Батареей командовал в тридцатые годы — на себе катали пушки с позиции на позицию, по сто раз «к бою» и в «отбой» приводили, сам впрягался в лямку с красноармейцами. Любили — кнутом и пряником действовал. Потом Хасан, финская. В гору пошел круто, ромб повесили, после по две звезды в петлицы, а в войну вот — по две звезды на погонах, генерал-лейтенант… И всегда умел подобрать людей, исполнителей. Все шло как надо. Но мало того. Именно сегодня кадровики принесли завизированный приказ о формировании частей… Инженеров ставить на них. Командиров не стало! Циркачи! Такого Фурашова поставь — наплачешься. Все — идеи маршала. Конечно, он отфутболил филькину грамоту: пусть ищут козлов отпущения на стороне. Визы его там нет. Не поставил. Да, исполнители… Не то и не те и они пошли. По глазам — казанские сироты, по повадке — разбойники. Вот Стелецкий отмочил. Рапорт подал: «Прошу направить в новые ракетные войска на любую должность». Новые войска! Иди, с дивизиона начинай, шагай, если нравится… Подполковник, а ум лейтенантский — с кулак. Лейтенантский… Стой! И эти желторотики туда же. С утра их принимали, еще к форме не привыкли, чистенькие, одинаковые, как новенькие пятиалтынные. С полсотни их — ускоренный курс старейшего зенитного училища. На первые объекты направляют таких. Янов и Сергеев — эти улыбаются, как на блины в масленицу, чешут громкие фразы: «Начало новой эры», «Вам предстоит совершать революцию в военном деле», «Будьте активными и смелыми». Угораздило же его в конце спросить: «Вы же сначала готовились стать зенитчиками. У нас тоже техника — комплексы, локаторы. Есть такие, кто хотел бы в зенитную артиллерию вернуться?» Конечно, он сделал вид, что спросил так, в шутку, но ухмылку Сергеева уловил. Бестия, все понял. И эти желторотики молчанием, ироническими улыбками встретили вопрос. Мол, рассказывай, знаем. А один встал — лобастый, тонкий, будто жердь, ударь — переломится. «Товарищи нам завидуют, товарищ генерал, не дождутся, когда всех на новую технику перекантуют!» Вольно держатся! «Товарищ генерал», «перекантуют»! Спросил фамилию. «Лейтенант Гладышев». Ишь ты — Гладышев! Ничего, новый зенитный комплекс встанет — посмотрим! Надо завтра съездить на позицию, проверить, как идут дела, да эту старую швабру, конструктора, подкрутить — он тоже будет «на грибах».

Впереди образовался затор: машины застопорили, стояли уже несколько минут, газуя, обволакиваясь ядовитым, густо-сизым дымком. Должно быть, встали на переезде в ожидании электрички или поезда. «ЗИМ» подступил вплотную, чуть не упирался радиатором в «газик-пикап». Задняя часть брезентового тента была закинута наверх, на боковых сиденьях густо сидели офицеры. Видимо, там что-то рассказывалось веселое — все смеялись. Крайний слева, щекастый капитан, притопывал сапогами, в смехе припадал к коленям, потом, разогнувшись, по-детски тер слезившиеся глаза кулаком. Они не обращали никакого внимания на «ЗИМ» позади, на того, кто в нем сидел.

Гогочущая компания офицеров вызвала у Василина раздражение — наверное, из какой-нибудь подчиненной ему части, добираются домой, — и он отвернулся, скучающе посмотрел на дома с резными наличниками и палисадниками. В ровном, неярком свете угасающего дня домики эти, казалось, впали в задумчивую грустинку о своем житье-бытье… И мало-помалу помягчело, отлегла от души жестокость, и Василин подумал: «Надо же хоть словом обмолвиться с шофером».

Дымок под машинами загустел, они тронулись, дернувшись, двинулся и «пикап» с офицерами.

— Доедем сегодня? — проговорил Василин и, почувствовав, что не очень мягко и учтиво спросил, добавил: — Ну и дорожка!

— Доедем! — как-то обрадованно отозвался шофер.

Ему на вид лет под пятьдесят. На суховатом, чисто выбритом лице по щекам две глубокие, будто трещины, складки. «Видно, желудочник», — подумал Василин. Но улыбка делала лицо мягким, а из-под козырька ворсистой в полоску кепки на генерала посмотрели добрые глаза.

— Дорожка, точно… Но что-нибудь придумаем!

«ЗИМ» теперь шел левее сплошной ленты машин, легко обходя все эти «Победы», «газики».

Слева от переезда наползла встречная волна, но «ЗИМ» уверенно скользил между плотной цепочкой машин и белевшей на асфальте осевой линией. Василину виделось: красный флажок с оленем, приваренный на лакированном капоте, чертил прямо по этой белой линии. Шофер был сосредоточен, руки твердо сжимали руль.

Впереди возник милиционер, но — Василин не заметил его, увидел лишь, когда тот перед носом машины выставил полосатую регулировочную палку. Ясно: нарушили правила. Шофер не выказал ни малейшего смущения или беспокойства, зарулив в «окошко», встал.

Милиционер подошел медленно, козырнул рукой в белой перчатке. Полосатая палка, висевшая на ремешке, качнулась у груди. Приметив генерала, быстро нагнулся к открытой шофером дверце, снова козырнул:

— Извините, товарищ генерал. — И к шоферу: — Вы видели знак «обгон запрещен»?

— Видел.

Милиционер, оторвавшись от книжечки, которую взял у шофера, молча взглянул на него, потом, пристально, на Василина. Генерал почувствовал этот взгляд, хотя и смотрел прямо перед собой, за ветровое стекло. Мягко клацнул компостер — на талоне водителя, на уголке, появилась дырочка-треугольник.

— Имейте в виду! — вздохнув и неизвестно к кому обращаясь, проговорил милиционер и опять козырнул.

Василин почувствовал себя скверно. Замкнувшись, насупившись, до конца дороги молчал, не глядел на шофера. Промелькнули наконец дачные улицы с глухими заборами, за поворотом среди сосен показался острый, точно Адмиралтейская игла, желтый конек, и Василин подумал о том, что подспудно беспокоило целый день, а теперь пришло на ум: «Что там в Кара-Суе с «Сатурном»? Отчего этот Танков молчит, не докладывает? Стрелять должны…»

2

Гостей Василин встречал под рябинами за круглым изящным столиком. Анна Лукинична выигрывала время — в комнатах шли последние приготовления. Успевший переодеться в штатское — белую шелковую рубашку, тонкий, спортивного покроя, с хлястиком позади, серый костюм (костюм был к лицу, молодил, скидывая годиков пяток), Михаил Антонович, забыв о дневных огорчениях, оживленно хлопотал возле батареи бутылок с минеральной водой и лимонадом, выставленной на столике. Сверкали тонкого стекла фужеры. Некоторые из гостей разбрелись по участку, осматривая яблони, ровные, под линейку, ряды малины и смородины, клумбы, но большинство толпилось тут, у столика, под тремя рябинами, гнущими тяжелые от спелых огненных ягод ветви с желтеющими рубчатыми листьями. Казалось, яркое, бездымное, без жару пламя охватило сросшиеся кроны рябин. Гости ахали, восхищались добрым порядком, расхваливали дачу, прикладывались к минеральной и лимонаду…

Раньше всех приехал конструктор «Сатурна», той самой новинки, на которую Василин возлагал надежды. Модест Петрович — сухопарый, костисто-высокий старик, вдовый, и это вдовство сказывалось во всем его виде — мятый воротничок сорочки, неотутюженный, хотя и дорогой, вечерний костюм, несвежий носовой платок. В войну конструктор гремел — уж это-то Василин, старый зенитчик, знал. Пять орденов Ленина получил, был действительным членом Академии артиллерийских наук, а когда директорам военных заводов, деятелям оборонной промышленности в те годы давали военные звания, Модест Петрович получил генерал-майора, но, к счастью, Василин никогда не видел его в генеральском облачении, да и не представлял, как бы тот в нем выглядел. Смех, наверное, и только!

Василин застал его уже на даче. По праву старого друга дома, расположившись в кабинете хозяина на широкой тахте, прикрытой клетчатым пледом, Модест Петрович листал журналы, разбросанные на письменном столе, в креслах, на журнальном столике.

Они знали друг друга давно. И нужны были друг другу — командующий зенитной артиллерией и конструктор зенитной техники. Нисколько не стесняясь, — чего стесняться, как облупленным все известно, — Василин разоблачился при нем и, переодеваясь в штатское за дверцей широкого шкафа, с ходу забросал незначащими вопросами. Но его подмывало сказать о своем тайном замысле с «Сатурном». Впрочем, даже не испытания это, — их надо обязательно согласовывать, — а обычная проверочная стрельба, и тем-то результаты ее будут доказательнее. Но пока раскрывать карты преждевременно — нужен момент и час! Однако, выдержав паузу, он проговорил:

— А «Катунью» не перестают хвастаться, перевернут все вверх дном. Нашлись Архимеды! Циркачи!

— Новое время, новые идеи, — отозвался конструктор, откладывая журнал, — властно стучат в дверь, ничего не поделаешь. Се ла ви — такова жизнь, как говорят французы.

— Это что еще за настрой, дорогой Модест Петрович?

— Увидеть и уступить место вовремя… настоящий героизм. А «Катунь», ракеты действительно скажут слово. — Он поднялся с тахты. — Наша с вами песенка спета, Михаил Антонович…

— Глупости! — оборвал Василин, не сдерживаясь в приливе раздражения. — Глупости — и только! Слюни распускаем неизвестно почему.

— Боюсь, что не придется «Сатурну» увидеть свет. А если придется, то это — мертворожденный ребенок, хотя мы и ни при чем. Каждый надеется, что ребенок будет жить.

— Загадки? Уж не на вечере ли иллюзиониста побывали, Модест Петрович? — попробовал пошутить Василин.

— Чуда не бывает. Истина.

— А если будет?

— К сожалению, нет. — Он говорил спокойно, задумчиво. — Если бы люди могли беспристрастно, разумно отказываться от бесперспективного, умирающего и поддерживать все, за чем будущее, представляете, куда-бы шагнули? Во всяком случае, в ЦК пригласили — предложили посмотреть «Катунь» в Кара-Суе. Понял: повернуть хотят… Ездил, смотрел. — Он вздохнул глубоко и как-то облегченно. — Не поворачивать — уступать надо место. Да. Но человеку свою ненужность трудно сознавать.

«Да что он? Черт его знает!» — подумал Василин и сунул руки в шелковую прохладу рукавов, вздернул на плечи пиджак и, весь упругий, пружинистый, с ощущением тайной силы, выступил из-за шкафа, готовый сказать резкое, грубое. Но взгляд натолкнулся на подавленный, отрешенный вид конструктора. На старческом, помятом лице, хотя и сохранившем строгие черты породистости, благородства, теперь словно лежал пепельный налет — оно было усталым, седоватые волосы, рассыпавшиеся волнами на две стороны, довершали картину унылости, потерянности. Модест Петрович вяло вытирал платком шею.

«Постой, постой! Да ты совсем закис, постарел… Вон что! Что ж, впрыснем, как умирающему, хорошую дозу живительного. Есть возможность! Молодец, как в воду глядел, приглашая на эти «посиделки» генерала Кравцова. Не бог весть какие близкие приятели, но знакомые, да и услуги, можно надеяться, не забыл, хоть и встречались раз в семь лет по обещанию, а последний год, пожалуй, не виделись вовсе. Но, как говорят французы, антрну — между нами — пусть в армии тоже эта коллективность, коллегиальность, но личность что-нибудь да значит, если она к тому же в Генштабе и занимается как раз определением «военной политики», связью с промышленностью. Василий Кравцов… Теперь два значка на груди, два «поплавка»: академия Фрунзе и академия Генштаба. Поди возьми его… Будем надеяться, не так смотрит! В Генштабе кого надо могут и подправить, интересы — государственные, не частная лавочка!» И уже подумав, что не стоит добивать старика — просто на того нахлынула хандра, скрутила депрессия, отойдет, вот только подпустить Кравцова, — одернул пиджак, крякнул молодецки, перевел регистр:

— Э-э, дорогой Модест Петрович… Паника, паника! — Он заставил себя улыбнуться, под шелковой рубашкой, в приятной прохладе костюма вновь ощутил бодрящую силу. Похлопал конструктора по плечу. — На наш век нашего дела хватит. Рано панихиду служить.

Конструктор, казалось, не обратил внимания на фамильярность Василина: узкое лицо не оживилось, не утратило выражения равнодушия.

— Да, панихиду… А вы… помолодели.

— Хоть в женихи! — Василин коротко хохотнул.

Снизу, из столовой, где накрывали на стол, донесся грудной, чуть искаженный резонансом голос Анны Лукиничны:

— Папочка, ты бы хоть гостей встречал! Минут десять у рябины задержи. Я скоро…

— Пошли. — Конструктор тяжело, будто складной нож, выпрямился.

— Да, приказ домашнего премьера…

Василин пропустил гостя вперед на крутую лестницу. Модест Петрович оступился, теряя равновесие, испуганно, торопливо схватился за деревянные перила и удержался. Михаил Антонович усмехнулся: «Эх вы, ученые, химики всякие… Жидки вы все против командиров. На ногах не держитесь, а собираетесь армию наводнить умниками, обинженерить!»

Мысль эта вызвала недобрую веселость. Оглянись гость, он бы увидел и иронически-холодную василинскую улыбку, и надменно-уверенный блеск его глаз…

Сейчас конструктор сидел с Кравцовым, сцепив на коленях костистые, узловато-длинные пальцы.

Василин распоряжался у столика как радушный хозяин: шутил, обласкивал каждого, наливая гостям в фужеры искрящуюся воду, хранившую прохладу погребка. Отпотевшие бутылки слезились, упруго хлопали, белый дымок струился над горлышком. В тиши молчаливых сосен забывались, отступали все дневные заботы, легче становилось телу, свободнее дышалось. Тишина усиливалась в преддверии сумерек, пока притаившихся за оградой, в глубине леса, в кустах малины и смородины. Под рябинами на подвешенной крестовине, не пересиливая гаснущего дневного света, горела лампочка, на удобных, глубоких, с гнутыми спинками скамейках сидели те, кто не разбрелся по дачной территории, — пожилые гости.

У Модеста Петровича в жидкой сумеречи жестче, аскетичнее казалось худое лицо. Конструктор негромко разговаривал с Кравцовым. Василин обрадовался, когда, собираясь знакомить их, узнал, что они знают друг друга — обстоятельство немаловажное, оно облегчало задуманное предприятие: авось выдастся минута, они уединятся — конечно, после, между застольями. И тогда он… Словом, дайте срок! Кравцов был при всей форме: в защитной тужурке (шитые золотом «ветви» в петлицах ослепительно поблескивали), в галифе с огненными лампасами, в сапогах-бутылках — особенных, с высокими, конусом срезанными каблуками.

«Нет, шалите! Без командиров армии не бывать! — неожиданно подумал Василин, взглянув на них. — На одних умниках, инженерах не выедете! Командиры — всему голова…»

Да, он был всю жизнь командиром, и, что там ни говорите, это — искусство, и искусству этому надо тоже научиться. Иному и всей жизни не хватает, чтоб стать командиром. Видел он, Василин, таких! А он оставался командиром всегда, во всех ситуациях. И когда, будучи полуэскадронным, выручал от трибунала вахмистра Кравцова — не свалил, не сдрейфил, взял вину на себя, хотя сам не был прямо повинен в падеже четырех строевых лошадей; и когда на рубке лозы, секанув ухо любимцу Гордону, подал рапорт, перевелся в зенитчики; и позднее, когда, не жалея ни себя, ни красноармейцев, подтягивал зенитки вплотную, прямо под пулеметы дотов на линии Маннергейма; и когда, попав под бомбежку, с пробитой ногой опоздал на совещание к «самому Верховному», не подав вида, сослался на часы — подвели, мол, — и, не сморгнув глазом, сорвал их с руки, махнул за окно, стоило тому сказать: «Выбросьте ваши часы…»; и когда честно и открыто, но без ходких эпитетов в ту пору ему же написал о пушках с уткнувшимися в бетон стволами, хотя и ведал, чем все это пахло для Янова, председателя государственной комиссии, принявшей пушки на вооружение…

И стежки их с Яновым теперь вновь сошлись, и пушки те были вот его, Модеста Петровича, конструкции, и доработали после всю гидросистему, а Янова тогда с понижением — на периферию… Но он, Михаил Антонович, знал: и сейчас, если понадобится, будет отстаивать свою точку зрения, отстаивать где угодно, не только перед Яновым, но и в правительстве, в ЦК. А покуда…

Да, Васька, Васька Кравцов… вахмистр… А теперь вот приехал последним… Василин с уязвленным самолюбием вспомнил, как тот подкатил на машине, щелкнул каблуками перед Анной Лукиничной, а потом со вздохом озабоченности и усталости к нему: «Извините… Как видите, прямо, не заезжая домой, в форме». Но Василин понимал механику: бестия — иначе поступить не мог — последним, больно важная персона! Как же, Генштаб! Да и с формой — сапогами на высоких каблуках — уловка не новая. Кому-нибудь другому пусть пыль пускает в глаза, но не ему, Василину. В штатском, низенький, полноватый, с большими залысинами и редким хохолком темных волос, Кравцов не производил впечатления, не смотрелся бы, а в форме — кондер иной. И подборы на «бутылках», чтоб хоть на два сантиметра повыше. Так-то…

Кравцов сидел рядом с конструктором, тучный, серьезный, голова — поддутый крепко мяч, и будто боялся на секунду утратить словом ли, видом ли своим важность и солидность, какую ему подобает сохранять. «Вот циркач! — шумнул про себя Михаил Антонович. — И этот тоже… — перевел он взгляд на Модеста Петровича. — Недаром проигрывает Бутакову. Тот вон не сидит, гуляет, всем интересуется и… в обществе Лелечки. Профессорше остается только по пятам ходить — как бы чего не вышло».

В прихлынувших тайной ревности и зависти Михаил Антонович уже готов был бросить надоевшую игру в радушного хозяина и присоединиться к обществу Лелечки, благо голос профессора слышался позади рябин, где-то за стеной густого малинника, но в это время с асфальтированной дорожки к рябинам свернула очередная пара. Василин толком и не знал, кто эти гости, — кажется, тогда видел у профессора Бутакова: он же ведь всех пригласил на грибы. Блондинка — полная, манерная, круглолицая, тонкие каблуки ее черных лодочек вдавливались под грузом в асфальт. Муж плелся позади, невысокий, большеголовый, с цыплячьим желтым пушком волос на большой голове. Тоже, наверное, из этой плеяды умников. Василин скорее по инерции, чем по искреннему желанию, налил в фужеры боржоми, заученно выдавил комплимент. Блондинка, млея и розовея, напевным голосом протянула:

— Ах, благодарю!.. Замечательно! Холодный боржом! Обожаю! Я ведь недавно с Кавказа…

Долетел голос конструктора:

— А вот Михаил Антонович верит в чудеса…

Василин усмехнулся:

— Верю, точно! Но в те чудеса, какие делаю… — Он хотел сказать «делаю своими руками», но поправился: — Делаются человеческими руками.

На миг он ясно представил: там, в Кара-Суе, тридцатитонные махины ощетинились из окопов в небо стволами. Огненные смерчи выплескиваются из них с адовым грохотом… Любимые мгновения!

— Чудеса? Я верю в чудеса! — с детским восторгом подхватила блондинка. — Ах, Михаил Антонович, показали бы ваш участок!.. Мы тоже с мужем мечтаем о даче. Правда, пусик?

«А-а, черт с ним совсем!» — мысленно выругался Василин. Он бы и сам не сказал, к кому относились его слова, и не очень поспешно, хотя и учтиво, предложил руку блондинке:

— Пожалуйста!

Та вцепилась в нее порывисто, словно боясь, что Василин передумает, и Михаил Антонович увидел подушчатые пальцы блондинки с кровяными ногтями и почувствовал ее груз — весомо! Подумал о другом: «Завтра же надо связаться с Кара-Суем, спросить с Танкова по первое число — так подводит!»

3

За длинным столом, уставленным белыми хризантемами и чайными розами в высоких хрустальных вазах, закусками, графинами, разнокалиберными бутылками, красиво украшенным салатами, наступил обычный для любого застолья момент неуправляемости: пора тостов и общих разговоров прошла, часть гостей осталась за столом, часть разбрелась по комнатам, то и дело взрывался женский смех.

Михаил Антонович чувствовал раздражение. Оно пекло, давило оттого, что не так сидел за столом, — вроде во главе его, на красном месте, но рядом с грузной блондинкой и Анной Лукиничной. Блондинка по любому пустяку рассыпалась резким смехом, вздрагивая всем телом, и Михаил Антонович, морщась от ее смеха, весь внутренне напрягался, точно ждал, что на бок ему вот-вот плеснут кипятку. Кравцов, сидевший за столом рядом с Лелечкой, весь вечер шутил, произнес вычурный тост за науку, за «главных конструкторов», за революцию в военном деле, «которая грядет».

Сейчас его за столом не было, не было и Бутакова с Модестом Петровичем: они, видно, уединились в комнатке, примыкавшей к столовой. Оттуда слышался негромкий говор. Анна Лукинична, с высокой прической, в переднике, склонившись к жене Бутакова, жаловалась:

— Совсем не вижу его — все работа, работа. Судьба наша: в войну не видели годы мужей и теперь… Домой приедет — куда уж там, только бы отдохнуть! Нервы, нервы… Правда, папочка?

От этого ли неуместного обращения, с которым он мирился в обычной обстановке, а тут оно показалось нелепым, бестактным, особенно в присутствии Лелечки, или от накатившегося раздражения из-за пустого женского разговора Василин холодно сказал:

— Лучше бы со стола убрала, что ли… — И, подавляя вспышку гнева, отодвинул тарелку, встал.

— Сейчас, сейчас уберу!..

Василин прошел вдоль стола. В комнатке действительно оказались Бутаков, Модест Петрович, лысый муж блондинки и Сергей Умнов. Эта комнатка была у Василина любимой после кабинета. Квадратная, уютная; у одной стены — узкий, яркого атласа, с фигурной спинкой диван; вдоль других стен — прямоугольные пуфики, покрытые тем же атласом; посередине, на мягком сером ковре, низкий резной японский столик, инкрустированный перламутром. В красивых коробках — папиросы, сигары, табак. В ореховой подставке — коллекция из десятка разных трубок, самодельных китайских карагачевых трубочек для курения опиума.

У Бутакова поза энергичная — всем корпусом подался вперед, лицо, бледное от выпитого, меланхолично-задумчиво, морщит лоб. У Модеста Петровича нога заложена на ногу, привычно сцеплены руки на колене, безразличие во взгляде.

— О чем, ученые мужи?

Намеренно-бодряческим тоном Василин как бы отсекал от себя недавние мысли, стараясь настроиться на легкий лад.

— Вот Модест Петрович предложил тему — смерть и человек, — улыбнулся Бутаков и, встав с дивана, взял сигарету из коробки на столике, закурил.

— Э, еще чего! Верно, тема…

— Не скажи, дорогой Михаил Антонович, — проговорил Модест Петрович. — Как гласит писание: готовься во страхе и смирении, бо придет и скажет «аз есмь»…

— Придет — и будем помирать! Не мы первые, не мы последние…

— По Модесту Петровичу, смерть уравнивает всех, и в этом наше утешение, — насмешливо проговорил Бутаков, пустив клуб дыма, пряча за этим дымом свою усмешку.

— Не совсем, не совсем так, Борис Силыч…

Длинные пальцы старого конструктора шевельнулись не очень энергично, как бы в полупротесте, и вновь сомкнулись на коленях.

— Уравнивает? — Василин рассмеялся раскатистым смешком. — Что-то не знаю такого!..

Нет, он не верил в глупую и ложную формулу, будто смерть уравнивает всех людей, больших и маленьких. Не уравнивает. Только рождение, появление на свет человека уравнено: всякая мать — кухарка, прачка, артистка, профессор — рожает человека в одинаковых муках. А смерть — нет, и не одинаково люди покидают короткую и тернистую свою дорогу, уходя в небытие: одни — легко, сразу, за секунду до того еще не ведая, что пришел их смертный час, другие — долго и трудно, словно за какие-то тяжкие прегрешения мучаются, проходят земной ад… Не одинаково и другое: одним со смертью посвящают целые газеты, другим — полосы, третьим — некрологи…

Себя он видел на Новодевичьем.

Все это Василин твердо и внушительно выложил перед всеми, умолчав лишь о том, где он видит себя, и отметил — произвел впечатление: Умнов возле полки перестал листать толстый затрепанный фолиант, Бутаков склонил голову в пытливой настороженности, прикрыв прозрачно-налитые веки, Модест Петрович закачал, точно заведенный, согласно головой:

— Да, да!.. Поразительно верно.

Василину стало скучно и тоскливо от этих разговоров — черт бы побрал этого философствующего подагрика! Где-то ведь она, Леля! И неужели все еще возле нее… этот Кравцов?

— А-а, честное мужское общество! — Кравцов стоял в дверях с улыбкой на потном розово-набрякшем лице, двубортный китель расстегнут. Он обернулся, отступил, сделав широкий жест: — Прошу вас… к этому шалашу!

Мелькнула в проеме высокая прическа, меловой угол выреза на груди, сверкнули глаза… Она, Леля!

— Нет, нет! С мужчинами опасно… Я на женскую половину.

Кравцов проводил ее улыбчивым взглядом, шагнул в комнату.

— Как Генштаб поживает? Какие высокие мысли вынашивает? — спросил Василин, не очень дружелюбно посмотрев на Кравцова.

— Все идет благополучно, пока не вмешивается Генеральный штаб, — закон! — Кравцов уверенно хохотнул, сунул крепкие кулаки в боковые карманы — полы кителя трепыхнулись крыльями. — А если серьезно, то… не как у синоптиков: видим и предугадываем! Но и… зашиваемся в дым, дорогой Михаил Антонович!

Василин отозвался:

— Вожди! Революцию планируете, руководите ею… Модно! Революция в военном деле… Здорово, а? Внушительно!..

— Какое планирование!.. Революции совершаются сами, Михаил Антонович. — Кравцов на каблуках повернулся в сторону Бутакова. — А уж если есть у нее крестный отец, то вот он — Борис Силыч.

Бутаков с мягкой усмешкой качнул головой, вдавливая в пепельницу окурок, проговорил:

— Ну, в крестные отцы попал…

— Что ж, это в шутку. Но нам, военным людям, при нынешнем прогрессе техники, скоротечном ее изменении надо держать ухо востро! Приглядываться да присматриваться к вашему брату, Борис Силыч… — Он потянулся к столику, взял папиросу, постучал ею о ребро коробки, не раскуривая, задумчиво сказал: — Теперь тот на коне, кто… как бы сказал поэт… — Кравцов сморщил невысокий лоб, пощелкал в воздухе пальцами, оглядываясь, словно искал поддержку, и воскликнул: — Вот! Тот на коне, кто на «Катуне́»!

И рассмеялся шумно, раскатисто, довольный своим каламбуром.

— Стихи тянут на троечку. — Модест Петрович расцепил пальцы, пошевелил ими лениво. Лицо будто нехотя осветилось слабой живинкой. — А за вчерашнее ваше выступление на комиссии в Совмине поставил бы четыре с половиной балла.

— На пятерку, значит, не дотянул? — Горделивые нотки прорвались в густом рокоте Кравцова.

— С моей стороны — половинка на перспективу, а вот Борис Силыч, не знаю, наверное, оценит и на все пять.

— Могу, могу! — с живостью откликнулся Бутаков, потерев рука об руку, точно с мороза. — Особенно за мысли о перспективе «Катуни», о том, какие темпы потребуются для развития ракетной техники в ближайшие годы… Обнадеживающе! Я — «за»!

— Да, темпы… — задумчиво проговорил Модест Петрович. — Но меня поразило доскональное знание всей картины с американскими «Найками», их статус-кво, точная перспектива. И точный расчет силы противостояния, так сказать…

— Уловить дух — главное, Модест Петрович! — Кравцов раскурил папиросу, пуская, играючись, клубы дыма. — А уж рассчитать силы противодействия — это пустяки!

— Потому-то, — Василин протянул в тон, с издевкой, — такому, как Борис Силыч, и всем, кто стоит за ним, показываете пряник и кнут.

— Не-ет! — Кравцов вскинул перед собой в предупредительном жесте короткопалую ладонь. — Кнутом и пряником — не наша забота. Тоньше все. Сознательность, долг — на них расчет. Ну а если уж пошло на то, — он сощурился, хитро, с намеком, — на какую же дичь, Михаил Антонович, идут всерьез без приманки?.. А Борис Силыч, — Кравцов учтиво и вместе шутливо склонился к Бутакову, разведя руки и как бы желая обнять его, — на него молиться нам, как на бога!

Бутаков слегка отстранился от него:

— Ну уж, так и на бога…

Кравцов посерьезнел, положил нераскуренную папиросу на пепельницу, весь подобрался, точно сейчас должен кто-то войти, а он, Кравцов, обязан встретить его со всем достоинством.

— Не-ет, дорогой Михаил Антонович, шутки в сторону! Есть нужда торопиться. За «Катунью», вообще за ракетами — будущее. Должен сказать, у нас в Генштабе, в правительстве этому придается главное значение.

Задумчивый и будто весь — телом, мыслями — далекий от этой василинской дачи, от разговора, в общем-то интересного и тяжелого для него, Модест Петрович сидел не шелохнувшись. И он действительно был далеко отсюда, так далеко, что, пожалуй, забыл, где он и что делает. Что ж, в истории развития техники были и будут свои революции, жестокие катаклизмы, но всегда на обломках старого, как на хорошо возделанной почве, расцветало новое. Впрочем, не по мановению волшебной палочки. «Старое» готовило и проторяло дорожку «новому». Готовило! Проторяло!.. Помнить только об этом надо, а все остальное — естественный процесс… Вот и он дал жизнь не одной системе зенитных пушек. По их макетам, расставленным бережно на полках в кабинете, он читал, словно по дневнику, свою жизнь, по частичкам, крупицам вложенную в каждую из этих систем. И бог знает, сколько и что бы он еще сделал. Вероятно, и новый комплекс занял бы свое место, не окажись он, Модест Петрович, поставленным судьбой на рубеж новой эры. Да, была эра артиллерии, теперь грядет эра ракет… И на таком рубеже — он твердо знал — понять приближение исторической необходимости и встретить ее с достоинством — это тоже мужество.

И ту мысль, которая теперь неотвязно вертелась на языке, он как бы сам с собой, наедине, повторил вслух:

— Нам свойственно надеяться, что ребенок родится живым… но случается, хотя в природе все закономерно, он появляется мертвым…

— Уж не мне ли, дорогой коллега, вещаете? — Бутаков, скрестив руки на груди, глядел с веселой насмешливостью.

— Как говорится, сапиенти сат — умному достаточно, — вздохнул Модест Петрович. — Рукоплещите, комедия окончена.

«Черт бы его подрал! Верно, комедию ломает, — подумал Василин. — И этот тоже… вахмистр! Хитрит, не открывается!..»

Все складывалось не так, как он, Василин, замышлял. Кравцова надо было бы припереть наедине, пусть отвечает, как и что они там, в Генштабе, думают. Надо быть в курсе, быть готовым! И пусть выслушает его, если этот Модест Петрович закис и не способен ни на что. И чтобы выслушал без свидетелей. Без Бутакова и его присных. А теперь поди оттащи его. Ишь как красуется! А Танкова надо взгреть! Полковник, личный представитель… Вот бы сейчас с «Сатурном» — сюрприз…»

— «Катунь» — это еще… бабка надвое сказала. Пусть не обижается Борис Силыч — говорил ему об этом. Да и только ли на «Катунь», как на волшебную дубинку, надеются высокие умы в Генштабе? Не сказочками ли себя потчуем? И не шапками ли закидывать собираемся? Было ведь!.. — От сдержанной напряженности у Василина металлически подрагивал голос. — Все побоку, под нож. Давай только «Катунь»! А чем встречать, если завтра поднимутся всякие «суперы» да «летающие крепости»? Плюем в колодец, но, как говорится, еще пригодится…

— Зачем же так, Михаил Антонович? — Кравцов протянул с игривостью — э-э, мол, понятно: голодной куме все хлеб на уме. — Революция в военном деле — не стихийное явление. Направляется! Предусмотрена разумная постепенность, несколько фаз с учетом поддержания потенциального уровня мощи оружия и армии. Есть еще моменты… Вверху озабочены — рационально вкладывать деньги в оборону. Кстати, на «Катунь» они идут целевым назначением.

Василина передернуло: тоже мне — циркач, умник! Будто без него все это неизвестно — детям глаза открывает! Махнул пухлой рукой — мол, рассказывай. Демонстративно отворачиваясь, бросил:

— Деньги глаз не имеют и не знают, за что их отдают.

— Ну, не скажите! — Кравцов переступил на каблуках, рассмеялся: — Сейчас им начинают вставлять глаза.

— Так, так, хорошо! — словно обрадовавшись, проговорил Василин и вдруг обернулся резко, ткнул пальцем в сторону Модеста Петровича и — холодно: — А вот в его комплекс, в «Сатурн», денежки вложены, осталось немного. Тут как, хозяева, посчитаете?..

— Э-э, Михаил Антонович, — прищурился понимающе Кравцов, — дело мертвое.

— Как это… мертвое? — Василин нахохлился, как перед дракой, всплеснулись полы серого пиджака. — Но рано ли похороны? А если… завтра «Сатурн» скажет свое?..

Кравцов будто не слышал, спокойно сказал:

— Проще на автоматы, на винтовки получить ассигнования, чем на комплекс. Модернизация, улучшение зенитных пушечных комплексов бесперспективны. Пушки остаются пушками. Нужны кардинальные… да, революционные изменения. Ракеты идут им на смену. Так что считать деньги — еще не главное, все взвешивать, видеть перспективу, а потом считать — вот где ключ.

Нет, возможно, Михаил Антонович и не взорвался бы, нашел силы сдержаться, парировать эту, подумаешь, логику, но безапелляционный, поучающий тон — и кого? — Васьки Кравцова, вахмистра этого, а главное, стало ясно, что расчет с приглашением не оправдался, рухнул, — все это вытерпеть оказалось выше его сил. Он побагровел и, словно сразу сорвавшись с той невидимой защелки, что держала его, забыв о сердце и возрасте, забегал вокруг инкрустированного столика, забегал трусцой, взмахивая рукой, вздергивая правым плечом:

— Правильно?! Не-ет… Считают?! Тут надо спросить! Нас надо спросить! Спрашивали? Нет? А надо! Вот его надо! — Василин резко остановился, багровый, негодующий, опять ткнув пальцем в сторону старого конструктора, уставился на Кравцова, словно готов был кинуться на него. — Спрашивали?! Н-нет?!

И, закашлявшись, торопливо налил воды в фужер.

Вскинув голову, чуть сощурив карие глаза, Бутаков потер пальцами, будто что-то растирая между ними:

— Всякая революция, поднимающая меч в защиту чего-то против чего-то, решая главные позитивные задачи, неизбежно рождает в жизни и негативные явления… Историческая, неопровержимая истина.

Взглянув на взбухшего в кашле Василина — тот жадно пил из фужера, — Кравцов вспомнил, как накануне Василин позвонил: «Приезжай, посидим…» «Нет, не посидеть, конечно, ты звал, Михаил Антонович! Пощупать хотел. Недаром обоих медведей в берлогу свел. А теперь все не так, не по-твоему получается, вот ты и кипишь. Да-а, поотстал, поотстал…»

Кравцов положил окурок в пепельницу, покосился в сторону старого конструктора, словно закоченевшего на диване со сцепленными на колене руками, веско сказал:

— Модест Петрович только вчера подписался под решением о прекращении работ по комплексу «Сатурн». С производства снимается. Пять готовых батарейных комплексов доиспытываются, ставятся на позиции, а после… в музей! Так ведь, Модест Петрович?

Модест Петрович согласно, с горестным достоинством кивнул.

— Специальное конструкторское бюро переходит на решение других государственных тем…

Глядя неотрывно в одну точку, конструктор проговорил:

— Переходит. Кроме… руководителя, для которого «алеа якта ест».

— «Жребий брошен» — латынь! — Умнов весело и решительно захлопнул книгу и принялся заталкивать ее на место, на полку.

— Вот, вот, правильно, молодой коллега, — чуть шевельнулся Модест Петрович. — И пусть другие дерзают. Как это: цитиус, альтиус, фортиус. Быстрее, выше, сильнее. Добрая, мудрая, старая латынь.

— Чепуха! Чертовщина! — взорвался Василин, ставя фужер. Краска, чуть отхлынула от лица, но сам он — точно из воды выхваченный ерш: ощетинились короткие бровки, сморщилась на лбу гладкая кожа. — Знаем! Бывали случаи, когда успевали гроб заколотить, гвозди забить, а потом…

Он не договорил. В кабинете зазвонил телефон. Звон «дальнего» Василин узнал безошибочно. Вместе с упругим толчком сердца мелькнуло: «Вот, может быть…» И уже энергично поворачиваясь к двери, сказал:

— Так что погодите… — Он хотел сказать «поперед батьки», но только резко бросил: — В пекло!

В трубке знакомый голос полковника Танкова:

— Товарищ командующий, по вашему приказанию докладываю о «Сатурне»…

— Ну? — нетерпеливо перебил Василин, по тону догадываясь — что-то произошло. — Опять не успели? Или, как плохим танцорам, помешала погода?..

— Успели, товарищ командующий… Но не сбили. Не достали по высоте.

— Что вы мне голову морочите? — внутренне леденея, оборвал Василин. — Потолок истребителя меньше, чем досягаемость снарядов «Сатурна». Ну!

— Сами так думали, товарищ командующий… А на трассу вышел, глядим — другое! Бьем, бьем — и не достаем. А он еще будто издевается, утюжит и утюжит. Восемьсот снарядов выпалили…

— Кто истребитель выводил?

— Майор Андреев. Как договаривались. Знаете, товарищ командующий, его фокусы. Поутюжил, потом со смешком докладывает: катапультируюсь. Ну а после этого «Катунь» стреляла, первой ракетой сняли…

Василин задохнулся, показалось — грудь разорвется без воздуха, поплыл кабинет, медвежья шкура, книжный шкаф.

— Фокусники! «Катунь» стреляла!.. Командиры…

Он бросил трубку. Жалобным звяком отозвался аппарат. Василин обессиленно опустился на тахту, мокрый, опустошенный, будто был без плоти, без тела, только тупо и больно дергала кровь в виске. Удары отдавались во всей голове.

Анна Лукинична шагнула в комнату, сразу теряясь и пугаясь, полные губы затряслись, точно она готова была расплакаться:

— Папочка! Что с тобой? Что? На тебе лица нет. Господи, что же это…

— Ничего не случилось… — прохрипел Василин. — Воды!

Но тут же уловил шаги по коридору — видно, сюда уже шли, привлеченные его криком и причитаниями жены, — и, с лихорадочной быстротой оценив, что это позор, провал, усилием воли подкинул с тахты тяжелое, словно чужое тело.

— Никакой воды! За стол всех! Сюда — никого… Завтра утром улетаю в Кара-Суй!

Ничего не понимая, окончательно пугаясь, немая, придавив пальцами губы до меловой белизны, Анна Лукинична попятилась к двери.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

8 октября

С грибов, как с корабля на бал, — в Кара-Суй. В обед Борис Силыч вызвал: «Придется отправляться, Сергей Александрович. Отличный результат по «илу» — наш козырь на предъявление «Катуни» госиспытаниям». Объяснил: подготовить убедительные доводы, склонить военных закончить заводские испытания, предъявить на гос…

Словом, домой. Чемоданчик в руки — через час был на центральном аэродроме. Леля, в халате, с резиновыми бигуди, только спросила: «Опять?»

К самолету, перед самым отлетом, вдруг подкатил Василин. Мрачен: общий поклон всем, козырнул. В переднем салоне задернули штору, не показывался до Кара-Суя.

Ларчик прост: «Сатурн» оскандалился. Накануне грибная эпопея сникла сразу после звонка. Генеральша, бледная, захлопотала потерянно; Василин хоть и вышел, пригласил снова к столу, но все вскоре заторопились — разъезжаться.

С Василиным группа офицеров. Спасательная команда?

11 октября

Готовлю «доводы»: зарылся в результаты всех последних пусков, анализирую. Даем работу расчетному бюро — день и ночь считают. Шеф, видно, позвонил: полигонное начальство добрее матери родной.

Черт! «Сигма» держит! Спросил Интеграла — что-нибудь делали? Оказывается, лампы отбирали: из двухсот по параметрам выбрали нужных четыре. Личное указание шефа. Ясно.

Утром на «пасеку» пожаловал Василин. Встречать надо. Он — тоже тот, кого следует «склонить»…

С генералом свита. Подполковник Шуга водит у шкафов, объясняет самые азы. Василин все так же мрачен, короткие брови топорщатся, пергаментная кожа морщит.

У высокочастотной аппаратуры, у пульта управления «Катунью», Василин хмуро выдавил: «Ну, наговорили — голова распухнет! А как дальность, высота… если нет у вас тут угла возвышения?»

«Здесь не нужно: ракета — не пушка!» — смутился Шуга.

«Рассказывай! — отрубил Василин и огляделся. — Не верю! Конструктора спросить…»

«Есть! — замначальника полигона повернулся ко мне. — Ведущий конструктор…»

Василин увидел меня, гмыкнул то ли от неожиданности, то ли от недоверчивости — кого подсовывают. «Знаю! — И махнул рукой. — Все у вас тут на филькиных подпорках».

Ушел. Стояли угнетенные. Интеграл разрядил обстановку: «Его логарифмировали, дифференцировали… Ничего, друзья: если взять интегральчик — что-нибудь еще получится!»

15 октября

Наехало начальства — военного и штатского. Сначала совещались раздельно: штатские и военные. Мои доводы шефу понравились. Похвалил: «То, что нужно».

В двенадцать дня сели за «общий стол», но не как в ООН, вперемешку. За главным столом — Янов, Бутаков, другое начальство.

В одиннадцать ночи кончили. Но… кончили плохо: разъезжались в фиговом настроении. Военные ни в какую: заводские испытания проводить по полной программе…

Шеф — в машину, в жилгородок. Утром — в Москву.

Я втайне соглашался с оттяжкой. Нужно время. Нет, на лампах в «сигме» не выедешь…

1

Вернулся Фурашов от генерала Сергеева возбужденный, взбудораженный. В голове все еще отчетливо жил короткий разговор. «Как решили, Алексей Васильевич?» — «Не знаю, смогу ли?» — «Это — старые фронтовики-гвардейцы?» — «Ясно. Согласен». — «Не сомневался. Стелецкого тоже берем».

Да, Адамыч, дал согласие на дивизион пойти…

Все дни с того печального вечера Фурашов думал и не мог прийти к определенному, четкому решению: какой даст ответ генералу. Не мог — и вот, пожалуйста… В эти дни Костя стал подчеркнуто внимательным, чуть ли не каждый день звонил.

В доме царила угнетающая сдержанность — не было простоты и непринужденности, словно все боялись ненароком коснуться того вечера. Алексею казалось, рядом все время, всякую секунду — перенапряженная струна, до которой боязно, опасно дотронуться. Хорошо, что целыми днями на службе, в «конторе». Да и девочки забывались в школе, однако встречали его после работы в дверях, и обе словно в затяжном испуге ждали: что-то произойдет.

Алексей колебался — звонить или нет главврачу, в клинику. Потом, на третий день, отважился, позвонил и рассказал о случившемся. «Да-с, чепе, как у вас говорят!.. Потерпите до зимы — положим снова».

Положим снова… А теперь что? Конечно, не только Костя, но и Сергеев не понял его колебаний. Не объяснять же было ему!.. Не оправдались его надежды на Москву. Думал, врачи, светилы, да и шумный город, театры, большая занятость, — авось, мало-помалу отступится изъедающий порок… Да, он сначала водил ее всюду, заполнял все ее свободное время, пока однажды она не сказала: «Устала я, Алеша, уморить взялся?» А вдруг… теперь, в этом его согласии — спасение для Вали?.. Не известно ведь, где и что найдешь… Часть, обособленный городок, дальше от соблазнов, и — женсовет, самодеятельность, возможно, какая-то даже работа…

Изнеможение, усталость Фурашов почувствовал явственно только теперь, повесив фуражку у двери на вешалку. Хотел причесаться, но пластмассовая расческа выскользнула из руки. Алексей торопливо нагнулся за пружинисто отскочившей расческой, поскользнулся, чуть было не упал, и Бражин без обычной насмешливости негромко изрек:

— Эх, укатали, брат, Сивку крутые горки…

Ответить Алексей не успел, просто подумал, что сейчас сядет за свой стол, вытянет на минуту отяжелевшие руки и ноги, а там будь что будет. Но открылась дверь, и вывернувшийся с папкой в руке полковник Танков зыркнул на Фурашова, строго сдвинул брови:

— А-а, наконец-то! Идемте к генералу!

Танков шел впереди молча, будто злясь на кого-то. Ступал хромовыми сапогами твердо — начищенные голенища в меру стянуты в гармошку. И Алексей, глядя на колыхающееся из стороны в сторону туловище, когда Танков ступал со ступени на ступень, вдруг подумал: ведь он настоящий военный — выправкой, короткой стрижкой, сапогами, которые носит неизменно в противовес всем штабникам, щеголяющим в брюках и ботинках. У Танкова была, очевидно, какая-то своя загвоздка, свое кредо — вот, мол, я не похож на всех других.

У распахнутой двери в приемную он круто повернулся — скрипнули сапоги, — изучающе взглянул:

— Догадываетесь, почему вызывает генерал?

Фурашов пожал плечами.

— Не догадываетесь?

— Из-за наставления? — спросил наугад Фурашов, чтобы прервать этот допрос: адъютант Василина с ухмылкой глядел на них от стола.

— Ну вот. Будьте готовы.

И шагнул за порог приемной.

За столом Василин что-то писал, низко наклонившись, по-хозяйски уперев локти в сукно стола. Танков вытянулся, щелкнул каблуками.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Да, — не поднимая головы, кинул Василин. Голос, как показалось Фурашову, прозвучал жестко.

Алексею, подходившему к столу по красной дорожке позади Танкова, на память пришли слова Адамыча: «Большой кабинет начальству нужен для одного: чтоб, пока дошел, понял — чего ты сто́ишь…»

Остановившись, Танков доложил:

— Подполковник Фурашов здесь, товарищ командующий.

— Вижу. — Василин поднял голову, небрежно отложил длинную, с острым колпачком авторучку на тетрадь и, багровея и надуваясь, недобро протянул: — Фу-ра-шов!.. Наломают дров, а после расхлебывай…

Странно: Алексей был спокоен. Не оттого ли, что за этот день уже израсходовал норму нервного заряда и осталось только равнодушие?

— Так что вы скажете по поводу вашего художества?

— По поводу проекта наставления? — спокойно, сам не зная зачем, уточнил Фурашов.

— Да. Все от начала до конца — вымысел, ахинея!

— Не знаю, товарищ генерал, но на днях был в конструкторском бюро…

Василин сдвинул руки по кромке стола, уперся ими прямо перед собой, отклонившись к спинке, оборвал:

— Генералов у меня в подчинении немало! А командующий один. Взяли моду у Сергеева… Без году неделя — и туда же! Демократию разводят! Ново, модно…

Он распалялся, подогревая себя. На нижней, брезгливо оттопыренной губе перекипали капли слюны.

— Туда же каждый! Замахиваются, умники! Апломбу ворох, а под носом — сопли… Вот и вы. А как до дела — еще слюнявчики нужны.

Он вдруг гмыкнул, точно наткнулся, на невидимое препятствие, оборвал поток слов, глаза, округлившись, уперлись в Фурашова. Как этот подполковник спокоен. Глухой, что ли, не слышит?!

Фурашов все слышал и, несмотря на инертность и равнодушие, владевшие им теперь, почувствовал: слова генерала, точнее, не слова — слова, он понимал, шли от бессилия, — а вот это пренебрежение, спесь задели за живое. И, выдержав взгляд, Алексей спокойно, как о давно решенном, сказал:

— Я дал согласие…

— Какое еще согласие? Подаваться в Михаилы архангелы?

— В войска.

— Что?!

Звенящая тишина обрушилась на кабинет.

Танков оцепил — минута наступила критическая, надо сбить, сгладить накал. Мысль эта пришла не потому, что он хотел отвести удар от Фурашова, — главное, брызги уже обдавали и его, Танкова, начальника группы, а там, гляди, полетят и осколки, — подтянулся, раздельно-четко заговорил:

— Товарищ командующий! На основании вашей резолюции мы кое-что предприняли: подполковник Фурашов ездил в КБ, установил контакты. И мы подработали предложения…

Танков быстро щелкнул кнопочным замком папки и, вытащив пачку машинописных листов (Алексей успел заметить — проект наставления), положил их перед Василиным.

— Что это? — Тот полистал негнущимися пухловатыми пальцами. — Филькина грамота?! Я видел ее…

Он оттолкнул от себя рукопись, верхние листы скользнули со стола, веером сыпанулись на паркет. Алексей увидел — барабанно обтянулись скулы Танкова, их будто припорошило мукой — ни кровинки. Замороженным голосом Танков сипло выдавил:

— Фурашов, соберите!

Фурашов стоял, будто прирос к ковровой дорожке — смешно, нелепо. Все происшедшее трудно было принять всерьез — даже распоряжение Танкова. Было полное отрешение от окружающего, только еле слышный звон, похожий на звон высокочастотного генератора, отдавался в голове. Видел: Василин грузно вырос за столом, набрякший краснотой.

— Ладно, Танков, — с трудом заговорил он, — а то эти белоручки уже и командующих признавать не станут. Что им? Революция, демократия… — Василин, не поднимая головы, перекидывал бумаги на столе, то ли что-то отыскивая среди них, то ли давая выход разбушевавшейся силе. — Идите! Согласие, видите ли, он дал! Умники!.. Циркачи!..

Фурашов, все в том же состоянии отрешенности, поняв наконец, что последние слова относились к нему, повернулся, пошел к выходу. Уже взявшись за бронзовую ручку двери, увидел: Танков, нагнувшись, собирал листы…

2

В рабочей комнате горел яркий свет. Войдя, Алексей удивился: время было не позднее. И, очутившись в привычной обстановке (наверное, именно поэтому!) только тут, а не тогда, в кабинете Василина, и не тогда, когда шел по лестнице и гулким коридорам, подступило остро, уколом шприца: «Что теперь будет? И что делать?» Подошел к окну, чувствуя настороженные взгляды Бражина и новичков. Адамыча не было, кажется, носился с «бегунком» по этажам. И тебе завтра брать обходной листок…

За окном пепельное, неуютное небо придавило груду домишек; залатанные ржаво-красные, масляно-блестевшие крыши показались свалкой железного лома; темные, скосившиеся над ними в разные стороны крестовины телевизионных антенн напомнили вдруг старый погост, притихший вечным сном на холмах, сбегающих к Битюгу. Он был таким жутким и тихим, когда Алексей хоронил на нем два года назад мать… Внизу, у овальной стылой лужи, разбитой самосвалами, нахохлившись, коченели голуби.

На столе зазвонил телефон. В трубке — голос генерала Сергеева.

— Алексей Васильевич, — говорил Сергеев. — Знаю, встречались с Василиным… Вопрос о проекте наставления перенесен на партийную основу. До вашего назначения. Я связался с парткомом. Маршал поддерживает…

Алексей, перегнувшись через каменный шершавый парапет, смотрел на воду. Было безразлично: приедут или не приедут Умнов и Костя за ним, просто стоял бы и стоял так в этот ненастный дождливый вечер. Вода внизу, у среза отлогой каменной стены, бугристо ходила и плескалась, лоснилась мазутно в слабых отсветах фонаря, дальше, к другому берегу, где темнел оголенный, в редких точках огней пустующий парк, река чернела свежезастывшим асфальтом.

Порывы ветра срывались, будто с цепи, хлестали водяной крупой, холодной и жгучей, густела темень вокруг, и блики на воде рвались в ажурную ткань — золотые кружева. В голове было пусто, бездумно, и только один вопрос, словно вялый, тлеющий огонек, вспыхивал вместе с порывами ветра: что будет, что ждет там, на неведомом новом месте? Первая ракетная часть… Что известно о ней? Только что «пасека» — это станция наведения, а «луг» — пусковые установки, откуда при нужде могут взвиться эти самые ракеты. Кстати, был там тогда с Сергеевым и профессором Бутаковым, смотрели работу расчета, перегружали ракету на установку… Стой, стой!.. Там и этот солдат, что заблудился, нарвался на начальство? Чудной. Метельников… Неужели сын? Сын Михаила Метельникова? Игра судьбы?

Нет, лучше не думать — пустое занятие. Смотри на воду, на Москву-реку, на глыбистый в темноте город, весь будто обрызганный, в мокро-лакированных отсветах огней. Смотри, смотри. Когда-то еще придется увидеть?..

…А в это же время, по той же набережной Москвы-реки, в сторону Окружного моста, в макинтоше, фетровой шляпе, заложив руки за спину, нагнувшись вперед — порывы ветра налетали, парусом надували полы макинтоша, — шел главный. Борис Силыч любил прогулки в ненастную погоду: может быть, потому, что после изнурительной суши Кара-Суя это просто казалось благом и как-то покойнее, здоровее, да и вроде бы думалось легче, словно и тебя самого продул, очистил от всего лишнего, мешавшего вот такой порывисто-влажный, пронизывающий ветер.

Ленинские горы слева, за рекой, темнели угольной грядой, не очень четкой на фоне темного неба: справа небо было чуть светлей, и редкие дома торчали в просвете, как гигантские плоские зубы.

Путь этот до мелочи знаком Борису Силычу — он ходит тут каждый день. Цепочка молодых лип, недавно высаженных; свежие, углаженные дождем бугры земли; редкие, тусклые светильники; облезлая красно-кирпичная стена длинного приземистого дома, треснувшего посередине, нежилого, заброшенного, — стены его выщерблены, будто от пуль или снарядных осколков, а крыша новая, гофрированного шифера, блестит, точно застывающее в шуге озеро. Совсем недавно здесь была мастерская, теперь строение пусто, ржаво скрипит под ветром откинутая дверь. «Скоро сломают», — отрешенно и спокойно подумал Борис Силыч. Ему нравилось все в эту непогодь: темные Ленинские горы, река, ворчливо игравшая у гранитного берега, небо с вислобрюхими тучами, резкие, колючие порывы ветра и щербатая, треснувшая мастерская, омытая дождем и тускло блестевшая. Стало жаль, что ее скоро снесут…

Надо возвращаться домой — жена забеспокоится, и так требовала: надень шарф, пуловер, теплые носки. Своеобычный народ, эти женщины…

Он пересекает аллею неторопливо, обходя лужи, рытвины, — они плохо видны, — и никаких мыслей, только бы не поскользнуться, не упасть. И вдруг, точно искра в лейденской банке, точно внутренняя молния озарения — острая, мгновенная, — пробивает от ног к голове: так вот как аппроксимируется функция… Стой, голубушка! Стой!

И он уже не замечает, что шаг его убыстрился, что под ногами могут оказаться лужи и рытвины, что весь мир, такой еще минуту назад широкий, огромный, теперь сомкнулся, сузился на ней, на этой функции. На ней, что не давала покоя не один день, не один месяц.

Вот он — дом. Долгая лестница. Наконец — дверь. Жена отшатнулась от него, мокрого, возбужденного.

— Вот! Всегда противничаешь, когда говорю оденься, а потом…

— Отличная погода!

Раздевшись, он торопливо проходит в свой кабинет, садится к столу, к стопке чистой бумаги. Здесь все так же, как и в том кабинете, в конструкторском бюро. Он включает радиолу, поворачивает регулятор громкости на самое тихое звучание.

Льется музыка, еле слышная, течет над письменным столом, наполняет кабинет, проникает в плотные ряды книг на стеллажах — то задумчивый, то бодрый шопеновский ноктюрн си мажор. Тонкие электрические струйки бегут по жилам, бодрят, приливают ясной и светлой силой. И строчки формул, расчетов быстро ложатся на бумагу. Строчки решения.

И нет за окном непогоды, нет порывистого, колючего ветра, нет ночи. Все отодвинулось, ушло. Есть другой мир, мир формул, расчетов, огромный, необозримый, и в нем сейчас он один, Борис Силыч Бутаков…

От автора

Дорогой читатель! Вы познакомились с первой книгой романа о людях современной армии, об истоках тех коренных изменений, какие произошли в последние полтора десятка лет. Особенность их не только в том, что достигнут резкий скачок в техническом оснащении армии: да, иное, чем прежде, «ружье» — ракетное, атомное — вложил народ в руки советских воинов, но главное — иным стал и сам человек в шинели — ученый, инженер, техник, оператор, — выросший, обогащенный духовно.

Во второй книге этого большого произведения, в котором будет отражен весь сложный, длившийся годы процесс, события получат дальнейшее развитие, и героям (уже известным читателю и новым, с кем читатель не знаком) предстоит еще много дел и свершений. Одних жизнь накажет — тех, кто строил ее не по высоким критериям, присущим советскому человеку; других — ждет горестная судьба; третьи — найдут в себе силы встать на верный путь; четвертые…

Словом, было бы преждевременным делать окончательные выводы о героях романа, — предоставим возможность и им, и жизни сказать свое слово.

Content

Дайте точку опоры

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ