Михаил Гершензон

Избранное. Тройственный образ совершенства

Кризис современной культуры{1}

Человек в своем благоденствии зависит не только от внешней природы (зачеркнуто: которая дарит его пищею, теплом и наслаждением, но также грозит ему бесчисленными угрозами). Он подвластен и духу своему, потому что в самом себе носит вместилище необузданных и неизведанных сил. В его душе – ангелы и дьяволы вместе; из моей собственной души звучат мне райские песни, и из нее же, нежданно для меня, вдруг вырвется страсть, испепеляющая меня, страсть разрушительная, любое исчадие гнева, злости, безумия; и еще темнее для меня дух другого человека, способный в каждую минуту обрушить на меня то волну любви и ласки, то непредвиденную жестокость. И потому человек от первых времен не только силился покорить себе природу, то есть материальные силы: он искони боялся и своего духа, и во все времена стремился подчинить его закону и мере. В долгие века истории не столько усилий было потрачено им на подчинение природы, сколько на обуздание духа, и в разное время было достигнуто многое.

В незапамятную пору, еще не сознавая дел своих, человек ощупью нашел два пути, два способа обуздывать свою волю. Ибо этих способов действительно только два. Можно стремиться либо целостно преобразить своеволие духа в закономерность, стихийный хаос – в гармонию, что есть религиозный путь в широком смысле этого слова; либо можно обуздывать волю частично, подметив отдельные ряды ее проявления и вводя каждый отдельный ряд в определенное русло, в границы; это значит обуздывать ее разумом, уставами, законами: путь рациональный. Человечество издревле шло обоими путями, то есть силилось в своих религиях целостно преображать дух, и в то же время связывало его частично моральными и гражданскими законами. Это были как бы программа-maximum и программа-minimum. Там предносилась мысли отдаленная конечная цель – абсолютная гармония духа, – здесь, в естественном нетерпении, человек силился хоть до некоторой степени упорядочить деятельность воли и ее конкретных, повседневных проявлениях. И людям во все века была безотчетно ясна нераздельность обоих методов. Как бы далеко мы ни заглядывали назад в темную даль истории, мы не найдем человеческой общины, которая существовала бы без религиозных верований и без твердых правил личного и социального поведения; но на всем этом протяжении конкретные узаконения никогда не утверждали себя чисто утилитарно, рассудочно, но неизменно ставились в подчинение высшим, религиозным заветам. Всякое частное предписание нравственности или права возводилось к некоему целостному иррациональному началу, признавалось либо непосредственным велением божества, либо изволением власти, в божестве почерпающей право свое. Другими словами, человек инстинктивно, мудростью долгого опыта познал, что внешнее, частичное обуздание воли, какое достигается правилами и законами, может быть очень полезным для ежедневных нужд человека и общества, но бессильно перевоспитать дух в корне и навсегда: для того, чтобы превратить духовный хаос в гармонию, необходима не частичная дрессировка, но целостное воспитание духа, так сказать – органическое лечение его в сердцевине, и самые законы, практически нужные на сегодняшний день, могут почерпать свою действенную силу только из общего и целого устремления души к совершенству, подобно тому, как ныне врач, правда, и отдельно лечит наружную сыпь, чтобы устранить мучительный зуд, но существенно подчиняет это внешнее лечение главной заботе своей – коренному лечению самой болезни. Этот правильный метод, только недавно найденный медициной, искони применялся человечеством в его духовных делах, и все, что достигнуто поныне в смысле упорядочения духовной стихии, было достигнуто именно этим двуединым методом, где основной задачей признавалось целостное устроение духа, а рациональной нормировке правил и законов приписывался только прикладной, но не самостоятельный смысл.

XVI век надо считать раздельной линией в истории человечества. Тогда явно наметился перелом, подготовленный, конечно, в предшествовавшие века, и началось то могучее умственное движение, которое, разрастаясь, докатилось до нас и еще держит нас в своей власти. Это новое умозрение последних трех веков, достигшее наивысшего расцвета во второй половине прошлого столетия и ныне господствующее, можно определить как культ научности и основанную на этом культе религию прогресса.

Вокруг человека и в нем самом кишат несметные силы, о которых он вовсе не может быть осведомлен сознательно; эти силы, неуловимые для разума, чрезвычайно энергично действуют в мире, и мы, в нашем бытии и творчестве, ежеминутно сталкиваемся с ними и зависим от них; забывать о них значит впасть в опасную ошибку. Но именно на этот путь вступил культурный мир. Современная культура есть не что иное, как беспредельная рационализация жизни. Разум признал себя единственным органом верного знания и на этом основании требует себе единовластия во всех сферах человеческой деятельности; всякое другое знание, то есть не доказуемое рационально, он отвергает в принципе как ложь, как иллюзию, как субъективность. Как возникло это ослепление? Оно порождено, конечно, громадными открытиями естественных наук и еще более – блестящим подтверждением, которое неизменно дает этим открытиям техника. Если современный человек уже почти бессознательно стремится рационализировать жизнь до конца и бессознательно верит в возможность такой полной рационализации, то эта уверенность есть не что иное, как незаконное обобщение, выведенное из большого числа односторонних, действительно оправдавшихся расчетов разума. И если спросить: почему же люди так легковерно приняли незаконное обобщение, – на это надо ответить так: человек не выносит двоевластия, антиномичности; больше всех материальных благ он дорожит единством сознания как твердой почвой для деятельности. Подобно пушкинскому Сальери, он не может допустить, что в мире царят два разных закона – рациональный и иррациональный, и так как обуревает жажда творчества, а творчество возможно только на основании предварительного расчета, то он склонен игнорировать все силы, все явления, которые не поддаются предусмотрению и учету. Этим он безмерно выигрывает в смелости и уверенности для своих повседневных дел. В течение XIX века научный дух, гордый своими изумительными, но местными завоеваниями, все настойчивее притязал на господство универсальное, которое ему вовсе не подобает и не по силам, и люди, в своем смелом стремлении к активности, охотно присягали ему на безусловное подданство.

Было признано, что наша цивилизация – прекрасная цивилизация, что все идет как нельзя лучше; еще много несовершенств, много тьмы и страданий, но постепенно зло исчезает и на место неустройства водворяется разумный и справедливый порядок; словом, жизнь безостановочно совершенствуется, история в целом есть прогресс{2}. Так верила еще вчера, верит еще сегодня вся масса образованных людей во всех культурных странах, и верить иначе не разрешается никому под страхом насмешки или презрения. Эта вера носила все признаки настоящей религии; ею определялись оценки, ею вдохновлялась вся идеалистическая деятельность, в ней искали и находили утешение души, чувствительные к неправдам мира. Вера эта была крепка и наивна, и не задевали ее ни великие бури, волновавшие философию на протяжении XIX века, ни страстные споры новейшей социологии, так ярко обнаружившие неразрешимую противоречивость идей прогресса. Потому что и возникла эта вера не из отвлеченной мысли, планомерно обобщающей явления, а зародилась одновременно в бесчисленных неискушенных умах как грубо-эмпирический вывод из наблюдений над успехами только материальной культуры. Не сама научная мысль, но ее вульгарный глашатай – философская публицистика позитивизма – услужливо облекла это наивное обобщение в мнимо-научную формулу и тем закрепила его.

Основанием этой религии являлась, как и естественно, вера в благотворность и могущество научного знания как единственной силы, способной преобразить хаотическую реальность в разумный, целесообразный и справедливый порядок. Вне знания нет прогресса – таков был первый догмат религии прогресса. Почти накануне этой войны, в октябре 1912 года, на последнем международном конгрессе по социологии де Роберти{3} уверенно провозглашал: «Внутреннее развитие трех главных отделов знания (то есть наук физико-химических, наук биологических и наук о духе), а также и внешнее, так сказать, развитие его или распространение, проникновение в умы глубоких человеческих масс, – вот единственный и постоянный источник всякого общественного прогресса. Прогресс этот, в своей материальной или в своей духовной форме, уже осуществился в течение истории, в огромном, не поддающемся никакому статистическому вычислению количестве случаев; и ни в одном из них указанная нами сейчас тесная причинная связь (то есть между прогрессом и успехами научного знания) не порвалась и даже не ослабла ни на одну минуту».

Такова была общераспространенная философия истории. Рационалистическая культура сознавала самое себя абсолютным благом и науку – своим творческим началом. Из этого самосознания вытекали, разумеется, определенные директивы; научность признавалась высшей, самодовлеющей ценностью, и добра ждали единственно от подчинения жизни науке. Отсюда с логической последовательностью возник тройственный культ нашего времени: культ чистой науки («накопление знания»), культ научной популяризации («распространение знания») и, наконец, культ научной техники, то есть фактического преобразования жизни с помощью знания, начиная с переработки природных тел, кончая социально-политическим реформизмом. Вне этого тройственного метода нет пути, и этот путь безошибочен: он один может вывести человечество из дебрей на светлый простор, в чаемое царство всеобщего благоденствия.

Религия прогресса окончательно окрепла в середине прошлого века, и с тех пор она царит полновластно, даже деспотически. Ее действенное влияние на человечество было необычайно велико – она в конце концов и была не чем иным, как религией активности, внешнего целесообразного действия.

Ее категорический императив гласил: действуй, и именно – действуй на основании точного знания. Она упразднила все другие верования, враждебные безоглядному творчеству, освободила человека от раскаяния за грех и от страха перед неведомым, она отбросила все начала и концы и убедила человека глядеть только на середину, которая ждет его творческого воздействия, чтобы получить жизнь и смысл. С такой верой в душе, так ясно видя впереди заманчивую цель, работалось легко и бодро. Внутри огромного таинственного Божьего мира человечество замкнулось как бы в особый, искусственно огороженный мирок; религия прогресса создала оранжерейную атмосферу, максимально благоприятствовавшую самочинной активности. И точно, в этой оранжерее человеческая активность расцвела за короткое время так пышно, как никогда, и дала богатый плод: наука и техника достигли во всех областях успехов фантастических, – культура гигантски шагнула вперед.

Как же относилось научное умозрение к духу? Теперь оглядываясь на этот завершенный период, мы ясно видим его отличительные черты. Прежде всего, из двух задач, от века предстоящих человеческому сознанию, внешняя совершенно заслонила внутреннюю: вся планомерная деятельность воли и колоссальные усилия масс были направлены на подчинение вещественной природы; гармонизации же духа посвящалось сравнительно ничтожное внимание. Это – первый признак эпохи; с ним неразрывно был связан другой, именно полное отождествление духовной стихии со стихией материальной. Как бы молчаливым соглашением было признано, что мир однороден во всех своих частях и весь насквозь подведомствен разуму в его очищенной, научной форме. Признавалось, что наука способна исследовать и упорядочить все сущее, или по крайней мере все то, что входит в круг человеческого бытия. Нет ничего недоступного разуму, есть только еще не познанное им, и оно будет познано, а следовательно, и преобразовано на рациональных началах; и в этом смысле дух ничем не отличается от материи; так же как материю, необходимо и его предать в ведение науки: она разложит его, определит в точности его элементы и законы, и на основании этих данных духовная техника уже без труда упорядочит его деятельность. Вот почему XIX век стал веком научной психологии, веком психологического эксперимента и психологической статистики. И все, что в этой области добывала наука, тотчас технически осуществлялось: школа, право, суд, наказание перестраивались на основании научной психологии. А главное, разум полагал самого себя в своем чистом виде панацеей для духа: стоит только сделать человеку достаточную инъекцию стерилизованной разумности, то есть научного знания, – и дух его разом обретет гармонию, станет навсегда свободным от диких страстей, от корысти и злобы. Это был один из коренных догматов той религии: что рациональное, войдя в душу, преображает ее до дна, претворяет ее хаос в гармонический строй. Отсюда громадный расцвет научной популяризации, вообще просветительства, которым отмечена минувшая эпоха.

Такими застал нас XX век. Культурный мир был похож на колоссальную фабрику, где миллионы людей в необходимом разделении труда работали усердно и ловко, веря, что направление и распорядок их труда основаны на принципах строго-обдуманных, непогрешимых, что следовательно, ожидаемый плод их усилий зреет и зреет и несомненно когда– нибудь созреет совсем, – а ведь этим плодом должно было быть не что иное, как всеобщее благоденствие человечества. Эта уверенность была в общем сознании так укоренена, что отдельный рядовой человек из образованной массы уже и не думал о ней вовсе, а исповедовал ее безотчетно.

И вдруг над головами, склоненными в труде, разразилась эта беспримерная война, совершился чудовищный взрыв, и фабрика современной культуры лежит в развалинах. Та инстанция, которой принадлежало верховное руководство делом, то есть наука, очевидно допустила какую-то серьезную ошибку в своих выкладках и расчетах. Чего-то очень важного она не предусмотрела.

Эта война сразу приняла такие размеры и такой характер, что ее смысл как мировой катастрофы обнаружился с первых дней. Кажется, новый потоп, но уже не водный, а огненный, послан на землю за беззаконие людей. И самое страшное – то, что война пришла не откуда– нибудь извне, как роковая случайность. Эта черная туча, разразившаяся кровавым ливнем над Европой, скоплялась в течение многих лет из безвредных и невидимых глазу испарений земли. В нравственном мире, как и в физическом, есть свой закон сцепления, и порою рассеянный каплями в мире грех собирается в грозные тучи, смывающие города и истребляющие целые царства. Нужно дать себе ясный отчет в этой простой истине, и нужно это для того, чтобы не бледнеть лицемерно или наивно пред ужасом войны, не видеть в ней внезапную напасть и не открещиваться от ответственности за нее. Теперь минутами с тоскою вспоминаешь милое прошлое. Как было мирно, как уютно! В памяти воскресает скорбный стих Тютчева: «Былое – было ли когда?»{4} Правда ли, что был уютный быт усадеб и гостиных, что еще совсем недавно, четыре года назад, так волшебно вставал месяц над мирной землею и утром начинался привычный день, а вечером шел спокойный разговор за чайным столом? Но тотчас мысль сжимает сердце: что теперь бушует над нами, скоплялось именно в те мирные дни. Проклятие – не им: им благодарность, – но нашей слепоте тех дней, нашей роковой бесчувственности. За нынешний ужас каждый в прошлом виновен, и по делам теперь каждому нести свою часть кары. Для нынешней катастрофы нам уже поздно каяться и поздно учиться, но надо сознать былую ошибку и научить детей.

Будущие историки несомненно станут рассматривать эту войну как экзамен европейской цивилизации, как генеральный подсчет достигнутых ею успехов. Она явилась как бы зеркалом, в котором культурный человек увидал самого себя. И странно: он увидал себя совсем не таким, каким мыслил себя. Оказалось, что он столетие и больше жил в глубоком заблуждении относительно своей души, ее подлинных желаний и сил, ею движущих. Эта война принесла нам потрясающие откровения о человеческом духе. В будни его не измерить, он согнулся над житейской работой и приноравливает свои движения к закономерным движениям вещества; он кажется маленьким и смирным. Теперь он распрямился и движется вольно: смотри и мерь. Мы думали, что культурная выучка уже в корне изменила его природу, что он навсегда стал благонравным и сдержанным в движениях, нет! Все тот же неукротимый размах, одним движением смести цветущий город с лица земли, взлелеять адский умысел, и вмиг затем вспыхнуть жертвенной любовью, побеждающей самою смерть! Гуманность, смягчение нравов, которыми хвалился прогресс, – где они? Таких кровопролитий и насилий, таких орудий убийства и мучительства мир не знал и в самые темные века варварства. Что же? оказывается, научный прогресс нисколько не облагородил человека? гуманность была только самообманом? И, наоборот, не самообманом ли была также деловая трезвость культурного европейца, его принципиальный эгоизм и практичность? Ведь оказалось, что он вовсе не таков: он романтик, идеалист! Когда началась эта война, мы думали: самая сложность современной культуры порукою за краткосрочность войны. Продолжительные войны были возможны только в сравнительно примитивных условиях, когда разрушенное войною восстановлялось легко; но нынешняя культура, этот неописуемо сложный механизм, весь из тончайших и столь хрупких частей, эта мировая ткань торгово-промышленной организации, грозят такими непоправимыми повреждениями в случае долгой войны, что обе стороны, конечно, поспешат прекратить разруху. И вот война длится уже три года. Оказалось, что о наличном достоянии никто не думает, не только мы, но стяжательный Запад. Цветущая, богатейшая индустрия, великолепно налаженные торговые связи, комфорт и красивость – пусть их гибнут и исчезают, им грош цена! Кто мог бы ждать от европейца такого презрения к благам мира сего? Или он в глубине души вовсе не так дорожил ими до войны, как могло казаться? Этот европеец, по уши погруженный в меркантильность, в сноровку и техничность, не только не испугался за свои дорогостоящие и красивые игрушки, – за свои фабрики, конторы и банки, – но моментально, едва раздался зов мировой трубы, словно очнувшись от гипноза, даже с какою-то готовностью повернулся спиною к быту и пошел, куда звала труба. Человек познает себя больше всего в своих проявлениях: сделав, видишь себя впервые в содеянном тобою, как в зеркале.

И точно так же война показала, что изнеженная культура новых веков не развратила, не обессилила человека, что в европейских обществах, с виду столь суетных и извращенных, не иссякла духовная сила, живы доблесть, бесстрашие, самоотвержение предков. За сто лет ни одна война не была отмечена таким героизмом, как эта. Кто поверил бы еще вчера, что эти лавочники, всецело погрязшие в наживе, что журналисты и адвокаты, опошленные, казалось, до дна души, профессора и оперные актеры, обнаружат сегодня героизм, не уступающий отваге павших под Марафоном?{5}У Фукидида и Плутарха не много страниц, которые могли бы сравняться по трагической красоте хотя бы только с бельгийским эпизодом этой войны{6}.

Чему же учат нас эти новые наблюдения? Они говорят о неподатливости, о консерватизме человеческого духа; они свидетельствуют о том, как мало повлияла на него культурная выучка и в сторону добра, и в сторону зла. XIX век был веком науки и техники; в обеих этих сферах, то есть в исследовании естественных сил и в подчинении их своим нуждам, человечество достигло огромных успехов; благодаря этим успехам трудная жизнь человека на земле стала легче, явилось больше свободы и досуга, – и тем они косвенно содействовали работе духа. Но мы несомненно переоценивали их прямое влияние на нравственную жизнь человека (зачеркнуто: как в смысле повышения, так и в смысле понижения ее уровня). Наука и техника хотят и должны быть объективными, не знать добра и зла; положите пред собою рядом маленькую ампулу спасительной вакцины и смертоносную разрывную пулю: они обе с равным тщанием изготовлены наукой и техникой. Наука и техника дают нам в руки острое оружие: нужно, чтобы нравственное сознание человечества, развивающееся независимо от них, научилось употреблять это оружие только на благо, а не на зло.

Очевидно, цельного прогресса, который обнимал бы всю природу человека, вовсе не было: совершался только прогресс бесчисленных отдельных рядов, но некоторые важнейшие и опаснейшие силы человеческого духа оставались вне прогресса и даже, может быть, значительно регрессировали. Очевидно, религия научного прогресса была основана на неправильном расчете; она ошибочно признавала, что все бытие исчерпывается явлениями, подведомственными науке, что, следовательно, только об этих явлениях и надо думать, так как по мере их упорядочения будет прогрессивно совершенствоваться вся жизнь целиком. Но оказалось, что и сама наука, и все подчиненное ей управляются иными силами, которые в любую минуту могут послать науку и технику, как рабынь, на самое злое дело, на разрушение всего, что создано прогрессом. То могучие и тайные силы человеческой воли. Наука, привыкшая все исследовать и все дисциплинировать, налагает руку и на человеческий дух; но ей доступна только его периферия, глубинные же его движения ускользают от нее. Их-то не учла религия прогресса и оставила в небрежении.

А там, в недрах духа, шла своя жизнь, совершалась своя невидимая эволюция. Наука умеет искусно определять, как влияют изменения наружной атмосферы на глубоководную жизнь океанов; но что она знает о содроганиях и навыках, какие вызвала в человеческой воле колоссальная внешняя деятельность человека, направленная на «прогресс»? Ясно одно: в слепом увлечении научностью человек позабыл о своей душе; строил и отделывал свой дом, пока забытый порох в подвалах не вспыхнул самовозгоранием и не взорвал здания.

Война вышла оттуда, из недр человеческого духа; кто не предвидел взрыва, тот теперь должен понять, откуда взрыв. Теперь все видят, что наука и техника, и все созданное ими – только орудие духа, как топор в руке, что, стало быть, прогресс науки и техники есть ценность только служебная, подчиненная. И многие, быть может – миллионы людей, начнут теперь понимать, что бесконечно важнейшим условием прогресса, то есть подлинного прогресса, а не того, какой прямым путем привел нас к катастрофе, является упорядочение воли в человеке.

Кризис современной культуры, ставший теперь явным, назревал давно. Почва была уже подготовлена, когда разразилась мировая война. Еще в конце XIX века, в самый разгар научно-технических побед, среди завоевателей началось какое-то глухое брожение, наиболее чуткими душами овладевала смутная тревога; так иной человек, жадно стремившийся к богатству, вдруг озирается кругом и сознает суетность своих стяжаний. С начала XX века вера в научный прогресс начала колебаться и в обществе, не столько под влиянием философской мысли и поэзии, которые давно, но тщетно звали на иной путь, сколько в силу непосредственно его опыта. Шаткость ее сказалась в том, что ослабела тирания позитивного общественного мнения, явилась некоторая терпимость; и, кажется, нигде в Европе этот поворот не обнаружился так ясно, как у нас, где широкие круги в короткий срок фактически отпали от недавней веры, как бы вдруг потеряли интерес к ней и с тайным ожиданием стали прислушиваться к другим голосам, звучавшим раньше в пустыне, – к символической поэзии, к призывам интуитивного и религиозного умозрения. Формально все еще остается по-старому, культ прогресса стоит непоколебимо, но твердокаменная убежденность уже потеряла былое обаяние и старая гвардия рационализма с грустью смотрит, как молодежь проходит мимо нее, идет к другим знаменам, пока еще не отдаваясь, только испытуя все, но уже не боясь анафемы.

Можно по-разному пророчествовать о том, в какие конкретные формы отольется это брожение ближайшим образом, – но общий смысл кризиса ясен, Разум, в своей очищенной, научной форме, захватил единовластие, то есть узурпировал права целостного духа. Он заботился только о самом себе, упорядочивал только себя, и действительно достиг в теории познания значительного благоустройства. И он один законодательствовал. Дух же оставался во тьме, неустроенным и забытым; он, разумеется, действовал в мире, но его проявления были хаотичны, подобны взрывам, и эта война – самый большой и самый яростный взрыв его. Кризис начался тогда, когда целостный дух, так сказать, принципиально, не в бурном действии, восстал против узурпации разума. Это восстание есть только новый этап одного великого дела – вековечной борьбы между сущим и должным, между законом и нормой.

Человеческое сознание искони раздвоено и само в себе единоборствует, недоумевая, чем должно регулироваться человеческое поведение: законом природы, который определяет то, что действительно есть, или нормою, которая указует, что должно быть, хотя этого долженствующего быть в наличности нет. Между этими двумя началами нет принципиального противоречия. В сознании своего выразителя норма также есть закон природы. Провозглашающий норму заявляет: то, что я рекомендую как должное, есть в действительности сущее, но только скрытое пока, не выявленное, – непреложная тенденция жизни; и он противопоставляет эту норму так называемым законам природы не принципиально, а только как знание, основанное на более чутком, более глубоком постижении действительности, – знанию грубому, чисто эмпирическому Таким образом, в итоге разногласие сводится к вопросу об орудиях познания. Одни, эмпирики, доверяют только показаниям внешних чувств, разумеется очищенным и удостоверенным наукою, и считают надежным только это, чувственно-научное знание; другие заявляют, что такое знание поверхностно и недостаточно, что под периферией, доступной научному изучению, жизнь бездонно-глубока, что, наряду с внешними чувствами, человек обладает еще другими, несравненно более тонкими органами, и что показания этих тонких органов, зачерпывающие вглубь, правда, не поддаются научной обработке, но от того нисколько не менее достоверны, а потому и должны быть непременно учитываемы. И вот первые чертят план будущего на основании научного, вторые на основании интуитивного опыта; первые узаконяют то, что явно есть, вторые – то, что есть подлинно, хотя и не явно. Но и те и другие опираются в своих построениях на реальность – на «закон природы», каким они его видят. Никому не пришло бы на мысль проповедовать то, чего ему хочется, но всякий проповедник убежден, что его устами вещает свою волю сама природа вещей, подлинная реальность.

«Чего я хочу? – Познать себя в отношении к естественному порядку вещей и подчиниться ему»{7}. Эти простые слова Эпикура содержат в себе сложный ряд идей. Каждое создание в мире имеет свой особенный закон существования, подчиненный общему закону вселенной; для человека нет ничего важнее, как узнать свой частный закон в составе целостного бытия, чтобы исполнять свой закон и тем сделать свою жизнь осмысленной. Но в том-то и заключается трудность, как узнать свой закон. Я ощущаю и знаю в себе по опыту разнородные и даже противоположные влечения, и мне надо решить, какие из них входят в закон моего существования, то есть соответствуют естественному порядку вещей, и какие уклоняются от него. Вот что говорит Эпикур; и его вопрос предстоит каждому человеку.

От первых проблесков сознания человечество неустанно искало решить этот вопрос, и будет искать, пока не угаснет его сознание. Нет и не будет у человека потребности более острой, более практически неотложной, нежели иметь ответ на этот вопрос. Нужда в таком ответе двойная: невыносимо действовать случайно, и оттого ошибаться, и терпеть неудачи, и быть жертвою своих страстей; и невыносима, во-вторых, бессмысленность жизни, особенно страданий. Получить твердые правила поведения, и понять, если не цель, то, по крайней мере, законность своего существования, смысл зла и страдания, – это нужно нам как воздух для легких, как пища.

С первых же поисков человек уразумел, что закон его существования не может быть самочинным, но неизбежно соподчинен общему закону мировой жизни. В каждом дыхании, в каждом действии мы ощущаем единство и круговую связь мироздания; такой факт ни на минуту не мог остаться скрытым от разума, и он действительно был всегда общепризнан{8}. Никогда ни одному человеку не приходило на ум искать свой закон вне мировой связи, как закон совершенно особенный. На низших ступенях развития человек не отделял себя от всего живущего и потому был убежден, что закон его существования тождествен закону всей остальной твари; на высших ступенях, сознав в себе наличность разума, он признал за собою особенное назначение, но подчиненное общему закону, или как бы увидал себя особым концентрическим кругом внутри большого вселенского круга.

Род людской уже тысячелетия знает непреложно, что есть общий закон бытия, что этот общий закон есть единственный правильный путь для каждого отдельного создания, и что всякое уклонение от него карается страданием. Он знает также из незапамятных времен, что есть особенный, соподчиненный закон человеческого существования, и есть особенная, специально-человеческая категория отступлений от закона, а следовательно, и особенная категория специально-человеческих страданий. Отсюда понятие греха; грех есть нарушение не общего мирового закона, а той части его, которая специально присуща человеку. И так глубоко сознавалась всегда органическая включенность человеческого закона в мировой, что люди сплошь и рядом смешивали обе сферы, ища в нравственных движениях причину материальных явлений, например, в грехе – причину болезней, мора и т. п. И от века род людской ищет постигнуть общий закон бытия, чтобы узнать и свой особый закон существования. Если бы каким-нибудь чудом во всех газетах мира была напечатана точная формула мирового закона, так, чтобы уже ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в его достоверности, – всякий человек тотчас знал бы, какие из присущих ему влечений соответствуют естественному миропорядку, какие нет; и желая себе благополучия и душевного мира, он мог бы тотчас начать те пускать в действие, а эти обуздывать.

Но формула нам неизвестна: мы только знаем, что есть закон и что он действует в нас. Он здесь, во мне, он действует чрез какие-то влечения из числа присущих мне. Мировая жизнь – как одна большая река; вся тварь земная уверенно плывет по течению, только человек бьется в водоворотах между камнями, тщетно силясь попасть в русло; и он непрерывно взывает со скорбью: «Господи! Знаю, что есть русло Твое и в нем вечное течение; вразуми меня, как найти его, чтобы и мне поплыть мирно!» Ибо болит тело, израненное камнями, и мутится дух в бесцельном кружении.

Вот почему не было и нет народа без религии, и вот почему нет религии без морали. Смысл всякой религии – тот, что она говорит человеку: «Вот, я открываю тебе закон бытия и в его составе – частный закон человеческий». Другими словами, всякая религия предлагает мирообъемлющую, мирообъяснительную гипотезу, совершенно так, как ученый высказывает частную гипотезу об ограничительной категории мировых явлений. (На полях зачеркнуто: Непреложный или естественный закон бытия – таков во всех религиях смысл слова Бог, все равно, как бы ни формулировался в них этот закон.) Вот сходит Моисей с Синая, и в руках его скрижали откровения. От сего часа верующие знают, как им должно жить и действовать, чтобы их жизнь соответствовала мировому порядку. И Бог Нового Завета, сотворивший внутреннее и внешнее, держащий на учете каждый волос на голове человеческой, – он тоже не что иное, как образ вечного миропорядка, а воля его – непреложный закон бытия. Основатели религий могут быть названы великими естествоиспытателями, ибо они высказывали, каждый, не свои мечты и пожелания, но свое интуитивное знание реально-сущего. Завет о любви к ближнему есть не повеление или совет, а сообщение; он изъясняет, что любовь – природный закон человеческого духа, так что, следуя этому естественному закону, человек живет космически-правильно, а нарушая его, идет вразрез с закономерностью мира. И таковы все религии; их частные заповеди – не что иное, как прикладные выводы из основного тезиса, который есть высказывание о реальной природе вещей. Поразительная уверенность, с какою творцы религий проповедовали свое учение, основана именно на их сознании, что они проповедуют объективную истину, что они только констатируют подлинно сущее; каждый же из верующих принимал учение веры потому, что на основании собственного опыта, бесконечно менее богатого, чувствовал правильность предложенного ему истолкования действительности и принимал настолько горячо, насколько чувствовал соответствие истолкования своему опыту. В самом тоне слов учителя есть ручательство за достоверность его открытия, потому что тот, кто сам, добросовестно, с открытым вниманием наблюдал факты и убедился, что никакие факты не противоречат его обобщению, – тот выскажет свою мысль словами простыми, властными и особенными, и подделать эту силу изъяснения невозможно.

Итак, человеку дано двоякое знание, и оба они равно основаны на опыте, но одно – на опыте только внешних, раздельных чувств, другое – на опыте целостном. Атмосферного электричества никто никогда не видел; уверенность физика в реальном существовании этой природной силы основана на учете ее зримых и осязательных проявлений, потому что сила эта, электричество, именно такова, что она проявляется в зримых и осязательных формах. Но в мире есть могучие силы, существующие незримо и неосязаемо; таковы прежде всего силы самого духа человеческого и его незримые движения; эти силы дух познает не путем науки, а непосредственно.

И вот, это высшее, интуитивное знание наше универсально и целостно, тогда как научное знание ограниченно и раздроблено; зато научное знание обладает чувственной и логической доказательностью, которой интуитивное знание совершенно лишено. И потому, хотя всякий человек располагает запасом интуитивного знания совершенно так же, как и знанием чувственно-рассудочным, и на каждом шагу бессознательно им руководствуется, но в сознательной, в планомерной своей деятельности люди большей частью доверяют только рациональному знанию, как абсолютно надежному, и пренебрегают свидетельствами своей интуиции, опасаясь неизбежного риска. Но несравненно больший риск кроется в исключительном доверии к чувственному опыту, потому что его знания скудны и поверхностны, от него ускользает структура и направление целого, так что расчет, основанный только на доказуемом знании, непременно ошибочен. Они думают, что непосредственное чувство слепо, и не понимают, что оно только кажется слепым, потому что своей стихийной мудростью оно объемлет целое и не выделяет отчетливо ни одной отдельной черты; и они думают, что мысль зорка, тогда как ее зоркость есть только умение ясно видеть одну черту целого при полной слепоте на все остальное. Люди убеждаются в этом на каждом шагу и терпят бесчисленные страдания за свое упрямство, но все– таки не смеют довериться в пустыне мудрому, хотя и немому вожатаю, а ищут и идут за речистым проводником, который обследовал самый малый ближайший отрезок дороги и умеет очень точно рассказать о нем.

Этот близорукий бытовой рационализм всегда был более или менее свойствен людям; но только научное умозрение XIX века прочно закрепило его, сообщив ему мнимую санкцию. Наука достигла такой большой точности, что формулы ее оказываются непогрешимыми, и техника, следуя этим формулам, в самом деле безошибочно, почти чудесно приводит к предложенным целям. Поэтому доверие к научности и к разуму вообще как бы даже помимо сознания приобрело характер панического суеверия, а сообразно с этим все более отходили в забвение те другие могучие факторы, действие которых нельзя точно формулировать и сразу ввести в расчет, потому что мы обладаем о них лишь смутно-уверенным, нераздельным знанием. Эти иррациональные силы, разумеется, продолжали могущественно действовать, но так как сознание ими не интересовалось и не пыталось их упорядочить, то они действовали слепо, хаотично. Их-то хаотическое действие, обусловленное этим забвением о них, и привело европейскую культуру к катастрофе.

То, о чем я говорю здесь, – не отвлеченность, пригодная только для умозрительных построений. Злободневно не одно вещественное содержание нашего дня – дела войны, продовольствия и пр., – но без сравнения более злободневно, без сравнения важнее именно практически – совершающееся незримо в глубине нашего духа. Ибо все человеческое созидается из духа наружу и все видимое предопределено внутри; заблуждения духовные, ошибки сознания неукоснительно сказываются во внешнем, в формах видимых и осязаемых, – не так, как мыслит наивный ум, не прямой пеней по тарифу грехов, а незаметными уклонами конкретных фактов, скопляющимися в неожиданное бедствие. Люди ошибаются, думая, что конкретное, причинно-обусловленное – нейтрально; нет, в него вплетены невидимые для нас живые нити судеб и на далеком расстоянии они уклоняют материю под углом, который уже всем виден. Европейская культура в своем развитии не хотела нынешней войны, но, сама того не зная, готовила ее, накопляла, как тучу над собою, бесчисленными ошибками формулируемых ею законов человеческой деятельности, или вернее, единой ошибкой своего слепого доверия к законам, не к нормам. Теперь всем видно, как далеко уклонилось развитие от того направления, которое, казалось, дальновидно предначертал культурный разум. Культура обанкротилась, основав свое дело на неправильном расчете, потому что она все время учитывала только один ряд данных, и менее важный, не видя, что данные второго ряда все время на малую величину меняли значимость первых; в результате получилась колоссальная ошибка и внешний крах. А ошибки культуры – это частью ошибки отдельных людей, каждого из нас; мы все виновны в том, что считаем только видимое и осязаемое и на этом счете строим наши решения. За эту близорукость мы не только терпим лично в своей судьбе, но и страдаем каждый через бедствия всенародные.

Для меня нет зрелища более поразительного, нежели связь между всемирно-историческими событиями и переживаниями индивидуальной души. Я твердо знаю, я вижу ясно: эта война вызвана молекулярными движениями в миллионах отдельных сознаний. Каждая минута одинокого раздумья о своих личных нравственных ошибках, которому предается студент в своей комнате, каждое ощущение обиды и несправедливости в душе рабочего – суть слагаемые великого итога, который в урочный час неминуемо подведется – реформою, революцией, войною. От всякой отдельной души идут нити к маховому колесу истории, и только они своим совокупным натяжением двигают его. Здесь нет непризванных и нет праздных: каждый из нас, хочет он или не хочет, неизбежно участвует в коллективном творчестве.

Человек живет отдельно, заботится только о себе да о близких своих, и вовсе не думает, что от его поведения в некоторой степени зависит целое, что он несет ответственность за судьбы своего народа и за ход истории, и я полагаю, что в общем это правильно. Разве лучше было бы, если бы каждый сознавал повседневно свою причастность к общему делу? Такое сознание обязывало бы; оно связывало бы человека и неминуемо приводило бы его на службу определенной идее. Может быть в нормальных условиях для целого выгоднее как раз оставлять личность на свободе, давать полный простор ее самочинной игре. Ведь целому не к спеху, а в личной свободе – огромное напряжение и бездна находчивости. Пусть движение целого и замедляется противоборством индивидуальных стремлений, зато как широко и глубоко они разрабатывают общее русло! Все великое рождается в личности свободной, обращенной на самое себя. Спиноза создал свою философию не затем, чтобы содействовать нравственному совершенствованию человечества, а потому что искал для самого себя определить, как ему прожить свою земную жизнь, и Рафаэль себе давал отчет в своем постижении божества, когда писал Сикстинскую Мадонну, а Толстой, всю жизнь делавший только свою эгоистическую работу, вовсе и не скрывал этого, но так прямо и сказал: «Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть»{9}. Личная жизнь неизбежно сама собою внесет свою долю в общий итог, но пусть это участие будет ее свободным результатом, а не скудным плодом преднамеренного расчета. В такие органические дела, как сложность целой жизни, не следует вносить рассудочность.

Но сама личность, ради собственного своего устроения, должна учиться у коллективного опыта. Помимо нашего сознания в нашей душе накопляется какое-то большое и важное знание, из которого мы можем осмыслить только крупицы. Всякая жизнь, даже самая однообразная, отлагает в душе некую мудрость; но есть разница между жизнью богатой событиями, и жизнью скудной. Нам грех жаловаться – биография нашего поколения будет очень ярка; и если мы в такой жизни мало научимся, это будет уже наша вина: значит, мы не сумели раскрыться, значит, мы по лени или робости заперли наши души перед влиянием событий. От истории при известных условиях легко загородиться чем угодно – семейным уютом, своей профессией, каким-нибудь социальным интересом, или даже просто новым романом. Так иной, когда молнии бороздят ночь и гром разрывается грозными раскатами, боязливо запирает двери и окна и, спустив занавески, силится за книгой забыть о грозе. От исторических гроз нельзя прятаться. Я сказал бы каждому в наши грозовые дни: смотри каждый широко раскрытыми глаза ми, не отвращай твоего лица от зрелища мировых судеб, чтобы и ты уз нал то, чему оно учит.

В. И. Иванов, М. О. Гершензон

Переписка из двух углов

I

М. О. Гершензону

Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей общей комнаты, что вы усомнились в личном бессмертии и в личном Боге. И не мне, казалось бы, отстаивать перед вами права личности на ее метафизическое признание и возвеличение. Ибо, поистине, я не чувствую в себе самом ничего, могущего притязать на вечную жизнь. Ничего, кроме того, что уже во всяком случае не я, кроме того всеобщего и вселенского во мне, что связует и духовно осмысливает, как некий светлый гость, мое ограниченное и неизбежно-временное существование во всей сложности его причудливого и случайного состава. Но мне кажется все же, что этот гость не даром посетил меня и во мне «обитель сотворил»{10}. Цель его, думается мне, одарить гостеприимца непонятным моему рассудку бессмертием. Моя личность бессмертна не потому, что она уже есть, но потому, что призвана к возникновению. И как всякое возникновение, как мое рождение в этот мир, – оно представляется мне прямым чудом. Ясно вижу, что не найти мне в моей мнимой личности и ее многообразных выражениях ни одного атома подобного хотя бы только зародышу самостоятельного истинного (то есть вечного) бытия. Я – семя, умершее в земле; но смерть семени – условие его оживления{11}. Бог меня воскресил, потому что Он со мною. Я знаю его в себе, как темное рождающее лоно, как то вечно высшее, чем преодолевается самое лучшее и священнейшее во мне, как живой бытийственный принцип, более содержательный, чем я, и потому содержащий, в ряду других моих сил и признаков, и признак личного сознания, мне присущий. Из Него я возник и во мне Он пребывает. И если не покинет меня, то создаст и формы Своего дальнейшего во мне пребывания, то есть мою личность. Бог не только создал меня, но и создает непрерывно, и еще создаст. Ибо, конечно, желает, чтобы и я создавал Его в себе и впредь, как создавал доселе. Не может быть нисхождения без вольного приятия; оба подвига в некотором смысле равноценны, и приемлющее становится равным по достоинству нисходящему. Не может Бог меня покинуть, если я не покину Его. Итак, внутренний закон любви, в нас начертанный (так как мы без труда читаем его незримую скрижаль), – уверяет нас, что прав ветхозаветный псалмопевец, когда он говорит Богу: «Ты не оставишь души моей во аде, и не дашь святому Твоему увидеть тление»{12}, – Вот о чем, добрый сосед, думаю я про себя в своем углу, так как вы пожелали это знать. А Вы что скажете мне в ответ из другого угла того же квадрата?

В.И.

17 июня 1920 г.

II

В. И. Иванову

Нет, В.И., не усомнился я в личном бессмертии и, подобно вам, знаю личность вместилищем подлинной реальности. Но об этих вещах, мне кажется, не надо ни говорить, ни думать. Мы с вами, дорогой друг, диагональны не только по комнате, но и по духу. Я не люблю возноситься мыслью на высоты метафизики, хотя любуюсь вашим плавным парением над ними. Эти запредельные умозрения, неизменно слагающиеся в системы по законам логической связи, это заоблачное зодчество, которому так усердно предаются столь многие в нашем кругу, – признаюсь, оно кажется мне праздным и безнадежным делом. Больше того, меня тяготит вся эта отвлеченность, и не она одна: в последнее время мне тягостны, как досадное бремя, как слишком тяжелая, слишком душная одежда, все умственные достояния человечества, все накопленное веками и закрепленное богатство постижений, знаний и ценностей. Это чувство давно мутило мне душу подчас, но ненадолго, а теперь оно стало во мне постоянным. Мне кажется: какое бы счастье кинуться в Лету{13}, чтобы бесследно смылась с души память о всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзии, и выйти на берег нагим, как первый человек, нагим, легким и радостным, и вольно выпрямить и поднять к небу обнаженные руки, помня из прошлого только одно – как было тяжело и душно в тех одеждах и как легко без них. Почему это чувство окрепло во мне, я не знаю. Может быть, мы не тяготились пышными ризами до тех пор, пока они были целы и красивы на нас и удобно облегали тело; когда же, в эти годы, они изорвались и повисли клочьями, хочется вовсе сорвать их и отбросить прочь.

М.Г.

III

М. О. Гершензону

Я не зодчий систем, милый М.О., но не принадлежу и к тем запуганным, которые все изреченное мнят ложью{14}. Я привык бродить в «лесу символов»{15}, и мне понятен символизм в слове не менее, чем в поцелуе любви. Есть внутреннему опыту словесное знаменование, и он ищет его, и без него тоскует, ибо от избытка сердца глаголят уста{16}. Ничем лучшим не могут одарять друг друга люди, чем уверяющим ясновидением своих хотя бы только предчувствий или начатков высшего, духовнейшего сознания. Одного надлежит остерегаться: как бы не придать этим сообщениям, этим признаниям характер принудительности, то есть не обратить их в достояние рассудка. Последний принудителен по своей природе: дух же дышит, где хочет{17}. Духовными должны быть слова-символы о внутреннем опыте личности и воистину чадами свободы. Как песня поэта не принуждает, но движет, так и они двигать должны дух слушающих, а не подчинять их убеждение, подобно доказанной теореме. Гордость и властолюбие – вина метафизики, вина трагичная, ибо, выделившись из лона целостного духовного знания, уйдя из отчего дома первоначальной религии, она неизбежно должна была восхотеть наукообразия и домогаться скиптра великой принудительницы – науки{18}. И то умонастроение, какое вами в настоящее время так мучительно владеет, – обостренное чувство непомерной тяготы влекомого нами культурного наследия, – существенно проистекает из переживания культуры не как живой сокровищницы даров, но как системы тончайших принуждений. Неудивительно: ведь культура именно и стремилась к тому, чтобы стать системою принуждений. Для меня же она – лестница Эроса и иерархия благоговений. И так много вокруг меня вещей и лиц, внушающих мне благоговение, от человека и орудий его, и великого труда его, и поруганного достоинства его, до минерала, – что мне сладостно тонуть в этом море («naufragar mi е dolce in questo шаге»{19}) – тонуть в Боге. Ибо благоговения мои свободны, – ни одно не обязательно, и каждое открыто и доступно, и каждое осчастливливает мой дух. Правда, каждое благоговение, переходя в любовь, открывает зорким взглядом любви внутреннюю трагедию и вину трагическую во всем, отлучившемся от источников бытия и в себе обособившемся: под каждою розою жизни вырисовывается крест, из которого она процвела. Но это уже тоска по Боге – влечение бабочки-души к огненной смерти{20}. Кто не знает этого основного влечения, тот, по правдивому слову Гёте, другою, постылою тоскою болен, хотя бы не снимал с себя маски веселости: он «унылый гость на темной земле»{21}. Наша истинная свобода, наше благороднейшее счастие и благороднейшее страдание всегда с нами, и никакая культура у нас его не отнимет. Немощь плоти страшней, ибо дух бодр, а плоть немощна{22}; беззащитнее человек перед нуждой и болезнью, нежели перед мертвыми идолами. Не стряхнет он с плеч ненавистного ига мертвящей преемственности, отменив ее насильственно, потому что она вырастет на нем сама собою снова, – как горб неразлучен с верблюдом и тогда, когда он скинул со спины вьючный груз, – но освобождается от этого ига дух – только взяв на себя иное, «легкое иго»{23}. Право говорите вы порабощенному собственными богатствами человеку: «стань (werde)», но, кажется забываете Гётево условие: «сначала умри – (stirb und werde)»{24}. Смерть же, то есть перерождение личности, и есть его вожделенное освобождение. Умойся ключевою водой – и сгори. Это возможно всегда, в любое утро повседневно пробуждающегося духа.

19 июня 1920 г. В.И.

IV

В. И. Иванову

Наша случайно начавшаяся переписка из угла в угол начинает меня занимать. Вы помните: в мое отсутствие вы написали мне первое письмо и, уходя, оставили его на моем столе; и я отвечал вам на него, когда вас не было дома. Теперь я пишу при вас, пока вы в тихом раздумьи силитесь мыслью разгладить жесткие вековые складки Дантовых терцин, чтобы затем, глядя на образец, лепить в русском стихе их подобие. Пишу, потому что так полнее скажется, так и раздельнее воспримется мысль, как звук среди тишины. А после обеда мы ляжем каждый на свою кровать, вы с листом, я с маленькой книжкой в кожаном переплете, и вы станете читать мне ваш перевод «Чистилища»{25} – плод утреннего труда, а я буду сверять и спорить. И нынче снова, как в прежние дни, я упьюсь густым медом ваших стихов, но и снова испытаю знакомое щемящее чувство.

О, друг мой, лебедь Аполлона! Почему же было так ярко чувство, почему мысль была так свежа и слово существенно – тогда, в четырнадцатом веке, и почему наши мысли и чувства так бледны, наша речь словно заткана паутиной? Вы хорошо сказали о метафизике, как системе едва ощутимых принуждений; но ведь я говорю о другом – о всей целостной культуре нашей и о тончайших испарениях, которыми она пропитала всю ткань бытия, не о принуждениях, а о соблазнах, растливших, ослабивших, исказивших наш дух. И даже не об этом, не о следствиях и вреде культуры, потому что оценивать пользу или вред есть дело рассудка, а всякий довод, подъемлющий меч, от меча погибает{26}. Можем ли мы в этом деле доверять нашему уму, когда твердо знаем, что сам он взращен культурой и естественно поклоняется ей, как бездарный раб – возвысившему его господину?

Иной, неподкупный судья, возвысил во мне свой голос. Устал ли я нести непосильное бремя, или из-под спуда знаний и навыков просиял мой первозданный дух, – мне изнутри сказалось и прочно стало во мне простое чувство, такое же неоспоримое, как чувство голода или боли. Я не сужу культуры, я только свидетельствую: мне душно в ней. Мне мерещится, как Руссо, какое-то блаженное состояние – полной свободы и ненагруженности духа, райской беспечности{27}. Я знаю слишком много, и этот груз меня тяготит. Это знание не я добыл в живом опыте; оно общее и чужое, от пращуров и предков; оно соблазном доказательности проникло в мой ум и наполнило его. И потому, что оно общее, сверхлично-доказанное, его бесспорность леденит мою душу. Несметные знания, как миллионы неразрываемых нитей, опутали меня кругом, все безликие, все непреложные, неизбежные до ужаса. И на что они мне? Огромное большинство их мне вовсе не нужно. В любви и страдании мне их не надо, не ими я в роковых ошибках и нечаянных достижениях медленно постигаю мое назначение, и в смертный час я, конечно, не вспомню о них. Но, как мусор, они засоряют мой ум, они тут во всякий миг моей жизни и пыльной завесой стоят между мною и моей радостью, моей болью, каждым моим помыслом. От этого несметного безличного знания, от усвоенных памятью бесчисленных умозрений, истин, гипотез, правил мышления и нравственных законов, от всего этого груза накопленных умственных богатств, которыми каждый из нас нагружен, – то изнеможение, какое снедает нас. Вспомните хотя бы только одно: учение о вещи в себе и явлении. Великий Кант открыл, что о самой вещи мы ничего не знаем, все же признаки ее, воспринимаемые нами, суть наши представления{28}. Шопенгауэр упрочил эту истину, доказав с очевидностью, что мы совершенно заключены в себе и не имеем никаких средств выйти за пределы нашего сознания и соприкоснуться с миром{29}. Вещь сама по себе не познаваема; познавая мир, мы познаем лишь явления и законы нашего духа; мы только воображаем или грезим внешний мир – его вовсе нет, наш воспринимающий аппарат – единственная реальность. Это открытие было логически неотразимо. Как свет в ночи вспыхнула истина, и сознание должно было беспрекословно подчиниться ей. Совершился величайший переворот в умах: вещи, люди, я сам, как тварь, словом, вся действительность, раньше такая плотная и осязаемая, все внезапно точно поднялось в воздух на фут от земли и просквозило призрачностью. Нет ничего существенного: все, что кажется сущим – только планомерно созидаемые миражи, которыми наш дух, Бог весть зачем, населяет пустоту. Сто лет господствовала эта доктрина и глубоко изменила сознание людей. И вот, ей пришел конец; как-то незаметно она потеряла силу, потускнела и выдохлась; философы осмелились встать на защиту древнего наивного опыта, внешнему миру снова возвращена его непререкаемая реальность, а от ослепительного открытия уцелел только его скромный зачаток: та истина, обнаруженная Кантом, что формальные категории нашего познания, категории времени, пространства и причинности, – не реальны, а идеальны, присущи не миру, а сознанию и им накладываются на опыт, как линейная сеть на ландкарту Теперь столетний морок прошел – но какие страшные следы он оставил по себе! Кошмар призрачности все еще обволакивает разум паутиной безумия. Человек возвращается к ощущению реального бытия, как выздоравливающий после тяжкого недуга, с болезненным и тревожным чувством, не сон ли все предстоящее. Так отвлеченный разум в лабораториях науки вырабатывает знания и системы, непогрешимые для него, но чужеродные духу, и когда подобная истина, что неизбежно, со временем разрывается по швам и спадает, – мы с тоскою спрашиваем себя: зачем она столько лет пеленала умы и стесняла свободу их движения? Как вещи, продаваемые в лавках, соблазняют нас своей миловидностью и удобством, так идеи и знания соблазняют нас праздным соблазном, и наш дух стал так же перегружен ими, как наши дома вещами. Идея и знание плодотворны для меня, когда они естественно родились во мне из моего личного опыта или когда я ощутил неодолимую потребность в них, а усвоенные извне и без естественной потребности они подобны гуттаперчевым воротничкам, зонтам, калошам и часам, которые надевает на себя, выменяв у европейца, голый негр в дебрях Африки. И вот я говорю: мне скучно от обилия фабричных вещей в моем доме, но бесконечно больше меня тяготит нажитая загроможденность моего духа. Я отдал бы все знания и мысли, вычитанные мною из книг, и впридачу еще те, что я сам сумел надстроить на них, за радость самому лично познать из опыта хоть одно первоначальное, простейшее знание, свежее, как летнее утро.

Повторяю, дело не в принудительности, о которой вы пишете, но в соблазне; а соблазн принудительнее насилия. Отвлеченный разум соблазном объективной истины навязывает личности свои открытия. Вы говорите: скинув груз, мы неизбежно начнем снова копить его и обременим себя снова. Так, спора нет – нам не избыть своего разума и не изменить его природы. Но знаю и верю, что возможны иное творчество и другая культура, не замуравливающие каждое познание в догмат, не высушивающие всякое благо в мумию и всякую ценность в фетиш. Ведь я не один, – в этих каменных стенах задыхаются многие – и вы, поэт, разве ужились бы здесь без ропота, когда бы не пал вам на долю счастливый дар – хоть изредка и ненадолго улетать вдохновением за стены – в вольный простор, в сферу духа? Я с завистью слежу глазами ваши взлеты, ваши и других современных поэтов: есть простор и есть у человечества крылья! Но глаза мои, – или это их вина? – видят и другое: отяжелели крылья и невысоки взлеты Аполлоновых лебедей. Да и как сохранить поэту силу и свежесть врожденного вдохновения в наше просвещенное время? К тридцати годам он прочитал столько книг, так много беседовал на философские темы, так насыщен отвлеченной умственностью своего круга!

И тут я отвечу кстати на ваш последний призыв. То перерождение личности, истинное освобождение ее, о котором вы говорите в конце, Flammentod Гёте{30}, есть тоже порыв и взлет ума, сродный вдохновению поэтов, но несравненно более смелый и решительный. Оттого-то так редки подобные события в наши дни, еще несравненно реже гениальных созданий искусства. «Культурное наследие» давит на личность тяжестью 60 атмосфер и больше – и иго его, в силу соблазна, есть подлинно – легкое иго; большинство совсем не чувствует его, а кто почувствует и рванется вверх – попробуй он прорваться сквозь толщу! Ибо вся она – не над его головой, но в нем самом; он просто сам тяжел, и разве только крылья гения могут поднять его дух над его отяжелелым сознанием{31}.

М.Г.

V

М. О. Гершензону

Дорогой друг мой, мы пребываем в одной культурной среде, как обитаем в одной комнате, где есть у каждого свой угол, но широкое окно одно, и одна дверь. Есть, вместе с тем, у каждого из нас и свое постоянное жилище, которое вы, как и я, охотно обменяли бы на иную обитель, под другим небом. Пребывание в одной среде не одинаково для всех жильцов ее и гостей. В одной стихии плавают растворимое вещество и жидкое масло, растут водоросль, коралл и жемчужина, движутся рыба, и кит, и летучая рыба, дельфин и амфибия, и ловец жемчужин – водолаз. Мне кажется, – или же, оговорюсь в свою очередь, «это вина моих глаз», – вы не мыслите пребывания в культуре без существенного с нею слияния. Мне же думается, что сознание может быть всецело имманентным культуре, но может быть и частию лишь имманентным ей, частию же трансцендентным, – что, впрочем, и показать легко на особенно важном в связи беседы нашей примере. Человек, верующий в Бога, ни за что не согласится признать свое верование частью культуры; человек же, закрепощенный в культуре, неизбежно сочтет последнее за культурный феномен, как бы ни определял он ближе его природу, – как унаследованное ли представление и исторически обусловленный психологизм, или как метафизику и поэзию, или как социоморфический двигатель и нравственную ценность. Все, что угодно усмотрит он в этой вере, но непременно введет ее в объемлющий для него всю жизнь духа круг явлений культуры и никогда не согласится с верующим, что его вера есть нечто культуре внеположное, самостоятельное, простое и первоначальное, непосредственно связующее его личность с бытием абсолютным. Ибо для верующего его вера по существу отдельна от культуры, как отдельна от нее природа, как отдельна любовь{32}… Итак?

Итак, от факта веры нашей в абсолютное, что не есть уже культура, зависит свобода внутренняя, – она же сама жизнь, – или наше внутреннее рабствование перед культурою, давно безбожною в принципе, ибо замкнувшею человека (как это окончательно провозгласил Кант) в нем самом. Верою одной, – то есть принципиальным отречением от грехопадения культуры, – преодолевается столь живо ощущаемый вами ее «соблазн». Но не искоренится первородный грех поверхностным разрушением его внешних следов и оказательств. Разучиться грамоте и изгнать Муз (говоря словами Платона){33} – было бы только паллиативом: опять выступят письмена, и их свитки отобразят снова то же неизменное умоначертание прикованных к скале узников Платоновой пещеры{34}. Мечта Руссо проистекала из его безверия. Напротив, жить в Боге значит уже не жить всецело в относительной человеческой культуре, но некоею частью существа вырастать из нее наружу, на волю. Жизнь в Боге – воистину жизнь, то есть движение; это духовное возрастание, лестница небесная, нагорный путь. Довольно выйти на дорогу, найти тропу; остальное приложится само собой. Сами собой передвинутся окружающие предметы, отдалятся голоса, раскинутся новые кругозоры. Дверь на волю одна для всех, совместно обитающих в одном затворе, и всегда отперта. Вышел один, за ним последует другой. Быть может, и все потянутся друг за другом. Без веры в Бога человечество не обретет утерянной свежести. Напрасно сбрасывать с себя устарелые одежды, нужно скинуть ветхого Адама{35}. Молодит только вода живая. И предносящийся вам образ обновленного общежития «без Муз и письмен», как бы прельстителен он ни был – обманчивое сновидение и decadence{36}, как всякий руссоизм, если грезящийся вам людской сонм не молитвенная община, а новые всходы таких же порченых, как мы сами.

Если бы вы сказали мне в ответ, что, как бы то ни было, самый процесс нового делания культуры, начертания новых знаков на tabula rasa{37}человеческой души обеспечивает человечеству на долгие времена обновленную свежесть творчества, непосредственность мироощущения, возврат молодости, – одно мне оставалось бы: пожать плечами, дивясь глубокому оптимизму вашего предлагаемого ответа, проистекающего из свойственного веку Руссо непонимания той роковой истины, что самые истоки духовно-душевной жизни отравлены, что орфическое и библейское утверждение некоего изначального «грехопадения» – увы, не ложь. Разговор наш в этом случае напомнил бы другой, древний разговор, о котором повествует в «Тимее» Платон: собеседниками были Солон и египетский жрец. «Вы дети, эллины, и старца нет меж вас», – говорил первому второй. Периодические потопы и пожары опустошали лицо земли, но люди в населенных эллинами землях возрождались «без Муз и письмен», άμουσοι και αγράμματοι, после этих разрушительных судорог земли, чтобы опять зачинать свое преходящее строительство, – между тем как священный Нил спасал неподвижный Египет, сохранивший на своих вековечных скрижалях древнюю память о забытых эллинами отцах, великом и славном роде людей, свергшем иго незапамятной Атлантиды{38}. Милый мой совопросник!{39} подобно тому египтянину и его эллинскому ученику, и самому Платону, я благочестиво воскуряю свой фимиам на алтаре Памяти, матери Муз{40}, славлю ее, как «бессмертия залог, венец сознанья», и уверен, что ни один шаг по лестнице духовного восхожения невозможен без шага вниз, по ступеням, ведущим в ее подземные сокровища: чем выше ветви, тем глубже корни.

Если же бы вы ответили мне, что не беретесь или даже не чувствуете себя вправе предрешать содержание будущего умоначертания людей обновленной культуры, что вы просто переживете за себя самого и за потомков насущную потребность выйти из-под душных сводов на воздушный простор, не зная и не желая знать, что доведется вам и им встретить за оградой покинутой тюрьмы, то выразили бы этим и свое фаталистическое безучастие в деле предуготовления путей свободы, и последнее отчаяние в собственном освобождении. Да не будет так!

30 июня. В.И.

VI

В. И. Иванову

Соседушка, мой свет{41}, напрасно маните вы меня ласковыми увещаниями покинуть мой угол и перебраться в ваш. Ваш угол – тоже угол, замкнутый стенами, – свободы в нем нет. Вы говорите: пусть только человек культуры предастся вере, он уже существенно свободен. Я отвечаю: частью он, обремененный культурным наследием, неспособен воспарить к абсолютному, если же и присуща ему вера, она делит участь всех его душевных состояний: она заражена рефлексией, искажена и бессильна. Повторяю, что писал вам прошлый раз: наше сознание не может стать трансцендентным культуре, или разве только в редких, исключительных случаях. Смотрите, как бьется в тенетах наш друг Шестов{42}. Сколько раз мы говорили с вами о нем с любовью! Он ли не прозрел пустоту умозрений, мертвящий догматизм идей и систем? он ли не алчет свободы? Его тоскующий дух беспомощно рвется вон; то силится распутать узлы догматического мышления, спеленавшего человечество, то с увлечением рассказывает о минутных прорывах, удавшихся тому или другому, Ницше или Достоевскому, Ибсену и Толстому, и об их плачевных падениях назад в тюрьму{43}. С ядом в крови, с изнеможением в кости нельзя выйти на свободу. И вера, и любовь, и вдохновение, все, что способно освободить дух, – все в нас заражено и болезненно, и потому не освобождает. Как вы хотите, чтобы на почве, заваленной глыбами вековых умонастроений и систем, несметными осколками древних, старых и новых идей, установленной в беспорядке мавзолеями «духовных ценностей» – непререкаемых ценностей веры, мысли, искусства, – чтобы на такой почве взрастали могучие дубы и нежные фиалки? На ней прозябнут разве чахлый и жестокий куст, да плющ развалин.

Но я хотел говорить не об этом. Вы правы: я вовсе не знаю и не хочу знать, что встретит человек «за оградою покинутой тюрьмы», и откровенно признаю мое полнейшее безучастие «в деле предуготовления путей свободы»{44}: все это, мой друг, умозрения, опять умозрения. С меня довольно и тех, которыми насыщен воздух вокруг меня и мой собственный рассудок. Мне не до умствований. Я просто, как вы говорите, чувствую насущную потребность свободы для моего духа или сознания, как, впрочем, какой– нибудь грек шестого{45} века чувствовал себя мучительно опутанным чрезмерной множественностью божеств своего Олимпа, их утвержденными свойствами и притязаниями, пышным обилием освященных мифов и религиозного культа – как, может быть, иной австралиец задыхается в душной атмосфере своего пугающего анимизма, тотемизма, внутренно не имея сил освободиться от них. За оградою тюрьмы тому греку грезилось, может быть, свободное стояние перед единым всемирным, безличным Богом, которого провидела его душа, тому австралийцу – свобода и беспечность духа, не подавленного страхом, и свободный выбор жены, не стесненный тотемическими запретами. Ни тот, ни другой не могли бы выразить своей положительной мечты и надежды. Кто хочет освободиться, видит только преграду и провозглашает только свое отрицание; но он борется и отрицает всегда «во имя», в нем уже созрел положительный идеал, который один дает ему страсть и силу бороться. Этот идеал смутен и неизречен: только такой движет волю; ясно сознанный и выразимый идеал есть система еле живых, слабо движущих, четких идей, – продукт распада. Чего я хочу? Хочу свободы сознания и исканий, хочу первоначальной свежести духа, чтобы идти где вздумается, неистоптанными дорогами, неисхоженными тропами, во-первых, потому, что это было бы весело, и, во-вторых, потому, что – кто знает? – может быть, на новых путях мы больше найдем. Но нет: главное потому, что здесь скучно, как в нашей здравнице. Хочется в луга и леса. Я не только хочу – я твердо верю, что так будет; иначе откуда во мне это чувство? Подлинность и сила моего чувства – порука мне в том, что так будет. Вы знаете: от пресмыкающихся произошли птицы; мое чувство – как некогда жжение и зуд в плечах у амфибии, когда впервые зарождались крылья. Смутная греза того грека и того австралийца были предвидениями и предвестниками свободы, осуществившейся спустя века. Может быть, человеку нужно было от изначальной свободы пройти через долгий период дисциплины, догматов и законов, чтобы снова, уже иным, выйти в свободу: может быть, так. Но горе поколениям, на чью долю выпал этот средний стадий – путь культуры. Она разлагается изнутри – это мы ясно видим, и она свисает лохмотьями с изможденного духа. Так ли совершится освобождение или оно разразится катастрофой, как двадцать веков назад, я не знаю, и сам я, конечно, не войду в обетованную землю, но мое чувство – как гора Нево, с которой Моисей ее видел{46}. И не я один провижу ее сквозь завесу тумана.

М.Г.

VII

М. О. Гершензону

«Движенья нет, – сказал мудрец брадатый»{47}… Его собеседник ответил ему символическим советом испытать самому на опыте справедливость высказанного мнения – «и стал пред ним ходить». Первый также, конечно, не был паралитиком; он одинаково мог передвигать ноги, но движениям своего тела не придавал цены, потому что не верил собственному опыту. Значительную часть ваших возражений я приписываю самовнушению – засилию предвзятой идеи умозрительного порядка; другую часть – вашему неутоленному голоду жизни. В ваших словах столько отчаяния, а между строк, во внутреннем тоносе и ритме слов, как и в свойственной вам жизненности действия, столько молодой бодрости, столько жажды испытать еще неизведанное, побродить по неслеженным тропам, доверчиво приникнуть к живой природе, столько тоски по игре и отваге и непочатым дарам щедрой земли, – tant de desir, enfin, de faire un peu l’ecole buissonniere{48} – что кажется, мой милый доктор Фауст, в новом перевоплощении, где не вовсе покинула вас и прежняя суетливая забота, – Мефистофелю не нужно было бы, при взгляде на вас, сразу же терять всякую надежду на успех, если бы ему вздумалось и про вас найти соответствующие соблазны, чтобы выманить усталого под ношею четырех факультетов из его ревниво охраняемого «угла» на вольную волю, в широкую жизнь. Разумеется, он должен был бы изобрести более тонкую тактику и отнюдь не показывать вам в магической дали прельстительный женский образ, – целесообразнее было бы, напомнив еще раз о том, что теория седа, а золотое древо жизни вечно зеленеет{49}, начать с цветочков на чистой поляне и девственных рощ. Разумеется также, что вольная воля лишний раз оказалась бы, в конце нового ряда похождений, безвыходною тюрьмой. Может быть, последнее из Фаустовых обольщений должно было бы стать для вас первым: каналы, и Новый Свет, и иллюзия свободной земли для освобожденного народа{50}. Мало ли сколько планиметрических чертежей и узоров возможно начертать на горизонтальной плоскости? Существенно то, что она горизонтальна. Я же вовсе не Мефистофель и потому никуда вас не хочу зазывать и переманивать. Весь смысл моих к вам речей есть утверждение вертикальной линии, могущей быть проведенною из любой точки, из любого «угла», лежащего на поверхности какой бы то ни было молодой или дряхлой культуры. Но сама культура, в ее истинном смысле, для меня вовсе не плоскость, не равнина развалин или поле, усеянное костьми. Есть в ней и нечто воистину священное: она есть память не только о земном и внешнем лике отцов, но и о достигнутых ими посвящениях. Живая, вечная память, не умирающая в тех, кто приобщаются этим посвящениям! Ибо последние были даны через отцов для их отдаленнейших потомков, и ни одна йота новых когда-то письмен, врезанных на скрижалях единого человеческого духа, не прейдет. В этом смысле не только монументальна культура, но и инициативна в духе. Ибо память ее, верховная владычица, приобщает истинных служителей своих «инициациям» отцов и, возобновляя в них таковые, сообщает им силу новых зачатий, новых починов. Память – начало динамическое; забвение – усталость и перерыв движения, упадок и возврат в состояние относительной косности. Будем, подобно Ницше, настороженно следить за собой, нет ли в нас ядов упадка, заразы «декадентства».

Что такое «decadence»? Чувство тончайшей органической связи с монументальным преданием былой высокой культуры вместе с тягостно-горделивым сознанием, что мы последние в ее ряду. Другими словами, омертвелая память, утратившая свою инициативность, не приобщающая нас более к инициациям (посвящениям) отцов и не дающая импульсов существенной инициативы, знание о том, что умолкли пророчествования, как и озаглавил декадент Плутарх одно из своих сочинений («О изнеможении оракулов»). Все дело нашего общего бедного друга Льва Шестова – писание одного длинного и сложного трактата на ту же тему. Дух не говорит больше с декадентом через своих прежних возвестителей, говорит с ним только душа эпох; духовное оскудение обращает его исключительно к душевному, он становится всецело психологом и психологистом. Поймет ли он верование Гёте: «Истина давно обретена и соединила высокую общину духовных умов. Ее ищи себе усвоить, эту старую истину»{51}. Для психолога она лишь старая психология. По крайней мере все духовное и объективное заподозривается им как психологическое и субъективное. И опять вспоминаю слова Гёте – Фаустовы слова о Вагнере: «Он роется в земле, отыскивая золотой плод, и радуется, найдя дождевых червей»{52}. Не похоже ли это на то, как наш тоскующий по живой воде друг производит свои психологические сыски и обнажает тщету умозрений? Его надлежит предоставить его демону: пусть мертвые погребают мертвецов{53}. Поверить ему, значит допустить червоточину в собственном духе{54}. Что не уменьшает, конечно, нашей любви к нему, нежной жалости к нему и к подвигу его, трагического и живучего могильщика. Будем верить в жизнь духа, в святость и посвящения, в незримых святых окрест нас, в бесчисленном слитном сонме подвизающихся душ и бодро пойдем дальше, не озираясь и не оглядываясь, не меря пути, не прислушиваясь к голосам духов усталости и косности о «яде в крови», об «изнеможении в кости». Можно быть веселым странником на земле, не покидая родного города, и стать нищим в духе, не вовсе забыв самое ученость. Рассудок давно признали мы подчиненным орудием и слугою воли – он целесообразен для жизни, как любой низший орган тела, – умозрения, насыщающие его, по нашим словам, могут быть отданы нами в чужие руки, как мы отдаем ненужные книги, если не оставляем их мирно покоиться на полках домашней библиотеки, но животворящий сок этих умозрений, этих религий, их дух и логос, их посвятительную энергию глубоко вдохнем в себя, во имя Гётевой «старинной истины», – и так, беспечные и любознательные, как чужеземцы, будем проходить мимо бесчисленных алтарей и кумиров монументальной культуры, частию лежащих в запустении, частию обновленных и заново украшенных, своенравно останавливаясь и жертвуя на забытых местах, если увидим тут незримые людям неувядающие цветы, выросшие из древней могилы.

В.И. 4 июля

VIII

В. И. Иванову

Вы сирена, мой друг, – ваше вчерашнее письмо обольстительно. Мне казалось – сама культура, олицетворившись, лукаво прельщает меня своим богатством и с любовью остерегает от разрыва с нею. Да, ее голос неотразим для меня: разве я не сын ее? Не блудный сын, как вы думаете, а, что тяжелее, сын блудной матери. Ваш диагноз, мой милый врач, решительно неверен; пора мне выразиться яснее. Я вовсе не хочу вернуть человечество к мировоззрению и быту фиджийцев, отнюдь не хочу разучиться грамоте и изгнать муз, мечтаю не о цветочках на чистой поляне. Мне кажется, и Руссо, взволновавший Европу своей мечтою, мечтал не о tabula rasa; это была бы глупая, пустая мечта, которая никого не увлекла бы. Вы на этот раз формулировали основной вопрос нашего спора. Вам казалось до сих пор, что, наскучив внешними достижениями культуры, я в досаде собираюсь неосторожно вылить из ванны с водою и ребенка. Нет, нет! я все время говорю о соблазнах в духе, о яде в крови, которая есть сама жизнь: я говорю именно о самом ценном, что добыто в тысячелетнем существенном опыте, о так называемых вами подлинных посвящениях отцов, об истине объективной и непреложной, – я говорю, что именно этот живой родник духовного бытия отравлен и уже не животворит души, а умерщвляет. Речь идет именно о динамичности познанной истины, об ее инициативности в духе. Вы пишете: «Ибо память, ее верховная владычица, приобщает истинных служителей своих к «инициациям» отцов и, возобновляя в них таковые, сообщает им силу новых зачатий, новых починов». О, если бы так было! Но так было некогда – и перестало быть. Сделалось так, что откровения истины, нисшедшие на отцов, превратились в мумии, в фетишей, и уже не вонзаются в душу, как благостно-разрушительный и плодотворный заряд, а заваливают ее сверху глыбами гранита и щебнем распавшихся идей. Объективная истина и есть, и нет; она реально существует только как путь, как направление, но ее нет как законченной данности, которую можно и должно усвоить себе, по слову Гёте, приведенному вами. Если бы верно было, что «истина давно обретена», тогда, конечно, не стоило бы жить. В «посвящениях» отцов драгоценно не содержание их, потому что содержание всякой познанной человеком истины условно, а постольку и ложно и бренно: драгоценна только их методология, если здесь уместно это слово. Вам лучше всего знать, что всякое изъяснение истины символично, – только знаменование{55}, только звук, пробуждающий косность из ее дремоты и побуждающий устремить взор по направлению, откуда он слышен. Говоря об инициативности истины как о неизменном явлении, вы рисуете людской быт не таким, как он есть, а именно таким, каким я хотел бы его видеть. Я говорю: посвящения предков окаменели, превратились в тиранические ценности, которые, соблазняя и устрашая, приводят индивидуальный дух в безропотную, даже в добровольную покорность себе, или, окутывая его туманом, застилают взор. Но я уже раньше писал об этом, и чтобы не повторяться, приведу здесь те страницы. Вот что было написано.

«Все знали, что Наполеон не родился императором. Какая-нибудь простая женщина, глядя на него из толпы во время пышного парада, могла подумать: «Теперь он – Император, почти утративший личное имя, владыка народов, – а в пеленках он был ничем для мира, только дитя своей матери». – Так, стоя в музее перед знаменитой картиной, я мыслю о ней. Художник писал ее для себя, и в творчестве она была не отделима от него, – он в ней и она в нем; и вот, она вознесена на всемирный престол, как объективная ценность».

Все объективное зарождается в личности и первоначально принадлежит только ей. Какова бы ни была ценность, ее биография неизменно представляет те же три фазиса, чрез какие прошел Наполеон: сперва ничто для мира, потом воин и вождь на ратном поприще, наконец властелин. И как Наполеон в Аяччио (Аяччо), так ценность свободна и правдива только в младенчестве, когда, безвестно-рожденная, она играет, растет и болеет на воле, не привлекая ничьих корыстных взоров. «Гамлет» только раз цвел всей полнотой своей правды – в Шекспире, «Сикстинская Мадонна» – в Рафаэле. Потом мир вовлекает цветущую ценность в свои житейские битвы. В мире их полнота никому не нужна. Мир почуял в ценности первородную силу, заложенную в нее творцом, и хочет использовать эту силу для своих нужд; его отношение к ней – корысть, а корысть всегда конкретна. Оттого в общем пользовании ценность всегда дифференцируется, разлагается на специальные силы, на частные смыслы, в которых нет ее полноты и, значит, нет ее сущности. Как дуб нужен людям не в природном своем состоянии, но распиленный на части, так ценность мила им только в дроблении ее существа, как многообразная полезность. Наконец полезность становится общепризнанной ценностью, и ее венчают на царство. Венценосная ценность холодна и жестока, а с годами и вовсе каменеет, превращается в фетиш. В ее чертах уже нет и следа той свободной и открытой силы, которою некогда дышало ее лицо. Она служила стольким страстям высоким и низким! Один хотел вёдра, другой дождя, и она всем угождала, подтверждая каждому его ложную, его субъективную правду. Теперь она самовластно диктует миру свои законы, не внемля личным мольбам. Что было живым и личным, в чем обращалась и пульсировала горячая кровь одного, то становится идолом, требующим себе в жертву такое же живое и личное, каким оно само увидело свет. Наполеон– император и картина на музейном троне – равно деспоты.

Кроме ценностей-фетишей, конкретных и осязательных, есть еще ценности-вампиры, так называемые отвлеченные ценности, нечто вроде юридических лиц в царстве ценностей. Они бесплотны и невидимы; они образуются из отвлечений от конкретных ценностей, потому что в духовной сфере точно так же действует закон сцепления, как в физическом мире, где испарения земных водоемов скопляются в тучи. Из многих «Гамлетов» и «Сикстинских Мадонн» путем отвлечения возникла общая ценность – Искусство; и так родились они все – Собственность и Нравственность, Церковь и Религия, Национальность, Культура, и сколько, сколько еще: все из эманаций лучшей крови самых горячих людских сердец. И каждая из них имеет свой культ, своих жрецов и верующих. Жрецы убежденно говорят толпе об «интересах» и «нуждах» боготворимой ценности и требуют жертв ради ее процветания. Государство жаждет мощи, Национальность – единства, Промышленность – развития и т. д.; так, призраки сами, они реально повелевают миру, и чем отвлеченнее ценность, тем она прожорливее и беспощадней. Может быть, последняя война есть только невиданная гекатомба{56}, которую несколько умопостигаемых ценностей, заключив между собою союз, совместно потребовали через своих жрецов от Европы.

Но в каждой отвлеченной ценности, как бы ни раздулось ее ненасытное чрево, трогательно мерцает искра Божества. Отдельный человек, сам того не зная, чтит в ней святость какого-нибудь личного и не искоренимого своего влечения, которое обще ему со всеми людьми; только этим живым чувством и сильна ценность. Ем ли я, утоляя голод, прикрываю ли наготу свою, или молюсь Богу, – мое дело есть только мое, такое простое и личное. И вот мое личное возведено в социальность, в безличность, а оттуда – еще выше, в эмпирей{57} сверхличных начал, – глядь – одинокое чувство оказывается включенным в сложнейший иерархически-централизованный строй, простая молитва обросла необозримой громадой Богословия, Религии, Церкви. Что было во мне потребностью сердца, объявлено моим освященным долгом, взято из моих рук, как любимое, – и поставлено надо мною, как миропомазанник.

Бедное сердце, как мать, еще любит в тиране свое порождение, но и плачет, повинуясь его безличной воле. И наступает час, когда любовь превозмогает покорность: мать свергает тирана, чтобы снова обнять в нем сына. Приходит Лютер с горячим сердцем и разрушает культ, богословие, папскую церковь, чтобы освободить из сложной системы простую личную веру{58}; французская революция рассеивает мистику трона и ставит отдельного человека в более прямое и близкое общение с властью. И ныне новый мятеж колеблет землю: то рвется на свободу из вековых осложнений, из чудовищной связи социальных и отвлеченных идей – личная правда труда и обладания.

Человечеству предстоит еще далекий путь. Лютерово христианство, республика и социализм – только полдела: нужно, чтобы личное стало опять до конца личным, как оно родилось. Но и былое прошло не напрасно. Человек вернется к своему началу преображенным, потому что его субъективность, став всеобщей и объективной ценностью, там, в вышине, за долгие годы расцвела своей вечной правдой. Здесь совершается как бы обратная филогения{59}: достигнув вершины, движение уже иным возвращается вспять, точно тем же путем, этап за этапом, как оно восходило. Поэтому каждая революция есть возрождение старого; монархия снова сменяется единым вечем – парламентом, парламентаризм уступит место еще более ранней форме – федерализму, и так все дальше назад к исходной точке. Но старые формы оживлены теперь другим духом. Община в восхождении была скудна, хаотична и замкнута, в нисхождении она стройно организована и полна всенародного смысла. Исходная же точка, к которой все должно вернуться, – личность. Она вместит в себя всю нажитую полноту. Пройдут столетия – вера снова сделается простою и личною, труд – веселым личным творчеством, собственность – интимным общением с вещью; но и вера, и труд, и собственность будут в личности непреложны и святы, а вовне безмерно обогащены, как из зерна проросший колос. Задача состоит в том, чтобы личное стало опять совершенно личным и, однако, переживалось как всеобщее; чтобы человек знал во всяком своем проявлении, как Мария, заодно и свое дитя, и Бога.

А ценности еще не все, и с ценностями еще можно бороться. Но как бороться против тех ядов культуры, которые вошли в кровь и отравили самые истоки духовной жизни? Есть паутинные сети умозрений, из стальной паутины, сотканной вековым опытом: они пленяют ум неощутимо и верно; есть торные пути сознания, куда незаметно вовлекается лень; есть рутина мышления и рутина совести, есть рутина восприятий, трафареты чувств и бесчисленные клише речений. Они подстерегают самое зачатие духовных зародышей, тотчас обволакивают их и как бы в любовных объятиях увлекают на избитые пути. Наконец, есть несметные полчища знаний, страшные своей многочисленностью и непреклонностью; они наводняют ум и располагаются в нем по праву объективной истины, не дожидаясь, пока голод призовет нужных из их числа; и дух, отягощенный ими, никнет в тесноте, бессильный и усвоить их существенно, и низвергнуть. Я говорю, следовательно, не о свободе от умозрения, а о свободе умозрения, вернее – о свободе, непосредственности и свежести созерцания, чтобы мудрость отцов не запугивала робких, не потакала косности и не застила далей, чтобы стала быть новая восприимчивость и новая мысль, не каменеющие тотчас в каждом обретении, а вечно пластичные, свободно-подвижные в бесконечность. Тогда-то явятся те веселые странники и нищие духом, беспечные и любознательные, о которых вы говорите: теперь их нет, или есть только мнимые, теперь никто не проходит, как чужеземец, мимо алтарей и кумиров, но и вы, мой друг, незаметно для себя, возлагаете жертвы на многие алтари и бессознательно чтите кумиры, ибо яд, говорю я, в нашей крови. И не я хочу закрепить человечество на горизонтальной плоскости, – это вы пишете: «Пойдем дальше, не озираясь и не меря пути». Я говорю именно: личность на этой равнине – вот вертикальная линия, по которой должна восходить новая культура.

М.Г.

IX

М. О. Гершензону

Диалог между нами существенно затрудняется в смысле словопрения, каким, впрочем, он вовсе и не должен был стать. Вы по природе своей, дорогой друг мой, монологист. На пути диалектики вас не заманишь: логика для вас не закон. Что вам до словесных противоречий себе самому, перечень коих я мог бы представить вам, как предъявляют векселя к оплате, если бы мой вкус не советовал мне воздержаться от этого покушения на внутренний, душевный смысл ваших признаний. Да мы же и условились, что истина не должна быть принудительной. Что же мне остается? Петь и играть вам на своей свирели? «Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали»{60} – так укоряют друг друга дети евангельской притчи, мы же мним о себе, что уже не дети. «Хорошо спето», – скажете вы с ласковою улыбкой певцу, мимо идя своей дорогой. «Добрый путь в землю обетованную» – хочется крикнуть вам вслед, ибо вы сами об ней упоминаете и грезится вам, конечно, она, – ее гроздия и смоковницы («каждый сядет под своей смоковницей», как сказано в Библии){61}, ее неистощенные пажити и холодные ключи, но где она именно и какова в точности, – не запредельна ли даже этому миру явлений, – вам как будто и знать не надобно: только бы до нее дойти (ведь до нее непременно дойдешь, на то она и «обетованная» земля) или хотя бы с горы Нево ее завидеть, ибо в ней сияет «тройственный образ совершенства»{62}. И не отдадите вы своей кочевой непоседливости и палящей жажды своей по студеной воде – древней жажды сорокалетнего странствия в пустыне – за мясные котлы Египта, и его храмы, пирамиды и мумии, и всю мудрость, и все посвящения египетские. Вы вкусили от этой мудрости, от этих посвящений, как Моисей, и хотели бы все забыть; ненавистен вам Египет, – опротивела мумийная «культура», с ее неутоляющей Вашей жажды мудростью.

Какая разница между вами и Ницше, бремени которого, вам так же чужеродного, как и весь Египет, вы закономерно не пытались поднять на свои и без того чрезмерно отягощенные ношею духовных ценностей и достопамятностей плечи. К чему было бы предпринимать об руку с ним опасное паломничество в ущелье Сфинкса, чья певучая загадка («кто ты и что ты, пришелец»? – Эдип ответствовал: «человек»…){63} звучит для каждого предстоящего особенною, своеобразною мелодией. Конечно, проблема Ницше – ваша проблема: культура и личность, ценность, упадок и здоровье, особенно здоровье. И едва ли какая-либо инициация личности в современной культурной среде может свершиться и без того, чтобы «посвящаемый» (как говорят теософы) не встретился с ним, как со «стражем порога». Ницше сказал: «человек есть нечто, что должно быть преодолено{64}, – и этим лишний раз засвидетельствовал, что путь освобождения личности есть путь ввысь и вглубь, движение по вертикали. Опять обелиск, опять пирамида! «Может быть, вполне может быть», – торопливо отмахиваетесь вы, ибо чресла ваши препоясаны, и горящий взор мерит горизонты пустыни: «Только, прежде всего, прочь отсюда, вон из Египта!» Если бы вы были некоторое время и в некоторой мере «ницшеанцем», вы непосредственно почувствовали бы, как у человека, вьючного животного культуры, являющего формы верблюда (уподобление найдено Ницше{65}, пафос его – ваш), прорезаются львиные когти; вы ощутили бы, как пробуждается в нем стихийный пустынный голод хищника, нудящий его растерзать нечто живое, чего дотоле он боялся, и отведать его крови. Это живое и кровеносное именуется на отвлеченном языке нового Египта, в его жреческих книгах «ценностями»: ведь они дивно живучи и живы, потому что живою своею кровью напитало их, как вы говорите, человечество, огненную душу свою в них вдохнуло, хоть и воссели они, неподвижные, на своих тронах «кумирами и всяческими подобиями того, что на небесах горе, и на земле внизу, и в водах под землею»{66}. Но Ницше не только растерзатель, кровопийца и психофаг{67}: он законодатель. Еще не став «младенцем», каким должен, по его предуведомлению, обернуться лев, он разбивает скрижали старых ценностей, чтобы на новых, ungue leonis{68}, иные начертать письмена. Он хочет дать новый завет все тому же ветхому Египту – «переоценить» все то же языческое наследье родовое{69}. Он входит в сонм великих ваятелей идеала; иконописцем делается он из иконоборца. Что до вас, – студеной воды жаждете вы, а не горячей крови; ведь Вы только странник в пустыне, но отнюдь не хищник; и в самом Египте не разрушитель вовсе, а разве лишь – перед инквизиционным судом жрецов – сеятель подозрения, сомнения, разложения; и не по сердцу вам законодательствовать, да и переоценивать собственно нечего, ибо оценки ваши, по существу и в самом ядре своем, пожалуй, и совпали бы именно с признанными ценностями; но вам нужно почему-то начать с мнимого развенчания и демонстративной отмены последних. Быть может, вам кажется, что они не оживут, если не умрут{70}, – что не бессмертные они божества, если не выдержат испытания смертью. Движет вас, думается мне, глубокий и тайный импульс, полярно противоположный тем импульсам, коими было обусловлено в веках все преемственное кумиротворчество мира, именуемого в Священном Писании языческим. Гений язычества проецировал свое лучшее в трансцендентный образ или незримую, но трансцендентную идею – образ сверхчувственный, – объективировал свое высшее в символ, подобие, икону, кумир, – и даже «на отмели времен», как вы любите говорить, в век Канта и окончательного затвора и замурования духа рефлексией в одиночной камере индивидуальной личности, искал спасти «идею», как «идею регулятивную» в разумном сознании человека{71}. Вы, сам не отдавая себе в том отчета, являетесь типическим представителем иного, одинаково древнего и искони иконоборческого тяготения к поглощению идеи сумерками подсознательного. «Регулятивная идея», – все равно трансцендентная ли, или имманентная, но все же идея, – как таковая, не нужна вам и деспотически-стеснительна: вам нужен регулятивный инстинкт. Бога знаете и хотите вы не в небе зримом и не в небесах незримых человека, но в огненной душе живущего, в дыхании его жизни, в пульсации его жил. Из этой мысли глядит на нас, повторяю, седая старина, не менее древняя, чем иероглифы Египта. Вспоминаются мне стихи мои о человеке первоначальных времен, который не боялся смерти, как боимся ее мы:

Древний человек, ты нас могучей —

Тем, что пред судьбиной неминучей

Не склонял младенческих очей.

Верил ли он в бессмертие души? Если верил, вера эта во всяком случае не была для него утешением и надеждой; напротив, должна была порождать в нем безутешное уныние.

Но меж тем как втайне дух крушила

Безнадежность, и мечту страшила

Храмины Гостеприимной тьма, —

В мышцах зрели солнечные силы,

И, поя беспечной жизнью жилы,

«Я бессмертна!» – пела кровь сама.{72}

Неправда ли, это есть истинная вера в бессмертие? Из всех ваших основоположений вытекает, что идеал впервые совершенный и истинный (ибо согласный с природой) есть инстинкт с его имманентною телеологией. Вот почему и нет в вас охоты воспользоваться самому «свободою умозрения», которой вы, однако, требуете и, верный себе, начинаете вы эту нашу переписку с заявления, что «о таких вещах, как Бог и бессмертие, не надо ни говорить, ни думать».

Простите это типологическое исследование вашего душевного и умственного склада. Amico licet{73}. Но возможно ли иначе отвечать тому, кто, отклоняя приемы убеждения (кроме одного и, быть может, сильнейшего: красоты слов), возглашает: «hoc volo»{74}, – такова моя воля, такова моя жажда; и «ut sentio sitioque, ita sapio»{75}. Остается исследовать источники воли и природу жажды. Но такое рассмотрение было бы недостаточно, если бы не было намечено место исследуемой воли, как явления существенного, в связи переживаемого нами всеобщего сдвига. Что же происходит в наши дни? Отмена ли культурных ценностей вообще? Или их разложение, свидетельствующее об их полном или частичном омертвении? Или, наконец, переоценка прежних ценностей{76}? Как бы то ни было, ценности вчерашнего дня глубоко поколеблены, и вы едва ли не один из тех, которые радуются землетрясению, ибо по-вашему, если не разрушится ветхий Египет, то и образ совершенства, озарявший некогда колыбель каждого из его порождений, останется навеки погребенным во внутренних склепах, под обветренными глыбами пирамид. История творится, однако, по-видимому, не под вашим знаком, и упрямо хочет оставаться историею, новою страницей в летописях культурного Египта. Не будем учитывать случайного, непредвидимого, иррационального в ходе событий; взглянем на состояние умов. Анархические течения не являются господствующими; они по существу кажутся коррелатом и тенью буржуазного строя. То, что именуется сознательным пролетариатом, стоит всецело на почве культурной преемственности. Борьба ведется не за отмену ценностей прежней культуры, но за предносящееся умам, как некая верховная задача, оживление в них всего, что имеет значение объективное и вневременное, – в ближайшие же дни за их переоценку. Лев, не из верблюда возникший, а вышедший из недр, и прянувший на утвержденные ценности, не просто хищный зверь, как и видел его в духе Ницше, но лев-человек, коему «ничто человеческое не чуждо»{77}. И вот, согласно данному Ницше прообразу, разбивая старые скрижали, он пытается на новых, ungue leonis, нацарапать новый устав. Я думаю, что при этом испортит он понапрасну немало мраморных плит и вечной бронзы; но думаю также, что некий единственный и глубокий след львиного когтя не изгладится вовек на памятниках нашего древнего Египта. Впрочем, речь идет не о содержании новых «двенадцати таблиц»{78}, а о методе отношения к ценностям. Метод революции, загнавшей нас с вами, усталых и истощенных телом, в общественную здравницу, где мы беседуем о здоровьи, – метод исторический по преимуществу и социальный, даже государственный, а не утопический и анархический, то есть индивидуальный, метод остающихся и оседлых, а не бегунов и номадов{79}, – поскольку, прибавлю, мы не касаемся в эту минуту вопросов духовного восхождения, роста по вертикали, где во все свои права и обязанности вступает личное начало, единственная и неповторимая человеческая личность.

Но вот мы приблизились опять к ее священному кругу. Я утверждаю, что в личности, – в духе, ее оживляющем, – и гора Нево, и сама обетованная земля. Вы противопоставляете личность и ценность, говоря о матери Наполеона, его пеленавшей, и о той же матери, отчужденно наблюдающей сына на престоле мертвящей славы, который должен был представляться ей пышным и холодным саркофагом былой жизни, былой любви. Друг мой, хорошо ознаменовали глубочайшее стремление человеческой воли те фараоны, которые видели свою главную задачу в сооружении себе достойной гробницы. Все живое хочет не только самосохранения, но и самораскрытия, всем существом зная, что последнее есть самоистощение, саморазрушение, смерть, – и, быть может, вечная память. Желание оставить по себе следы, обратить жизнь в памятник ценности, исчезнуть и сохраниться в живом культе одушевляющего нас принципа, – вот источник исконного человеческого «аретаизма»{80}, как означали эллины, дорийцы, свой категорический императив действенной доблести. Посвящение человечества в высшие тайны открыло перед ним и иной, богочеловеческий лик того же стремления к смерти во имя жизни: истина, любовь, красота хотят быть евхаристическими: «Ешьте Мою плоть и пейте Мою кровь; плоть Моя истинно есть пища, и кровь Моя истинно есть питие»{81}. Не мать Бонапарта перед троном сына, Мария перед крестом – вот символ сердца перед великою правдой вселенской ценности. Должно ценности быть распятой, и положенной во гроб, и заваленной камнем, и запечатанной печатями: сердце увидит ее воскресшей в третий день.

Но тут неожиданно ваш голос присоединяется к моему, и мы оба, в любви и общей надежде, согласно пророчим уже не моими, а вашими словами о том, что будет исполнение алчбе сердца и воле духа, «чтобы личное стало опять совершенно личным и однако переживалось бы как всеобщее, чтобы человек знал во всяком своем проявлении, как Мария, заодно и свое дитя, и Бога».

В.И.

12 июля 1920 г.

X

В. И. Иванову

Мне забавно видеть: вы трактуете меня, как врач – больного: моя болезнь вас огорчает дружески, пугает социально, и даже раздражает. Вы с первого взгляда поставили неверный диагноз и удивляетесь, что ваши средства не действуют. Именно, вы силитесь доводами исторического разума рассеять мое чувство и, терпя неудачу, вините в ней мое упрямство. Но столько же пользы отцу увещевать сына, что девушка, которую он любит, не составит его счастье; столько же пользы твердить жаждущему: «Не пейте воды, лучше потерпите; это у вас ложная жажда, она скоро пройдет». Да я и не совсем отказываюсь от рассуждений: вашим многочисленным доводам я противопоставляю по крайней мере один, методологически их все объемлющий. Гераклит сказал: χαλεπόν θυμω μάχεσται, ψυχής γαρ ονείται{82}; по его примеру я говорю: исторический разум в своих рассуждениях о культуре естественно предрасположен славословить ее. Если вы считаете нужным исследовать природу моей жажды, то я не менее вправе определять причину вашей сытости.

И тут я прихожу к вашим замечаниям о Ницше. Вы опять ошиблись, мой добрый врач. Я мало читал Ницше, – он был мне не по душе; а теперь я сознаю свой «пафос», как вы выражаетесь, не тождественным, а противоположным его пафосу. Он, сам больной, нашел возможным поставить прогноз болезни культуры, и на основании этого прогноза – законодательствовать грядущему. Из человека культуры должен родиться лев, из льва потом родится ребенок; делайтесь же скорее львами, дерзайте, рвите в клочья. Но, кажется, после страшной войны 1914–1918 годов уже трудно говорить о рождении львов. Она показала, что в культурном, образованном человеке нашего времени созрел хищный и кровожадный зверь, – это правда, но отнюдь не лев, и потому у меня весьма мало надежды, что из него когда-нибудь родится ребенок. Нет, нам не пристало писать законы для будущего. Довольно, если мы сумеем сознать свой недуг и взалкать исцеления: это уже начало возможного выздоровления. И Ницше силен только в криках боли, да и в описаниях культурной болезни, изнуряющей человечество.

Мне кажется, – чрез все ваши рассуждения проходит одна основная нота: сыновнее почтение к истории. Вам претит осуждать ее; вы благоговейно приемлете все, что создано ею, и вас ужасает мой дерзкий бунт против нее. Но вот, в одном из предшествующих писем вы с убежденностью говорили о довременном грехопадении человека, разумея, очевидно, грех отщепенства и распадения на замкнутые, самоутверждающиеся индивидуальности. Значит, вы признаете волю человека в известной мере свободной так или иначе определять его бытие. Почему же вас оскорбляет мое утверждение, что современная культура есть результат ошибки, что человек нашего мира пошел ложным путем и забрел в безвыходную дебрь? Конечно, история на всем протяжении разумна, то есть все, что совершилось в ней, совершилось на достаточном основании; но объяснение – ведь не оценка. Рога развились у оленя закономерно, как средство запугивания и обороны; но у иных видов они закономерно же достигли такой величины, что мешают бегу в лесах, и вид вымирает. Не то же ли и с культурой? Наши «ценности» – не те же ли рога, – сначала личное приспособление, потом всеобщее достояние рода и, наконец, безмерно разросшаяся в роде, мучительная, гибельная для личности тяжесть и помеха?

Да, вы правы: ваша логика для меня не закон. Правда истории ни в одной своей точке не освящена; она – правда творящая, испытуемая и поверяемая всякой отдельной личностью. Моя личность, проверив ее целостным чувством, говорит ей: ты – ложь, не могу поклоняться тебе. Я говорю Перуну: ты деревянный идол, не Бог; Бога я ощущаю незримым и вездесущим; вы же стараетесь уверить меня, что этот истукан – символ моего же Божества, и что стоит мне только постигнуть его знаменование, он вполне заменит мне Бога. И хотя вы очень интересно, очень глубокомысленно разоблачаете мне его символическую природу, – я готов слушать вас без конца, я почти убежден вами, – но его вид так страшен и противен моему чувству, что я не могу совладать с собою. Я помню все жертвы, которые мы ему приносили, и думаю о тех, которые мне изо дня в день придется еще приносить ему по указанию его жрецов, – тяжелые, кровавые жертвы! Нет, нет! Это не Бог! Мой Бог, не видимый, – не требует, не пугает, не распинает. Он – моя жизнь, мое движение, моя свобода, мое подлинное хотение. Вот что я разумел, говоря вам, что жажда моя отвращается от теплых и пряных напитков современной философии, искусства, поэзии, что утолить ее может только холодная ключевая вода. А в нашем быту больше нет живой воды: все родники заключены в резервуары, их вода проведена по многоверстным трубам, и потом еще стерилизуется в очистителях, и наконец, эта полумертвая влага подвергается городской обработке: мы пьем либо кипяченую воду, либо сложные пития всевозможных вкусов, цветов и запахов. Среди этих пышных вместилищ густой и теплой философии, горячей и ароматной поэзии можно умереть от жажды, не найдя глотка холодной воды. Простите затянувшуюся метафору: такая жара эти дни, – нигде не найти прохлады; пью, пью теплую кипяченую воду, выпил уже весь наш графин, а все не утолил жажды. Верно, оттого и написалось о жажде. Вспомнил, как в такой же жаркий день, много лет назад, пил ковшиком из тенистого родника в лесу под Кунцевом{83}. Там была прохлада, и сладко было пить студеную чистую воду. Пусть я по воле судьбы, велением культуры, живу в городе и сижу в здравнице, в душной комнате с окнами в стену, пью противную переваренную воду и отгоняю многочисленных мух, – могу ли я не помнить, что есть леса и прохлада, могу ли не тосковать о них? И еще одно, не последнее:

Хоть детей бы рок наш трудный

Миновал, не повторись!

Логика отвлеченной мысли не действует на мое чувство; но так же мало способна осилить его и логика истории, в суеверном почтении к ней. Вы выдвигаете против меня не только закономерность прошлого, но и его продолжение – события настоящего дня, как последний и решающий довод. Вы призываете меня взглянуть открытыми глазами на совершающуюся сейчас революцию: ее лозунг – не отмена ценностей прежней культуры: она хочет как раз сделать их достоянием всех: это не бунт против культуры, а борьба за культуру, и пролетариат стоит всецело на почве культурной преемственности. Так, но что из этого? Мы наблюдаем только, как пролетариат берет в свои руки из рук немногих накопленные ценности. Но мы совсем не знаем, ни что он видит в этих ценностях, ни зачем он овладевает ими. Быть может, он видит в них только орудие своего векового порабощения, и ему нужно не владеть ими, а только вырвать их из рук поработителя? Или, может быть, за долгие годы просветительства он поверил самохвальству культуры и мнит обогатиться ее ценностями; но кто знает? Взяв их в руки и разглядев, он, может быть, увидит, что кроме цепей да мусора в них нет ничего, и с досадой разочарования бросит их прочь и начнет создавать другие новые ценности. А может быть и то: поднимет их полной верой на рамена свои и понесет дальше, добросовестно примет «преемство культуры», но в пользовании старыми ценностями бессознательно будет пропитывать их новым духом, и на протяжении недолгого даже времени они молекулярно так переродятся, что нельзя будет их узнать. Возможно (и я действительно так думаю), что сейчас, борясь за обладание ценностями культуры, он сам искренно заблуждается: мыслит, что они нужны ему сами по себе, тогда как на самом деле они нужны ему лишь как средства иных достижений. Таков обычный самообман нашей воли. Человек создает аэроплан, думая только о технической его полезности: буду быстро перелетать и посылать биржевые известия из Нью-Йорка в Чикаго; и не знает того, что дух побуждает его строить крылья вовсе не для земных его целей, а как раз для того, чтобы ему оторваться от земли и воспарить над нею; что уже тайно созрела в нем мечта и вера о вознесении в иные миры и что аэроплан – только слабое начало осуществления этой мечты, уже окрепшей в нем и уверенной: дай срок, некогда взлечу навеки и бесследно утону в эфире! Так древле человек высек первую искру из кремня, сознав недолжность тьмы и власть свою победить ее, а мы, повернув выключатель, преображаем ночь в день. Сознанный замысел не обличает подлинной цели; дух ставит цель в себе и сообщает сознанию только направление первого шага, потом второго и дальше. Направление всего пути ведомо только духу; оттого сознание после каждого шага видит себя обманутым. Вундт называет это явление гетерогенией целей{84}: поставленная сознанием цель в пути осуществления перемещается или заменяется другою, вовсе чужеродною первой; и так звено за звеном; намеченная короткая линия оказывается на деле изогнутой: то дух властно и незаметно уклоняет шаги идущего – к своей мечте, уму неведомой. Что мы сейчас видим в революции, ничего не говорит о далеком расчете и замысле, с каким дух вызвал ее в жизнь.

М.Г.

XI

М. О. Гершензону

Не довольно ли, дорогой друг мой, компрометировали мы себя, каждый по-своему: я – своим мистицизмом, вы – анархическим утопизмом и культурным нигилизмом, как обоих определило и осудило бы «компактное большинство» (словцо Ибсена) современных собраний и митингов. Не разойтись ли нам по своим углам и не затихнуть ли каждому на своей койке? «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь»{85}. Я не люблю злоупотреблять этим грустным признанием Тютчева; мне хочется думать, что в нем запечатлелась не вечная правда, а основная ложь нашей расчлененной и разбросанной культурной эпохи, бессильной родить соборное сознание, эпохи, осуществляющей предпоследние выводы исконного греха «индивидуации»{86}, которыми отравлена вся историческая жизнь человечества – вся культура. Мы силимся преодолеть это смертное начало вседневно и всечасно непрерывным творчеством больших и малых культов, – каждый культ уже соборен, пока жив, хотя бы соединял троих только или двоих служителей, – и соборность вспыхивает на мгновенье и гаснет опять и не может многоголовая гидра раздираемой внутренним междоусобием культуры обратиться в согласный культ. Но жажда единения не должна все же соблазнять нас к уступчивости и соглашательству, то есть к внешнему установлению видимой и мнимой связи там, где не сплелись в одну сеть самые корни сознания и как бы кровеносные жилы духовных существ. В глубине глубин, нам не досягаемой, все мы – одна система вселенского кровообращения, питающая единое всечеловеческое сердце. Но не должно упреждать чувствования, данного нам только как отдаленное и смутное предчувствие, и подменить сокровенную святую реальность вымышленными ее подобиями. У нас двоих нет общего культа. Вам кажется, что забвение освобождает и живит, культурная же память порабощает и мертвит; я утверждаю, что освобождает память, порабощает и умерщвляет забвение. Я говорю о пути вверх, а вы говорите мне, что крылья духа обременены и разучились летать. «Уйдем», – приглашаете вы, а я отвечаю: «Некуда: от перемещения в той же плоскости ничего не изменится ни в природе плоскости, ни в природе движущегося тела»… Когда-то я пел:

Вам – пращуров деревья

И кладбищ теснота;

Нам вольные кочевья

Судила Красота.

Вседневная измена,

Вседневный новый стан…{87}

И тут же правдивая муза заставляла певца, мятежника против культурного предания, присовокупить:

Безвыходного плена

Блуждающий обман.

О, для культа должно покидать насиженные места и деревья пращуров:

Братья, уйдем в сумрак дубрав священных…

Чадам богов посох изгнанья легок,

Новой любви расцветший тирс…

Широка цветоносная земля и много светлых полян по ней

– ждут наших уст приникших

И с дифирамбом дружных ног…{88}

Так будет, дорогой друг мой, хотя и нет еще знамений такого обращения. Культура обратится в культ Бога и Земли. Но это будет чудом Памяти, – Перво-Памяти человечества. Внутренне культура не однородна, как не едина вечность, как множествен и состав человеческой личности.

Движутся в море глубоком моря, те к зарям, те – к закатам;

Поверх волны стремятся на полдень, ниже на полночь;

Разно текущих потоков не мало в темной пучине,

И в океане пурпурном подводные катятся реки.{89}

Так и в культуре есть сокровенное движение, влекущее нас к первоистокам жизни. Будет эпоха великого, радостного, все постигающего возврата. Тогда забьют промеж старых плит студеные ключи, и кусты роз прозябнут из серых гробниц. Но чтобы скорее дожить до этого дня, дальше и дальше надлежит идти, а не обращаться вспять: отступление только замедлило бы замкнутие кольца вечности.

Мы же русские, всегда были, в значительной нашей части, бегунами. Нас подмывает бежать, бежать без оглядки{90}. Мне свойственно непреодолимое отвращение к решению какого бы то ни было затруднения – бегством. Я назвал выше культурный «Египет» вам чужеродным, как и порыв Ницше. Почти всей нашей интеллигенции, взятой в собственном и тесном смысле общественно-исторического термина, чужероден Египет, и культура – рабство египетское. Вы же, конечно, плоть от плоти и кость от кости интеллигенции нашей, как бы ни бунтовали против нее. Я сам – едва ли; скорее, я наполовину – сын земли русской, с нее, однако, согнанный, наполовину – чужеземец, из учеников Саиса{91}, где забывают род и племя; «Опроститься» – вот магическое слово для интеллигенции нашей; в этой жажде сказывается вся ее оторванность от корней. Ей мнится, что «опроститься» значит ощутить корень, пустить в землю корень. Таков был Лев Толстой, который должен закономерно привлекать вас. Иноприроден ему был Достоевский, закономерно вас отталкивающий. Этот «опрощения» не хотел; но то, что писал он о саде, как панацее общежития, и о воспитании детей в великом саду грядущего, и о самом «заводе» в саду, – есть духовноправая и исторически правдивая не мечта, а программа общественного действия. Опрощение – измена, забвение, бегство, реакция трусливая и усталая. Несостоятельна мысль об опрощении в культурной жизни столь же, сколь в математике, которая знает только «упрощение». Последнее есть приведение множественной сложности в более совершенную форму простоты как единства. Простота как верховное и увенчательное достижение есть преодоление незавершенности окончательным свершением, несовершенства – совершенством. К простоте вожделенной и достолюбезной путь идет через сложность. Не выходом из данной среды или страны добывается она, но восхождением. На каждом месте, – опять повторяю и свидетельствую, – Вефиль и лестница Иакова{92}, – в каждом центре любого горизонта. Это путь свободы истинной и творчески-действенной; но пуста свобода, украденная забвением. И не помнящие родства – беглые рабы или вольноотпущенники, а не свободнорожденные. Культура – культ предков, и, конечно, – она смутно сознает это даже теперь, – воскрешение отцов. Путь человечества – все более ясное самосознание человека, как «забытого и себя забывшего бога»{93}. Трудно ему припомнить о своем первородстве: ведь его забыл уже дикарь. Философия культуры в устах моего Прометея – моя философия:

– Измыслят торговать,

Художествовать, воинствовать, числить

И властвовать, и рабствовать – затем,

Чтоб в шуме дней, в заботах, в сладострастьи,

В мечтах забыть о воле бытия

Прямой и цельной. А дикарь в пустыне

Бродить, понурый, будет…{94}

Не веселится своею пустой свободой дикарь или дикарю уподобившийся, «опростившийся» под чарами забвения; он понур и уныл.

И чтобы не быть «унылым гостем на темной земле», путь один – огненная смерть в духе. Dixi{95}.

В.И.

15 июля 1920 г.

XII

В. И. Иванову

Вы сердитесь: дурной знак. В досаде на мою глухоту вы ставите меня в ряды «опрощенцев», «непомнящих родства», трусливых бегунов и пр., даже браните меня «интеллигентом» (а себя, хитрец, изукрасили: сын земли русской, да еще ученик из Саиса!) Вас сердит больше всего, что я упрямо твержу свое «Sic volo»{96}, а рассуждать отказываюсь. Но это неверно: я все время рассуждаю наперебой с вами. Так, например, в этом письме вы утверждаете две вещи: во-первых, что культура сама в своем дальнейшем развитии приведет к первоистокам жизни; надо только с усердием идти вперед – в конце пути, говорите вы, воссияет желанный свет, «забьют промеж старых плит студеные ключи, и кусты роз прозябнут из серых гробниц», – то есть непотребная сейчас культура именно в дальнейшем своем непотребстве снова обретет начальное целомудрие. На это я отвечаю: не верю, и не вижу никакого основания так думать; только чудо превращает блудницу в святую Марию Магдалину. Таков, по вашей мысли, один путь: стихийная эволюция культуры. С этим вашим предсказанием плохо согласуется второй ваш тезис – что каждый человек должен огненной смертью в духе преодолевать культуру. Ведь одно из двух: если культура сама в своем развитии неуклонно ведет нас к Богу, – мне, отдельному, нечего суетиться; я могу спокойно продолжать свои вчерашние дела, читать лекции об экономическом развитии Англии в Средние века, проводить железную дорогу из Ташкента в Крым, усовершенствовать дальнобойное орудие и технику удушливых газов; я даже обязан делать это, чтобы культура быстро шла вперед по проторенному ею пути, – чтобы ускорилось ее вожделенное завершение. А в таком случае огненная смерть личности не только не нужна, – она вредна, потому что личность, сгоревшая и воскресшая, тем самым выходит из состава культурных работников. Напомню вам ваши собственные строки:

Кто познал тоску земных явлений,

Тот познал явлений красоту…

и дальше:

Кто познал явлений красоту,

Тот познал мечту Гиперборея:

Тишину и полноту

В сердце сладостно лелея,

Он зовет лазурь и пустоту.{97}

Вот это верно: «зовет лазурь и пустоту». Он тотчас прекратит чтение лекций и, наверное, не сделает уже ни одного доклада в ученом обществе, где он был членом, даже ни разу больше не заглянет в него. Не говорю уже о том, что «огненная смерть в духе» – такая же редкость, как превращение блудниц в святых. Как же я не рассуждаю? Видите, рассуждаю и спорю.

Но эти ваши стихи мне очень по душе. Видно, и вы когда-то знали мою тоску и жажду, а после успокоились, заговорили свою тоску софизмами о конечном просветлении культуры и о ежеминутной возможности личного спасения чрез огненную смерть. Каковы вы теперь, благочестиво приемлющий всю историю, – у нас с вами действительно нет общего культа. Или нет: есть общее, чему свидетельство – самая наша дружба на протяжении стольких лет. Я живу странно, двойственной жизнью. С детства приобщенный к европейской культуре, я глубоко впитал в себя ее дух и не только совершенно освоился с нею, но и люблю искренно многое в ней, – люблю ее чистоплотность и удобство, люблю науку, искусства, поэзию, Пушкина. Я как свой вращаюсь в культурной семье, оживленно беседую с друзьями и встречными на культурные темы, и действительно интересуюсь этими темами и методами их разработки. Тут я с вами; у нас общий культ духовного служения на культурном торжище, общие навыки и общий язык. Такова моя дневная жизнь. Но в глубине сознания я живу иначе. Уже много лет настойчиво и неумолчно звучит мне оттуда тайный голос: не то, не то! Какая-то другая воля во мне с тоскою отвращается от культуры, от всего, что делается и говорится вокруг. Ей скучно и не нужно все это, как борьба призраков, мятущихся в пустоте; она знает иной мир, предвидит иную жизнь, каких еще нет на земле, но которые станут и не могут не стать, потому что только в них осуществится подлинная реальность; и этот голос я сознаю голосом моего подлинного «я». Я живу, подобно чужеземцу, освоившемуся в чужой стране; любим туземцами и сам их люблю, ревностно тружусь для их блага, болею их болью и радуюсь их радостью, но и знаю себя чужим, тайно грущу о полях моей родины, о ее иной весне, о запахе ее цветов и говоре ее женщин. Где моя родина? Я не увижу ее, умру на чужбине. Минутами я так страстно тоскую о ней! Тогда мне не надо железных дорог и международной политики, пустыми кажутся мне распри систем и споры друзей о трансцендентном и имманентном Боге{98}, пустыми и мешающим видеть, как поднятая на дороге пыль. Но как тот пришлец на чужбине подчас в окраске заката или в запахе цветка с умилением узнает свою родину, так я уже здесь ощущаю красоту и прохладу обетованного мира. Я ощущаю ее в полях и в лесу, в пении птиц и в крестьянине, идущем за плугом, в глазах детей и порой в их словах и божественно-доброй улыбке, в ласке человека человеку, в простоте искренней и непродажной, в ином огненном слове и неожиданном стихе, молнией прорезающем мглу, и мало ли, мало ли еще в чем – особенно в страдании. Все это будет и там, все это – цветы моей родины, заглушаемые здесь буйно растущей, жесткой, безуханной растительностью.

Вы, мой друг, – в родном краю; ваше сердце здесь же, где ваш дом, ваше небо – над этой землею. Ваш дух не раздвоен, и эта цельность чарует меня, потому что, каково бы ни было ее происхождение, она сама – тоже цвет той страны, нашей общей будущей родины. И потому я думаю, что в доме Отца нам с вами приуготовлена одна обитель, хоть здесь, на земле, мы сидим упрямо каждый в своем углу и спорим из-за культуры.

М.Г.

19 июля

Комментарии

Печатается по тексту первого издания: Петербург: Алконост, 1921. В 1922 г. «Переписка…» была переиздана в Германии на русском языке: Москва-Берлин: Огоньки (Куммер и К°). В последующие годы появились переводы «Переписки» на основные европейские языки.

Составитель В. В. Сапов

Переиздание: Вячеслав Иванов. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994 (Переписка из двух углов. С. 113–136).

В 1926 г. М. Бубер поместил немецкий перевод «Переписки…» в журнале «Die Kreatur» (Heft 2). В 1930 г. в журнале «Vigilie» (№ 4), главным редактором которого был Ш. Дю Бос, появился ее французский перевод, выполненный Е. А. Извольской; в 1931 г. в Париже в издательстве «Roberto А. Correro» вышло отдельное издание этого перевода с предисловием Г. Марселя (в приложении к нему было опубликовано письмо Вяч. Иванова к Ш. Дю Босу). В 1932 г. вышел итальянский перевод, сделанный О. И. Резневич-Синьорелли под редакцией Вяч. Иванова (репринтно переизданный в Милане в 1976 г. с предисловием А. Руднева). В 1933 г. X. Ортега-и-Гассет напечатал испанский перевод «Переписки…» в своем журнале «Revista de Occidente» (1933, № 117, 118). В 1943 г. «Переписка…» была издана в Тель-Авиве в переводе на иврит Израиля Циора. После войны немецкий перевод «Переписки…» был опубликован трижды: Sigel-Verlag, Frankfurt-am-Main, 1946; Ernst Klett, Stuttgart, 1948 (перевод Н. Бубнова); Herder-Verlag, Vienna, 1949 (переработанный и авторизованный перевод с послесловием J. Neuvecelle <Д.В. Иванова>), 1949.

На фламандском языке «Переписка…» вышла в 1945 г. (De Kinkhoren, Bruges and Brusseles). На английском языке «Переписка…» издавалась трижды: в американских журналах «Mesa» (1947, № 3) и «Partisan Review» (1948, № 9; перевод Н. Гутермана) и в антологии «Russian Intellectual History» (N.Y., 1966) в переводе Гертруды Вакар и с предисловием И. Берлина. Последнее английское издание «Переписки…» в переводе L. Sergio вышло в 1981 г. (Malboro). Французский перевод с предисловием О. Дешарт переиздан в Лозанне в 1979 г. (издательством L’Age d’Homme).

О русских постсоветских изданиях «Переписки…» см. ниже прим.19.

Об обстоятельствах возникновения «Переписки…» рассказывает В. Ходасевич, бывший – если так можно выразиться – ее «очевидцем», в мемуарной статье «Здравница (Из московских воспоминаний)»:

«Летом 1920 года я прожил в этом убежище около трех месяцев. В то время оно еще называлось “здравницей для переутомленных работников умственного труда” впоследствии – дом для престарелых деятелей медицинской науки>. Впрочем, уже тогда здравницу предполагалось обратить в такое постоянное убежище для медиков.

В здравницу устроил меня Гершензон, который тогда сам отдыхал в ней так же, как Вячеслав Иванов. Находилась она между Плющихой и Смоленским рынком, в 3-м Неопалимовском переулке, в белом двухэтажном доме. Внизу помещалась обширная столовая, библиотека, кабинет врача, кухня и службы. Вверху жили пансионеры. Было очень чисто, светло, уютно. Среди тогдашней Москвы здравница была райским оазисом.

Мне посчастливилось: отвели отдельную комнату. Гершензон с Вячеславом Ивановым жили вместе. В их комнате, влево от двери, стояла кровать Гершензона, рядом – небольшой столик. В противоположном углу (по диагонали), возле окна, находилась кровать и стол Вячеслава Иванова. В углу вечно мятежного Гершензона царил опрятный порядок: чисто постланная постель, немногие, тщательно разложенные вещи на столике. У эллина Вячеслава Иванова – все всклокочено, груды книг, бумаг и окурков под слоем пепла и пыли; под книгами – шляпа, на книгах – распоротый пакет табаку. Из этих-то “двух углов” и происходила тогда известная “Переписка…”. Впрочем, к моему появлению она уже закончилась. Гершензон вскоре и вовсе покинул свой угол, а несколько позже и Вячеслав Иванов» (Возрождение. Paris, 1929, № 1381, 14 марта. С. 3).

Из других обитателей «здравницы» Ходасевич вспоминает Ю. А. Бунина (брата писателя), профессора Н. Н. Фирсова (историка, специалиста по «пугачёвщине»), Л. И. Аксельрод-Ортодокс. Но, пожалуй, самой примечательной личностью была престарелая вдова Сеченова Мария Александровна, послужившая в свое время прообразом Веры Павловны Лопухиной в «Что делать?» Чернышевского. Она, таким образом, дожила до того времени, когда ее знаменитые «сны» стали сбываться наяву, но она – как саркастически замечает Ходасевич – «до девяноста четырех лет осталась верна несложным идеям юности». О своем визите в «здравницу» к Вяч. Иванову вспоминал многие годы спустя М. М. Бахтин (см.: Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1996. С. 77–80). Одним из первых, кто откликнулся на «Переписку», был писатель Евг. Лундберг, посвятивший ей критическую заметку «К кризису культуры» (он читал ее берлинское издание 1922 г.). Он писал: «“Переписка из двух углов” М. О. Гершензона и В. И. Иванова – редкая по внутренней и внешней прелести благоухания книга. Чтобы понять по-настоящему ее прелести – надо знать современную Россию, в ее темным быте и в ее светлом напряженном духе. Надо знать, как жили и живут в ней писатели и чего им стоило сохранение отвлеченных своих интересов и мыслительной свободы. Здравница. Это значит – силы на исходе. Где-нибудь под Москвой, в сосновом бору – общежитие. Не слишком обильное питание, и комфорт, и чистый воздух, и тишина. В одной комнате, в разных углах, постаревшие, усталые, аскетического вида, отдыхают – утонченнейший русский поэт и талантливый историк литературы. Пригрело солнце, напоил усталые легкие сосновым духом бор, быстрее потекла кровь в жилах – и опять мысль, игра мысли, и опять очи горе, как в дни юности, как в дни расцвета, как в ночные часы труда, как во все часы и дни творческой писательской жизни. Неугомонные. Сильные в своей слабости. Верные в своих духовных скитаниях. Все те же и те же среди исторических и личных катастроф, которых всем им выпало не мало. Для тех, кто знает русскую жизнь и русских литераторов, – “Переписка из двух углов” чудесный, волнующий, радующий и болезненно пронзающий документ. Это книжка, которую должны узнать и иностранцы.

Мысли все об одном – о кризисе культуры. О нем писал Ал. Блок в гениальной своей статье “Кризис гуманизма”. Ему посвятил А. Белый три своих книжки – кризис слова, сознания и культуры. Петербургская Вольфила с Ивановым-Разумником и Эрбергом во главе посвящала ему свои заседания… И отогревшиеся, ожившие В. Иванов и М. Гершензон переписываются о ней. И странное дело – историк и – по крови – носитель тысячелетней культуры еврейского народа, М. О. Гершензон в отрицаниях своих проще, здоровее и отчетливее, чем поэт и славянин Вяч. Иванов. Поэт ищет еще примирений. Большой знаток красоты мировых идей, гость многих станов, культурнейший человек среди представителей русской литературы, человек религиозный, если судить по писаниям его, умеющий легко отбрасывать соблазны временного – Вяч. Иванов, пройдя жестокую школу современности, не хочет еще остановиться, пытается продолжить философические скитания свои, прикоснуться к революции, как некогда прикоснулся он к Греции и Германии, и идти дальше – к восстанавливаемой культуре, притом восстанавливаемой так, чтобы ничто из прежних сокровищ не было потеряно и ничто не было сдвинуто с сужденных ему мест. Гершензон же твердо и упрямо остановился на одном, основном своем по отношению к культуре переживанию, и не хочет сдвинуться с места. Так есть, так и должно быть, говорит он, и готовится к разрушению. Пусть падает старый мир – пусть падает, ибо стоять он не может.

<…> Вяч. Иванов отвечает на это превосходною по форме тирадою, в которой бережливость к культуре сочетается с воспоминаниями о лирических радостях от нее, о вдохновениях, ею внушенных <…>

В словах Гершензона знаменательна воля к полному освобождению от заслуг и знаний вчерашнего дня. Ничего, ничего, – только легко вздохнувшее освобожденное я. Раньше всего – нагота, и только потом оглянуться вокруг себя, и узнать что есть, что может быть. Этой воле Гершензона к освобождению от культуры и преемственности В. Иванов противопоставляет свой скепсис – скепсис учившегося человека. Преемственность нам не навязана извне условиями, говорит он, она не от европейской культуры, она – в нас, иначе мы не умеем ни жить, ни думать. И искать освобождения от нее надо не в изменениях внешних условий, а в росте и в превращениях духа. Гершензону такая история ближе, чем В. Иванову. Если пали государства и похитилась культура, говорит он, значит – так надо было. И человек пусть идет в ногу с историей, и человек пусть отрывает от себя привычные и так намозолившие тело блага. Человек и история – одно. Уроки истории должны раньше всего отразиться в крошечном человеческом зрачке.

В. Иванов отделяет себя от истории и себя, бессмертного человека, от бытия. Христианский дуализм – тот самый, который делает современный перелом таким осложненным, раздвоил его художническое зрение и, оставляя за личностью право на обладание вековечным смыслом, он в пределах исторических событий делает этот смысл сомнительным. Ибо, если преемственность неизбежна, как горб верблюда, и преодолеть ее можно только изнутри, то, значит, не хорошо историческое бытие, хорош единовременно дух человеческий, носитель правды, познания и роста. В. Иванов хочет не расти вместе с историей, а вырастать из истории, двигаться не вместе с просыпающимся к бытию хаосом, а скользить поверх его, в индивидуальном своем, отрешенном от тела, аскетическом кристалле. На это ему и отвечает Гершензон с нарочитою своею грубоватостью: “Ваш угол – тоже угол, замкнутый стенами – свободы в нем нет”» (Накануне. Литературное приложение № 7 к № 62. 1922, 11 июня. С. 10–11).

Диаметрально противоположную по отношению к Лундбергу позицию в споре между Гершензоном и Вяч. Ивановым заняла М. Цветаева. Она – всецело на стороне Вяч. Иванова: «Когда читаешь “Переписку” Вячеслава Иванова с Гершензоном, – писала она в статье “О переписке из двух углов”, – этот аристократизм, эта незыблемость ивановской мысли становятся вполне очевидными. Гершензон вьется, змеится, бьется вокруг нее, всячески подкапывается, но внутрь не проникает. Кроме того, не ясно ли, что в этой книге мелодия дана и все время ведется Вячеславом Ивановым. Гершензону же остается только аккомпанировать, да и то по нотам Шестова» (Благонамеренный. Журнал русской литературы и культуры. Брюссель, 1926. Кн. II. С. 133–134). Прочитав заметку Е. Лундберга, М. О. Гершензон в письме к Л. И. Шестову от 26 июня 1922 г. писал: «Насчет “Переписки” ты заметил тонко и верно: тон голоса Вячеслава] И[ванова] определил и мой; оттого меня коробит от этой книжки: это тон кантилены, – пенье зажмурив глаза, что мне, кажется, совершенно чуждо. На днях я прочитал в “Накануне” статейку Лундберга об этой книжке. Он воображает: сосновый бор, здравница с некоторым комфортом, и т. под. Нет, это была тесная, грязная, без малейшего комфорта и с плохой едой (однако много лучше домашней, которая тогда была – голод) здравница в 3-м Неопалимовском пер. Грязно, душно, тучи мух, ночью шаги в коридоре к уборной, на окне занавески нет, матрац – как доска, – и духота; я там переночевал только первую ночь, а после – благо близко – ходил туда только обедать и ужинать, 2 раза в день. А В.И. там жил, потому что весь день был в Театральном] Отд[еле], а вечером – лекции, и спал он крепко. Начал переписку он, и стал понуждать меня ответить ему письменно. Мне было неприятно, потому что в этом есть театральность, и я был очень слаб – не было никакой охоты писать. Но он мучил меня до тех пор, пока я написал. Потом все время он отвечал тотчас, а я тянул ответ по много дней, и он пилил меня; а мне не писалось. Оттого под его письмами всегда есть дата, а под моими нет; напишу начало, оно лежит 5–6 дней, он пристает, и наконец допишу. Я это время все лежал и читал Нансена. По моему настоянию и прервали на 6-й паре; он хотел, что бы была «книга». А тут уж у него завертелось: B[epa] Конст[антиновна] умирала <умерла 8 августа 1920 г.>; нам не пришлось даже сряду перечитать наши листки разного цвета и формата (бумаги тогда нельзя было достать, писали на клочках), ему – потому что было не до того, а я не мог исправлять свои писания, раз он не исправляет и не учтет моих поправок. Так и сдали издателю (чтобы получить гроши гонорара) неперечтенные черновики. Корректуру мне прислали, когда В.И. был уже в Баку, и я потому же ни йоты не мог изменить. Ежели Б[орис] Федорович] <Шлецер> пишет о Переписке, ему надо бы принять во внимание “Тройственный образ совершенства”, с которым мои письма теснейше связаны» (Минувшее. Исторический альманах. 6. М., 1992. С. 262–263).

Когда летом 1924 г. В. Ходасевич прислал Гершензону свое стихотворение «Хранилище», Гершензон отвечал ему: «Ваши стихи очень хороши, и вы понимаете, как близки мне; стих “Претит от истин и красот” я мог бы взять эпиграфом к своим “письмам из двух углов”» (Ходасевич В. Колеблемый треножник. Избранное. М., 1991. С. 630).

Если Гершензон считал «Тройственный образ совершенства» как бы непосредственным продолжением своей части «Переписки», то соответствующим продолжением писем Вяч. Иванова будут его письма к Ш. Дю Босу и А. Пеллегрини, написанные в 1930 и 1934 гг. (см.: СС, Ш, 417–450[1]). После перевода и опубликования «Переписки» на Западе она породила целую литературу, посвященную ее интерпретации и критическому осмыслению. См.: Davidson P. Viacheslav Ivanov. A reference guide. N.Y P. 374. Наиболее высокая оценка переписки принадлежит немецкому литературоведу Э. Р. Курциусу, который в своей книге «Deutscher Geist in Gefahr» (1932) писал: «Переписка» является самым значительным из сказанного о гуманизме после Ницше» (цит. по: СС, III, 808).

Об отношениях М. О. Гершензона и Вяч. Иванова см. статью В. Проскуриной «Вячеслав Иванов и Михаил Гершензон. На пути к “Переписке из двух углов”» (Cahiers du Monde Russe, XXXV (1–2). 1994. С. 377–392). В первом издании «Переписки» имелось примечание «От редакции»: «Письма эти, числом двенадцать, писаны летом 1920 года, когда оба друга жили вдвоем в одной комнате, в здравнице “для работников науки и литературы” в Москве».

Тройственный образ совершенства{99}

I

Так учил Анаксимандр о взаимной вражде созданий: «Начало и исток вещей – бесконечное; и откуда вещи рождаются, в то самое они и разрешаются неизбежно, ибо терпят друг от друга в урочное время искупительную кару за свое нечестие»{100}. Ныне, через 25 веков, закон круговращения, угаданный Анаксимандром, обнаружен наукой. Все сущее в мире – единая субстанция; но единая мировая субстанция пребывает лишь в раздельных формах. Нет ничего самобытного, ибо в основе своей все едино и слитно; но также нет ничего, что существовало бы не как личность. Всякое бытие беспримерно в своей единственности; каждое создание утверждает себя самовластно и силится обращать все окружающее себе на пользу. И так как вне личностей нет субстанции, то каждая личность старается разрушить другую, чтобы освободить из нее и присвоить себе субстанциальное ядро, нужное ей для самосохранения. Так поступает зверь, срывая траву или раздирая другое животное: он разрушает скорлупу, то есть индивидуальную форму, чтобы извлечь часть той субстанции, которая обща ему и истребляемой им жизни.

2. – Таков верховный закон: внутреннее противоречие природы. Она одновременно желает и сохранять личность как целое, и освобождать субстанцию, что невозможно без разрушения личности. Поэтому она вооружает каждое свое создание сразу и средствами защиты, и средствами нападения; она истощается в усилиях скрыть ядро как можно дальше, как можно тщательнее, и для того одевает его тысячью скорлуп, – и с таким же усердием учит другие создания добираться до ядра сквозь все скорлупы. В человеке двойной замысел природы достиг наивысшего осуществления: лучше всех созданий человек умеет охранять целость собственной личной формы и лучше всех умеет добывать родовую субстанцию из других природных тел. Для животного круг потребления ограничен: оно умеет разбивать только немногие определенные формы, в которых ядро сравнительно доступно: таково питание животного; или же оно использует такие природные тела, чья личная форма уже помимо его была разрушена: так птица складывает гнездо из сухих веток; и в обоих случаях животное использует лишь незначительную часть субстанциальных сил, потому что оно не умеет добираться до глубже лежащих, до скрытых за дальнейшими скорлупами в том же потребляемом теле. Человек далеко превзошел животных; он научился, во-первых, добывать нужные ему элементы из природных тел, казалось бы совершенно чужеродных ему, – из железа и камня, из яда и радия, и бесчисленных других; во-вторых, несравненно глубже проникать во все вообще потребляемые им природные тела; и в-третьих, так воздействовать на природу, чтобы она создавала нужные ему для потребления формы в том месте, в том количестве и такого качества, как ему удобно для легчайшего их использования. Человеческая техника есть прежде всего умение разрывать оболочки природных тел – сначала личную, затем видовую, затем оболочку более обширного рода, и далее до бесконечности, и тем освобождать заключенные в них субстанциальные силы; потому что, чем глубже внутрь, тем тождественнее между собою субстанции тел и тем тождественнее они субстанции человека. Ветка на дереве вполне сохраняет свою личную форму, в засохшей, которую тащит муравей, личная форма разрушена; это значит, что в ней освобождены для пользования – притом освобождены не самим муравьем, – только те силы, которые были заперты в ее личной форме. Их мало, но муравей доволен ими: больше он не умеет добыть. Все остальные богатые силы веточки еще недоступны; их крепко сторожит ее видовая форма и не отдаст без борьбы; веточка еще имеет свою волю, непокорную муравью. Но человек разбивает и эту скорлупу, и еще многие скрытые за нею, и постепенно освобождает из веточки на службу себе ее глубочайшие силы. Потому что каждое создание имеет не только свою личную форму, но и форму того вида, к которому оно принадлежит, и не только форму своего вида, но и форму рода, включающего в себя вид, и еще далее, форму семейства, класса и царства, к которым принадлежит его род, – бесчисленные оболочки от неповторимого личного своеобразия до мировой всеобщности. Так каждое создание совмещает в себе предел и беспредельность в непрерывной последовательности переходов.

3. – Ясень, из которого сделан мой стол, был такою же живою личностью, как я сам. Он был отличен от всех других ясеней; зверь и птица верно знали его по его личным признакам, как мы узнаем своего знакомого в толпе. Как у человека есть много дум, и чувств, и отношений, так полно было и его существование, совершенно отдельное, и вместе вплетенное в общую жизнь вселенной. Он жил богатой и сложной жизнью в непрерывном общении со всей природой, исполняя таинственное дело, к которому он, особенный, был предназначен. Но человек сказал ясеню: «Я не хочу иметь дела с тобою как с личностью, потому что как личность ты равен мне, я же хочу, чтобы ты служил мне; поэтому я убью тебя, чтобы уничтожить твою самостоятельность». И срубил этот ясень и много других, и распилил их на доски, и смешал эти доски без разбора. Целостное в деревьях и все, что было в них личного, он истребил смертью; в досках уцелели только родовые признаки ясеня, то есть особенные силы, присущие любому ясеню, а этот скудный пучок сил, зато уже вполне покорных, человек легко мог обратить на пользу себе.

4. – Так создает человек свои вещи. Он все их создает из природных тел. Но всякое природное тело индивидуально; взятое во всей живой полноте своих личных свойств, оно непригодно для человека. Чтобы овладеть им, надо прежде всего вырвать его из могучего единства природы, а это значит – убить его как личность, то есть срубить или выкорчевать дерево; тогда получается труп: первая победа человека. Но и труп еще редко бывает пригоден; выдернутую морковь можно сразу съесть, но что можно сделать со срубленным ясенем, когда он лежит пред тобою в своих природных размерах, целый, многоветвистый и многолистный? Хотя и труп, он все еще отчасти личность, так как сохранил свою индивидуальную форму; в нем еще много самобытных сил, непокорных человеку. Надо погасить и эти личные силы, надо обезличить его вполне, чтобы в нем остались только признаки, общие всем ясеням на свете; и вот человек обрубает ветви, сдирает кору и распиливает труп на части. Итак, первое дело человека – убить, второе – уничтожить личную форму. На этом принципе основана вся техническая деятельность человека. Ни одно дитя природы не может удостоиться высокой чести принять в себя луч человеческого разума, прежде чем оно не умрет и не отдаст своего тела на попрание.

Но и этим обычно не довольствуется человек. Умертвив создание и разрушив его личную форму, он смешивает разъятые части мертвого тела с такими же разъятыми частями многих других природных тел, совершенно отличных от первого. Он из частиц многих убитых им разнородных индивидуальностей приготовил жидкую смесь – политуру и покрыл ею доски; чтобы изготовить обои, он взял по пригоршне частиц от множества разнообразнейших некогда живых природных тел и перемешал их по своему произволу. Этим смешением обезличение природных тел доводится до предела, потому что в обрубке дерева и в доске еще отчетливо узнавался по крайней мере вид – ясень, но в полированном столе узнается уже только род – дерево, наконец, в обоях, также сделанных из дерева, нельзя узнать уже ни личности, ни вида, ни даже рода какого-либо из многочисленных природных созданий, которые были закланы на изготовление этого куска обоев. Из таких смесей, из перетасованных до совершенной неузнаваемости, взаимно обезличивших друг друга кусков умерщвленной природы, создано почти все, что нас окружает, – наша материальная обстановка, орудия, одежда и пища.

5. – Ненасытная алчность толкает человека проникать в недра природы и отыскивать глубоко в ее живых созданиях частицы общей им и ему субстанции. Разум – оружие его завоеваний; и тот же разум учит его снова замыкать эти освобождаемые им силы в прочные формы, на этот раз – в человеческие, в формы вещей. Разрушая природную организацию, разум заменяет ее своею; человек мыслит: «Этот пучок природных сил я сам, насколько умею, изъемлю из оборота природы. Я узнал себя в них, я освободил их, и ныне да примут они мой образ, чтобы служить мне наравне с моими членами, которые уже от природы – я». Значит, изготовлением вещей человек тормозит непрерывное действие мировой антиномии: вместо того чтобы природные силы, освобождаясь из индивидуальных природных форм, сразу или вскоре переходили в новые такие же природные образования, он, освобождая, насильственно задерживает их в своем обладании, как бы в награду себе за труд их освобождения. Он сочетает их по своему смыслу, и тем кладет на них клеймо собственника – разумеется, только на время, так как вполне изъять их из ведения природы невозможно; они постепенно распадаются из состава, запертого человеком в вещи, и возвращаются в мировую жизнь. Итак, в производстве вещей человек следует всеобщему закону, который велит каждому неделимому{101} в меру данных ему средств разрушать другие неделимые и присваивать себе часть их жизненной силы. Первоначальный и простейший вид такой разрушительной деятельности и такого временного захвата – питание. Производство вещей есть также род питания: узаконенное природою убийство с целью грабежа и временного пользования.

6. – Но в силу той же основной антиномии человек встречает в своей работе двоякое препятствие. Природа повелительно требует от него убийства и в то же время ревниво затрудняет ему убийство, снабжая всякое создание, на какое ему дано посягнуть, тысячью оборонительных средств; прежде чем добраться до нужных ему элементов в чужом теле, он должен разрушить не одну, а множество скорлуп, которые все заключены в личной форме. Эта разрушительная работа есть труд, то, что трудно. Труд быку срывать и разжевывать траву, и великий труд человеку умертвить и размельчить несчетное множество природных созданий, чтобы создать вещи. Далее, хотя человек не ответствен за свои убийства, ибо исполняет ими веление Единой Воли, но в самом этом велении он постигает свое единство с жертвою: «она единородна тебе; ты окрепнешь ее кровью именно потому, что ее кровь тождественна твоей». Рука, невольно заносящая топор, медлит; стыдно и страшно взглянуть в лицо обреченному брату. Поэтому первый акт разрушения, именно разрушение личной формы, мучителен. Это чувство особенно сильно в первобытном человеке, потому что он еще знает каждое создание как единственную и самобытную личность. Оттого оджибуэй слышит стон дерева, срубаемого без цели; оттого кафр, убив слона, извиняется, говоря, что это случилось нечаянно; оттого коряк{102}, убив медведя, просит прощения у трупа, слагая вину на железный капкан или ружье, сделанные русскими; оттого древний Санхониатон{103} говорит о первом поколении людей, что они поклонялись травам, которыми питались. Потому что в убийстве ради питания есть не только верховная принудительность, но есть и свободное решение убийцы, есть его корысть и выбор. Эту несправедливость сохранения своей личной формы ценою разрушения чужой ощущает первобытный человек; за этот грех, думает он, придет душа убитого животного мучить его. Мы уже почти не чувствуем индивидуальности в живом создании природы; но все же древнее чувство еще не совсем угасло в нас, и убийство нам тем страшнее, чем больше личная форма жертвы похожа на нашу. Разрушение дальнейших оболочек, видовых и родовых, сопряжено все с меньшим стыдом, и стыд умаляется по мере удаления от личной формы вглубь вещества.

7. – Напротив, вторая часть задачи, следующая за разрушительной работой, – формировка человеческих вещей – соединена с высоким чувством, с гордым самосознанием разума. Однако труд и здесь не менее велик. Воля материи неистребима, даже в атоме еще сохраняется могучая сила инерции, жажда покоя. Как бы ни обработал человек вещество, оно все-таки противопоставляет его творческому замыслу по крайней мере свою косность; и даже если бы оно пожелало добровольно выйти из своей неподвижности, оно не знало бы, куда человек желает его направить. Поэтому творчество требует новых усилий, чтобы сдвинуть вещество и указать ему должное место. Усталостью этих последних усилий была рождена в Древней Греции мечтательная ложь об Орфее{104}, который звуками своей лиры заставил камни сложиться в стену. Но и игра на лире – еще усилие; так даже в мифе человек не смел мечтать о том, чтобы вещество добровольно и сознательно следовало велениям человека.

8. – Природа поставила труд условием потребления; только в совокупности обеих частей исполняется ее двуединый закон. Но человек хитрым разумом измыслил способ обходить закон. Он рано заметил (отчасти это знают уже животные), что можно облегчать свой труд, натравливая родовые силы одного природного тела на другое. Это коварство и положено им в основание техники: его основное правило – отыскивать в самой природе такие пучки сил, которые умели бы по его желанию превозмогать личную, видовую, родовую самозащиту неделимых, так, чтобы в непосредственной борьбе изнашивались они, рабы, а не он, ему же оставался бы только сравнительно легкий труд командования ими. Когда человеку нужно преодолеть волю дерева, заключенную в сцеплении его частиц, он не раздерет дерево своими руками: это трудно. Он отыщет в природе такое создание, которое таит в себе власть как раз над сцеплением древесных частиц, и он прежде всего вырвет это создание из общего состава природы, чтобы сделать его покорным себе, потом вытравит из него лишние видовые и родовые силы, сохранит лишь те, которые пригодны для данной цели, приведет их в целесообразный порядок и тогда пошлет эту небольшую рать сил – топор – в нужном направлении войною на дерево; и лезвие топора действительно легко побеждает волю дерева. Но и эти действия над железом он так же совершает не лично, а через посредство многих других порабощенных им природных сил, – и так далее назад до бесконечности. Именно этой «хитростью разума»{105} человек всегда и всюду побеждает природу: искусно возбуждая в ней и направляя междоусобия. Он заставляет останки одного трупа из последних уцелевших сил нападать на останки другого и останки третьего, четвертого, пятого – на останки тех двух, пока в их взаимной борьбе не уцелеет лишь нужное ему сочетание частиц. Всякое человеческое орудие есть пучок целесообразно сохраненных и приспособленных природных сил, и производство представляет собою многочисленную иерархию орудий, в строгой последовательности воздействующих одно на другое и по нескольку на одно, пока не достигается конечная цель, предумышленная человеком.

9. – Но чтобы превратить природную силу в послушного исполнителя, в орудие, необходимо прежде всего лишить природное тело, в котором она заключена, его индивидуальной воли. Наименьшее, чего требует человек безусловно от всех созданий, обращая их в орудия, – отречение от личной воли; далее же он обезличивает их в разной мере, смотря по служебной задаче, какую он ставит им. Где ему важно сохранить и динамическую силу создания, он оставляет последнему жизнь, ограничиваясь только подавлением личной воли; в других он погашает все личные признаки, то есть смертью разрушает их личную форму, и так далее, до погашения всех признаков личности, вида и ближайших родов, так что сохраняются только общие физико-химические свойства вещества. Пашущий вол есть такое же орудие человека, как вилы и дубильная кислота: в нужной степени обезличенный и приспособленный посредник между человеком и самостоятельностью природных тел. Весь труд борьбы с их самозащитою несет посредник, который и расходует свою энергию в этой борьбе, человек же присваивает себе плоды борьбы, то есть уцелевшие по его замыслу силы побежденных тел.

10. – На этом принципе основано уже питание животных. Цель питания – извлекать из почвы, из воздуха и из солнечных лучей те вещества, которые субстанциально-тождественны организму питающегося создания. Животное предоставляет злакам первоначальный труд этой переработки и затем, пожирая траву, грабит у нее плоды ее усилий – азотистые вещества, углеводы и соли, добытые травою из почвы, из воздуха и из солнечных лучей. В свою очередь человек выпускает быка на тучное пастбище с хитрою мыслью: «Мне лень самому добыть из травы нужные мне вещества в нужном количестве; мне пришлось бы для этого съесть и переварить целые пуды ее, что затруднило бы мое пищеварение. Сделай ты это за меня; пожри траву, выдели ненужные части, а азотистые вещества, жиры и углеводы переработай в кровь и мускулы; тогда я приду и отниму их у тебя в готовом виде, а остальной труд – превращение твоего фабриката в мою, человеческую субстанцию – доделают уже мои собственные зубы и желудок». Здесь – та же последовательность орудий; трава для быка, бык для человеческого желудка и человеческий желудок – для непостижимого человеческого «я» – суть фабрики, обрабатывающей сырье, суть орудия.

11. – Так орудийность присуща самой природе и не изобретена человеком; он только научился пользоваться ею сознательно и распространил ее применение на всю свою деятельность. Но оставалось сделать последний шаг, чтобы завершить систему орудий. На человеке еще лежало руководство орудиями, неустранимое потому, что орудие по самой сущности лишено воли. Этот последний вид труда – руководство орудиями – мог быть поручен только человеку. Итак, оставалось распространить принцип посредничества на человека и превратить брата своего также в орудие, именно в наивысшее из орудий – в подневольного руководителя всей иерархии низших орудий: в раба. А для того чтобы раб мог в этом деле вполне заменить хозяина, последний должен был оставить рабу не только жизнь, но и всю его личную форму в целости, отняв у него, по общему правилу орудийной хитрости, только личную волю. Рабом завершилась система орудий; над рабом же стоит сам хозяин, чей труд сводится теперь только к руководству волею раба. Но и самое это руководство волею рабов человек потом возложил на других рабов, так что постепенно образовалась многосоставная иерархия людей-орудий, чрез посредство которых свободная воля хозяина направляет мускульные усилия раба совершенно так, как и раб осуществляет свои усилия чрез посредство многих подчиненных друг другу материальных орудий. Ядром всей этой сложной системы остается строгая триада: хозяин, раб, орудие; или иначе: свободный замысел о преобразовании естества – разумное орудие, способное воспринять и исполнить этот замысел, – и орудие полуразумное или вовсе неодушевленное, непосредственно преобразующее природу согласно этому замыслу.

II

12. – Нам никогда не узнать, какая тайная сила, какое предназначение изнутри понуждает человека выедать тысячи верст леса и недра земли, зарываться вглубь Африки и в сердцевину металлов, и без устали преображать естество. Производство вещей – то же питание; так же и здесь ставится целью добыть из природного тела его родовые силы и задержать их в своем временном пользовании. Но питание имеет естественный предел: сытость, то есть самосохранение особи; человек же в своем производстве не знает границ, – напротив, за пределом животного самосохранения его алчность разгорается чем дальше, тем сильней. Покорить часть природных сил, чтобы ими окрепнуть, чтобы обеспечить свое хрупкое существование – да, это нужно; тут понятна настойчивость воли. Но этим ли одним озабочен человек? Если бы целью всех человеческих стараний было только обеспечить жизнь, этот предел дав но был бы достигнут равномерно для всех людей и на земле наступило бы сытое довольство. На что человеку лишняя добыча? Сколько бы он ни присвоил себе природных сил, его мощь не возрастет дальше положенного размера. Накопленное доныне богатство нисколько не удлинило нашей жизни: мы живем даже, вероятно, меньше, нежели дикари; наши мышцы дряблей, наш глаз не так зорок; наших богатств едва хватает на то, чтобы снадобьями врачевать нажитые болезни. Весь наш комфорт не стоит и миллионной доли тех безмерных напряжений, в каких истощается человечество. Нет никакого сомнения, что за самые вещи человек и не стал бы платить так дорого. Но, кажется, в вещах он ищет другого.

13. – Все в мире существует как личность, и каждая личность, подобно крупинке радия, испускает из себя во все стороны несметные заряды, как бы торпеды, на большее или меньшее расстояние вокруг себя, смотря по роду своему. Кто попадает в круг ее действия, тот мгновенно подвергается обстрелу: в него вонзается торпеда, что мы называем его восприятием. Торпеда же эта, исходящая из личности, представляет собою необозримую иерархию соподчиненных сил, которые все заряжены неповторимым своеобразием данной личности, но заряжены в разной мере и располагаются в порядке убывающей специфичности, через семейство, вид и род, до элементов едва окрашенных, почти нейтральных, какие присущи всякому бытию. Внедряясь в другую личность, торпеда идет как раз нейтральным концом, предъявляя право всеобщего родства. Таков неизменный закон воздействия.

Итак, все сущее в мире совмещает в себе мужское и женское начала: внедрение и восприятие. И вот, на низшей ступени тварь совершенно слепа. Личность безвольно, бесцельно излучает в мир неисчислимыми тучами стрел страстное движение своей безличной воли и так же безвольно приемлет в себя чужие заряды; изначально влюбленная, еще не знает, кого любит, и слепо раскрывает объятия всему навстречу.

Восприятие есть первая школа живой твари; Ева первая вкушает от древа познания. Соприродный заряд, внедряясь в личность, изменяет ее состояние; и наступает срок, когда в этом вынужденном своем изменении личность постигает себя длительною, то есть подлинно-сущею; точно так же и действующую силу она познает в ее движении, как подлинно-сущую, притом как соприродную ей в том плодоносном ядре, которое та внедряет в нее. Эти первые три знания суть вместе с тем функция; так зарождается нераздельная слиянность плоти и духа – чувствительная нервная система.

Но рабство длится еще; чувствующая личность все так же безвольна. Дальнейшим развитием тварь выходит на путь свободы. Именно в долгом опыте восприятий она привыкает узнавать уже в первых, сравнительно нейтральных элементах специфичность заряда и научается, руководясь этим чувством, выбирать среди осаждающих ее зарядов. Отныне личность наполовину свободна: она допускает внутрь себя только те заряды, которые несут ей ядро, плодоносное в ней, остальные отталкивает; восприятие раздваивается на питание и оборону. Это новое функциональное знание есть способность, заглатывая нейтральные частицы заряда, предузнавать по ним ядро, иначе говоря, умозаключать по сопутствию признаков. Но такое умозрение невозможно в пределах единичного; очевидно, тварь уже познала в опыте сверхличную, родовую субстанцию вещей как постоянное сосуществование признаков, то есть познала закономерность и своего, и всякого чужого бытия. А раз оба закономерны, то оба и равноправны. Итак, в актах питания и отталкивания личность осуществляет сразу три старых своих познания и три новых, утверждает себя и мир не только реальными и однородными, но также закономерными и равноправными. Так зарождается двигательная нервная система, и в ней заодно разум и воля. Оба поистине рождаются вместе, и орудие их навсегда – заключение по аналогии, что есть отвлечение.

В произвольном выборе – полусвобода. Оборона навсегда остается такою, но питание ведет дальше, к свободе. Ибо в навыке обороны тварь постепенно научается отступать от враждебного заряда, двигаться назад и в стороны. Двигаясь и натыкаясь, она познает многое; вновь обретенная способность целесообразного движения постепенно расширяет сферу питания: личность уже не ждет питательных восприятий – она сама начинает искать их; она входит в бесчисленные круги обстрелов и, чутьем узнавая по слабой окраске родовую содержимость встречных зарядов, приемлет лишь нужные. Так все точнее познается и тождество однородных личностей, и постоянство собственного бытия, и закономерность своего отношения к ним. И дальше, узнав в опыте свой питательный род, тварь научается уже не бродить по миру наудачу, а устремляться целесообразно в сферу нужных ей родовых обстрелов и глотать заряды уверенно; она приобрела свободу восприятий, пассивную свободу. Такова женская история твари. Некогда восприятие было насилием над личностью, теперь личность сама идет к любимым и приемлет семя по своему избранию.

Но личность также муж изначально, ибо непрестанным разряжением своим обсеменяет мир. Каждый личный заряд содержит в себе родовое ядро, зародыш. В начале личность слепо сеет окрест, яростно сеет заряды, сама не зная куда: на камни, в пучину, лишь случайно в матернее лоно. Она не знает, кто ей плодоносен, кого она хочет любить. Только питание научает тварь узнавать роды существ; и личность, для восприятия приближаясь к другим, но и сама обсеменяя их, научается узнавать свой плодоносный род в единичных личностях; отвлечением она достигает активной, мужской свободы – сознания своей власти над миром.

Наконец, высшее свое состояние личность обретает в труде, потому что в труде сочетается мужская и женская свобода. Трудиться – значит самовластно внедрять свой личный заряд в другую личность так, чтобы она, изменившись внутренне, выслала мне в ответ заряд питательный для меня. Труд мужествен, цель труда женственна; трудящийся мужской силой своею оплодотворяет женское естество чужой личности, чтобы сын, рождаемый ею, обратно оплодотворил его самого нужным восприятием, как женщину. И так как цель труда – создать определенное восприятие, то труд неизбежно основан на отвлеченном знании – на познании обоюдной родовой закономерности; трудящийся, чтобы получить желаемый эффект, должен знать и родовую особенность своего заряда, и специфическую плодоносность матерней силы.

Так из восприятия развилось питание, из питания труд, и труд включает в себя питание и восприятие, как свои меньшие концентрические круги. Труд есть только целесообразное питание, или, что то же, произвольное творчество восприятий. Восприятие – рабство, питание – полусвобода, труд – свобода, то есть господство над миром. Неверно сказать, что в начале было Слово; и неверно сказать, что в начале было действие{106}; но истинно жизнь началась восприятием, из восприятия родилось родовое представление, из него – слово и действие.

14. – Жизнь в существе своем – непрерывный поток восприятий; мир непрестанно вторгается в единичную тварь, питая или разрушая ее. Низшие создания пассивно воспринимают мировые заряды, высшие умеют сами выбирать питательные и отклонять пагубные, но только человек научился целесообразно внедряться в вещи и изменять их так, чтобы получать от них нужные ему восприятия. Так разум сочетает женское и мужское начала в единство: но женское начало первородно в человеке и навсегда основное, мужское же производно и служебно. Малейшее восприятие безвозвратно изменяет тварь; и так как жизнь есть непрерывный поток восприятий, то тварь преображается неустанно. Поэтому нормальная жизнь человека есть перемежающийся ряд восприятий и внедрений, где из предшествующего опыта восприятий рождается замысел внедрения с целью стяжать высшее восприятие; и вся культура – не что иное, как целесообразное творчество восприятий. Человек хочет не создавать, а ощущать; только ради высшего предвкушаемого ощущения он принужден создавать; и радость его – только в восприятии и в надежде на восприятие, творчество же, усилие, труд – проклятие человека, щедро оплачиваемая неволя. Восприятие предшествует творчеству, ставит ему цель, пока только мечтаемую; творчество следует за восприятием, почему и сказано: Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan{107}. Оттого наука, которая есть упорядоченное восприятие, идет впереди, указуя путь упорядоченному внедрению – технике.

15. – Труд – наивысшее самоутверждение человека, ибо в труде личность преднамеренно насилует всякую другую личность. Подсмотрев у природы орудийную хитрость и научившись применять ее, человек в ней, в этой хитрости, нашел универсальное средство порабощения. С тех пор как природные тела стали сами покорять друг друга по его предначертанию, его мощь безмерно возросла; и постепенно он утверждался в сознании своего неограниченного могущества над естественным миром. Труд – его третья, наивысшая школа. Только в технической деятельности он ежеминутно почерпает уверенность, что и сам он реален, что реален и мир, и что он способен по своему произволу входить в мир и присваивать его себе.

Как видно, человеку дороже покоя и жизни – непрерывно ощущать свою власть над миром, знать себя не игралищем стихийных сил, а самозаконным и старшим между ними. Он все же в их власти и, конечно, всегда будет покорен им, но в малом круге, сопредельном ему, он может утверждать свое господство над ними. Покорить природу – смешные слова! Природа беспредельна вширь и вглубь; наша власть простирается только на самую малую часть ее, притом – лишь в самую малую глубину. Каких бы успехов ни достигли с веками наука и техника, – они не овладеют ни круговращением земли, ни даже направлением комариного полета, и все их завоевания – жалкий обрывок неизмеримого целого, песчинка от Чимборазо{108}. Но пусть владычество над природой лишь самообман: видно, не может человек не желать. И кто знает, в этой пожирающей жажде власти не руководит ли человеком некое тайное знание? Не почуял ли он в стихиях готовность и радость служить ему и бессознательно следует голосу своей царственной крови? Как юный царь среди буйных слуг отца, он предан на их волю, но и он знает их рабами, а себя – рожденным для власти, и они, встречаясь с ним в одиночку лицом к лицу, смущенно опускают глаза пред его непреклонным взором.

16. – Не рукотворные вещи нужны человеку, а самосознание своего господства над внешним миром; не для комфорта несет он великие труды, но для того, чтобы ощущать свою власть и ежеминутно видеть ее возрастающей. В каждом своем техническом действии он говорит природному созданию: «Ты не реально в целом; реальна в тебе только та частица, которая единородна мне, все же остальное в тебе – призрак; свое я по праву возьму из тебя, а все остальное обращу в прах, чтобы доказать себе и тебе, что оно действительно прах»; и, сказав, он делает так и на опыте убеждается в своей правоте. Его победы над природою дороги ему уже не как добыча, а как символ. Животное тоже утверждает свою частичную мощь над природой, питаясь; но оно ограничено издревле неизменною сферою власти, человек же нудится расширять свою державу в каждое мгновение за всякий достигнутый предел. Вот почему он творит без отдыха, зарываясь все глубже в глубь пустынь и в недра вещества.

17. – Но еще и другому творчество учит человека. Только в своих созданиях человек узнает, что он есть. Ибо сам он для своего разума – та же природа, темная стихия. Сила, которая в нас, – чего она хочет и что она может? Нам не узнать этого иначе, как по ее проявлениям; всякое другое самопознание, непосредственное, остается смутной догадкой, которую только опыт может превратить в уверенность. Создав вещь, человек с жадным удивлением оглядывает свое создание: «Так это – я?» Его побуждала к творчеству безотчетная потребность осуществить себя и увидеть себя, или иначе – внутреннее свое сделать для себя объектом.

18. – Потому что, в отличие от всех других существ, человек одарен двойным зрением и живет сразу в двух мирах. Уже зверь в своей добыче, хотя смутно, но уверенно, познает сверхличную, родовую субстанцию. Человек достиг полноты раздвоения: пребывая, он воспринимает явления в их индивидуальной целости; действуя, он сквозь единичную форму воспринимает родовое ядро. Орудийность покоится на отвлечении. Всякое действие в мире есть воздействие на мир, а воздействовать значит использовать общую энергию, замкнутую в единичном. Поэтому взор действующего безотчетно прободает оболочку явления и улавливает только его содержимое, тогда как бескорыстный взор объемлет именно личную форму, ее лелеет и освящает. Но заблуждение думать, что личная форма, как непроницаемая преграда, задерживает восприятие и поглощает его. Сквозь личную форму, как сквозь магический кристалл{109}, взору открывается беспредельная даль; в бескорыстном восприятии дух непосредственно общается с целостным бытием, и чем отчетливее созерцание единичного, тем ярче предстает духу слитный, нераздельный, непознаваемый разумом образ действительности. Напротив, орудийное восприятие бесконечно беднее; оно насыщается тотчас, как только уловит в необозримо-сложном содержании единичного объект своей корысти, искомую родовую силу. Тогда мгновенно вспыхивает ярость желания; взор, устремленный на предмет желания, слепнет на все остальное, и явление предстоит духу уже не как волшебное зеркало, а как непокорная данность, которая должна быть побеждена. Поэтому между непосредственным восприятием и восприятием действенным нет качественного различия, в чем и обнаруживается единство человеческого существа. Непосредственное восприятие открывает безграничную перспективу, в которой, однако, даже ближайшая пядь не видна раздельно; напротив, действенному восприятию видна за конкретным именно только одна ближайшая пядь, но зато с полной отчетливостью. Созерцая бескорыстно, человек провидит мир в его предельном совершенстве, а действуя, он осязательно нащупывает каждую последующую ступень и уверенно идет к этому совершенству.

III

19. – Мир не мертв, но жив, не кончен и поставлен на место, а только начат как целое и непрерывно растет эволюцией всех отдельных созданий. Как в почке невидимо и непреложно начертан план цветка и плода, так в мироздании от века заложен план его предельного строя. Низшая тварь не догадывается о своем служении: она безотчетно осуществляет тот план химическим изменением своего вещества и закономерностью своих инстинктов. Только человек, один из всех существ, знает мир и себя неоконченными. Мир растет, изменяясь, и потому явление – только личина: так обличает человек ложь воплощенного мира и запредельную правду. Сквозь насущную действительность ему просвечивает зыбкое видение иной действительности – подлинной; миру видимому и осязаемому, миру раздельному в его душе противостоит целостный образ лучшего мира, не воплощенный, но неизбежно долженствующий воплотиться. В каждой человеческой душе есть образ совершенства, полный и тождественный у всех, и люди разнятся друг от друга только размерами его освещенной части. Этот образ в полноте своей не может быть мыслим, но, невидимый сам, он один приводит в движение человеческую волю, один внушает идеалы, диктует желания и определяет оценки. Поскольку человек ощущает его целиком, единый образ воспринимается им в трех видах: как образ своего лучшего «я», как образ лучшего мира и как образ своего лучшего положения в мире. Во всех этих трех формах образ совершенства освещается сознанием только частично, в силу контраста с раздельной действительностью, как бы вспыхивая гневом на самозванство явления, выдающего себя за абсолют.

20. – Всякое творчество есть осуществление идеального образа, предсушествующего ему в творце. Нашему взору ничто не предстает как последний рубеж, но в действительном мы всегда провидим должное. Созерцая реальную вещь, человек в своем духе одновременно воспринимает два образа: один – как бы зеркальное отражение вещи в духе, образ отчетливый во всех подробностях и верный, но не вызывающий никакого движения в духе, подобно тому как отражение ветлы в реке не волнует речной глади; и другой, зыбкий и смутный, но возбуждающий чувство. Человек не властен сделать так, чтобы в его душе не возник идеальный образ созерцаемой вещи: образ возникает самопроизвольно и неизбежно. И так как мы ежеминутно соприкасаемся с бесчисленными реальностями, то в нас ежеминутно рождаются бесчисленные идеальные образы, но в большинстве столь бледные, что мы вовсе не сознаем их.

21. – Если бы духовный взор человека был достаточно зорок, если бы идеальные образы предстояли ему так же отчетливо и ясно, как видимая вещь предстоит телесному оку, – ничто не нудило бы волю к воплощению их, и творчества не было бы вовсе. Но образ совершенства едва светится в душе; тусклы видения нашего духа: вспыхнут в тумане и влекут неотразимо, но терзают взволнованный дух сомнением и неясностью своих очертаний. Вижу, Господи, но вижу ли подлинно? Не ложный ли призрак мерещится мне? И что именно вижу? Сердце трепещет от радости, лечу навстречу чудному гостю, но дай мне осязать его, чтобы узнать и поверить! – И обречен человек близорукостью духовной и неверием своим творить в материи; должен облекать мечту свою в вещество, чтобы чувственно удостовериться в ее реальности и чтобы еще от братьев своих, верящих, как и он, лишь телесному опыту, услыхать подтверждение ей.

22. – Но в самой близорукости духа есть ступени, и человек разнится от человека сравнительной яркостью своих видений; и в тусклости самих видений есть различия силы. Здесь действует тот же закон, какому подчинены наши внешние чувства. Подобно тому как звук ниже определенной высоты не внятен нашему слуху, так идеальный образ, лишь достигнув известной яркости, становится доступным сознанию; и как внешнее раздражение, усилившись чрезмерно, причиняет боль, так и внутреннее восприятие, то есть восприятие идеального образа, имеет свою границу боли.

23. – Идеальный образ, достаточно яркий, приводит в движение сознание и волю. Он предстоит им, как приговор, вынесенный тайным судилищем и подлежащий неуклонному исполнению; он предстоит им как цель. Поэтому надо строго различать между целью и целесообразностью. Цель человека, как бы она ни была мала, всегда запредельна, всегда воображаема, целесообразность же влачится чревом во прахе{110}: она – не что иное, как познанная причинность. Пристально вглядевшись в свой идеальный образ, человек мысленно сооружает как бы призрачную лестницу от витающего в пространстве туманного образа до твердой земли – не реальную лестницу, но лишь воздушный чертеж ее, может быть ошибочный, – чтобы затем на деле строить ее в обратном порядке, начиная с твердой земли. Каждая ступень, какую он укладывает, подвигаясь вверх, есть уже раньше покоренная сила природы; цемент, скрепляющий ступень со ступенью, есть дознанная в опыте причинная связь. Так, звенья целесообразности все реальны, но ее направление идеально, и в своей двойственности она равно принадлежит и горнему, и дольнему миру. Вот почему знание причинностей есть основа всякого творчества. Целостный образ совершенства осуществляется по частям, не иначе, как с помощью науки.

24. – Чем ярче вспыхнул идеальный образ, тем глубже разрыв в душе; тогда человек стремится восстановить единство своего раздвоившегося сознания. Пред ним двойственная задача: необходимо разоблачить лживость реального образа и воплотить образ веруемый; а для этого надо разбить вдребезги конкретный образ, чтобы, уничтожив его, доказать самому себе его подлинную призрачность, и надо из отдельных частей реальной вещи создать новую реальную вещь по той идеальной модели, чтобы перевести веруемый образ из вероятия в действительность и тем удостовериться в его реальности. Так творчество восстановляет единство сознания; оттого миг сознания – миг радости и успокоения. Но только миг; потому что, едва воплотившись в чувственной форме, идеальный образ – уже вещь, предмет созерцания, и, созерцая его, каким он стал вовне, человек уже снова провидит лучшее; и снова рождается в душе идеальный образ, но высший, и опять, воплощенный, он оказывается обманом, и так без конца. Вот почему человек обречен творить непрерывно. Ибо все, что доступно внешним чувствам, тем самым разоблачается как пребывающее еще во внешней сфере бытия, то есть как ложь, и потому подлежит смерти; вечная же жизнь принадлежит только полноте истины, образу совершенства, объемлющему несчетные круги убывающей чувственной достоверности. Творчество людское – постепенно воплощаемый образ совершенства; отдельные создания человека суть частичные выявления его духа. В каждом творческом усилии, как бы оно ни было ничтожно, человек выражает себя сполна, от своих животных корней до небесных алканий, потому что в каждом действии совмещены и конкретная потребность действующего, и ею сказавшаяся воля его, и направляющий волю образ совершенства.

IV

25. – Ровно, как океан, и безбрежно раскинулась природная жизнь – живет, тянется в росте, играет и никнет, вся насквозь пульсирует мириадами жил, переливается из создания в создание, и, как океан же, всю себя держит в собственной власти. Несчетные частные законы в бесконечных иерархиях соподчинены друг другу, и все по ступеням – одному, который связывает вселенную в единый узел, все непреложные, неизменные до конца времен. Ни одному созданию – даже тени свободы, ни одной живой твари – даже намека на смысл ее невольного существования, но каждое дыхание и каждый атом покорно совершают предуказанное им дело в общем труде. Мысль цепенеет пред безысходностью бытия; от яркой дневной поверхности до темного дна здесь все – стихия и рок. Мир предстоит нам как независящий от нашей воли, как царство естественной необходимости. Это царство – природа, и в ее составе – также человеческий дух. Земля и воздух, воля ближнего моего и страсть, родившаяся во мне самом, – равно природа и рок.

26. – Но внутри стихийного мира, его же силами, из его же частиц, мы воздвигли мир человечески разумный, мир целесообразный и замкнутый. В природе все рассчитано на нужды целого, которые беспредельно сложны; в нашем мире все рассчитано себялюбиво только на наши сравнительно простые нужды; оттого природа в каждом своем явлении должна учитывать несметные цели, наша же целесообразность несложна и стройна. В нашем мире без сравнения меньше расточительности и противодействий; в нашем мире господствуют мера, симметрия и соразмерность.

27. – В недрах природы, сам ее порождение, человек создал себе царство свободы, как бы твердый остров на зыбкой пучине морской. Источник его свободы – вечная тайна. В целом подвластный стихии, он в частях повелевает ей властью, ею же взращенной в нем, властью разума, который – только его частный динамический закон в связном единстве мировых законов. Как может быть подчиненная воля свободна? Свободы в мире нет и не может быть, ибо все обречено служению; и все же человек как-то свободен, хотя и в бесконечно малом круге. Его разум, как речная лилия, корнями недвижно питается из недр, а вершиною так свободен, как не свободны ни цвет лилии, ни ветер, ни зверь, но только разум человека.

28. – В мире нет свободы, но нет и рабства нигде, а есть только внутренняя принудительность, потому что в каждом создании внешний закон его бытия есть вместе закон его воли; ничто не толкается извне, но все изнутри движется по предначертанным путям. Ради своей относительной свободы человек первый создал в мире абсолютное рабство, принудительность внешнюю, и это рабство и есть его единственное открытие. Он изобрел после Бога новую форму существований, и на ней основал свою державу. Божий мир движется имманентной необходимостью, в которой погашена противоположность рабства и свободы, мир человеческий держится внешним принуждением, которое есть чистое рабство. Строгое равновесие царит в Божьем мире, ненарушимо в пространстве взвешены светила, – один только человек перешагнул рубеж, чтобы беспредельно расширять свою свободу в ущерб свободе других созданий. Волк, одолев ягненка, именно своей победою удостоверяет свое право на убийство и добычу, потому что его право питаться, то есть жить, должно быть каждый раз сызнова доказано победою. Другими словами, его жизнь протекает в замкнутом круге, где победы и питание взаимно обусловливают друг друга: сколько он способен победить, столько он съест, и сколько съест, настолько будет силен для дальнейшей победы. Но человек разорвал круг. Движимый высшею волею, он изобрел состояние, какого высшая воля нигде не создала, а только едва наметила, – состояние орудия, и чрез бесконечную связь орудий утвердил свое господство над тварью. Собственно человеческое действие в мире – порабощение. И положение человека в мире всецело определяется его орудийным искусством.

29. – Человек стал царем земли и во многом упрочил свое существование, но за исключительный свой удел он платит дорогой ценою, как тот, кто волею господина возвышен из среды рабов в надсмотрщики их. Три казни терпит на земле человек-поработитель, неизвестные прочим созданиям. Первая казнь его – отчужденность от земной твари. Было время, когда он жил среди нее, как равный среди равных; он узнавал их в лицо, потому что только и знал их как личности, – с одними дружил, враждовал с другими, и голос их желаний был ему внятен. Теперь он один, один. Он давно забыл родной язык, вокруг него – не лица, но лишь экземпляры видов и родов. Он рад бы хоть на час снова окунуться в родную стихию, но в его глазах неугасимо горят жадность и насилие, и застят ему взор: ему уже не разглядеть в этом дубе его неповторимого лица, а четвероногий брат в ужасе шарахается, обожженный привычно-корыстным огнем его взгляда. Не так бежит ягненок от волка, ибо самой враждою между ними взаимно почтена святыня личности. Волк не до конца знает ягненка ягненком вообще, – он знает вот этого, вместе и личность, и род ее; и так же ягненок. Здесь только ужас обреченности, но нет унижения. Человек нападает без личной ненависти, он видит в твари только ее род, что для жертвы – обида, тягчайшая смерти. Так человек порвал связь родства и сделался одинок среди природы. Скучно ему и страшно смотреть извне на отчужденный отчий мир; там – своя жизнь, такая глубокая, полная, дружная в самой вражде; там мудрость. Эту мудрость и он впитал некогда; ею он жив и сейчас, – но запас ее все больше скудеет. Холодно в сердце и слишком ясно в уме; это – первая казнь.

30. – Изобрев насилие и вкусив опьяняющей власти, он в долгой практике незаметно простер свой орудийный метод и на ближних своих – на самого себя. Труднее было на камнях и деревьях научиться приручению зверей, чем на зверях научиться порабощению людей. Сам себя перехитрив своей хитростью, стал рабом человека свободный человек; так искусился в ловитве, что не устоял поймать в сеть самого себя. И к одиночеству среди низшей твари прибавилась отчужденность от людей: хозяин хозяину – соперник, рабу – насильник, и раб обоим – враг. Это – его вторая кара.

31. – Всех горше третий недуг, каким заразил человека долгий опыт порабощений. Предстоя насильником всему живому, привыкнув всяческую личность превращать в орудие – даже человеческую личность, он кончил тем, что разучился видеть в мире какую бы то ни было самозаконность, ибо, где он ни встречал ее, если только он мог досягнуть, его воздействие тотчас обличало ее как мнимую. Оставался он один, человек; не весь человек, потому что раб видел и себя, как всю тварь, орудием; оставался только свободный человек, хозяин, потому что он один не знал над собою внешнего принуждения. Но мог ли он себя признать самоцелью? Была едва одна ночь, когда, покорив доступный круг созданий и в том числе – самого человека, хозяин почил от насилий в гордом сознании своей свободы. Он мыслил: «на утро я прикажу им, что захочу». Но вот настало вожделенное утро; что это? «Я хочу» оказалось не чем иным, как «я не могу не хотеть». Оказалось, что я могу повелеть рабам только то, что должен повелеть; чья-то воля властно велит моей воле, – горе мне! я сам раб! – Тогда в миг померкает очарование власти, и не рад человек своему достоянию, потому что ощутил в самом себе непреложный закон. Отравленный своим орудийным опытом, он, взглянув на самого себя, узнал в себе то же, чем издавна стали для него все создания, – орудие, а не самоцель. И смертная горечь разлилась в человеческом сердце. «Ты, сильный, ты, жестокий, я не хочу твоей власти надо мною! Ты дал мне вкусить господства, но я увидел, что оно подневольно; зачем ты мучаешь меня? Ты велел мне жить и ведешь меня по разным путям, но призвание мое держишь в тайне. Не ты ли взрастил мой разум, ставящий цели? – Смотри же, как он томится, не зная цели своего собственного бытия! И если уж так надо, зачем ты по крайней мере не ведешь меня прямой дорогой, как злак или улитку, а даешь мне блуждать вкривь и вкось, и потом взыскиваешь на мне мои заблуждения? На что мне эта свобода в малом, когда весь я в твоей руке? На что мне мыслящий разум, чтобы понимать мою обиду?»

Эти три казни – три развилины одного ядовитого корня, питающего многоветвистый Анчар. Его породила самая почва производства, которая своими соками непрерывно отравляет человеческий дух.

32. – Три казни современной культуры совместно коренятся в орудийности производства. Орудийный метод по самому своему понятию есть метод использования в частном – его родовых свойств, то есть метод погашения частной самобытности. Поэтому орудийность в корне отрицает все личное, однократное. В производстве человек научается ценить неделимое только как вместилище некоторых общих сил и совершенно разучивается созерцать его как личность. Другими словами, производство упраздняет отношение человека к природному созданию как целого к целому и ставит на его место совсем другое отношение – безусловно-связанной индивидуальной целости к условно-связанной совокупности безымянных частей. Отношение лица к лицу есть любовь или ненависть; характер производства – совершенное равнодушие, так как оно пренебрегает своеобразием единичной особи. Только в первом акте производства – в разрушении природной формы естественных тел – еще до некоторой степени присутствует личное отношение, именно отношение вражды, поскольку личная форма тела, ограждая скрытую субстанцию от посягательств, противится вторжению человека; но с этим действием личное отношение прекращается.

33. – Очевидно, что в долгой школе производства человек мало-помалу отучался постигать явления непосредственно. Природная форма представлялась ему только ненужной, досадной скорлупой; чем более глаз изощрялся пронизывать внешнюю оболочку явления и видеть сквозь нее заключенное внутри питательное ядро, тем более он отвыкал распознавать черты личного своеобразия. По мере того как человек втягивался в производство, росла его слепота на единичное в природе, так что современному человеку мир предстоит уже не как четкая звездность раздельных форм, а как слитная текучесть родовых энергий, как бы серая пелена, сквозь которую смутно мерещится хоровод явлений. У нас одни лишь художники еще умеют видеть единичное. Дикарь так же хорошо, как мы, знает тождество однородных явлений; по книге Бытия уже первый человек дал земным тварям имена по роду их{111}, то есть имена собирательные. Но покуда человек умел соединить в группы только малую часть созданий, весь остальной мир оставался для него лично-раздельным. И потому в сознании дикаря элемент личного своеобразия еще далеко преобладает над элементом сверхличного тождества. Дикарь едва может представить себе что-либо как совершенно безличное. Для него река или роща не суть une riviere или une foret{112}, то есть экземпляры родов, а непременно – эта река, эта роща – единственные в мире, имеющие каждая свой личный Дух. Разбив ногу о камень, он бьет камень как личного виновника своей боли; даже вещь, сделанную его собственными руками, он еще чтит как личность – приносит жертвы своему топору, своей ручной мельнице, как до сих пор делают туземцы в некоторых частях Индии. Нам необозримая множественность явлений представляется собранной в группы, и каждое отдельное явление в наших глазах – безразличный член определенного единства. Личные названия, сохраненные нами, – названия рек, гор, долин, городов и пр., – пережитки далекой старины; мы, люди XX века, могли бы почти так же удобно довольствоваться любыми условными знаками, как в новейших городах Запада улицы уже и обозначаются цифрами или буквами.

V

34. – Как непосредственное восприятие есть источник нашего существенного знания о мире, так восприятие корыстное, действенное, орудийное доставляет нам материал для отвлеченного знания. На отвлеченном знании основан всякий действенный расчет. Оно справедливо называется отвлеченным, потому что его задача – совлекать конкретные формы и тем обнажать родовые свойства; или иначе: его метод – отвлекаться от своеобразия единичных тел. Все в мире существует индивидуально, а индивидуальное, пока оно остается таким, недоступно никакому воздействию, так как оно именно своей личной формой вплетено в общую ткань вселенной и составляет с нею одно. Сотворенное довлеет себе и миру; оно в подлинном смысле слова неприкосновенно. Но сама природа создает свои единичные формы из сравнительно немногих основных элементов, соединяя последние в бесконечно разнообразных сочетаниях. Стоит человеку только обнажить эти элементы, развязать узел, в котором они сплетены, и он получает сырой материал для творчества, тот самый, из которого творила природа, но теперь уже не запертый в личной форме, а разрешенный, бездомный. Поэтому для человека изначала не было дела важнее, как подглядывать в вещах сквозь личную скорлупу родовые силы, чтобы, узнав, перехватывать их в свое временное пользование и для того сочетать по-своему.

35. – Природное явление предстоит тебе как личность и как личность признает тебя прахом, своей добычей; оно истребит тебя, чтобы использовать. Но познав его, ты познанием утверждаешь себя как личность, его как прах; тогда ты властвуешь над ним. Только познание дает власть в мире, и глубиною познания определяется размер власти. Недопознанное опасно: оно еще не обезличено до конца.

36. – Но познавать значит познавать в единичном его род. Человек узнает родовые признаки в вещах посредством сравнения и различения единичных объектов; он подмечает черты их существенного сходства и, отвлекаясь от индивидуальных черт каждого, забывая о них вовсе, объединяет только эти сходные черты многих в родовое понятие, то есть в отвлеченный образ, который удостоверяет постоянную сопринадлежность признаков или постоянную связь между их изменениями. Животным также до известной степени присущи родовые представления: мышь знает кошку как таковую, и наоборот; утка бежит к невиданному раньше пруду. Так и человек никогда не существовал без запаса родовых понятий; каждое новое, какое ему удавалось образовать, разоблачало пред ним новый клад бесхозяйных природных сил, который он мог присвоить. Вся его деятельность основана на отвлеченном знании, потому что всякая деятельность есть использование родовых сил.

37. – Но родовое понятие – как двулезвийный меч: оно отсекает личное не только в объекте, но и в самом наблюдающем. Пока я предстою явлению как личность, я воспринимаю и его непременно как единичное. Ибо каждое явление есть своеобразный сплав неисчислимых признаков, из коих каждый принадлежит к какой-нибудь родовой группе в мироздании; но моему личному восприятию нет дела до их родовой принадлежности: будучи само глубоко своеобразным, оно подбирает себе в цельный образ лишь те признаки явления, которые соотносительны моему собственному своеобразию. Здесь принципом отбора является целостная индивидуальность зрителя, и, следовательно, так составленный образ единичен по существу. Напротив, чтобы образовать родовое понятие, я должен как раз не дать возникнуть во мне такому личному образу; я должен взирать на вещи как бы безличным оком, равнодушно наблюдающим сходства и различия; я должен заглушить свое «я». Итак, образуя родовое понятие, человек одновременно погашает в нем и единичные своеобразия объектов, и личную свою особенность; он не может совлечь чужой формы, пока не совлечет собственной. И всякий знает, что родовое понятие тем совершеннее, чем тщательнее в нем вытравлены следы субъективных восприятий.

38. – Уже сознание первобытного человека населено бесчисленными родовыми представлениями; без них он и шагу не мог ступить; и человеческая речь есть неисчерпаемое хранилище родовых понятий, закрепленных в слове ради запоминания и передачи. Это первоначальное отвлеченное знание крайне грубо, так как оно образовано из наблюдений поверхностных и неточных. Однако царство свое на земле человек основал именно с помощью приблизительного, неочищенного знания, ему обязан важнейшими своими завоеваниями и им же преимущественно живет доныне.

39. – Но пожирающая жажда творчества подстрекала человека не только безустанно создавать все новые и новые родовые понятия: не менее упорно он добивался и точности своих отвлечений, чтобы шаткое вероятие своих расчетов возвести в достоверность. Совершенствуя свои приемы, грубо-опытное познание постепенно становилось научным. Наблюдение единичного остается основою науки. Но наука выработала методы, позволяющие ей наблюдать с такой совершенной точностью, какая недоступна нашим внешним чувствам. Она научилась искусственно переводить в круг чувственного опыта многочисленные ряды явлений, которые по своему объему или составу вовсе не поддаются чувственному восприятию, так что, изучив их механизм в лаборатории, она научает человека управлять ими в самой природе. И всюду она, путем тщательных наблюдений, отделяет несущественные признаки от существенных и образует чистые родовые понятия, то есть такие, в которых учтены только существенные признаки; от ближайших родовых признаков она нисходит к силам, создающим их, и от этих – еще к глубже лежащим, строя бесконечную иерархию причинных зависимостей. Обнаружив единство в многообразии малого круга, она ищет понять это единство как причиняемое закономерностью большего круга и, дальше расширяя круги, находит законы все более общие и потому все более удостоверенные всем рядом нисходящих соподчинений; и от общих законов она умозаключает к единству кругов еще не объясненных, и опытной проверкой подтверждает правильность своих догадок. Так человек научается овладевать всякой множественностью сил путем захвата единой силы, ее производящей, то есть и сразу, и уверенно.

40. – Неисчислимы и величественны завоевания науки, беспредельна ее держава, но она шла от победы к победе тем самым путем, по которому первые шаги сделал ее дикий пращур – грубо-эмпирическое родовое представление. Как Изида{113} в подземное царство, так человек может проникать в недра природы только совлекая с себя самого пред каждыми воротами одну оболочку за другою. Древнее родовое понятие, основанное на простом чувственном восприятии сходств и различий, было бы неверно потому, что в нем человек не умел сполна отрешаться от самого себя. Наука ничего другого не делала, как только совершенствовала это умение; она обрабатывала не явления, но познающего их; она изыскивала средства к тому, чтобы научить ученого освобождаться от его личных особенностей, гасить в себе все своеобразие восприятий и мышления. И поскольку человек научался этому, сущность явлений уже сама раскрывалась перед ним на соответственную глубину. Первое в науке – искусство познания, а само добываемое знание есть следствие. И потому во все века главное внимание ученых было обращено на выработку методов; и беспримерно ускорился прогресс науки с тех пор, как Бэкон положил основание особенной науке наук – теории познания{114}.

41. – В этой внутренней своей работе наука пользовалась теми же приемами, как во внешней, потому что личность познающего есть такое же природное явление, как и сама познаваемая вещь, и, следовательно, должна быть так же изучаема. Личность множественна сама в себе и представляет черты сходства со всякой другой человеческой личностью. Наука возводит это внешне наблюдаемое сходство к единству более общих душевных признаков, и это высшее единство – к высшей еще закономерности, и далее до тех пор, пока не обнаруживаются самые общие, наиболее постоянные законы духовной деятельности. Как материя в химической лаборатории, так в теории познания человеческая личность разлагается на первичные элементы, присущие всякому человеку независимо от его особенностей; получается логический остов духа, критерий истинного знания. Познающий дух есть дух сверхличный, очищенный от всех пристрастий индивидуального чувства, от односторонностей мышления, от количественного разнообразия душевных сил, словом – от всех частных определений бытия.

42. – Так в акте познания до дна обезличивается человек, в содержании знания – мир явлений. Для науки существуют только виды: она равно отрицает реальное бытие личности и в познающем, и в познаваемом. Знание идет от чувственного восприятия к отвлеченному воззрению и от воззрения к чистому понятию. Мир единичных вещей оно истолковывает как систему взаимодействий и строит модель, в которой наглядно представлен механизм взаимодействующих сил; и дальше самый этот механизм оно истолковывает как систему отношений, уже не конкретных и даже не символических, а чисто-идеальных, которые могут быть выражены только на абсолютно-отвлеченном языке математики. В пределе знания мир разрешается в серую массу основных и неизменных элементов; явление есть только своеобразное сочетание их. Явление не реально, не действенно, не самозаконно: реально в мире только движение, то есть нечто такое, что само по себе не может быть ни воспринято чувствами, ни представлено воображением, но только мыслимо. В познающем и в познаваемом равно совлечена плоть; одна зияющая бездна глядится в другую зияющую бездну.

43. – Наука естественна – кто станет спорить против этого? Наука была закономерно порождена потребностью творчества, как сама потребность творчества заложена в человека природою. Но наука обособилась в отдельную державу и зажила буйною, своевольною жизнью. Она была призвана служить творчеству; ради успешности своего служения ей пришлось заняться исследованием своих сил и средств; и, углубляясь, она крепла и ширилась самобытно, питала творчество, но и добывала многое, чего творчество непосредственно не требовало от нее, трудилась усердно и с любовью и кончила тем, что беспредельно опередила все потребности человечества. Наука стала как бы живым организмом со своими особенными законами и нуждами. Утонченность ее приемов, совершенство ее орудий непроизвольно влекут ее к бесчисленным открытиям; и, принося всякое свое открытие в дар своей матери-технике, она форсирует творчество, как подстрекаемое ею творчество в свою очередь до времени развращает человеческий род. Различные способности духа уже не умеряются взаимно в гармоническом строе, но бешено торопят друг дружку своим односторонним и чрезмерным развитием.

44. – Гигантская система современной культуры всецело зиждется на двойственном отвлечении. Отвлечение – специальный метод культуры, другого орудия она не имеет; совершенствуя искусство отвлечения, культура развивается. Она выделила из себя особенный орган отвлечения, науку, и от науки получает уже готовый материал – жизнь обнаженную от всех конкретных признаков, чистую эссенцию бытия; и потому научность – душа культуры. Всего культурнее, то есть всего глубже пропитаны отвлеченностью те сферы жизни, которые наиболее подчинили себя науке.

45. – И вот уже вся людская жизнь приняла новый вид. Подобно болезнетворной бактерии отвлечение распространилось по всему составу человечества и переродило все его органы. В природе отвлечения коренятся две неудержимых тенденции: оно стихийно стремится расширять свой круг, чтобы в пределе стать числом, и оно неустанно делится почкованием внутри самого себя. Куда бы ни проникло отвлечение, оно всюду одинаково действует по этим двум линиям. Всякая сфера нераздельной жизни, где только угнездилось отвлечение, тотчас начинает бродить; отвлечение, разрастаясь и делясь, организует самобытный строй, и вот уже эта сфера автономна, ее творчество почти уже не регулируется всеобщей закономерностью целого, она творит по законам своей специальной техники и загромождает жизнь плодами своего одностороннего и своевольного творчества. Так противоестественно разрослась прежде всего сама наука, орган, вырабатывающий отвлечение, и разделилась сама в себе на бесчисленные дисциплины, умножающиеся с каждым днем; так случилось и с техникой, промышленностью, торговлей, правом. И потому современная жизнь представляет картину болезненного разращения всех органов духа.

VI

46. – Самый страшный нарост на теле человечества – без сомнения промышленность, какою она стала в последние два века. Промышленность по самой своей природе подчинена научному знанию, – техника всегда была посредницей между ними; промышленность развивалась в строжайшей зависимости от успехов науки. Когда же наука достигла своей наивысшей точки и чрез технику передала производству свое величайшее обобщение, тогда для человечества наступила новая эра. С введением машины производство становится всемогущим.

47. – Машина могла явиться лишь тогда, когда наука прошла путь отвлечения до конца, то есть когда удалось понять живую силу железа, угля, воды и их взаимодействие не только как систему механических движений, но уже как систему отвлеченных отношений, выразимую в числах. По всему этому пути расположен ряд преемственных механических изобретений; но машина могла быть построена только на предельном отвлечении – на математической формуле. Машина в своем устройстве олицетворяет абсолютную научность, то есть абсолютную отвлеченность. Самый ход науки, приведший к созданию машины, был не чем иным, как постепенной обработкой человеческой психики в смысле совлечения, отметания ее частных особенностей, засоряющих чистоту наблюдения и обобщения до тех пор, пока не удалось добыть чистейший экстракт духа – неизменную, всеобщую логическую энергию. Дух, так обнаженный, уже беспрепятственно входит в недра естества, потому что первичные движения духа и материи определяются одной и тою же закономерностью. Этот голый механизм духа, эта чистая логическая энергия и действует в машине; от того машина автоматически разлагает природное тело: пред лицом обнаженного духа тварь не смеет предъявлять ни своих личных, ни семейных, ни родовых прав, но и сама покорно обнажает скрытую в ней мировую энергию. Машина стоит между человеком и обрабатываемой им вещью как мощный аппарат отвлечения, переводящий обезличенность человека в обезличенность вещи. Эту чистую логическую силу можно регулировать в ее действии математически точно, ее можно скоплять в одном месте или, наоборот, делить на мельчайшие доли; оттого машина способна вытягивать проволоку неизменной тонины, распиливать дерево на листы тоньше паутины, поднимать тысячепудовые тяжести. Своей безусловной отвлеченностью она раз и навсегда ограждена от вторжений какой бы то ни было личной воли: в рабочем она использует только его родовые свойства, из природного тела извлекает его субстанцию, в своем продукте осуществляет сверхличную идею. Рабочий, природное тело и потребитель стоят пред нею равно униженно как безыменные и безразличные экземпляры своих родов. Сама плод отвлечения, она тремя каналами вливает назад в мир отвлеченность, обезличивая рабочего – трудом, природу – обработкою, потребителя – своим изделием. Логическая эссенция человеческого духа есть яд сильнейший в мире, убивающий безошибочно и мгновенно.

48. – С тех пор как машина воцарилась в промышленности, число вещей стало возрастать с неимоверной быстротой. Мир обезумел, его обуяло бешенство производства. Что ни день, на каждую душу населения приходится все большее количество истребляемых созданий природы и все большее количество человеческой энергии, расходуемой на изготовление вещей. Ежеминутно, ежесекундно на всем пространстве земли миллионы тюков, ящиков и бочек поднимаются на визжащих блоках, тяжело нагруженные поезда днем и ночью грохочут во всех направлениях, пароходы с набитым брюхом бороздят моря, кишмя кишит рабочий люд на пристанях, в рудниках под землею, на складах и заводах, чтобы вырвать у природы мириады тонн живого вещества и переработать его в вещи. Бесчисленные виды созданий, раньше таившиеся под неразгаданными формами, теперь ввергнуты в производство, с тех пор как наука, всюду шныряющий соглядатай, разоблачила их потребительскую или рабочую годность. Подобно тому как если бы кто вздумал получить приплод от дворняжки и волка, чтобы в новом поколении удесятерить злобу домашнего пса, так человек научился сочетать рабочие силы разнородных стихий в чудовищные машины и реактивы, способные молоть железо, расплющивать сталь, разлагать крепчайшие составы. Он обратил в орудия тепло и холод, свет и тьму, падение вод и воздушные волны, он поставил бы на работу все существующее, даже улыбку ребенка и вздох сокрушенного сердца, если бы наука научила его превращать их в орудия, потому что и в них есть энергия, пропадающая теперь для производства. Производству подчинена вся жизнь, так что умный дикарь, пожив среди нас, справедливо заключил бы, что культурные народы, вместо того чтобы жить, заняты единственно очеловечением естества. Недаром именно в наши дни сознанию многих предстало с очевидностью истины экономическое объяснение истории: неверное для прошлых веков, оно теперь почти верно, потому что производство бесспорно главенствует в жизни государственной и международной. Теперь невозможны религиозные войны, угасла буйная жажда завоеваний, умерло честолюбие; внутренняя политика определяется стихийным движением производства, внешняя – заботами правительств о развитии производительных сил страны. Не новых провинций, которые увеличили бы мощь и блеск державы, – теперь ищут новых рынков для сбыта и новых источников сырья.

49. – Потому что производство исказилось в корне и утратило свой природный смысл, превратившись из служебного средства в самозаконное образование. Оно порвало пуповину и зажило самостоятельной жизнью; оно внутри себя выработало свой особенный строй с особенными законами своего существования и развития. На почве отвлечения оно развилось и организовалось, на почве отвлечения и разделилось внутренно на бесчисленные ячейки. Ему уже нет дела до потребностей, которые оно призвано удовлетворять, – оно руководится только своими собственными потребностями и управляется собственными законами. Успехи техники естественно удешевляют выделку, рост производства подгоняет технику, каждая отрасль науки, каждая отрасль техники торопят смежные, рост производства в одной отрасли неизбежно влечет за собою его рост во всех многочисленных сопряженных областях, конкуренция побуждает расширять производство в видах его удешевления, капитал, скопляясь и алкая процентов, ищет себе применения снова в промышленности; и так, в силу ее имманентных законов, в силу тысячи ее внутренних движений, количество производимых вещей растет стихийно, без всякого соответствия живым потребностям, – напротив, уже готовый продукт ищет навязаться потребителю в степях Монголии или в дебрях Камеруна. Производство перестало быть нормальным питанием духа, – оно питает насильственно, форсируя слабую потребность или будя еще спящую. Оно одолевает мир и до времени растлевает человечество.

50. – И прежде всего оно растлевает самого производителя, заменив творческий труд повторением. На заре истории каждая рукотворная вещь была продуктом творчества. Дикарь тратит два месяца на изготовление украшенного лука и полгода на выдолбку чаши, но в этом труде он глубоко осознает себя. Сколько есть в человечестве самосознания, – оно приобретено в творческом труде. А массовое производство – враг творчества, машина по самой своей природе предназначена только повторять с абсолютной точностью. Поэтому ныне производство легко, но и бесплодно; машинный рабочий, без конца повторяя готовый образец, подобен белке, вертящейся в колесе. Теперь один акт творчества приходится на миллиарды повторений; производство уже не учит, а отупляет.

51. – Творчество рождается из неодолимой потребности личного духа воплотить идеальный образ, стихийно зачатый в нем, и чрез то обрести покой. Поэтому творческий труд на всем своем протяжении запечатлен страстным личным интересом: поток чувства, зародившийся в личности, остается личным и тогда, когда, изливаясь наружу, он посредством знания преображает мир. Ступень за ступенью творец возводит лестницу причинностей к лучезарной звезде своей, и каждая упроченная ступень удовлетворяет его в объективной правильности его идеального образа. Сам Мировой Разум ободряет его: «Так: до сих пор ты верно провидел; дальше», – и ликуя, тревожась, страшась, он с неусыпным вниманием ощупью движется дальше ввысь, заботясь только о прочности ступеней да о неуклонном направлении к своей воздушной цели. Нет предела его усердию, его пытливости. Знание в нем – как пожирающий огонь, как боль и радость, совершенно живое и личное; ибо чрез веруемый образ своего видения он ставит на карту не какой-нибудь частный свой интерес, но самую душу свою, ее безвозвратную участь. И ежели его труд венчается успехом, тогда уже нет сомнения: в этом частном случае он верно провидел сущность вещей, они отдали ему свою силу и помощь как сопричастнику вселенской тайны. Отныне он будет смелее доверяться своим видениям, нежели раньше.

52. – Итак, личная заинтересованность от начала до конца – вот признак творческого труда. Предвкушаемая радость конечного успеха распределяется радостью отдельных достижений по всему пути и одушевляет страстным вниманием его последовательные этапы. Таков труд художника. Художник трудится столько же ради процесса творчества, сколько ради результатов своего труда. Если бы его творческие замыслы осуществлялись помимо его личных усилий, как Венера по воле Зевса возникла из пены морской{115}, он проклял бы свой дар и наложил бы на себя руки.

53. – Только творческий труд полон и совершенен, все другие виды труда несовершенны. Есть три типичные формы неполного труда. Труд неполон, когда личная воля трудящегося устремлена не на осуществление творческого замысла, а на цель побочную, по существу чуждую замыслу труда, когда человек трудится, например, ради заработка, или славы, или развития в себе каких-нибудь способностей, или препровождения времени. Чистая форма такого труда – спорт; поэтому в спорте существенная цель труда вовсе устранена: ее заменяет мнимая цель, лишенная всякого реального содержания. Неполон труд и тогда, когда трудящийся осуществляет чужой творческий замысел; здесь цель предуказана извне, и потому одушевление труда поддерживается только радостью частичных достижений. Наконец, еще более неполон труд копирующий, где отсутствует не только изначальный пыл видения, но и радость самобытного осуществления; здесь труд от начала до конца проходит преднамеченные этапы.

54. – В современном обществе всякий труд представляет сочетание нескольких форм, причем, однако, элемент чистого творчества встречается всего реже; даже художник, творя, обычно помнит о славе и деньгах. Но наиболее противоестествен нынешний фабричный труд, соединяющий в себе исключительно все отрицательные черты трех неполных форм. В нем нет и тени личного творческого замысла; при господствующем ныне разделении труда труд отдельного рабочего есть чистое повторение, копирование данного образца, почему он и может наиболее удобно производиться посредством машины. Идеальный образ фабрикуемой вещи, возникший где-то в пространствах, даже целиком не предъявляется рабочему Способы его осуществления также установлены заранее и закреплены конструкцией машин. Таким образом, труд рабочего совершенно безличен как в отношении замысла, так и в осуществлении; и потому весь поток трудовой энергии протекает бесстрастно и вяло. Такой труд чрезвычайно тягостен; ни один человек не стал бы совершать его по доброй воле. Но равнодушный и к цели, и к процессу своего труда, рабочий делает вид, будто он заинтересован своим трудом; интересует же его на самом деле нечто такое, что лишь косвенно связано с его трудом, именно заработная плата. Его личный интерес направлен не по линии труда, а по побочной линии, неудержимо стремящейся разойтись с линией труда; поэтому его усердие ежеминутно склонно превратиться по отношению к труду в корысть и обман. Следовательно, фабричный труд, как повторение ради платы, не только по существу безличен, но еще и эксцентрично-личен – два качества, из коих первое поражает его апатией, второе недобросовестностью. Он полярно противоположен подлинно творческому труду, который на всем своем протяжении есть страсть и пламенная личная преданность, беззаветное самоотвержение, неутомимое прилежание и благоговейная, неподкупная, суеверная честность.

55. – Идеальный образ творческого труда – точно аккумулятор, в котором на время сосредоточилась вся живая энергия личности, без остатка, и труд осуществляющий разряжает, освобождает эту энергию; и потому, чтобы вернуть себе свободу, одержимая личность вкладывается в творческий труд сполна, изо всех сил. Оттого в творческом труде совершается всестороннее раскрытие личности; не только явные силы ее развивают свою наибольшую деятельность, но и вызываются из дремоты к действию силы скрытые, не ведомые раньше самому творцу. Напротив, в фабричном труде личность не расцветает, а глохнет, как заброшенное поле, ее глубокие слои остаются бесплодными и мертвеют. Политикоэкономы не подозревают, какие огромные количества недоданной, невыявленной в мире рабочей силы напрасно пропадают в порабощенной воле трудящихся.

56. – Так в вещах обезличивается не только природа, но и рабочий. А потребитель? – Число искусственных вещей растет неимоверно. Кипит работа на бесчисленных фабриках, миллионы рабочих с быстротой удивительной, с ловкостью фокусников превращают живое естество в вещи. Города и села наводнены вещами, дома загромождены ими; вещи дешевеют с каждым днем, и уже не только богатый, как некогда, но и бедный теперь обставлен их густым строем. Первобытный человек жил среди живых созданий природы: вокруг нас уже ничто не струится, не движется, не цветет; мы окружены исключительно вещами. И этот чудовищный рост производства двояким образом изменил природу вещей.

57. – Живое создание вмещает в своей личной форме несчетные концентрические круги семейства, вида, рода и пр., до последнего, самого широкого круга, который объемлет физико-химические свойства, общие уже всем созданиям. Прогресс техники состоит в том, чтобы научиться использовать в природном теле силы все более широких кругов, погашая в них силы меньших кругов. Надо дробить природную форму на куски все более мелкие, надо разлагать их состав все глубже, ибо чем дальше вглубь естества, тем оно сроднее и послушнее человеческой воле. Оттого в наших вещах почти уже нельзя узнать форму природных тел, из которых они сделаны.

58. – Чувствительна к свету фотографическая пластинка, микрофон слышит звуки в ночной тиши, но более всех аппаратов беспримерно чуток и восприимчив человеческий дух. В необтесанной колоде и необделанной шкуре он яснее ощущает космическое, нежели в крашеной коже и полированной доске; чем больше измельчено и смешано вещество природных тел, тем слабее в нем чувствуется тайна. Из многих потоков, которыми стремится вперед культура, вот один быстрейший: возрастающее обезличение природных тел в вещах. От пищи до тончайших предметов роскоши, вещи, за немногими исключениями, ценятся тем выше, чем бесследнее в них вытравлен облик природных тел. Бедный живет в тесовой избе, одевается в небеленый холст, ест вареные овощи и вареное мясо, а в доме богатого нет голых бревен, его одежда – из крашеных тканей, в его пище мясо и овощи преображены неузнаваемо, и воду он пьет не простую, а смешанную с останками других природных тел, и даже воздух подправляет вокруг себя частицами цветочных трупов.

59. – В вещах обезличиваются не только природные тела и рабочий, – обезличивается и потребитель. Так как каждая особенная вещь требует для себя специальной степени дробления и специального смешения природных тел, то фабрикант, стремясь удешевить производство, естественно норовит изготовлять возможно большое количество одинаковых вещей из однородной массы. А для того чтобы вещь продавалась в большом количестве, она должна удовлетворять большое число людей, то есть необходимо, чтобы возможно многие узнавали в предлагаемой вещи свою собственную преднамеренность и свой образ красоты. Поэтому в современных вещах отсутствуют все тонкие оттенки индивидуального сознания и вкуса; пред ними я – не личность, не единственный, а любой из обширной группы людей.

60. – И вот эти-то вещи, втройне обезличенные, окружив нас плотной толпою, воспитывают нас своим непрестанным присутствием. Живой дуб полон тайны и внушает благоговение. Не мысля знаешь, что он, как царь, – и лицо, и символ. Он стоит пред тобою отдельный, целостный и неповторимый, замкнутый в индивидуальную форму и утверждающий свое личное бытие. И в то же время его вид уводит твое сознание в даль его отдельного преемственного ряда, и чрез него – в беспредельную ширь всеобщего бытия; он учит тебя знать единство вселенной и железную связь ее законов. Эта наука, преподаваемая человеку живыми созданиями природы, есть высшая и нужнейшая из наук, ибо единственная, какую он воспринимает целостным духом. Ее-то не содержат в себе человеческие вещи.

61. – В этом письменном столе еще уцелел некий скудный остаток сил живого дерева, которые человек частью умышленно сохранил, частью не сумел истребить. Волокнистость дерева, его твердость и мягкость, его вес и химический строй – последние, тлеющие угли костра. Их уже ничто не оживит, они неудержимо гаснут, – мы говорим, что вещь изнашивается. Гаснут же они потому, что эта вещь мертва. В природном создании пребывает некий творческий дух, зиждущий и обновляющий создание; в человеческой вещи нет этой зиждительной силы, и оттого она неспособна рождать из себя подобную себе; оттого же между ее частями нет органической связи: ножки стола не выросли из стола; и оттого же, наконец, она неспособна сама регулировать свою жизнь сообразно с изменениями окружающей среды и восстановлять свое равновесие, когда оно нарушено.

62. – Что говорит нам человеческая вещь? Безмолвно созерцая природное создание, мы внемлем гармонию сфер; искусственная вещь, как голос природы, почти нема: лишь еле внятно шепчут в ней последние силы ее организованной формы. Зато громко и уверенно говорит из нее человек. В эту смесь обезображенных обломков природы вложена некая Идея: ей– то подчинены и ею связаны между собою все части вещи.

63. – В человеческой вещи надо различать идею и содержание. Идея вещи всегда проста и рациональна: идея вещи – ее практическое назначение. Идея чернильницы – быть вместилищем для небольшого количества жидкости, идея стены – быть вертикальным ограждением пространства. Напротив, содержание вещи сложно: оно состоит из многих частей, рассудочных и чувственных, но всегда подчинено идее; своими рассудочными элементами оно непосредственно служит идее, то есть повышает годность вещи, эстетическими оно пытается замаскировать наготу идеи, потому что человек бессознательно стыдится своей корыстной рассудочности. Будет ли входное отверстие чернильницы широко или узко, вертикально или наклонно; велика ли ее емкость или мала; дана ли ей форма склянки или чаши, или какая-нибудь другая; сделана ли она из стекла или металла, украшена или нет, – все эти признаки вещи составляют в совокупности ее содержание. Как нет вещи без идеи, так нет вещи без содержания. Но идея – царь и душа вещи; все ухищрения человека бессильны скрыть наглое бесстыдство попирающей содержание идеи. Она одна властно говорит в вещи, и почти только ее слышит в вещи человек. Идея вещи тупа и эгоистична, как гном; она знает только себя и хочет быть только собою. Едва родившись, она уже неподвластна человеку и с злым упрямством отстаивает свою корысть. В богатом воображении человека вокруг нее увиваются и льнут к ней чудные феи, но гном ходит среди них, как плантатор на невольничьем рынке, и выбирает в свою дворню, в содержание вещи, только тех, кто может быть ему либо рабом, либо наложницей. Все содержание вещи – рабы и наложницы гнома-идеи; в его доме из глины, дерева или металла никто не смеет ему прекословить. Оттого красота и не пытается войти в его дом: она любит свободу; к нему идет в услужение лишь ветреная миловидность. У него есть среди челяди старые слуги, с которыми он издавна сжился, – бессменные части содержания; других он меняет часто. Он бережлив и любит порядок, оттого так скучны наши вещи: прямые линии и прямые углы, круг и его части, горизонтальные или вертикальные плоскости, и симметрия во всем. Он большею частью стар, Мафусаиловых лет{116}, но от старости только крепче и деспотичней. Идея вещи ясна и оттого бедна: прямолинейная целесообразность пользы. Назойливо и однообразно твердит нам вещь свою односложную и слишком понятную повесть. В моей комнате все мертво, и из всех вещей смотрит мне в глаза трезвым взглядом рассудок, человеческий – мой собственный рассудок. Они не выводят душу в мировой простор, а замыкают ее в ней самой. Они рассудочностью кормят душу и обезличивают ее своей безличностью.

64. – Некогда человек жил среди живых созданий природы, то дружа, то враждуя с ними, как в родной семье. Теперь их соседство ему несносно, он не любит смотреть им в лицо; надо истребить следы их наружности в человеческих вещах, чтобы уже ничто не напоминало о ней. Но и собственный облик в своей единственности еще страшит его, потому что своеобразие личности – та же стихия; и для того, чтобы вещи были не слишком верными зеркалами, он обезличивает в них и самого себя, насыщая обезображенные останки природных тел образом среднечеловеческим. Оглянись каждый один в своей комнате: все кругом – мертвые и безличные вещи; некуда обратить взор, чтобы он не встретился с глазами гомункула{117}, засевшего в комочке перетертой материи. Работая по способу двойного отвлечения, обезличивая природу чрез обезличение человека, производство, слуга жизни, сделалось ныне ее тираном.

65. – Ибо всякое движение, возникающее в природе, стремится возрастать бесконечно, и природа не ставит ему никаких преград, пока его рост не перейдет некоей таинственной черты. Она поощряет всякую жизнь и, однако, жестоко карает чрезмерный расцвет; она лелеет многое, что, разрастаясь как курдюк, влечет создание к гибели. Так и человек свободен идти до гибели по каждой из открытых ему дорог. Отвлечение, орудийность, производство врождены человеку; но в отличие от всех других созданий он не совсем подчинен власти роковых определений: разум способен наблюдать последствия человеческих дел и по последствиям уразуметь ошибку.

VII

66. – Преображая природу вокруг себя, человек в неисчислимых внешних усилиях неосторожно накоплял внутри себя враждебную силу, порабощавшую его самого. И новый восстал над ним господин, страшнее природных сил: сверхличный, логический разум. Он самодержец, и все сущее – ему лишь орудия, в том числе сама человеческая личность. Человек двояко подвластен сверхличному разуму Ибо, во-первых, человек – и сам явление природы, столь же хаотическое пред очами разума и столь же опасное, как хищный зверь. Темная воля его, клубящаяся чувством, кипящая страстями, поминутно высылает в мир неукротимые желания, которых ни он сам, ни его ближние не могут заранее предусмотреть и учесть. Притом стихия, заключенная в личности, более могущественна, нежели стихии природного мира, так как в своем неистовстве она действует всеми средствами, какими разум вооружил личность для внешней борьбы; и укрыться от нее невозможно, потому что она в самом человеке. Во-вторых, объективный разум может осуществлять свои замыслы не иначе, как волею и трудом отдельных людей; его единственное и непременное оружие над внешней природой – духовный механизм личности. Поэтому человеческая личность подлежит общему закону орудийности: подобно лошади и железу, она должна быть целесообразно обработана для служения. Итак, природный человек, во-первых, опасен для себя и для общества, во-вторых, и вовне беспомощен для себя и бесполезен для общества. Так он вдвойне становится объектом культуры: как стихия сам и как орудие над внешней стихией.

67. – Двойная выучка эта, требуемая разумом, по существу едина: человек должен быть обезличен. Ибо внутреннее устроение личности есть вместе ее орудийная годность; обезличенный дух и сам в себе покоряется законодательству сверхличного разума и родовой силой своею свободно входит в родовые недра других созданий, чтобы познавать и творить. Поэтому всякое нравственное воспитание человека в полной мере своей повышает его познавательную и техническую способность, и, наоборот, отвлеченное знание и техническое уменье целиком превращаются в нравственное самообладание. Все три средства по существу тождественны как подчинение личности объективной норме, закону. Итак, двуединая выучка, которой подлежит человек, может осуществляться тремя способами: моральной дисциплиной, знанием и техникой.

68. – Подобно тому как узурпатор, воздвигнув первоначально шаткий престол, слабой властью своею сеет соблазны, и чем более упрочивается во власти, тем успешнее соблазняет на покорность себе, так разум в личности крепнет каждой своей победою для сугубых побед. Чем больше человек успевает в двуединой выучке, тем ревностнее, по внушению окрепшего в нем разума, жаждет обезличиваться дальше. И вопреки господствующему мнению, в этом деле нет противоборства между волею каждого и волею всех. Каждый отдельный ищет обезличиваться ради собственной выгоды, – иначе его растерзают страсти и он останется бессильным вовне; но не менее важно для него и обезличение его ближних, потому что в обществе все связаны круговой выгодой самообладания и технической умелости. Поэтому общество всячески поощряет обезличение каждого. Из отдельных умов эта готовность вливается в общество, образуя в нем идею непререкаемого долга, и затем удесятеренной в силе возвращается в индивидуальное сознание. В обществе, как и в отдельной личности, поступательное движение разума само ускоряет себя, но ускорением, еще несравненно быстрее возрастающим. Культурное сознание общества со временем все более опережает действительную обезличенность его членов и, опережая, нудит ее своим авторитетом.

69. – Средств обезличения, как сказано, три: нравственная дисциплина, знание и техника. Каждое из этих трех воспитательных средств имеет свое частное назначение: дисциплина – обуздывать чувство, знание – познавать мировые законы, техника – преображать естество; и потому каждое развивается самостоятельно. Но действуя раздельно по целям, все три действуют одним и тем же орудием – отвлечением, и потому их влияние на личность тождественно. Историю человечества можно рассматривать как чередование их господства. Отдельное общество то с ревностью предается прямому воспитанию воли, уча личность смиряться пред велениями веры, то силою обезличения, приобретенной в религиозной практике, быстро поднимает на высшую ступень знание, а с ним и труд, и вслед за тем снова обрушивается на волю дисциплинарным навыком углубленного знания и усовершенствованной техники. Но в подъеме и падении отдельных волн совершается действие общего закона: долг, знание и труд, раздельно воздействуя на личность, преображают ее целостно. Вот почему в преддверии культуры с незапамятных времен поставлена школа, чтобы неокрепшему еще духу прививать двойной орудийный навык – готовность самому терпеть отвлечение и способность действовать чрез отвлечение вовне. Воспитание и образование, сообщаемые школой, тождественны по смыслу; они взаимно питают друг друга и двойной обработкою – дисциплины и знания – тем успешнее обезличивают дух.

70. – Некогда человек был зверь и целен как зверь. Но в первобытной цельности духа забрезжило смутное чаяние совершенства и постепенно разгорелось солнцем в уверенное предвидение предельного совершенства – в религию. Что было в отдельной личности наиболее неповторимо заветного, то предстало как объективный закон; так возникло первое чувство сверхличного долга, первое побуждение личности к самоотречению. Религия явилась первой по времени и самой могущественной школой обезличения; следовательно, обезличение человека началось добровольно и бескорыстно. Но в первых же зачатках религии открылось чудо: бескорыстная покорность нездешним силам оказалась необычайно прибыльной здесь, на земле; обезличение давало чудесную власть над самим собой и над миром. Цельная личность всемирна и никуда не может проникнуть, ни на что воздействовать, даже на самое себя, ибо ей нет ничего внеположного, но все в ней и она во всем; вера же не только погашала в человеке его страстную волю, но этим делала его также способным внедряться в естество; пред обезличенным духом мир раскрывался покорно: познавай и твори! Это было одно из величайших открытий человека – что духовное древо веры приносит осязательные плоды. Невидимый Бог оказывался подателем вещественных благ; отдавая ему свое личное своеволие, человек получал взамен чудесные дары самообладания и отвлечения. Эту связь вещей человек постиг не сознавая; не умел разглядеть в себе колес и приводных ремней, которыми вера перерабатывалась в обезличенность, а обезличенность – в познавательную и техническую умелость, но видел конечные звенья цепи – веру свою и земное благоустройство, – и правильно, хотя наивно, признал между ними причинную связь. Оттого и окрепло в нем сознание реальности Бога. А по мере того как складывалось общество и выступала на вид круговая зависимость его членов, вера становилась всеобщим и принудительным делом, взаимным поощрением всех к обезличению каждого.

71. – Так самое интимное в личности побуждало ее к обезличению; целостный образ совершенства изнутри разлагал личность, чтобы чрез ее дробление осуществляться вовне по частям. На протяжении тысячелетий религия оставалась главным воспитательным средством, учила человека смиряться пред сверхличной волей и тем готовила его для культуры. Преображенный верою, он мог познавать и творить. И настал срок, когда вскормленные ею наука и техника окрепли сами, укоренившись в обезличенном духе; тогда религия стала, казалось, более не нужна. Так мать невольно приближает разлуку, научая ребенка знаниям и умениям, которые увлекут его вдаль. Доныне воля к самообезличению била, как родник, из живого центра, из образа совершенства, теперь наука и техника, оторвавшись от веры, превращаются в аппараты механического обезличения и отвлечения. Этот перелом становится явным в Европе с половины XVI столетия. Могучее напряжение веры в период Средних веков разражается небывалой кипучестью естественных наук в XVI и соответственным расцветом техники с конца XVIII века. Отныне наука и техника самочинны; их уже не движет целостный дух в очарованном восхождении: они сами вырабатывают в личности энергию отвлечения и ею движутся движением самодовлеющим, не вверх к всецелому совершенству, а горизонтально – в пустую даль. Оттого так быстр и безудержен их бег на протяжении двух последних столетий. Но спешат они в силе и славе по давно проторенным путям, и все новое в них – разработка древних открытий. Они были гениальны в младенчестве – теперь они только искусны.

72. – Знание и техника с самого начала устремились по двум путям; один имел целью прямое преображение человека, другой – преображение внешней природы, осуществимое только силами преображенного человека. Таким образом, на обоих путях человеку было предопределено обезличение, там как самоцель, здесь как средство. Человек подлежал той же обработке, какой он сам подвергает природные тела: все личное, чем один отличается от всех, должно быть погашено в нем, чтобы свободно могла проявляться родовая сущность. И культура пошла по этим двум путям: естественно-научное знание и естественно-научная техника воспитывают человека как орудие для внешней цели, педагогика, право, мораль и весь строй общественной жизни воспитывают его непосредственно в нем самом.

73. – Естественно-научное знание призвано, конечно, стать некогда главнейшим воспитательным средством; но до сих пор наука в чистом виде еще слабо воздействует на человечество. Зато она обильно вливается в народную массу чрез посредство законов и учреждений, особенно же чрез труд и технику, кристаллизуясь в производстве, и могущественно воспитывает людей мириадами троякобезличных вещей, потому что созданных обезличенным трудом из обезличенного вещества на вкус безличного потребителя. Главным же наставником человека все еще остается физический труд, неизбежный для большинства. Без обезличения труд невозможен: и по мере того как наука сама в себе, бесцельно и бескорыстно, вырабатывает наилучшие приемы обезличения, – техника перенимает их у нее и тем совершенствуется. Полное насыщение техники научностью достигнуто наконец в машине, которая и есть совершеннейшее из внешних орудий культуры; она обезличивает трудящегося безошибочно и до конца.

74. – Но всех объемлет без исключения и каждого воспитывает поминутно от рождения до смерти та многообразная система, которая имеет своим предметом прямое воспитание человека. Уже первоначальное, целостное обезличение веры таило в себе начатки раздельных человеческих отвлечений, зародыши права, педагогики и морали; и разрастаясь, обособляясь во времени, эти специальные органы еще тысячелетия оставались укорененными в религии, то есть в целостном образе совершенства. Они были им порождены в человеческой воле как орудия его осуществления, и только в строгом подчинении ему был залог их верного действия. Но отвлечение и здесь, как всюду, перерождало самую ткань; оно быстро ширилось и очерчивало свою сферу, одновременно дробясь внутри себя и тем дробя жизнь, пока педагогика, и мораль, и право не оторвались от своего общего корня и не зажили самостоятельной жизнью. С тех пор они сделались язвами на теле человечества. Самодовольные, бесцельножадные, они разрастаются неудержимо и без конца дробятся внутри себя. И так как содержание в них иссякло, – тот живой поток воли, которым питал их образ совершенства, – а остался только самодовлеющий метод, отвлечение как цель в себе, то они отдались в подданство науке, поставляющей непогрешимые рецепты отвлечения для всех людских нужд. Они стали автономны, не служат больше целостному образу совершенства, и потому их махровый расцвет бесплоден. Но, напояясь научностью, они достигают все большего искусства в обезличении человека, в бессмысленном обезличении, которое никуда не ведет, но есть только отупляющая дрессировка его для внешней цели. Так вол, обученный покорности и хождению в ярме, не выше, не совершеннее быка; но он исполняет работу, на какую его дикий собрат неспособен.

75. – В этой сложной воспитательной системе единая задача распределена между многими органами. Из них важнейшие два – власть и деньги. Власть есть начало, скрепляющее всю систему. Власть основана на отвлечении; подвластный рассматривается не как этот, особенный и впервые сущий, а как безразлично-единый в общем составе подвластных. Власть не знает лица: ее объект – родовое в личном. А так как отвлечение есть плод познания, то власть рождается в познании и им же питается. Только знание дает власть над познанным, другой власти нет. И потому, как бы ни были скрыты познавательные корни власти, они всегда существуют; даже Наполеон, попав на Марс, без знания марсиан не приобрел бы власти. То знание, из которого первоначально возникает власть, разумеется, в высшей степени грубо и неточно; оно совершенствуется со временем, и власть, если она правильно сознает свои интересы, естественно вступает в общение с зарождающейся наукой, и ласкает ее, и черпает в ней все более точные методы отвлечения, чем и крепнет.

76. – Но знание, как сказано, двулезвийно; мы познаем родовое в единичном, поскольку в нас самих родовое начало превозмогает личность, и всякое отвлечение есть в сущности самоотвлечение. Поэтому и власть, как основанная на отвлечении, может излучаться только из самоотрешающейся воли, как свет из сгорающей свечи. Первым властителем был не сильнейший, а наиболее способный на самоотрешение и потому наиглубже постигший родовую тождественность многих. Этот закон власти был, разумеется, очень рано угадан людьми. Платон предлагал вручать власть философам, то есть тем, кто в опыте чистого познания более всех людей научился погашать свою личность{118}; но и задолго до Платона царство было у всех народов неотделимо от жречества, потому что непосредственное подчинение божеству обеспечивало в царе наибольшее самообуздание. В первобытном обществе, где личность еще сравнительно цельна, власть зарождается по мере того как знание, труд и вера обнажают в личности род; личное своеобразие выветривается, и из-под него проступает гранитная основа: обезличиваемые познают свою тождественность. Тогда возникает потребность создать планомерный образ совместного существования тождественных; первой формой его является вече. Оно несговорчиво и беспомощно, потому что каждый член его – еще резковыраженный характер. Когда растущему спросу снизу приходит навстречу сверху гениальная самоотрешенность одного, то зачинается царство. Так возникает связь власти и подчинения. Эта связь, по общему закону отвлечения, раз возникнув, самочинно укореняется и растет. Власть уже сама становится могучим средством обезличения, подчинения каждого единым для всех законам, и по мере того как обезличивает, геометрически крепнет для дальнейшего обезличивания.

77. – На этой стадии власть вырабатывает свою механику. Власть по существу формальна и служебна; но кристалл отвлечения здесь, как и всюду, вызывает кристаллизацию всей сферы; и вот начинается расширение и внутреннее деление власти, совершенствование ее техники, гармонизация ее частей. Власть превращается в самозаконный организм внутри нации и приобретает собственную волю, которая есть частью формальная воля ее техники, частью произвол ее носителей. Отныне власть закупорена для циркуляции народной воли и вследствие этой закупорки болезненно разрастается, изнуряя жизнь правовым отвлечением.

78. – Так как властвование и повиновение соотносительны, то власть равно может проистекать либо из самоотрешения правящих, либо из обезличения подданных. На первых порах деятельным началом в союзе является властвование: оно насильственно внедряет в личность родовую волю и тем обезличивает ее. Заодно с принудительными нормами власти в том же направлении работает вся педагогика обезличения, образующая культуру, – религия, знание, техника и пр. Но с ростом общего обезличения центр тяжести постепенно передвигается сверху вниз, из властвования в подчинение. Большинство подданных становится все более однородным, и личность все реже протестует против уравнительного закона, а с тем вместе отпадает необходимость принуждения. Следовательно, насилие не есть внутренне-обязательная принадлежность власти. Власть только до тех пор присваивает себе монополию насилия, пока в обществе много не сломленного личного своеобразия, которое надо отсекать мечом; когда же масса достаточно обезличена, власть неизбежно теряет характер внеположной народу, то есть принудительной силы. Родовая воля в каждом победила личность, и потому каждый добровольно подчиняется общему приговору как велению объективного разума; власть и подданство совпадают: возникает демократический строй, самоуправление.

79. – Деньги – одно из гениальнейших созданий культуры как орудие уравнительное по преимуществу. Рубль двулик, как Янус: он смотрит назад и вперед{119}. В сознании трудящегося рубль есть прежде всего определенный образ прошлого, именно воспоминание о труде, затраченном на его приобретение. В трудовом рубле это воспоминание бывает весьма тяжело, в нетрудовом оно совсем отсутствует; следовательно, в качестве воспоминания ценность рубля есть величина субъективная и переменная. Вторым лицом рубль обращен к будущему как ручательство за осуществление многих желаний. И так как состав желаний и степень их настоятельности совершенно различны в разных людях и даже по времени в одном и том же человеке, то и вторая ценность рубля, обращенная к будущему, очевидно, вполне субъективна. Из этих-то двух переменных складывается общая ценность рубля. Для чернорабочего она равна весу его тяжелого дневного труда плюс вес его насущных потребностей; напротив, в руке миллионера рубль легковесен, так как первый вес в нем отсутствует, а второй измеряется потребностями обычно ненастоятельными. Отсутствие воспоминания в нетрудовом рубле делает то, что даже при равных потребностях деньги легко нажитые издерживаются легче. Наоборот, тяжесть воспоминания в рубле подчас так велика, что вытесняет из сознания ценность рубля, обращенную к будущему. Оттого люди тяжелого труда часто сорят своим заработком или пропивают его, чтобы кратковременным угаром заглушить воспоминание. Здесь покупная ценность заработанных денег так несоизмеримо мала сравнительно с затраченным усилием, что человек презирает ее и топчет ногами, как тот, кто, купив много билетов в лотерее-аллегри{120}, выиграл одну безделушку, которую тут же с досадой отдает детям. Итак, в действительности ни один рубль не равен другому. Но культура отрицает в рубле все субъективные различия и узаконяет в нем вместо бесчисленных реальных ценностей одну неизменную отвлеченную ценность, вследствие чего старая больная прачка-вдова, талантливый и бедный композитор и никогда не трудившийся акционер получают в обмен на свой рубль одно и то же количество хлеба или лекарства. Это страшное дело стало привычным; личность уже до такой степени умерщвлена в человеке, что почти не чувствует боли, когда при каждой трате объективный разум кладет ее на прокрустово ложе и отсекает все то, чем она в данном рубле именно беспримерна: субъективность воспоминания и субъективность потребности. Сердце-то живо и истекает кровью в мир, но разум личности умер или зарылся в ил, не видит, что с этой кровью уходит из личности самая жизнь. Другого назначения деньги не имеют: они – только знак, что личное отсечено без остатка; и символический смысл денег обнаруживается в том, что его носителем может быть безразлично и кусок полезного металла, и ничего не стоящий обрезок бумаги. Мировая деятельность денег колоссальна. Изо дня в день ежеминутно, в миллионах и миллионах отдельных актов, они обгладывают личность, как вороны падаль, – и сами они, и еще более хищные дети их: вексель, акция и пр. Между тем они были изобретены некогда для нужд еще индивидуального обмена. Так и всякий организм общественного быта, возникший для пользы целого, превращается при безудержном росте отвлечения из здорового и нужного органа в болезненный нарост и, непрестанно делясь внутри себя, множит число наростов, смертельно изнуряющих человечество.

80. – Деньги, без сомнения, – самое совершенное уравнительное орудие, каким располагает культура, но и все другие ее органы служат той же задаче. Общественный строй основан всецело на отвлечении; общество отрицает всякую неотчуждаемую личную особенность и признает реальными только состав и механику сил, одинаковые во всех людях. Каждое проявление индивидуальной воли рассматривается в отвлечении от личности, как законченный и объективный факт, и оценивается и подвергается воздействию наравне со всеми однородными проявлениями всех других личностей. Отвлечением действуют две гигантских системы, приводимых в движение – одна властью, другая – деньгами: право и экономика.

По одному или немногим общим признакам государство соединяет в классы или сословия миллионы различных людей и предписывает им одни и те же права и обязанности, высчитанные путем отвлечения. Статьею уголовного закона оно отвлекает от конкретности поступок глубоко своеобразный как по причинам, так и по последствиям, и судит его на основании объективной нормы. На отвлечении основаны труд, торговля и промышленность, все законы нравственности, приличия и моды, даже половая жизнь в виде продажной любви. Человек вплотную охвачен со всех сторон адской тысячерукой машиной: как спастись? Когда ему грозит явная опасность, от голода или холода, от нападения или болезни, – он защищается; но культура изобрела другой способ: она не пронзает личность до дна в одной точке, – нет; но острым ножом отвлечения она снимает с личности почти безбольно каждый раз лишь одну тончайшую оболочку целиком, и не навсегда, а только на мгновение, вот, пока я совершаю это частное действие в общественной среде. Но этих действий так много и способы отвлечения так искусны, – смотришь, твоя личность расточена без остатка.

81. – В бесконечном ряду поколений, все более разгораясь орудийной алчностью, человек исказил свою природу, и ныне он рождается уже готовым для орудийного творчества; его дух перерожден наследственным навыком отвлечения. Здесь он с первой минуты вступает в круг безличных вещей, потом в круг отвлеченных понятий и, наконец, в круг отношений, основанных на отвлечении. Потом школа искусно и долго учит его подавлять в себе непосредственные движения воли и насыщает его дух отвлеченным знанием. Когда же, обученный для деятельности, не для бытия, он выходит в жизнь, она объемлет его хороводом мятущихся призраков, и сам он покорно растворяется в ней. Природу он воспринимает как систему безличных сил; на что ни обратит взгляд, чего ни коснется рукою, все сбрасывает свой лик и являет устрашающий остов рода. Дуб ли растет у дороги, держишь ли камень в руке, – ты тщетно силишься разглядеть собственные черты этого дуба, этого камня: туман родовых представлений застит взор. Но и общество людей сливается пред ним в серую массу. Все их общения орудийны; человек разучился видеть в брате своем целостное и неповторимое, а разложил его, и тем самым себя, на общие признаки. На что мне знать лицо продавца, извозчика, почтальона? – мне нужна в них работа родовых сил. И сам я для них не личность, а объект их воздействия, единица родовой группы. И нет разницы между человеком и вещью: для государства гражданин, для торговца покупатель, для фабриканта рабочий – только экземпляры соответственных видов, как для покупателя товар и для рабочего дерево, которое он строгает. Так изо дня в день мы живем в отвлечении, общаемся не с личностями, но сквозь личности – с их субстанцией, и сами на каждом шагу терпим отвлечение над собою. В этом мире орудийной ярости человек ежеминутно чувствует себя разлагаемым на свои родовые свойства; каждое действие ближнего возводит его на эшафот. Среди неисчислимых отвлечений, совершаемых надо мною, где моя личность? Она растерзана в клочья, ее клюют, как падаль, и продавец, и закон, и рубль, и вещи, окружающие меня. А сердце тоскует и зябнет, потому что сердце живет только личным. Только пол, неугасимо горящий в нас, еще озаряет и греет сближаемых им. Смотри, как вокруг его костра теснятся мужчина и женщина, родители и дети, братья и сестры, как они греют здесь свои холодеющие сердца, как в неверном свете жадно ловят неповторимые своеобразием милые черты! Спеши и ты насмотреться полуослепшими глазами на лицо, любимое тобою! Это – последнее, что ты еще видишь раздельно.

82. – Трагизм человеческой судьбы – в том, что человек поставлен в необходимость примирять два противоречивых начала. Пока личность целостна, она неизбежно воспринимает и всякое другое создание как целостное, как личность, и потому встречает неодолимую преграду в личных волях всего, что ее окружает; то есть, как целостный, человек не свободен. Свободу личность обретает только чрез отрицание и разрушение чужих личностей; но разрушать их она может только разрушая собственную целость. Она становится тем могущественнее вовне, чем более дробится внутренне; в завоеваниях она утрачивает свое сосредоточенное единство, как армия Александра Македонского, оставлявшая гарнизоны в покоренных городах. На выбор даны – либо полнота, непосредственность, природная напряженность человеческой воли, и с ними – ее совершенное бессилие в мире, либо действенное могущество воли, но вместе с хилостью, подрывающей самое могущество. Там изначальная немощь, здесь немощь как неизбежный конец.

83. – Наука есть только проверенное и упорядоченное восприятие, техника учит приемам внедрения, но ни та, ни другая не способны рождать из себя творчество. Для того чтобы был создан горшок, нужны были не только знание свойств глины и умение сделать горшок: нужна была еще идея горшка. Откуда же она? Человек объемлет ряд единичных явлений родовым понятием и ряд других – другим родовым понятием; из двух родовых понятий он образует умозаключение, которое выражает неизменность их взаимного отношения. Владея одним умозаключением или многими разнородными, он знает, но еще не может действовать: для действия он должен обладать по крайней мере двумя умозаключениями, имеющими общий член. Он образовал два отвлеченных понятия: человек и смерть; потом установил постоянство их отношения и получил умозаключение: все люди смертны. Точно так же он из двух родовых понятий: цикута{121} и смерть – образовал второе умозаключение: цикута причиняет смерть. Теперь у него их два; и вот он скрещивает их в их общем члене, в понятии смерти и получает правило техники: соком цикуты можно убить всякого человека. Теперь он не только знает, но и умеет. Однако какое отношение имеют это знание и это умение афинских судей к судьбе Сократа? Пусть себе судьи знают это, как и многое другое, – Сократ пойдет домой обедать. Да: их знание и умение сами по себе инертны, но приобретают жизнь и реально вторгаются в мир – в силу замысла, лежащего вне их и не имеющего по своей природе ничего общего с ними: воля человека сообщает им движение и указывает их движению путь. А воля – это личность в человеке. Только целостная личность движет сильно и по верному направлению, потому что в ней жарко пылает образ совершенства. Культура сама готовит себе гибель, ослабляя и калеча из чрезмерной жадности свою единственную движущую силу – индивидуальное желание.

84. – Мир оживлен, как никогда, гулом и грохотом целесообразных движений полна земля: это ли гибель культуры? Прилежно трудятся миллионы рук, вертятся колеса бесчисленных машин, гениальных машин, с каждым днем все более гениальных; наука шутя посрамляет ум своими открытиями, техника – фантазию; за два века мир небывало расцвел довольством, безопасностью, просвещением. Все это богатство объективный разум нажил усердием своей верной рабыни – личности. Но за долгие тысячелетия личность изнурена самообузданием и трудом. Сам объективный разум, движимый ее же энергией, слабеет с ее угасанием и уже больше не диктует ей новых замыслов. Вся эта кипучая деятельность культурного человечества – уже не страстное творчество, как когда-то, а только виртуозная разработка древних идей и, больше всего, – повторение, несчетное множение. Объективный разум, конечно, издавна предвидел эту опасность и поступал как добрый хозяин, который подкармливает своего переутомленного вола. Вот почему культура никогда не шла одним путем – обезличения, но всегда, с древнейших времен, делала уступки личности, до поры не изгоняла ее из тех убежищ, где она еще сохраняла свою цельность. Так, когда личность построила себе семью, культура одобрила ее выдумку и всей своей властью оградила неприкосновенность семьи: ей было выгодно, чтобы личность набиралась сил в семье. Ей было выгодно, чтобы религия и искусство поддерживали в личности врожденный ей жар, готовность жить и творить, – и она взяла их под свое покровительство и не скупилась на вспомоществование им. И в наши дни социальный быт еще во всех направлениях изборожден стезями, на которых личность сравнительно безопасна, и каждый день культура изобретает или, может быть, разрешает новые средства к частичному ограждению личности, особенно в педагогике и праве. Но все тщетно: логика культуры сильнее ее предусмотрительности. Отвлечение – ее единственный метод; и отвлечением она не может не шириться, и потому неизбежно разлагает отвлечением все уцелевшее в личности, разрушает все убежища цельности, выстроенные с ее же помощью. Только одна есть в мире целесообразно действующая сила: страстное хотение, питаемое образом совершенства; но страсть беззаконна пред очами разума; как же сделать, чтобы подчинить стихию закону, не ослабляя ее? Обезличение человека влечет за собою сперва сумасшествие, а потом и смерть культуры.

VIII

85. – Любовь есть полярная противоположность культуры, потому что любить значит как раз целостно воспринимать чужую личность. Этот образ любимого, напечатленный в тебе, образ ее живого единства, – он твой, только твой; утверждая его, ты утверждаешь целостное своеобразие твоей собственной личности. Неверно говорят, будто в любви человек отрешается от своего «я»; напротив, только любящий в своей любви реально полагает себя и познает себя как неделимое и единственное; только в любви личность неприкосновенна, как в неприступной крепости. Любовь есть высшая школа самопознания, ибо она одна дает человеку полное самопознание, тогда как творчество учит нас знать себя только частично; а познавать себя значит познавать свой образ совершенства. Ты в готовом стуле увидал твой образ более совершенного стула; воплотив этот идеальный образ, ты в стуле, созданном тобою, отчетливо познаешь определенные черты твоего образа совершенства. Художник в своем творении воплощает и делает для себя реальным многие еще туманные черты своего образа совершенства; но только любящий воочию созерцает в любимом весь свой образ совершенства, не расчлененный, не отчетливый в частях, но полный, и именно в силу полноты невоплотимый и невыразимый.

86. – Когда мать, в отсутствии, мысленно вызывает пред собою образ своего ребенка, ее страстное видение как бы ограждает его крепкой стеною и повелевает всем вещам: «Да будут его бытие и целость неприкосновенны!» Этот образ ее ребенка создался в ней глубоко-лично; в его своеобразии она утверждает свое, в его ненарушимости цела ее собственная личность. Люди всегда смутно чувствовали роковую связь между человеком и его зеркальным отражением: в любви эта связь осязательна. Любимый ребенок – зеркальная поверхность, в которой мать видит отраженной себя, так что образ ребенка, живущий в ней, – отражение ее собственного лика. Но любовь – магическое зеркало: в ней реально живы оба – и отражающий предмет, и глядящийся лик, мать и ребенок; и не только зеркальный образ точно воспроизводит малейшее изменение глядящегося лика, но и наоборот, глядящийся лик реально претерпевает всякое изменение отражающего предмета. Поэтому связь любви не призрачна, а совершенно конкретна, действеннее всякой другой связи на земле. Самая очевидная причинная зависимость материальных вещей еще груба и относительна в сравнении с этой связью. Вертикально вращающееся колесо приводом вращает горизонтальное, и переход их вращения можно регулировать микрометрически{122}; но беспредельно полнее и тоньше, с несравнимой и абсолютной чувствительностью переживает мать боль и радость ребенка чрез изменение его образа в ней, который есть вместе ее собственный образ.

87. – Поэтому сладко также и быть любимым. Все общения разлагают тебя, каждое утверждает, как единственную реальность в тебе, лишь родовой признак, тот или этот. Но ты ведь не связка признаков: ты живой и цельный. Оттого томится дух в орудийных общениях, и меркнет в нем его огненный центр, образ совершенства. Только в любящем взоре ты можешь видеть себя отраженным целостно, неразложимой и беспримерной личностью. И какая радость вечно снова находить себя здесь, возвращаясь с людного торжища, чувствовать себя целым в ограде чужой целости, в любящем сердце, которое ради собственного своего спасения собрало и хранит в себе твой расточаемый лик! Так древняя мудрость Египта олицетворила в образах силу любви. Сын земли и неба Озирис – не Человек ли? Его убил родной брат и тело его рассек и разнес во все концы вселенной; не каждый ли день родной брат убивает Человека, рассекая на части? И Горус, в самой смерти рожденный им от его небесной сестры, – не любовь ли, Эрос греков? Горус любящий собирает члены Озириса и поцелуем вдыхает в тело освобожденную душу. Отныне Озирис бессмертен, ибо любовь победила смерть; и отныне всем людям открыта тайна воскрешения любовью, чтобы всякий мог ею воскреснуть и воскрешать.

88. – Кто любит, в том образ совершенства возбужден к действию: либо осуществляет себя чрез любимого, либо, по крайней мере, утверждает себя действенно чрез ограждение любимого; кто любим, тот лишь удостоверением любящего научен знать в себе образ совершенства. Уже и знать себя личностью в нашем орудийном мире – благо. Горе тому, кто не видит себя целостным ни в чьем любящем взоре! Он быстро распадается в мире, ибо, как обручи бочку, так человека изнутри скрепляет ощущаемый образ совершенства. Быть любимым значит уцелеть, не больше; напротив, любящий не только знает себя личностью, но и воплощает свое личное начало, в воплощениях познавая его все глубже.

89. – Половая любовь – по существу не любовь, а лишь природно-орудийное влечение. Но механически сближая двух человек теснейшею связью, она легко и легче всякого другого общения разгорается в любовь. И так как взаимное влечение мужчины и женщины, во-первых, всеобще, во-вторых, неодолимо по силе, то чаще всего любовь, вынуждаемая орудийностью культуры, искони отливается в эту неполную, но всегда подручную форму.

90. – Любовь не врождена человеку; способность и потребность любить возникают лишь в ходе культуры. Человеку, как и всему живому, изначально присущи только две формы восприятия: мимолетное целостное восприятие чужой личности и восприятие орудийное, частичное. Любовь есть не что иное, как углубление мимолетного целостного восприятия, и зарождается она в противовес орудийности, обуревающей человека. Любовь стала нужна по мере того, как отвлечение, первоначально слабое и хаотическое, вырабатывало свои планомерные способы и все искуснее разлагало личность изнутри, как деятеля, и извне, как жертву: тогда человек, ища спасения, научался дольше прежнего задерживаться в своем непосредственном восприятии, то есть научался длительно пребывать в чужой личности, чтобы в ней ощущать себя целостным. Так среди скорби радостная рождалась в мир любовь. И тотчас, подобно малой искре, она разгорелась всем, что есть социального в природе человека: животной страстью пола, материнской заботой, нуждою в сотрудничестве. И в животном царстве пары до времени неразлучны, самка заботится о детенышах, особи соединяются для охоты или самозащиты. Но пары расходятся безвозвратно, едва птенцы оперились – мать покидает их, и в волчьей стае, в муравьиной куче не рождается дружба. Потому что в низшей природе всякое общение личностей служит лишь нуждам рода и с достижением родовой цели автоматически гаснет. Только человек узнал в инстинктивном общении сверхродовой пользы свою личную выгоду и взял в свое ведение природный дар. Не так, как мыслят историки, – не стихийной волею рода созидался в человечестве семейный строй, но сам человек по своей воле тысячелетия учился длить и упрочивать звериное общение, пока не преобразил его в семейный союз, сам строил храмину, где мог бы укрыться от своей неудержимой активности. Природою ли велено человеку жить в пожизненном супружестве? Нет: родовой инстинкт, явственный даже поныне, влечет его к многобрачию. И неугасимая любовь родителей к детям разве не тормозит родовую жизнь, искусственно создав столь долгую продолжительность беспомощного детства, какой не знает остальная тварь? Но самочинная воля личности превозмогла и покорила себе родовую волю. Сам разлагая себя отвлечением, человек уже на заре культуры смутно ощутил могильный холод наступающего Числа{123}, и был миг, когда кинутый волею рода, как столько раз прежде, в объятия человеческой самки, он безотчетно остановил свой взор на ней и она на нем, и оба впервые постигли неизреченную радость знать друг друга единственными и во взаимной единственности ощущать свою отдельную целость. То же чувство познала мать, кормя, как зверь, своего ребенка и с бессознательной корыстью, уже для самой себя, стала длить свои заботы о нем и продлила любовь дальше всех забот, потому что нет большей отрады человеку, как в аду отвлечения утверждать свою нераздельную личность целостным и долгим восприятием чужой.

91. – Непосредственное восприятие говорит встречному созданию: «Ты еси»{124}, то есть вижу, что ты наравне со мною существуешь как личность. Из этой точки выходят два пути: орудийность и любовь. Орудийность говорит в следующее мгновение: «Но твое отдельное бытие – ложь, твоя личная форма – призрак: она должна быть разрушена. Не буди!» Напротив, в любви человек говорит любимому: «Буди! Ты подлинно личность, и будь ею вечно; хочу, чтобы ты навсегда сохранился как личность». Поэтому острие любви направлено против отвлечения и орудийности, разрушающих личность любимого; а ее положительное хотение – чтобы любимый осуществлял свой образ совершенства. Ибо любить значит любить личность не в ее неподвижности, которой и нет (неподвижность вещей – только условная предпосылка познания), но в ее целостном движении, в ее непрерывном преображении: в ее образе совершенства.

92. – Человеку доступна ныне двоякая деятельность: орудийное творчество и любовь. В орудийном творчестве он присваивает себе и целесообразно перемещает частицы мировой субстанции и частично узнает свой образ совершенства по новой форме, какую он дает своей добыче; в любви же, ничего не присваивая и ничего не изменяя, он целостно созерцает и осуществляет свой образ совершенства. Любовью он утверждает свою личность вполне, в орудийном творчестве он разлагает свою личность, чтобы утвердить себя частично. Орудийное творчество неизменно сопряжено с разрушением чужой личности; напротив, любовь паче всего лелеет целость единичного. И, словом, творчество обоюдно разрушает единичную форму, любовь обоюдно охраняет ее.

93. – Ибо жизнь природы есть не только движение, но движение и равновесие вместе. В водовороте неисчислимых движений личность возникает как временное их согласие, как точка покоя, словно природа непрерывно проверяет себя творчеством, равномерно ли совершается развитие ее отдельных сил. Но для того чтобы проверка была показательной, личность должна являть природу в действии, то есть должна уметь жить, должна фактически жить. С тем вместе она перестает быть только зеркалом вселенской гармонии: в своем бытии она становится активным блюстителем и творцом вселенской гармонии. Создав жизнеспособную личность, природа говорит себе: «я здорова»; миг создания – миг ее торжества. Но личности она дает завет: «блюди мою соразмерность», – и только личность преступно дает усилиться в себе одному природному началу, – она подлежит казни. Так личность сочетает в себе покой и движение: она – живое, то есть само себя восстанавляющее равновесие действующих и непрерывно растущих сил. Личность – поистине микрокосм, потому что в ней не только воплощается достигнутое совершенство бытия, но и осуществляется его гармоническое развитие к предельному совершенству.

94. – И потому, созерцая живую личность, ты проникаешь в тайнодействие мира и видишь целостно его созидающееся совершенство. Войди в живую храмину: здесь в миг замрут твои раздельные чувства, ты приобщен вселенскому чуду, и, ясновидя в беспамятстве, ты пьешь неизреченное полное знание. Напрасно ты колышками подтягивал и спускал твои расстроенные струны; но погрузи твой дух в музыку сфер, – она настроит его. Только в личном личное умирает затем, чтобы целостно воскреснуть окрепшим. Входи в личное непосредственным восприятием, входи чаще, гости дольше. Любовь есть то же непосредственное восприятие, но в его предельной форме, – самое страстное и самое длительное восприятие личного как целости; любовью ты глубоко и надолго погружаешь твой дух в тайну творения. Практическая ценность любви неизмерима, потому что любовь – орудие важнейшего для людей познания о мире – целостного познания. Наш разум чрез науку добывает знание об отдельных уже окрепших законах и их немногих соединениях; но только в непосредственном восприятии, и особенно в любви, мы сразу озираем весь строй мироздания, и это целостное знание, тайное и невыразимое, – оно, как общее чутье, добытое в опыте, одно только способно ограждать нас от ошибок в конкретном действии, одно руководит нами из центра. И если заблуждения людские стали весьма велики, то лишь потому, что запас этого общего знания, накопленный в далеких веках, постепенно иссякает.

IX

95. – Непосредственное восприятие достигает своей совершенной полноты в любви, раздельное или отвлеченное знание – в математике. Любовь и математика, Личность и Число – вот два полюса духовной сферы, экстаз и смерть личности, точка ее кипения и точка замерзания. Между ними лежат все бесчисленные ступени отвлечения, лестница между небом и землею, явленная Иакову во сне{125}. Верю: в божественном разуме слиты «да» и «нет», ибо вижу, что природа одновременно утверждает личность и как единичное, и как звено ее рода. Ангелы в сновидении Иакова ходят по лестнице вверх и вниз, потому что они неспособны обнимать, как Бог, единым взглядом и личное бытие, и орудийную безличность твари, но умеют все же восходить и нисходить разумением. Человек давно покинул верхние ступени; он должен научиться снова восходить от орудийности к любви, которая в живом орудии узнает и радостно приветствует брата.

96. – Мои двое детей и цифра 2 – вот полюсы; между ними лежит вся лестница отвлечения: двое детей, два человека и т. д. С каждой ступенью вниз реальная связь между субъектом и объектом слабеет, пока в числе не исчезает совсем. Между мною и цифрою 2 нет отношения; в цифре 2 бытие разрешено, и я с ним: какая связь возможна внутри небытия, поглотившего нас обоих? Пифагор вещим оком узрел внизу бездну Числа; в звучащей струне и во вращении небесных светил он первый из людей угадал математическую достоверность явлений; ему обязан человек своим господством над стихийною силою, потому что он первый узнал и возвестил людям, что измерить число вещи значит уже и овладеть самой волей ее{126}. Но он же, благой учитель, ввел человечество в тягчайший обман, ибо, охваченный головокружением над бездной Числа, он кинул в века ликующий клик безумия, где истина смешалась с ложью: «Мерою и весом мир победишь, ибо Число есть сущность вещей». И соблазнившись о разгаданной тайне, поверил человек и в ложь разгадки; тот крик Пифагора острием своей правды пронзил века, зажигая ложный свет в умах. С тех пор человечество начало планомерно высылать вперед науку, как саперные отряды, чтобы она строила вниз ступень за ступенью, и ныне, спустившись по утвержденным ею ступеням, культурный мир стоит глубоко внизу, спиной повернувшись к вершине. Последнее научное обобщение есть математическая формула, выражающая неизменное количественное отношение между вещами; и, подчиняясь науке, культура обнажила во всякой личности – число.

97. – Но число не содержит в себе сущности, число не знает ее и не хочет знать. Единица есть не что иное, как символ однократного, простейшего, отрешенного от всякой предметности логического акта. Она дает знать зрителю, что в этом месте совершилось или должно быть совершено единичное далее не разложимое действие разума, безразлично, над чем бы ни производилось это действие, как буква а указывает только, что здесь должен быть произнесен звук а. Поэтому единица обозначает любую вещь, явление или событие, какое только может быть предметом такой простейшей логической операции; и математическая формула есть извещение о том, какими группами и в каком порядке должен быть расположен данный ряд однократных простейших логических актов. Числом разум только выражает на своем языке относительное расположение простейших частиц или движений, которые в совокупности образуют явление. Число ничего не изрекает о сущности – оно только воспроизводит закономерность ее бытия. Сущность же мира воплощена в лице, в живом единичном, и потому, чтобы обнять бытие в его целости, необходимо знать и лицо, и число. Если бы мир был навеки закончен и неизменен, как часы, нам было бы довольно изучить его механизм; но мир – машина живая, то есть непрерывно преображающаяся изнутри, мир – безостановочное движение каждого отдельного создания и всех в совокупности, согласованное стремление всей твари к неведомому совершенству. Подобно тому как в катящемся колесе мы различаем, во-первых, его строение и состав, во-вторых, его бег, нераздельный с направлением бега, так и мир не может быть познан отдельно в своей статике или в своей динамике, но только в обоих вместе. Остановив колесо, ты видишь его отдельные спицы и их число, и это есть верное, но еще не полное знание; а глядя на вращающееся колесо, ты видишь его движение и путь, но не видишь его сливающихся в круг частей: вторая половина знания. Так наука раздельно изучает строение и состав мироздания в его идеальной неподвижности, и кто предался науке, тот склонен признавать мир неизменным механизмом и мировую жизнь – дурной бесконечностью повторений. Потому что сам познающий – такое же катящееся колесо: чтобы познать мир в его статике, надо не только идеально остановить познаваемое, но и реально остановиться самому. Только на бегу познавая бегущее, ты можешь постигнуть всемирное движение; только цельный воспринимая индивидуальное, ты в одном акте и знаешь, и живешь. Человек должен быть, как ангелы в сновидении Иакова, не как Иаков, лежащий внизу на камне, но как ангелы, свободно восходящие снизу во врата небесные. Лицо и число нераздельны, единосущны; они две ипостаси сущего; но в лице сокрыто знание, в числе – умение, а ты должен и знать, и уметь. Дикий не знает Числа, и потому не умеет, мы знаем закономерность бесчисленных природных рядов, но забыли лицо – и потому все умеем, но творим без смысла и разумения. Оттого техника, по мере своего приближения к Числу, стремится во всех областях культуры порвать пуповину и стать независимой, так что самодовлеющее умение подчиняет себе и поглощает жизнь.

98. – В незапамятную пору познал человек противоречивую двойственность своей природы. Так изрекает Книга Бытия: человек сотворен по образу и подобию Божьему, но сотворен из праха и возвращается в прах{127}. В целой личности своей – образ Божий, в своих слагаемых частях – безликая общая субстанция; не только личность, но и число, не только число, но и личность. И ты взгляни открытыми глазами, не так ли? Живой и целый, ты в мире один, как Бог: тебе нет двойника; но разложившись в могиле, ты весь растаешь в изначальной материи. И не снаружи облекает тебя живого образ Божий, но каждая капля крови в тебе насыщена им. Ибо весь состав человека и все его бытие во времени, от внешней плоти до глубочайшей глубины духовной, суть только прах и всеобщая закономерность, и нет в нем такого явления, которого наука теперь или позже не сумела бы разложить на однородные единицы первичных движений; но еще и в малейшем атоме живого создания пребывает и действует божественное начало личности.

99. – Наследственная передача признаков телесных и духовных неоспоримо доказывает, что в микроскопической частице семени содержится определенность не только рода, но и лица, отца; так и каждый атом, и каждое проявление живого тела суть атом или явление данной единственной личности. Но именно личное в них навеки неисследимо: его не уловят ни микроскоп, ни химический анализ. Личное в существе и есть его жизнь, и жизнь – не что иное, как всепроникающее, единое в себе личное начало. Личность бесплотна и, следовательно, неизмерима, она и есть единое в мире, не имеющее в себе числа. Она только замысел; но плоть насквозь проникнута этим замыслом в своем строении и бытии; личность действует только чрез измеримое, чрез материю, тело, – только в измеримом и пребывает. Личное начало есть тайна, беспредельное, непознаваемое, а тело – явь, предел, количество: в живом организме предел и беспредельность непонятным образом связаны так, что существуют только друг чрез друга. Нам говорит современная наука, что материальные вещи образованы по законам скорости, то есть числа, из эфира, который сам по себе не материален{128}. Так подтверждается догадка пифагорейцев: в мире нет никакой субстанции, никакой материальной энергии, а есть только многорасчлененный и единый в своих явлениях божественный замысел, да число, чрез посредство которого он осуществляет себя. Может быть, личность и есть только каждый раз особенное соотношение мер, только строй, который в момент своей должной настроенности вдруг вспыхивает во тьме ярким пламенем жизни и горит до тех пор, пока не нарушена его предустановленная соразмерность. Вот почему телесное повреждение погашает личность, или, наоборот, с угасанием личности телесные атомы распадаются. Так воля фабриканта согласует и движет воли всех рабочих, но с его смертью мгновенно развязывается узел и рабочие превращаются в простое сборище людей, которое неминуемо должно распасться.

100. – Оттого жизнь и познаваема, и не познаваема, – может быть бесконечно разлагаема на количественные отношения, и, однако, целиком протекает сквозь самую мелкую сеть закономерностей, как вода сквозь невод. И потому нет ни одного духовного действия, которое совершалось бы бестелесно: самая воздушная греза есть движение телесных частиц и может быть в этом движении измерена количественно; но еще и в малейшей молекуле живой плоти действует, одушевляя ее, нематериальное личное начало. Без него атомы не соподчинялись бы в целостном существовании – в зарождении и росте организма, в его самосохранении и целесообразной деятельности. Организм есть совокупность бесчисленных причинных рядов, но эти ряды подобраны и объединены в своем сотрудничестве некоей идеей – идеей личного предназначения.

101. – В мире нет материи и духа, но вся материя духовна и все духовное воплощено; беспредельное действует только чрез предельное, и всякое проявление предельного исходит из беспредельности. Поэтому движения материи, передаваясь чрез наши внешние органы мозгу, превращаются в ощущение и образ, и, наоборот, бесплотное представление о желаемом чрез посредство нервов и мышц вторгается в материальный мир и изменяет его; так личность перерабатывает материальное в духовное и наоборот. Орган, где совершается эта переработка, есть нервная система животного. Что реально: искра, пролетевшая между катодом и анодом, или возникший во мне духовный образ ее? Чтобы вылепить горшок, равно необходимы кусок глины и идея горшка. Эта идея существует так же реально, как глина, но она невидима, неосязаема, непротяженна: она иной природы, чем глина. И вот, будучи иной природы, как мы говорим – духовной, она входит в глину, которая – природы материальной, и преобразует ее; и каналом ее нисхождения в вещество служит нервная система горшечника. Очевидно, что нервная система сопричастна обеим сферам, то есть и духовна, и вещественна. Будучи сама духовной, она способна воспринимать идеи, и будучи вещественной, она способна действовать в материи, и обратно. Дантист зубчатой иглой извлекает из зуба тонкую кровавую ниточку нерва: взгляни на нее с благоговением: она обрывок той таинственной и священной сети, где совершается тайна бытия. Все измеримое в ней ученый измерит на тысячу ладов и откроет нейроны, электроны; но беспредельность есть жизнь ее непостигаемая, вторая сущность.

X

102. – Если человек в своей орудийной ярости позабыл древнюю правду, если трактует брата своего как организованный прах и закономерность праха, то не малый проступок совершает он и осудится не людским судом: он попирает взаимно – в брате и в себе – верховный закон природы и наказан в самый миг преступления. Как в реке валун обтирается о валун, так взявший себе раба становится рабом его, и чем сильнее порабощает, тем более рабствует{129}. И как господин обыкновенно не видит, что ради частных и осязательных выгод он губит общую выгоду свою, утратив покой и свободу, но видит это вольный сосед его и смеется над ним, точно так культурное человечество ослеплено орудийным соблазном. Распиная природу, сораспял себя ей человек, потому что он и она едино суть и всякое свершение вовне он совершает над самим собою. Но мне жаль не только его, обратившего в прах себя и меня, – мне жаль и поруганную тварь бессловесную и недвижную, все, что, рождаясь как личность, отдано во власть человека.

103. – Есть что-то призрачное в этом зрелище, как лучшая человеческая сила отделилась от человека и зажила в виде его двойника. Отделилось и неудержимо растет раздельное знание, заодно с ним растет техническое умение, и нет им дела до живой души. Необходимое знание! Безграничное уменье! За два века не узнать культуры. Мир наполнился мириадами человеческих созданий одно изумительнее другого. Шутя, почти без усилий, наука все глубже проникает в природу, разглядывает механизм ее сокровеннейших сил и, записав, передает технике математическую формулу закона, в которой и власть над законом. Каждая из вещей, окружающих нас, – подлинное чудо; в самой ничтожной из них, в какой-нибудь пуговице, воплощены неисчислимые познания и гигантское умение, – они заложены в вещь и живут в ней вечно деятельной, но бесстрастной жизнью, мудрые и могучие, но безликие. В этом-то сочетании умной силы с совершенным равнодушием ко всему, о чем скорбит и радуется человек, – в нем последний ужас, лик Горгоны окаменяющий.

104. – В самом человеке естественно родилось отвлечение, которое уже не он, как дыхание, исходящее из его уст; и отвлечение разрослось вне его облаком, которое обняло его, вампиром науки и техники. Все крепче сжимаются объятия вампира, бледнеет и чахнет человек, питая его своею кровью. И не вырваться ему из смертельных объятий, потому что он из недр своих родил своего двойника, сам дал ему жизнь и власть; не вырваться, пока не перестанет безвольно питать его своею кровью.

105. – Чем хитрее и могущественнее становится безличная человечность, тем больше отдельный человек теряет в силе и мудрости. Никогда личность не была так хила, как теперь, в расцвете науки и техники. Жил среди людей человек, слывший недурным столяром; и задумав усовершенствоваться в своем ремесле, он перестал делать шкапы, столы и стулья, но разложил ремесло на отдельные знания и умения и начал учиться раздельно: пристально изучал различные породы дерева и способы их обработки, учился строгать ясень и дуб до полной гладкости, пилить вдоль, поперек и вкось, учился склеивать доски, отделывать и подгонять шипы и по времени достиг во всех частях великого искусства. Годы шли, он все глубже вникал, все дальше дробил мастерство и хотя разучился делать целые столы и стулья, но продолжал совершенствоваться. И понемногу люди начали догадываться, что он потерял рассудок. Он давно забыл цель своего ученья и уже ни о чем не мечтал, даже не радовался своим успехам. Его мастерская была полна идеально оструганных досок, разнообразнейших ромбов, углов и квадратов, отделанных на диво, а он, как одержимый, ежедневно с утра становился за верстак и тупо, с мутным взглядом, пилил, строгал, сверлил и сколачивал бесцельные части, потом ставил конченное к старой груде и машинально принимался за новое. Так современный человек, увлекшись раздельным знанием и умением, позабыл общий смысл своего жизненного дела. Наука и техника были благом для человечества, пока они действовали и медленно росли в строгом подчинении его целостной воле, то есть сущему в нем образу совершенства; и они стали величайшим проклятием с тех пор, как оторвались от почвы своей и зажили легкой воздушной жизнью, головокружительно быстро развиваясь и увлекая за собою изнуренного человека.

106. – Мы ныне изживаем остатки того крепкого здоровья, которое некогда впитали из почвы наши далекие предки, когда они еще своею личностью, как живым корнем, коренились в природе. Они знали невыразимым знанием целое назначение свое, и если их средства были скудны, зато не было ни одного знания или умения, которое не подчинялось бы общему смыслу труда. Наши средства необъятны, но уже не служат делу, которое мы забыли, а напротив, уводят нас прочь, не подчиняются жизни, а подчинили ее задаче своего собственного совершенствования. Тяжкое недоумение томит человека: он не знает, на что ему это богатство знания и умений, он вообще ничего не знает и ничего не хочет. Для чего жить? не хочется жить! В этом чувстве нет логики и нечего ее искать. Воля к жизни – только факт, она бывает сильна, и она может совсем угаснуть. Он еще стоит за верстаком, как тот столяр, и с виду усердно строгает, но в его глазах глухая тоска и зарницы безумия. Вдруг сумасшедший столяр точно проснется, оглянется с ненавистью на кучи своих ненужных поделок и, озверев, начинает яростно рубить топором, и рубит в щепы, пока не искалечит рук; тогда он роняет топор на землю и, сев в углу, беспомощно плачет, так что сердце надрывается слушать. Не так ли безумствовали европейские народы в этой страшной войне?{130} С яростью крушили, топтали, клочьями пускали по ветру созданное такими трудами. Мы думали раньше – они обожают свое достояние; но в них внезапно зажглось неукротимое отвращение к нему; в грохоте сражений был слышен крик человека: «Что мне в богатстве? Мне тяжко, мне больно! все сокрушу!» Может ли человек дорожить тем, что создано хотя его руками, но не личной волей его, а отвлеченной волей человечества? Вещь любит тот, кто родил ее, как сына, из недр своих; любит дикий бедную утварь свою и суеверно почитает чужую, воплощенный образ чужой личности. Дикие ужаснулись бы такого разрушения, остановились бы в самом начале.

107. – Чувства вялы, страсти слабы; бесчисленны вкусные яства, но аппетита нет. Какие небывалые возможности наслаждения, и какая скука! Какие сокровища искусства! Изнемогая в железных объятиях культуры, личность поет свою лебединую песнь, потрясающую и трогательную; она искусством остерегает и пророчит, зовет и плачет. Но зритель тупо стоит пред картиною, не содрогается в нем сердце; пронзительный стих едва ласкает ухо. Ты видел проститутку на улице? Что же, вернувшись домой, ты бился в рыданиях? Ты видел нищенку-старуху в отребье, и свет тебе стал не мил? Ты подумал о себе самом, о своей пустой, однообразной и трудной жизни, и мятежно восстал, вознегодовал на судьбу, разорвал свои цепи? – Все скользит по душе, почти не волнуя ее, – и рабский гнет, и унижение, и уродство, и трубные звуки, и чары красоты. А мысль, где ее жало? Мир полон вечных истин, открывшихся пророкам, истинами полны наши книги и наша память – как царская сокровищница, но истина не вонзается в душу, а лежит подле, как мертвая вещь.

108. – И снова, как встарь, – ибо так было уже не однажды, – явится из диких степей народ-всадник, вскормленный не отвлечением, а сосцами матери-природы, и пройдет на своих неутомимых конях наши страны, сокрушая воли, как ломкий тростник: каждый на коне – кипучий микрокосм; что ни человек, то личность. То будет в человеке победа Божьего образа над прахом, в который мы обратили себя: поистине, праведная победа. Пушки Круппа их не остановят. Разве слабее было оружие великого Египта над гиксосами, или Византии над гуннами?{131} Разве монголы под стенами Вены не смеялись над огнестрельными игрушками Европы? Могучей всех безличных сил ярость личных желаний, жарко пылающий в духе образ совершенства.

109. – Я не проповедую, я только свидетельствую о подлинно сущем. Непременный закон человека – быть и образом Божьим, и прахом. Культура несет в себе свою гибель, ибо какая польза накопить богатство, ежели в накоплении изнемог сам человек? Всякое создание есть и личность, и не личность, цель и средство; всякое совершенно замкнуто в себе – и совершенно растворено в общей жизни, существует самобытно и, однако, существует не для себя. Не плачет ли сама природа, когда, поцеловав рожденную ею плоть, бросает ее в кипящее горнило, как мать, посылающая сына на ратное поле? Еще в огне сражений природа окружает свое дитя заботою и любовью, крепит его пищею и помогает отражать удары. Но и враг – ее же дитя; горе, горе! Когда голодный волк вонзает зубы в горло ягненка, скорбит ли душа мира или ликует? – Скорбит и ликует в одном чувстве, какое недоступно человеческому сердцу, и торжествует с победителем.

110. – Культура затмила наш разум, приучив нас видеть во всех созданиях, от камня до человека, только средство, вследствие чего человек и самого себя сознал средством, а сознав, и стал им: стал орудием культуры. Но я не средство; по воле создавшего меня я – и средство, и личность, только в двойном бытии я исполняю мой закон. Не исцелится человечество, больное культурой, пока не исполнит и второго своего назначения, пока не сознает себя человек, как незаменимую ценность, как временно-конечную цель творения. А сознать в себе личность значит окрепнуть как личность, а личность крепнет только в личном и целостном восприятии, и более всего – в любви.

111. – Этот верный путь издревле угадывали сердцеведцы всех времен, основатели религий. Не благодушной мечтательностью звучал их призыв, но так же существенно, как старший говорит ребенку: «Строгай от себя, иначе порежешься», так они остерегали людей: «Люби ближнего твоего и всякую тварь. Отвлечением ты низводишь себя в прах, и только любовью можешь утвердить себя, как образ Божий, среди разлагающего отвлечения». Призыв к любви – самый трезвый, самый практичный, самый мудрый совет, какой можно дать человеку. И люди всегда понимали это. Кого признают величайшими благодетелями человечества? Кому воздается наибольшее поклонение миллионами душ на протяжении тысячелетий? Тем, кто открыл человечеству врачебную силу любви: Христу и Будде. «Знаю, что так, хочу любить, хочу уцелеть, и от глубины сердца благодарю тебя, указавшего мне путь спасения»; и изнурялись в напрасных усилиях любить, не понимая того, что любовь есть наивысшее самоутверждение личности, венец, а не начало, что невозможно живущему шесть дней отвлечением в седьмой полюбить, что расцвесть любовью может только душа, окрепшая в непосредственных восприятиях. Разве скажет кто горбатому: «выпрямись!» – Столько же пользы сказать современному человеку: «люби!» Оттого были тщетны горячие молитвы верующих, скорбь и раскаяние сокрушенных сердец, великие жертвы девятнадцати столетий. Нельзя личности остаться целою и способною любить в испепеляющем огне культуры; нельзя человеку безнаказанно предаваться самораспятию отвлечения. Замедли бег! Кругом тебя, что ни явление, то личность, и каждая личность – целебная купель. Погружай твою личность в личное! Виждь и внемли!

112. – Первобытный человек и человек культуры равно далеки от совершенства. Руссо был неправ, когда проповедовал культурному миру возвращение к первобытной простоте{132}. Дикарь, погруженный в природу, действительно черпает в ней верное и полное знание: в нем глубоко напечатлен целостный образ совершенства. Поэтому он страстен и ярок в своей душевной жизни, и каждое чувство его, каждая мысль существенны, как боль телесной раны. И оттого, что в нем целостен образ совершенства, он, с одной стороны, сумел выразить первую мысль о Боге, с другой – безошибочно угадать направление, предназначенное человеку, и проложить начала всех путей, по которым доныне идет культура. Это он в своем безотчетном знании узнал, что тьма и холод – неправда мира, а правда – свет и тепло, и потому сохранил и раздул случайную искру огня, чего не сделало ни одно животное; это он понял, что пространство, разделяющее тела, – недолжное в мире, и изобрел стрелу и лодку, чтобы превозмогать пространство. Но он знает еще почти все природные создания только как личности, в каждом из них видит образ Божий, и оттого обожает каждое; оттого же он и сам для себя неприкосновенен. Правда же в том, что создание есть и образ Божий, и прах. Дикарь только немногое в природе опознал как прах, как орудие, и оттого, верно осуществляя образ совершенства, осуществляет его робко и медленно, потому что образ совершенства познается в нераздельном, но осуществляется чрез раздельное, чрез орудийность. Напротив, культурный человек знает все создания, как прах и орудия, и потому на диво искусен в осуществлении, но почти вовсе не знает личного в мире. Образ совершенства в нем тускл и бледен; отсюда и общие заблуждения культуры, и призрачность, бесстрастие, вялость личного духа.

Недаром люди издревле видят в художниках существа высшего рода, как бы норму свою: спасение человечества в том, чтобы совмещать целостное и страстное знание со знанием раздельным, холодным, подобно тому как художник сочетает в своем труде вдохновение с целесообразностью средств. Во все времена среди людей возникали учители двух родов: одни учили общей мудрости жизненного дела, другие – частным приемам труда; и хотя изобретение паровой машины и прививки против бешенства бесконечно увеличили их материальную силу, а в писаниях нет никакой осязательной пользы, народы с большей любовью хранят память о Руссо и Толстом, нежели о Уатте и Пастере. В почестях, воздаваемых мудрецам и поэтам, есть трогательное противоречие. Понятна благодарность культуры Уатту, так могущественно двинувшему ее вперед; но Руссо и Толстой, Шекспир и Пушкин разве не противодействовали ей, принципиально восстановляя личность против культуры, как первые двое, или увлекая личность с орудийного торжища на горные вершины, как вторые? Или сам объективный разум коварно позволяет личности подкармливаться правдой и поэзией, потому что ему пока еще нужен личный почин, и в наше время поэзия, сгорая в душах, подобно углю гонит колеса культуры?

113. – Я есмь я и ничто другое в мире, потому что предмет, находящийся в одной точке пространства, не находится ни в какой другой точке его, и мгновение исключает вечность. Я не все, не везде, не всегда, но только вот этот, здесь и сейчас. Мое бытие исключает всякое иное бытие. Я – отдельный атом мироздания.

Но я пребываю не иначе как в суждениях и желаниях. Всякое мое суждение исключительно, как я сам. Говорю ли я: это стол, я тем самым утверждаю, что этот предмет – ничто другое; говорю: этот стол желт, и тем отрицаю в нем черноту, белизну и все остальные цвета, кроме желтого; мое «да» – крохотный островок в необозримом океане «нет». Точно так же мое «хочу» есть хотение этого и потому исключает все другие предметы желаний.

Итак, в каждый отдельный миг я всем моим бытием и каждым его проявлением осуждаю на смерть все существующее, кроме двух частиц его: меня самого и предмета моего суждения или желания. Я говорю миру: «Сгинь, пропади, для того чтобы я уцелел!» – но один я не могу уцелеть; я должен унести с собой и спасти еще хоть одно создание: предмет моего суждения или желания. Один я не могу уцелеть, как я никогда и не существовал один. В каждое мгновение жизни я нераздельно слит хоть с одним атомом, который – не я, и чрез него – со всем мирозданием, ибо и он таков же. Без мироздания я не мог бы ни возникнуть, ни жить, и всякое мое «да» или «хочу», как остров, рождается из мирового единства и покоится на лоне его. В горшке соединены две субстанции: ком глины и идея горшечника. Ком глины подчинился идее, но ведь и она подчинилась ему: из глины ты можешь создать только глиняное, и даже из малого кома ее не создашь большого горшка. А подчинились они друг другу потому, что оба они – ком глины и идея горшка – равно единичны, единичное же не есть истинная сущность: оно не содержит в самом себе причину и основание своего бытия, но возникает из другого, другим поддерживает свое существование и от другого приемлет смерть. Истинная же сущность одна в двух видах: мир, как единство, нераздельное в пространстве и времени, и образ его в человеческом духе, образ совершенства. Жизнь – согласие противоречий.

Жизнь – ни предел, ни беспредельность, ни единство, ни множество, ни покой, ни движение, ни тьма, ни свет, но то и другое вместе и одно в другом, потому что жизнь есть всеобщее в единичном. Оттого любовью человек исполняет естественный закон, ибо любовью «я» растворяется в «не-я» и в то же время наиболее ограждает свою отдельность. Любовь есть полнота жизни, реальное согласование противоречий: в пределе беспредельность, в двойственности единство, покой в движении и свет во тьме.

Нам даны три обители, не разделенные стенами. Первая наша обитель – чистое бытие или бытие личности в ней самой – в ее тройственном образе совершенства. Здесь нет раздельности и потому нет ни любви, ни вражды; здесь тьма и единство тьмы.

Вторая наша обитель – действенное бытие, где личность насыщена числом, единство – раздельностью. Здесь, в сумерках, протекает наш век. В каждом действии я должен смешивать лицо и число и, значит, должен решать – в каких долях? Мудрость наших дней благословляет науку за то, что она освободила человечество от страха пред произволом божества. Да, соблазн был велик. Лицо страшно; оно – оболочка, которой прикрыта пучина. Какие внезапности таятся за ним? Его даже нельзя разглядеть: подобно огнезарному солнцу, оно слепит глаза стрелами своих лучей. А число безопасно, отчетливо видно, и за ним нет ничего. Оттого человек и предался числу, погряз и изнежился в нем, почти отвык от страстной и суровой жизни, как в Капуе воины Ганнибала{133}. Но горе тому, кто выбрал себе в удел число. Ибо вот уже разверста третья обитель, готовясь поглотить тебя: третья обитель – смерть, царство Числа, где в ровном мертвенном свете все раздельно и все – вражда.

Комментарии

Печатается по тексту: Гершензон М. О. Тройственный образ совершенства. М., 1918. Фрагмент «О ценностях» ранее публиковался в сб. «Ветвь» (апрель 1917). Составитель В. В. Сапов.

Основной философский труд Гершензона остался незавершенным. Публикуемый текст представляет собой первую часть задуманного автором исследования. Фрагменты второй части находятся в архиве М. О. Гершензона, хранящемся в Российской государственной библиотеке. Об этой второй части «Тройственного образа совершенства» дает представление следующий отрывок из статьи Т. М. Макагоновой (указания на единицы архивохранения при цитировании опущены): «К моменту издания ч. I “Тройственного образа совершенства” Гершензон приступил к работе над ч. II исследования. В архиве сохранились подготовительные материалы и автографы окончательных редакций отдельных глав неопубликованного труда. Одна из глав имеет авторский заголовок: “Мир иной”. Систематизируя рукописи, М. Б. Гершензон оставила на л. 1 этой главы помету, синим карандашом: “В рукописи не нумеровано, как бы отдельная статья”. Под “миром иным” Гершензон имеет в виду иллюзорные представления людей о творчески преображенной действительности. В его же трактовке, художественный образ – это “свет и перспектива”.

Ч. II “Тройственного образа совершенства” афористично определяет основные философемы гершензоновской системы совершенствования. “Правильно улучшать мир может лишь тот, кто улучшает его не из своей статики, а из своей динамики, то есть руководясь одновременно и образом своего лучшего ‘я’, ибо только в себе человек познает бесконечность совершенствования”. В книге находят место и историко-философские наблюдения Гершензона: “Мое воспоминание о прошлом и мое представление о будущем равно суть образы, созданные по моему образу и подобию, и контуры их, видимые мною, равно объемлют неисчерпаемые глубины…” Определяя “меру вещей” состоянием человеческого духа, Гершензон рассматривает “историю культуры” как “эволюцию расстояний между личностями”… Гершензон видит в биографии того или иного лица «лишь перечень внешних средств», благодаря которым могла осуществиться заложенная в человеке идея. Этой четкой и краткой мысли Гершензон дает полное развитие во фрагменте ч. II, начинающемся словами: “Каждый человек носит в себе план своего назначения”. Исходной величиной всей философской системы Гершензона становится “отдельная личность”, возвращение к которой он считает необходимым.

Один из фрагментов ч. II “Тройственного образа совершенства” начинается словами: “Подобно тому, как изучаемые наукою отношения между вещами существуют в действительности”. Здесь уточняется философское определение “тройственного образа совершенства”: “… он объемлет самую личность – в образе лучшего ‘я’, мир – в образе ее полного благополучия или ‘счастия’”. Гершензоновский образ совершенства учитывает воздействие объективных и субъективных факторов. На знании действующих в обществе законов зиждится и его “предвидение мира”. В указанном фрагменте Гершензон останавливается на принципах относительности, “знаках условности”, неотторжимых от кантовских формализованных утверждений о мире. Эти “знаки условности” напоминают, “что в действительности мы ничего не можем знать о мире, каков он есть, и всякое наше утверждение о нем есть лишь утверждение о том образе, каким он выражается в зеркале нашего духа”. Фрагмент рукописи заканчивается словами: “…чистая картина предельного совершенства подменяется картиною рая, где праведники получают награ…” Его заключает черновой автограф другого фрагмента, находящийся на грани смысловой стыковки: “…ду, и соответствующей картиной ада, где грешников ждет наказание”. Ниже на листе обозначена очередная главка: “Если изложенная здесь гипотеза верна” (Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона. (По материалам архива) // Российская Государственная Библиотека. Записка Отдела рукописей. М., 1995. Вып. 50. С. 98–99.)»

Мир иной[2]

Пусть поэты воспевают мечту, воздушный чёлн, на котором душа по воле своей ускользает из земной юдоли, – я хочу сложить хвалебное слово воплощенной мечте, всемирному чаянию лучшего мира. Между осязаемой землею и веруемым раем, тоскою и мыслью лучших душ на протяжении времен создан тоже целый мир – мечтаемый мир свободы, правды и блаженства, и самый лучший рай верующих – не что иное, как образ этого лучшего мира в едином целостном видении. Кто был первый из людей, ощутивший в себе мечту о лучшем мире, первый на заре человечества, кто, ощутив ее в себе, направил свой внутренний взор на этот воздушный образ, столь ослепительный и вместе так глубоко интимный и личный, как дитя своей матери, и силился вглядеться, и ловил его черты, и сердце его было полно такой сладкой грусти? Тысячелетия спустя мы так же влечемся к этому образу с безнадежностью и любовью, так же знаем, что он – только призрак, но помимо сознания непреложно чувствуем его как подлинную действительность. Чем сильнее дух, тем осязательнее и раздельнее в нем образ лучшего мира; и так пламенно бывает это видение, что нет воли сохранить его в себе: уста спешат поведать людям, что предстало душе, – чистое безумие для трезвых, но для самого безумца – уверенное свидетельство о стране, которую он посетил; и эту уверенность безумного повествования люди назвали вдохновением пророков и поэтов. Они не верят в лучший мир, пророки и художники: они видят его, если не так же четко, как мы видим глазами, зато каким-то таким не-чувственным зрением, которое имеет свойство внушать видящему ни с чем не сравнимую уверенность в реальности виденного. Тысячи лет лучшие из людей неутомимо строят мечтаемую обитель, и вот она в главных частях уже готова, и все еще лучшие в каждом поколении, едва созрев, восходят из леса и трудятся до своей ночи, чтобы достроить ее. Или, может быть, мечта ничего не создает, но только медленно и по частям раскрывает некую сущность, искони, но скрытно знаемую человеком, так что сущее, но до времени незримое становится все яснее видимо?

Эта наша жизнь, на плоскости земной, так грустна и тесна, что если бы мы были осуждены жить только в действительности, счастливейшие из нас предпочли бы добровольную смерть. В самом счастии – никакой обеспеченности и, еще хуже, тайная горечь его, эта неистребимая мысль: вот есть счастье, через час его не будет, и все оно – только призрак, пустота, самообман. И скорбь, подстерегающая нас на каждом шагу: вероятность болезней, возможность лишений и несчастий, неизбежность смерти в неизвестный час, вся неверная и жалкая участь человека, которая такова, что если кто вполне сознает ее, ему уже не спастись от безнадежности. Оглянешься кругом, и ужас давит сердце. Эта армия рабочих в однообразном, тупом, тяжком труде, в темной и грубой жизни, в мучительной нужде; жестокость людей, жестокость судьбы, старухи в отрепьях без пристанища, ребенок в непосильной работе, дети, плачущие от голода, матери, беспомощные накормить их, мать, похоронившая свое дитя и шальная от горя, мать над постелью тяжко больного или умирающего дитяти, эти бесчисленные насмерть раненые души, эти измученные, истерзанные, обезображенные тела и вся боль взаимного непонимания и равнодушия, весь ужас рокового неравенства, несправедливости судьбы и людского пристрастия, рабство во всех его формах, унижение и униженность, постыдное, хотя невольное уродство человека, – словом, все, что терпит человек, так что кажется даже чудом, как он может это стерпеть, не разбив себе голову о стену. Любая больница, если внимательно подумать о ней, любая вещь, изготовленная человеческими руками, любой прохожий на улице – вглядитесь, подумайте пристально: разве можно удержать слезы? Счастливых и спокойных так мало, и, вы знаете, их покой обыкновенно куплен ценою чужих страданий; а оглянешься на себя – столько причин справедливой тревоги, а главное – такая скука, такое рабство! Скучно вставать каждый день, умываться, одеваться и застегивать пуговицы, скучно есть, и, главное, скучно до отчаяния быть невольником своей природы. Я не могу не дышать и не есть, не могу ощущать сахар иначе как сладким и лед иначе, как холодным, как всякий другой человек; я – не я, не единственный, я раб во всем, я только исполнитель природной инструкции, одинаковой для всех, и ни в чем не могу уклониться от этой инструкции, в которой мне, однако, так многое не нравится, кажется глупым или обидным. Почему я должен терпеть пространство, почему мне нельзя во времени возвращаться назад? Зачем эти гнусные отправления тела, это мерзкое жевание, когда в отверстие тела вкладывается кусок пищи и там в слюне мнется, мокнет, обращается в кашицу? Зачем ночь крадет у меня свет? Зачем я обречен на болезни, на душевную боль, на смерть? Зачем все живое обречено с такими усилиями добывать себе пищу? И наконец, зачем мне дан разум, чтобы вдесятеро более страдать и сверх того еще сознавать унизительность моей обреченности?

Вот я поднимаю взор от земной поверхности, и вижу: как город в воздухе, как висячие сады Семирамиды, стоит недвижим иной мир, весь в прозрачном тумане розовой зари, – тот же земной мир, но волшебно преображенный. Как нет в природе прямой линии и точного круга, но человек нашел в своей душе их образы и вынес их наружу; как нет в природе гармонического аккорда, но человек расслышал его возможность среди природных звуков и осуществил его, так человеческая мечта познала в видимом мире мир невидимый, и пророки, поэты, художники описали нам этот невидимый, но подлинно-сущий мир. Послушайте простейшую песенку; в ней природные звуки чудно преображены: это естественные звуки невидимого мира. Пропорциональность, воздушность, изящество архитектурных линий так же реальны, как камень и металл, из которых построено здание, но откуда они? Их нет в природе. Реальный образ, воспроизведенный поэтом, всякому знакомое чувство, выраженное в сонете, музыка слов и созвучие рифм, – это не здешний дневной свет, не здешние черты, не природные звуки: это свет и перспектива, очертания и мелодии другой природы, не нашей.

Ключ веры{134}

I[3]

Кто хочет понять человека и себя самого, должен бросить лот в самую глубокую идею, какую создал человеческий ум, – в идею Бога. Она поразительна в целом, как предвосхищение после дней, единой мирообъемлющей истины, еще и теперь смутно брезжущей пред нами; трудно понять, какой опыт открывал полудиким людям тайну вещей, казалось бы, вовсе недоступных чувственному познанию. Но еще несравненно загадочнее самой идеи – те образные представления о божестве, в которых она воплощалась. Откуда почерпнул еврейский народ свое подробное и точное знание о творце и владыке вселенной, изложенное в Библии? Бог обрисован здесь чертами столь смелыми и вместе простыми, что по сравнению с ним любой образ, созданный воображением даже гениального художника, кажется искусственным и скудным. Биография еврейского Бога – несомненно самая полная, самая ясная и точная биография всякого Бога; я хочу рассказать, как в образе ветхозаветного Иагве{135} жил, страдал и совершал свое мировое дело всеобщий Бог человечества.

II

Что с первого взгляда поражает в ветхозаветном Боге, это противоречивость его существа и явления. Он реальнее всего сущего, ибо он источник и причина всякого бытия и всякого действия, совершающегося в мире. Он живет и действует как личность. Но, в отличие от всех других существ, он совершенно недоступен восприятию внешних чувств; он абсолютно реален и, однако, абсолютно умопостигаем. Его нельзя видеть; кто пытается увидеть его, того он поражает смертью (Исх. XIX 21, 24; XXX 20){136}. Моисей только слышит его голос из тернового куста (Исх. III 4, 5). Он окутан мглою; книга Исхода рассказывает: «Народ стоял вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог» (Исх. XX 21), и Соломон, молясь при освящении Храма, говорит: «Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле» (3 Цар. VIII 12–11; Паралип. VI 1). Иов знает:

«Вот Он пройдет предо мною, и не увижу Его; пронесется, и не замечу Его» (Иов IX 11). Моисей завещает народу: «Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на Хориве из среды огня» (Второз. IV 15). Поэтому всякое подобие его, которое попытался бы создать человек, будет ложью: «Не сотвори себе кумира»{137}. У него нет даже имени – его можно называть только описательными именами, как Владыка или Сущий{138}. Он подлинно есть и, однако, не занимает никакого места в пространстве; он ярко и определенно индивидуален, но у него нет фигуры и лица. Итак, кто же он?

Твердо установлено одно, что Бог по своей природе – огонь. Ветхий Завет изображает различные состояния Бога как различные виды огня. Моисею Бог является в пламени, объявшем терновый куст; это был как бы эфирный огонь: куст горел, но не сгорал (Исх. III 2){139}. И все-таки он – подлинный огонь, тот самый, которым горят дрова на земле. Распаленный гневом, он извергает пламя, дым и горящие уголья. Книга Чисел (XI 1) рассказывает: воспламенился гнев Божий на Израиля, и возгорелся у них огонь Господень и начал истреблять край стана{140}; но Моисей помолился Богу, и огонь утих. В 17-м псалме читаем: «Разгневался Бог; поднялся дым от гнева Его и из уст Его огонь поедающий; горящие уголья сыпались от Него»{141}. Он пышет жаром окрест себя; Дебора поет: «Горы таяли от лица Господа» (Суд. V 5), и эти слова повторяются в Библии много раз – в псалмах, у Исайи, у Михи{142}: горы тают от лица Господа, как воск от плавящего огня, как от кипятящего воду (Псал. 96, 5; Ис. LXIV 1–3; Мих. 1-4). Все эти речения – не метафоры; в них употреблены слова, которыми именуются обыденные физические явления: esch – огонь, и nomoss – плавить, таять. Бог по существу огонь и бытие его – горение; на Синае он является народу в огне: гора вся дымилась от того, что Бог сошел на нее в огне, и восходил от нее дым, как из печи (Исх. XIX 18). Когда Бог хочет засвидетельствовать пред людьми свое присутствие, он является в виде самопроизвольного огня. На вопрос Авраама: «Владыко Господи, по чему мне узнать, что я буду владеть ею <этой землею>?»{143} – Бог велит ему привести телицу, козла, овна и рассечь их; когда же солнце зашло и наступила тьма – «вот дым как бы из печи и пламя огня прошли между рассеченными животными» (Быт. XV 17). Моисей предупредил народ: сегодня вам явится Господь, – и вот как это произошло: сжегши часть жертвы, Аарон остальную часть оставил нетронутой на жертвеннике, потом вместе с Моисеем вошел в скинию собрания, и вышли, и благословили народ; в это мгновение вышел огонь из Господа и сжег на жертвеннике все сожжение и тук; и видел это весь народ (Лев. IX 23–24). Точно так же, когда Бог явился Гедеону и Гедеон усомнился, подлинно ли с ним говорит Господь, – Бог согласился сделать ему знамение. Гедеон принес мясо козленка и опресноков и положил принесенное на камень; тогда Ангел Господень, простерший конец жезла, который был в его руке, прикоснулся к мясу и опреснокам, и вышел огонь из камня и поел мясо и опресноки (Суд. VI 21). Илия сделал больше: соорудив жертвенник и выкопав ров вокруг него, он велел народу трижды лить воду на жертвенник и на жертву, пока ров не переполнился водою; затем он воззвал к Богу – и ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение и дрова, и камни и прах, и поглотил воду, которая была во рве (3 Цар. XVIII 38). Тот же «огонь Господень» пожрал 250 мужей, поднявших мятеж против Моисея в пустыне (Числа XVI 35).

III

Итак, Бог Ветхого Завета – скорее стихия, чем существо: бесплотный, безликий, огнедышащий, огненный Бог. Таков он еще в видениях Иезекииля: «И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри его вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние вокруг него» (I 27 и VIII 2). Между тем ему как бы от природы присуща потенциальная форма воплощения, притом всегда одна и та же: когда обстоятельства требуют, он принимает вид ангела, неизменно в человеческом образе. Можно сказать, что в нем скрытно пребывает человеческий облик; он по сущности не имеет или по своей воле не хочет принимать другого плотского облачения, кроме наружности человеческой. Оттого и сказано: «Сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его»{144}. Ветхий Завет многократно повествует о явлении Бога людям в человеческом образе ангела. Особенно поучителен наивный рассказ Книги Бытия (гл. XVIII) о благовестии Аврааму, где Бог является в виде трех мужей и, однако, говорит как один – как Бог, и Авраам обращается к ним с речью то как к одному, к Богу, то как к троим. И в дальнейшем рассказе – о посещении Богом Лота – без различия чередуются: «те мужи» и «ангелы», а Лот говорит к ним как к одному – к Богу: «вот, раб твой обрел благоволение пред очами твоими» и т. д. (Быт. XIX). То же смешение в рассказе о признании Гедеона: тот, кто явился ему, именуется то ангелом Божьим, то Богом, и Гедеон называет его Господом (Суд. VI 11–23). Так и Агари является ангел в пустыне – и говорит к ней как Бог: «Умножая умножу потомство твое», и она знает, что с нею говорит Бог (Быт. XVI 7—13). Матери Самсона предстал ангел Божий, и она рассказывает о его явлении мужу так: «Человек Божий приходил ко мне, которого вид, как вид Ангела Божия, весьма почтенный» (Суд. XIII 6). Иисусу Навину Бог явился в виде человека с обнаженным мечом в руке, и человек этот назвал себя вождем воинства Господня, но дальнейшие строки показывают, что это был сам Бог (Иис. Нав. V. 13–15, Исх. III 5). Таков же и рассказ о явлении ангела Валааму и его ослице (Числа XXII 22–35).

И все же ангелы, являющиеся людям, – не весь Бог, а только эманация его{145}. Целиком Бог не воплощается в зримом образе. Разгневанный сотворением золотого тельца, Бог говорит Моисею: веди народ твой в землю обетованную, и ангел мой пойдет пред тобою, – «Сам же Я пойду среди вас; вы народ жестоковыйный; если Я пойду среди вас, то в одну минуту истреблю вас» (Исх. XXXIII 2,3,5); еще раньше сказано: «Вот Я посылаю пред тобою Ангела; блюди себя пред лицом его… ибо имя мое в нем» (Исх. XXIII 20–21). Когда посланный Богом ангел, поражая Израиль язвою, дошел до Иерусалима и простер руку свою на город, чтобы опустошить его, – Господь пожалел и сказал Ангелу: «Довольно, теперь опусти руку твою» (2 Цар. XXIV 16). И Лоту ангелы говорят: Господь послал нас истребить сей город (Быт. XIX 13). Ангелы – не Бог, но ипостась и образ его.

IV

Представление о космической роли божества, как известно, – представление общечеловеческое. Оно явно сквозит уже в грубейших языческих верованиях, всякое же единобожие, в том числе и еврейское, всецело зиждется на нем. Бог, изначально сущий, создал мир, установил законы явлений и блюдет вселенское бытие; он совмещает в себе всемогущество физическое и всемогущество духовное; его волею совершается жизнь, в его разуме предначертаны судьбы и помимо его ничто не случается.

В этом идеальном облике единого Бога библейский Бог, однако, не теряет своей индивидуальной особенности. В качестве творца и водителя вселенной он так же не похож на других монотеистических богов, как в своем вещественном проявлении.

Бог позднейшего единобожия характеризуется абсолютной полнотою мощи и разумения. Он не только всесилен физически, но и все видит и слышит, все предусматривает, все знает, обо всем помнит; в нем полнота и равновесие всех возможных сил. Библейский Бог не таков: он – еще преимущественно стихия, не личность; в нем нет ни этой полноты, ни этой соразмерности; он необуздан и запальчив, его полновластие полно изъянов, и всеведение весьма ограниченно.

Подобно человеку, несдержанному в гневе, он сам боится своей вспыльчивости и принимает меры против ее непоправимых последствий: «Сам не пойду среди вас, чтобы не погубить Мне вас на пути, потому что вы народ жестоковыйный; если Я пойду среди вас, то в одну минуту истреблю вас». В порыве ярости послал потоп на землю, и потом раскаялся: «Не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал», – и подобно человеку, ставит себе механический знак для памяти, чтобы не забыться в другой раз – радугу: «Когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке; и Я вспомню завет мой, который между мною и между вами и между всякой душою живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти» (Быт. IX 13–15). И как часто ему приходится раскаиваться в своих поступках! А это значит, что, принимая решение, он не умел предвидеть его последствия. Не он ли создал человека и всякую плоть земную? Но создание оказалось несовершенным, пошло дурным путем. Как же он не предусмотрел заранее и в самом творчестве не предустановил совершенства? Но не предусмотрел и создал дурно – и вот «раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своем», и решает истребить всю тварь потопом (Быт. VI 6). Сам назначает Саула царем над Израилем, а потом убеждается, что выбор был неудачен, и говорит Самуилу: «Жалею, что поставил я Саула царем, ибо он отвратился от Меня и слова Моего не исполнил», и еще раз: «Господь раскаялся, что воцарил Саула над Израилем» (I Цар. XV 11, 35). Столько ошибок и огорчений! А причина их – Его стихийный, страстный характер. Он донельзя импульсивен, действует по первому впечатлению или по первому побуждению. «Призрел Бог на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел» (Быт. IV 4, 5) – почему? Мы напрасно ищем объяснения. «Ир, первенец Иудин, был неугоден пред очами Господа, и умертвил его Господь» (Быт. XXXVII 7), опять без вины, без всякой разумной причины. И Израиль он избирает в народ Себе тоже по необъяснимому влечению, нельзя понять – почему, как и говорит Моисей народу: «Тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле. Не потому, чтобы вы были многочисленнее всех народов, принял вас Господь и избрал вас, – ибо вы малочисленнее всех народов, – но потому, что любит вас Господь» (Второз. VII 6–8). И десятки раз он готов принять роковые решения, в которых потом горько раскаялся бы, не раз поднимает руку, чтобы поразить Израиля, – но, по счастью, мольба Моисея или кого-нибудь другого из Его любимцев вовремя образумливает Его.

Та же стихийная страстность на каждом шагу затемняет его память и его восприятие. Вечно обуреваемый внутренно, он то и дело одного не заметит, другое забудет. Он сам велит евреям отметить кровью их дома, чтобы в ночь, когда он будет избивать всех первенцев египетских, не ошибиться, не поразить и их (Исх. XII 13). Он сплошь и рядом не знает, что делается на земле. Он не знает, что Адам и Ева уже вкусили от дерева познания, и, узнав об этом от Адама, не знает, что побудил их к этому змей (Быт. III). Тварь давно извратила путь свой, а Он и не знал; но наконец заметил: «И воззрел Господь Бог на землю, и вот она растленна: ибо всякая плоть извратила путь свой на земле» (Быт. VI 12). Не знал, что Содом и Гоморра погрязли в грехе, пока до него не дошел вопль на них; тогда решил сойти и взглянуть; «Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (Быт. XVIII 21); и не знает заранее, сколько там праведников. То же было и с Вавилонской башней: вдруг заметил – «и сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие» (Быт. XI 5). И евреи столько лет терпели рабство в земле египетской, потому что Бог забыл о них. Так много раз совершаются дела на земле, прежде чем он увидит. «И вспомнил Бог о Ное»; «И вспомнил Бог о Рахили»; «И вспомнил о ней Господь» (об Анне) (Быт. VIII 1; XXX 22; 1 Цар. 1 19). Люди живут по своему разумению, и сколько мучаются! Пока наконец-то Бог вспомнит о них и вмешается.

И еще далеко не всегда Он сам замечает, что случилось на земле; большей частью только людские стоны или мольбы привлекают Его взгляд на совершающееся. Нужно, чтобы громкий вопль достиг до Него в пространствах, где Он носится пламенным вихрем; надо громко окликнуть Его, чтобы он оглянулся. Он сам приказывает евреям: «Когда будете выступать на войну, – трубите тревогу трубами, и Бог вспомнит о вас и спасет вас от врагов ваших; и в праздники ваши трубите трубами при всесожжениях, – и Бог вспомнит о вас» (Числа X 9—10). Он узнает о грехах Содома и Гоморры только по воплю, дошедшему до Него (Быт. XVIII 20, 21).

Агарь с Измаилом заблудилась в пустыне, и не стало у нее воды в мехе; тогда она оставила ребенка, умирающего от жажды – положила его под куст, – и села поодаль, и плакала; Бог не заметил бы их, но вот «услышал Бог голос отрока» (Быт. XXI 17). «И стенали сыны Израилевы от работы <в Египте> и вопияли, и вопль их от работы восшел к Богу. И услышал Бог стенание их, и вспомнил Бог завет Свой с Авраамом, Исааком и Иаковом» (Исх. II 23–24; то же III 7 8, VI 5). Илия воззвал: «Господи Боже мой! Да возвратится душа отрока сего в него» – «и услышал Господь голос Илии» (3 Цар. XVII 22). Исайя посылает сказать Езекии: «Так говорит Господь Бог Израилев: “то, о чем ты молился Мне против Сеннахерима, царя Ассирийского, Я услышал”» (4 Цар. XIX 20); и т. д.

V

Я рассказал о библейском Боге, каков он есть и каковы его свойства; теперь надо рассмотреть его отношения.

Все древние религии без исключения – индуистская, египетская, ассиро-вавилонская, персидская и обе античные{146} – начинают свой рассказ биографией верховного Бога, подробно повествуют о его происхождении и судьбах до сотворения мира. Один Ветхий Завет ничего не знает об истории Бога, потому что Бог-личность должен родиться и переживать различные перипетии, тогда как Бог-стихия не имеет биографии: он существовал от начала и неизменно. Библия с самого начала знает Бога таким, каким он пребывает во все времена, и сразу начинает с сотворения мира. Доисторическая биография библейского Бога, так сказать, исчерпывается этим единственным фактом или актом – сотворением мира.

Но из этого акта проистекли последствия, которые в дальнейшем чрезвычайно занимают Бога, так что биография Бога по Библии делится на две части: до сотворения мира, когда Он был один, и после сотворения мира, когда рядом с Ним стал мир. И эта вторая часть его биографии есть история Его взаимоотношений с созданным им человеком.

Естественно рождается недоумение: Бог и созданный им человек настолько несоизмеримы, что кажется странным, почему внимание Бога отныне всецело поглощено поведением твари, почему ее послушание или непослушание так страстно волнует его, что неустанно следить за нею, награждать, карать, наставлять ее становится единственным делом Его жизни. Можно подумать, что Он лично в своем существовании или благоденствии зависит от судеб человека или отношения человека к Нему.

Ветхий Завет именно с этой точки зрения различает в мире две категории: существа, вещи, силы неодушевленные и одушевленную плоть.

Бог всемогущ над неодушевленными творениями – всемогущ вдвойне. Во-первых, Он дал им уставы, которым они и послушны вовек; во-вторых, Он по своей воле властен, когда пожелает, нарушить их устав и уклонить их путь, что люди называют чудом. Таких чудес в Ветхом Завете много. По просьбе Иисуса Навина Бог останавливает солнце над Гаваоном и луну над долиною Аиалонскою до тех пор, пока евреи одолеют аморреев{147}. По Его воле жезл Моисея превращается в змея и змей обратно в жезл, вода, пролитая на землю, делается кровью, град поражает весь Египет, исключая земли Гесем, где живут евреи, и мгновенно прекращается по Его воле, густая тьма три дня покрывает всю землю Египетскую, а в еврейских жилищах светло, как всегда; велит – и море расступается надвое, обнажая дно, и Израиль переходит посуху, а воды стоят стеною по правую и по левую руку его, потом снова сливаются и топят Фараона с его войском; падает манна с неба, скала источает воду, тронутая жезлом Моисея, и т. д.

Такой власти нет у него над тварью живою, – не потому ли, что Он уделил ей от своего духа, а с духом сообщил и свою свободу, свой произвол? Тварная воля в живых существах непокорна Ему, самочинна. Ошибся ли Он в дни творения, как плохой мастер? В шестой день, кончив работу, он обозрел все созданное Им и сказал себе, что все устроено «хорошо весьма»; и чуть не на другой день должен был убедиться, что механизм далеко не хорош: Адам согрешил, а там пошло все хуже и хуже, и машина скоро оказалась вовсе негодной, так что пришлось потопом почти всю сломать ее. А портилась машина только в тех частях, которые были одарены душою, и причиною порчи была именно душа или воля твари. Или, может быть, свобода тварной воли была предумышленна Богом, то есть была ему нужна в самом замысле творения для какой-то далекой, Ему одному ведомой цели?

Самовольна, непослушна Ему низшая тварь. Перед потопом не один человек, но всякая плоть извратила путь свой на земле, «все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше» от человека до скотов и гадов и птиц небесных, – и всех их Бог истребил{148}. И змей свободен в своей воле нашептывать злое Еве, и Бог даже не знает об этом заранее, не предвидит в душе змея и не удерживает его. Но, разумеется, всего самовольнее среди живых созданий то, которое Бог сотворил по своему образу и подобию, которое является как бы воплощенным духом («и стал человек душою живою»){149}, – человек. Он самоволен, так сказать, по самому акту своего творения и во веки веков. В сущности и потоп был бесцелен; он пропал даром, не изменил природы человека; после потопа Бог сам признал, что нет никакого средства изменить ее: «Не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его» (Быт. VIII 21).

Свободою воли человек равен Богу. От первого дня творения рядом с свободной волею Бога стала другая свободная воля – человеческая: вот важнейший факт мировой истории.

Бог насадил в раю древо жизни и древо познания добра и зла. По Его замыслу нужно было, чтобы человек не ел от плодов обоих этих деревьев. Казалось бы, стоило только, создавая человека, вложить в него соответственный инстинкт – нежелание есть эти плоды. Но Бог не захотел или не смог создать его таким, – Он хотел или должен был создать его именно вполне свободным волею. И вот первое расхождение двух воль: Бог не хочет, чтобы человек вкусил от древа познания, человек захотел и вкусил. И дальше, что ни шаг, воля человека расходится с волею Бога. Человек живет, действует и устраивает свой быт по своему произволу; Каин убивает Авеля, весь род людской развращается пред лицом Бога, люди строят Вавилонскую башню, Авраам входит к Агари, чтобы родить себе сына, Содом и Гоморра оскверняют землю развратом, дочери Лота, одна за другою, ложатся с отцом; Бог бессилен направить заранее волю человека и предотвратить недолжный поступок. По выходе евреев из Египта Бог не решается вести их ближайшей и сытной дорогой – чрез землю Филистимскую: он боится, чтобы, наткнувшись на сопротивление, они не пожалели о своем уходе и не вернулись в Египет; поэтому он ведет их дальней и пустынной дорогой – к Чермному морю (Исх. XIII 17–18). А раз поступок совершен, Бог уже принужден считаться с ним; и сплошь да рядом Ему ничего другого не остается, как признать факт и еще облегчить человеку его последствия, так что нередко события складываются так: человек самочинно, наперекор воле Божьей, намечает себе новую дорогу и делает первые шаги, – и Бог в конце концов сам уравнивает ему своевольно начатый путь. Так, после грехопадения Адам и Ева, узнав свою наготу, сшили себе опоясанья из смоковных листьев: Бог научил их лучшему – сделал им кожаные одежды. Сотворив человека, Бог заповедал ему есть только растительную пищу, а потом, убедившись, что помысел человека всегда устремлен на злое, после потопа, разрешает ему и кровавую, мясную пищу (Быт. IX 3). Когда сыны Израиля приступили к Самуилу, требуя, чтобы он поставил царя над ними, – Бог грозою и ливнем показал им, какой великий грех они делают тем, ибо доныне Он Сам был им царем. И все же приказал Самуилу исполнить их волю, да мало того: еще Сам указал ему, кого избрать в цари, и прислал к нему Саула (1 Цар. VIII 6–9, IX 15–16, XII 16–20).

Между тем несомненно, что Он умеет и прямо воздействовать на волю человека; такие случаи нередки в Ветхом Завете. Сумел же он удержать Авимелеха, царя Герарского, от посягательства на честь замужней Сарры («Я не допустил тебя прикоснуться к ней» (Быт. XX 6)), умел многократно «ожесточать сердце фараона», умел внушить сыну Соломона Ровоаму пагубную мысль (3 Цар. XII 15), и десятки раз на протяжении библейской истории воздвигать на ослушного Израиля волю враждебных ему царей. Но, очевидно, так Он поступает только с людьми ничтожными в Его глазах, с теми, кто сам по себе не представляет для Него интереса, кем Он пользуется только как орудием; потому что изнутри подвигать волю человека – значит унизить человека до уровня низшей твари. Кем Он дорожит непосредственно, того Он не насилует духовно. Он ни разу не удерживает Израиля психически от идолопоклонства и других грехов; любимца своего Давида Он не удержал от вожделения к Вирсавии и от убийства Урии{150}, и т. д. и т. д. Очевидно, Его замысел может быть осуществлен только чрез людей свободной воли, и только такие нужны Ему.

С той минуты, как свободный Бог создал свободного человека, началось в мире единоборство двух свободных воль. Оттого обоим приходится трудно; Бог ежеминутно раздражается своеволием человека и, как сильнейший, больно бьет его за ослушание Себе; жизнь Бога полна огорчений и забот, а человек мучается, греша и терпя кару за грех. Лучше бы Бог совсем не дал ему свободы, как камню, потому что какой же смысл дать свободу и наказывать за пользование ею? А главное, зачем понадобилась Богу эта трудная и жестокая игра: одарить человека столь сладкой свободой – для того, чтобы муками заставить его в конце концов отказаться от нее?

Такова космогония Библии, грандиозная и простая с виду, глубоко-загадочная по смыслу. Нам надо понять, какой опыт, какое свое знание о природе вещей выразил в ней древний еврей.

VI

В древнейших мифах еврейского народа, то есть в первых главах книги Бытия, где местами еще уцелело именование Элогим{151} – «боги» во множественном числе, свобода человека представляется реальной опасностью для Божества. Бог боится человека как возможного соперника: «И сказал Господь Бог: вот Адам стал, как один из Нас <то есть богов>, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил и не стал жить вечно» (Быт. III 22). Поэтому Бог изгоняет Адама из рая: казалось бы, достаточная предосторожность. Но, видно, Бог имеет основания думать иначе. Легко станется, что изгнанный человек хитростью снова проникнет в сад: его своеволие неукротимо; надо еще прочнее оградить себя против грозящей опасности; – и ставит у райских врат херувима с вращающимся мечом, «чтобы охранять путь к дереву жизни»{152}. Точно так же когда люди начали строить Вавилонскую башню, намереваясь довести ее до небес, Бог встревожился: «Вот что начали они делать и не отстанут они от того, что задумали делать»{153}, и поспешил смешать их языки, для того чтобы они рассеялись. Еще ярче и символически глубже в своей несравненной простоте позднейший, без сомнения, миф о борьбе Иакова с Богом. Едва ли еще когда-нибудь более глубокое созерцание было облечено в более совершенный поэтический образ. «И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? И благословил его там» (Быт. XXXII 24–29). Я не смею пояснять отдельные черты этого мифа; пусть каждый сам вглядится в них. Здесь характерно не только равносилие борющихся и превозмогание человека: всего поразительнее самый факт борьбы: Бог ночью, без всякой причины, внезапно напал на Иакова. Библии памятно и другое подобное нападение. По велению Бога Моисей, только что избранный Им на подвиг, отправляется с женою и сыновьями из земли Мадиамской, где жил до сих пор, в Египет, чтобы там исполнить свое посланничество; и вот: «Дорогою на ночлеге случилось, что встретил его Господь и хотел умертвить его. Тогда Сепфора (жена Моисея), взявши каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего и, бросивши к ногам его сказала: ты жених крови у меня. И отошел от него Господь» (Исх. IV 24–26). Невольно рождается фантастическая мысль: Бог нуждается в человеке и до изнурения хлопочет о нем, но как же Он и ненавидит человека за эту свою нужду в нем, и за неизбежную его свободу, и за вечную хлопотливую возню с ним! Иаков и Моисей для Бога – не рядовые фигуры из людской толпы: они – Его избранники, лично знакомые Ему; тем более вероятным кажется, что, повстречав одного из них в своих ночных скитаниях, Бог вдруг загорается острой злобою и, не помня себя, накинется, чтобы задушить его.

В этих циклопических образах древней народной фантазии, как в твердой скорлупе, было скрыто ядро еврейской религии; позднее, когда скорлупа распалась, зерно проросло. Наивные представления, что Бог боится человека или что Бог ненавидит человека, со временем выветрились, но уцелела основная идея об отношении Бога к человеку, та странная и загадочная идея о зависимости Бога от свободной воли человека. Все религии от грубейших до наиболее просветленных, за исключением буддизма, устранившего самое понятие Божества, построены твердо на этой идее; но ни в какой она не была разработана так глубокосознательно и проведена с такой непреклонной последовательностью, как в религии древних евреев.

VII

От полудикого кочевника-еврея, созерцавшего пред своим шатром ночные звезды, до великих пророков и книжников Иудейского царства на протяжении тысячи и больше лет чрез еврейское народное сознание проходит красной нитью одна мысль: Бог нуждается в человеке. Содержание этой мысли и есть поприще, на котором развилась еврейская религия. Оно сводится к естественному вопросу: что собственно нужно Богу от человека, чего конкретно он хочет от человека? На этот вопрос еврей-язычник отвечал грубо-вещественно, как под всеми широтами отвечала на него первобытная религиозная мысль: Бог нуждается в пище, которую доставляет Ему верующий. В Книге Бытия еще сохранились следы этой мысли. Когда по окончании потопа Ной совершил всесожжение на жертвеннике, Бог «обонял приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека» (Быт. VIII 21). Смысл этих строк, очевидно, тот, что, вкусив аромат жертвоприношения, Бог решил сохранить человека, хотя и дурного, чтобы впредь не лишить себя столь лакомого яства. Еще и в книге Левит жертва называется «хлебом Господа», то есть Его пищею (XXI, 6,17, 21), и неизменное речение гласит, что приносится она «в приятное благоухание Господу»; даже у Исайи Бог упрекает Израиля: «Ты туком жертв твоих не насыщал Меня» (XLIII 24). Это древнее представление, очевидно, до конца осталось живым в еврействе, потому что реальное (не символическое) жертвоприношение, то есть заклание и сожжение животных, возлияния и т. п., не имеет и не может иметь другого смысла, как доставлять пищу Божеству. Но сознание далеко ушло вперед от косной традиции; разумеется, уже и задолго до времен Исайи ни один еврей не думал, что Бог нуждается в питании: сознательно жертва понималась как почетное приношение Богу, знак подданства и благочестия.

Именно эта мысль господствует на всем протяжении Ветхого Завета: жертвоприношение – только одно из важных проявлений отношения человека к Богу. Бог требует от человека большего: он требует от него покорности Себе, в состав которой входит и почет, осуществляемый внешним культом и в том числе жертвоприношениями. Добровольное признание и повиновение, страх и любовь человека – вот что нужно Богу.

«Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа Бога твоего, ходил всеми путями Его и любил Его, и служил Господу Богу твоему от всего сердца твоего и от всей души твоей» (Второз. X, 12) – вот первая, основная заповедь. Книга Иисуса Навина резюмирует весь закон Моисея в словах: «Любить Господа Бога вашего, ходить всеми путями Его, хранить заповеди Его, прилепляться к Нему и служить Ему всем сердцем и всею душою вашею» (XXII, 5). Так определяют первый долг человека и пророки; у Иеремии Бог напоминает Израилю, что в день исхода из Египта Он дал ему одну заповедь: «Слушайтесь гласа Моего» (XI, 7). Зачем Богу нужно признание человека? – Но так нужно, что, по смыслу Ветхого Завета, Бог исключительно поглощен этой заботой – привести человека в покорность Себе. Он чудесно вывел Израиль из Египта, «чтобы сделать Себе имя великим и страшным делом, – прогнанием народов от лица народа Твоего, который Ты избавил из Египта» (I Паралип. XVII, 21). Этими чудесами Он хотел приобрести любовь и страх прежде всего самих евреев, – но также и египтян и вообще всего человечества: «Ожесточу сердце Фараона – и покажу славу Мою на Фараоне и на всем войске его; и познают египтяне, что Я Бог» (Исх. IV 4, 17–18). Он, собственно, для того и избрал Израиль своим народом, чтобы им прославить имя Свое; эта древняя мысль, выраженная уже во второй Книге Царств (VII 23), была только развита Второисаией: «Ты раб Мой, Израиль, – в тебе Я прославлюсь»; «Этот народ Я образовал для Себя; он будет возвещать славу Мою» (XLIII 21, XLIX 3, 6). Ему нужно, «чтобы всякая плоть узнала, что Он – Господь» (там же XLIX 26), чтобы всякий человек знал и помнил, что всецело подвластен Ему. Все его помыслы сводятся к одной этой цели, и все, что Он делает, должно служить лишь Его славе. Так и молится Ему человек: «Спаси Меня ради славы Твоей»{154}, то есть для того, чтобы другие люди, увидав Твое могущество, проявленное на мне, признали и боялись Тебя. Неверие людей мучает Его несказанно; он сгорает нетерпением, изнуряется в усилиях научить их, принудить, чтобы помнили о Нем и Его всемогуществе, изобретает все новые и новые средства к вразумлению их и не брезгает никаким. И так как Он по природе бурен и неистов, то Он добивается своей цели страстно и раздражительно, вечно язвимый болью обид. Его кары за непризнание ужасны – нет меры его жестокости. За малейшую непокорность – смерть, или казнь страшнейшая смерти. По его велению истребляются мечом тысячи невинных людей, в том числе женщины и дети, не только в городах, провинившихся ослушанием Его воле, но и в тех, которые Израиль нашел в обетованной стране: «И поразил Иисус всю землю нагорную и полуденную, и низменные места и землю, лежащую у гор, и всех царей их: никого не оставил, кто уцелел бы, и все дышащее предал заклятию, как повелел Господь Бог Израилев» (Иис. Нав. X 40), – только для того, чтобы язычники, уцелев в завоеванной стране, не отвращали евреев от Бога. Библейская летопись спокойно рассказывает, о чем мы теперь не можем читать без содрогания, – как жена Иеровоама, когда заболел их сын, отправилась к пророку в Силом спросить, что будет с мальчиком, и Бог чрез пророка ответил ей, что за нечестие Иеровоама, за то, что он сделал себе литых богов, а Его, истинного Бога, забыл, Он истребит дом Иеровоама и жестоко накажет весь народ, и сын ее умрет, едва она вернется домой. И пошла несчастная мать назад из Силома в Иерусалим, – какой страшный путь, какое знание в памяти! – и как только переступила порог своего дома, дитя умерло (3 Цар. XIV). Так неистово Он жаждет и домогается признания.

VIII

А человек от природы своеволен и самонадеян. Он вовсе не склонен ни верить Богу, ни повиноваться Ему, напротив, верит только чувственной очевидности да памяти своего обобщенного опыта. Даже праведный Авраам иногда верит Богу, иногда нет; на прямое обещание Бога, лицом к лицу, что у него будут потомки, он отвечает смехом: неужели от столетнего будет сын? Зато как радуется Бог, когда человек поверит Ему! Тот же Авраам раньше поверил словам Бога, что от него произойдет многочисленное потомство, – и сказано: «Авраам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность» (Быт. XV 6). Когда же человек не то что исполнит, но даже только выразит готовность исполнить Его веление, – Бог доволен выше всякой меры и осыпает человека всеми земными благами: «Теперь Я знаю, – говорит Он Аврааму, удерживая его руку, занесшую нож над отроком Исааком, чтобы заклать его, – теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня…», и «Мною клянусь, что так как ты сделал дело сие… то Я благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твое… и благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего» (Быт. XXII 12, 16–18). Сплошь и рядом человек, прежде чем поверить предвещанию Бога, требует вещественного знамения; так и Авраам сперва поверил, а потом усомнился: почему мне узнать, что я буду владеть этой землею? – и Бог не побрезгал подтвердить свои слова знамением. Он до такой степени привык к человеческому неверию и так дорожит доверием человека, что нередко готов идти на унижение. Гедеон, призванный Богом на спасение Израиля, прежде чем выступить в бой, требует у Бога обеспечения: если Ты точно хочешь моей рукой спасти Израиль, то докажи мне это: я расстелю на гумне стриженную шерсть, и пусть за ночь роса падет только на шерсть, а на земле пусть будет сухо. – Бог так и сделал; земля была суха, а из шерсти Гедеон выжал целую чашу воды. Но Гедеон не удовлетворился одним чудом – потребовал на следующую ночь обратного чуда, и Бог не разгневался на него за маловерие, смиренно исполнил его желание: во второе утро шерсть была суха, а на всей земле была роса (Суд. VI 36–40). Доходит до того, что Бог даже сам предлагает человеку знамение. Бог чрез Исайю сделал предсказание царю Иудейскому Ахазу, и в доказательство предлагает ему просить себе любого знамения. Ахаз из вежливости отказывается: «Не буду просить и не буду искушать Господа»; Исайя даже рассердился: «Слушайте, дом Давыдов, разве мало для вас затруднять людей, что вы хотите затруднять и Бога моего? Итак, Сам Господь даст вам знамение» (Исайя VII 10–14). В другой раз случилось, что Езекия, смертельно заболев, взмолился к Богу, и Бог велит Исайи сказать ему, что продлит его жизнь еще на пятнадцать лет и спасет его от руки царя Ассирийского. Передав Езекии это предвещание, Исайя добавил: «И вот тебе знамение от Господа, что Господь исполнит слово, которое Он изрек. Вот я возвращу назад на десять ступеней солнечную тень, которая прошла по ступеням Ахазовым. И возвратилось солнце на десять ступеней по ступеням, по которым оно сходило». Так рассказано это событие в книге пророка Исайи (XXXVIII 7–8); еще характернее версия, сообщаемая 4 Книгою Царств (XX 8—11); Езекия сам попросил знамения, и Исайя предложил ему на выбор: вперед ли пойти тени на десять ступеней или вернуться на десять ступеней, на что Езекия отвечает: «Легко тени подвинуться вперед на десять ступеней; нет, пусть воротится тень назад на десять ступеней». Какое оскорбительное недоверие! Мало того, что требует доказательств, но еще смотрит на пальцы, не передернет ли карт.

Но Бог, как сказано, нуждается в человеке, и эта роковая зависимость лишает Его свободы действий; он принужден быть уступчивым, что при Его вспыльчивом нраве стоит ему немалых усилий. К тому же, и это хуже всего, человек сумел подглядеть тайну Бога, то есть за тысячи лет до Шопенгауэра узнал с полной достоверностью, что Бог нуждается в нем{155}. А это знание содержит в себе два знания: во-первых, что Бог никогда не истребит человечества в целом и даже принужден щадить жизнь отдельного грешника, так как уничтожением человека нанес бы ущерб себе самому; во-вторых, что человек может купить помощь Бога, отдавая Ему то, что Ему так жизненно нужно: почет и послушание. Он даже не стесняется без обиняков заявлять это в лицо Богу: ты сам заинтересован в том, чтобы я остался жив. «Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?» (Псал. 6). «Что пользы в крови моей; когда я сойду в могилу? будет ли прах славить Тебя, будет ли возвещать истину Твою»? (Псал. 29). «Открой очи, посмотри, потому что не мертвые в аде, которых дух взят из внутренностей их, воздадут славу и хвалу Господу» (Варух II 17). Моисей молит Бога, разгневанного буйством Израиля: не истреби народ сей, иначе чужие народы станут дурно думать о Тебе – что Ты оказался не в силах ввести его в обещанную страну и оттого погубил его в пустыне (Числа XIV 15–16, Второз. IX 28), и Езекия молится: спаси нас от руки Сеннахерима, и узнают все народы земли, что Ты – единый Бог (Исайя XXXVII 20). Точно таков и смысл всякого обета: если хочешь получить почет, который Тебе так нужен, то вперед помоги мне, а не поможешь – не окажу почета. «И положил Иаков обет, сказав: если Бог будет со мною и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом, – то этот камень, который я поставил памятником, будет <у меня> домом Божьим; и из всего, что Ты даруешь мне, я дам Тебе десятую часть» (Быт. XXVIII 20–22); «И дал Иевфай обет Господу и сказал: если Ты предашь Аммонитян в руки мои, то по возвращении моем с миром от Аммонитян, что выйдет из ворот дома моего навстречу мне, будет Господу, и вознесу сие на всесожжение» (Суд. XI 30–31).

Такую власть имеет человек над Богом в силу своей врожденной свободы. Но и Бог обладает могущественным оружием против человека. Как властелин всех материальных сил, действующих в мире, Он чрез них – чрез материальные явления, определяющие бытие человека, – легко может воздействовать на его свободную волю и принуждать ее к покорности. Следовательно, человек в такой же мере зависит от Бога, в какой Бог зависит от человека. Их отношения между собою основаны на взаимной корысти и взаимном насилии: Бог, чтобы исполнить свое неисповедимое назначение, должен во что бы то ни стало принудить человека к покорности; человек, чтобы прожить, должен заставить Бога служить себе. Отсюда естественно развивается планомерная стратегия Бога по отношению к человеку. Предметом спора является изначально свободная воля человека, арена же борьбы – человеческое тело, так как Бог только чрез тело человека, чрез материю, изначально покорную Ему, может обуздывать его волю. Но в человеке есть посредник между его телом и волею: разум, который учитывает восприятия тела и, обобщая их в аналогии, то есть в предвидении, им остерегает волю. Итак, Бог непосредственно воздействует на тело, чрез его посредство на разум, и чрез посредство разума – в конечном счете на волю; воздействием на тело Он вразумляет волю. Если же, как нередко бывает, Он обращается прямо к разуму человека, то лишь затем, чтобы оживить в разуме воспоминание о прежнем телесном опыте и тем побудить его к воздействию на волю.

IX

Чудовищная мысль о взаимной корысти, которою связаны Бог и человек, так глубоко укоренилась в народном сознании евреев, что породила естественный плод, еще более чудовищную идею формального договора между Богом и человеком. Где двое равно нуждаются друг в друге, там можно предотвратить борьбу лишь уговором о взаимной дани. И вот Бог и человек заключают между собою союз: Бог обязывается благоустроять жизнь человека на земле в той мере, в какой человек будет чтить Его, как своего единого владыку и исполнять Его волю; пока человек верен своему обязательству, он вправе рассчитывать на преуспеяние, в противном случае он не только лишается опеки, но Бог, разумеется, не преминет пустить в ход все материальные средства, чтобы принудить его к исполнению договора.

Легко понять, насколько выгоднее положение Бога в этом союзе: его воля цельна, нераздельна, так как Он ищет одного – покорности человека; поэтому у Него нет соблазна изменять договору, разве только изредка не доглядит или забудет. Напротив, человека раздирают два противоположных стремления: он жаждет сразу и свободы, и благоденствия, но благоденствие дается ему только за отказ от свободы, – оба вместе недостижимы, одно исключает другое. И вот он мечется между Сциллою и Харибдой: то увлекается жаждой свободы, и тотчас подпадает телесной каре Бога, то упьется земными благами, но в следующий миг взалкает свободы, чего бы она ни стоила, и так без конца, кидаясь из крайности в крайность. Мудрость опыта учит его уступать понемногу и в одном, и в другом; он не в силах отказаться ни от одного из своих желаний – остается примирять их, согласовать их в количестве. Но как дорого стоит сердцу взвешивать и мерить бесценные блага, урезывать свою свободу, чтобы снискать немного счастия, и ограничивать свое благоденствие, чтобы сохранить хоть тень свободы! Трудная и тонкая работа жизни! Бог знает, что человеку трудно, и потому часто дает ему поблажки, прощает грех или казнит лишь в половинной мере.

Договор между Богом и человеком – основной столп библейского вероучения. Дело не меняется от того, что Бог Ветхого Завета заключает договор не с отдельными людьми, а с целым народом, со своим избранным народом Израилем; в этом представлении сказалась глубокая мысль о круговой поруке, объединяющей всякую естественную группу людей в их поведении, мысль о неотразимой заразительности хорошего и дурного примера в замкнутом обществе, о нравственной ответственности каждого за всех и всех за каждого. Народный договор с Богом полностью разлагался на отдельных людей, так что, терпя бедствие за общий грех, отдельный человек был не в праве роптать, и тем не менее каждый считал себя еще и лично в договорных отношениях с Богом. Когда Езекия, смертельно заболев, молится Богу: «Вспомни, что я верно ходил пред Тобою и делал угодное Тебе» (4 Цар. XX 3), – он этим хочет сказать: я исполнял свое обязательство, почему же Ты не исполняешь твоего? Так и Иеремия хочет «судиться» с Богом, спрашивает у него отчета о «правосудии»: почему путь нечестивых благоуспешен и вероломные благоденствуют (Иер. XII 1–2). Но коренной догмат Библии – идея всенародного поручительства перед Богом.

Самый договор между Богом и народом Израилем легенда возводила именно к такому простому зерну – к соглашению, которое Бог заключил с родоначальником Израиля, Авраамом. Отличив Авраама между людьми за его праведность, Бог «поставил завет» между ним и Собою: я распложу тебя – сделаю тебя отцом многих народов и дам тебе и твоим потомкам землю Ханаанскую, – с тем чтобы ты и твои потомки признавали Меня своим Богом. Знамением этого завета Бог положил обрезание (Быт. XVII). Авраам принял договор за себя и свое потомство: обрезал в тот же день себя и всех своих домочадцев мужского пола. Так был установлен на вечные времена союз между Богом и Израилем. За этим первым, начальным актом соглашения естественно должен был последовать второй: когда потомство Авраама размножилось до размеров народа, в тот момент, когда, по выходе из Египта, этот народ впервые предстал перед миром как коллективная личность, готовясь вступить в самостоятельную жизнь, Бог захотел торжественно и в более определенной форме подтвердить Свой вечный завет с ним. На горе Синае, среди громов и пламени, при звуке трубном, Он явился народу и чрез Моисея объявил ему свои заповеди подробно; Израилю предоставлялось решить: желает ли он исполнять эти веления Бога? если обещает свято блюсти их, Бог обязывается с своей стороны опекать его на всех путях его. Народ, выслушав переданное ему Моисеем, единогласно обещал: «Все, что сказал Господь, исполним»{156}. Тогда Моисей записал все слова Бога в книгу завета и прочитал ее вслух народу, и народ снова подтвердил свое обещание, после чего Моисей формально закрепил договор всесожжением, окропив народ жертвенною кровью. Впоследствии, гласит предание, договор между Богом и Израилем был не раз подтвержден после тяжких отпадений Израиля или на пороге его новых судеб. Доведя евреев до Иордана, Моисей по слову Господа должен был умереть. За сорок лет странствования в пустыне вымерло все поколение, к которому Бог говорил с Синая, и обновленный народ готовился теперь под руководством нового вождя вступить в обетованную землю, чтобы осесть на вечные времена. В этот решающий час Моисей счел нужным напомнить народу тот договор. Он созвал весь Израиль, от старейшин и начальников колен до дровосеков и водоносов, с женами и детьми, изложил им содержание завета, или «клятвенного договора», который заключает с ним Бог в сей день, «дабы соделать тебя сегодня Его народом, и Ему быть тебе Богом»{157}: жизнь и благоденствие за повиновение Богу, проклятие и гибель за ослушание, – и призвал в свидетели небо и землю, и записал слова завета в книгу, чтобы Израиль впоследствии не мог отрекаться от договора (Второз. XXXIX). И снова, после того как Израиль утвердился в Ханаанской стране, Иисус Навин пред своей смертью созвал народ, напомнил ему великие дела, которые сделал для него Господь с тех пор, как вывел его из Египта, и в заключение предложил ему на выбор: хочет ли он служить Богу или хочет служить языческим богам. Весь народ отвечал: будем служить Богу нашему и голоса Его будем слушать. Тогда Иисус заключил договор с народом и вписал договор в книгу, и, положив большой камень под дубом, сказал народу: этот камень слышал наш уговор; да будет же он свидетелем против вас, если вы нарушите ваше обязательство пред Богом (Иис. Нав. XXIV).

Такова легендарная история договора. Она сложилась, разумеется, поздно, с целью обосновать и укоренить идею договора в прошлом Израиля. Построенный преданием перевернутый конус проходит чрез всю толщу еврейской истории до ее начатков, до прародителя Авраама; вверху – широкое национальное основание, а острие скрыто в темной глубине истории, – лишь точка: договор Бога с одним человеком. На верхнем, широком основании легенды можно было строить уверенно.

Впервые договор между Богом и Израилем был заведомо провозглашен на восемнадцатом году царствования Иосии, то есть около 623 года{158}. Задумав религиозную реформу, которая должна была устранить мощные еще следы язычества и окончательно упрочить культ Иагве, Иосия и его единомышленники прибегли к хитрости, с целью исторически оправдать преобразование: был распущен слух, что первосвященник нашел в храме старинную книгу, содержащую в себе завет, данный Богом Израилю чрез Моисея. Вслед за тем Иосия велел созвать всех жителей Иудеи и Иерусалима, от мала до велика, и прочел им вслух ту вновь будто бы найденную книгу, потом стал на возвышение и от имени всего народа, по словам летописи, «заключил пред лицом Господним союз – следовать за Господом и соблюдать Его повеления, заветы и законы от всего сердца и от всей души, чтобы тем выполнить слова союза, написанные в этой книге. И весь народ вступил в союз» (4 Цар. XXIII 3). Второй раз в историческое время договор заключил Эздра по возвращении евреев из вавилонского плена: пред собранием всего народа он напомнил о союзе, который Бог заключил с Авраамом, потом с Моисеем, была вслух прочитана Моисеева Книга Закона и затем составлен формальный писаный договор, который старейшины и священники скрепили своими подписями и печатями, а весь остальной народ устно заявил, что присоединяется к подписавшим и принимает клятвенный обет соблюдать все заповеди Бога, как они написаны в книге Моисея (Неемия VII I-Х).

Так чрез весь Ветхий Завет, от его древнейших частей до книг поздних пророков, проходит неизменная мысль – что отношения между Богом и человеком основаны на формальном договоре; сотни и сотни раз Библия возвращается к факту договора, некогда заключенного Богом и Израилем, и сотни раз пророки, укоряя народ и его вождей, ставят им на вид нарушение того договора.

X

Глубокая система познаний воплотилась в идее этого договора совершенно так, как необозримо-сложная физиология организма облекается в простую наружность твари. С виду договор прост, гладок и тверд, как тело животного или ствол дерева. Он весь сводится к одному условию; Бог говорит: повинуйтесь Мне в духе, и Я дам вам телесное благополучие, иначе – нет. Эта сжатая формула содержит в себе весь смысл соглашения. Полный текст договора только раскрывает ее в подробностях (Левит XXVI, Второз. XXVIII).

Вот выбор: отречься от своей воли, и за то получить благоденствие или сохранить своеволие – и знать себя обреченным на голод, холод, болезни, порабощение. Простой и неотменный закон, ужасный, как рок; он иглою пронзает разум и на всю жизнь вжигает в память огненную печать. И так на всякой странице Писания: «Я, Господь Бог ваш, наказывающий <даже> детей за вину отцов, ненавидящих Меня, и творящий милость любящим Меня и соблюдающим Мои заповеди» (Второз. V 9—10); «взыщите Меня – и будете живы» (Амос V 4, 6); «если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли; если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас» (Исайя I 19–20). Ничего не может быть проще этого учения; собственно, не более как один силлогизм. Кто есть подлинный Бог? Тот, который полновластно распоряжается всеми материальными силами мира. Что делает Бог? Он направляет деятельность материальных сил неизменно к выгоде своих верных и во вред противящихся Ему. Итак, будь верен Богу для того, чтобы хорошо тебе было на земле.

Крепче всего в жизни ветхозаветные люди помнили, что Бог помогает верующим в Него; и с каким честным простодушием, с какой детской наивностью они исповедовали это знание! Когда Амасия, царь Иудейский, победив идумеян, принес к себе идумейских богов и стал поклоняться им, пришел пророк к нему и сказал: зачем ты прибегаешь к богам этого народа, которые не избавили своего народа от твоей же руки (2 Парал. XXV 14–15)? Ахаз, потерпев поражение от сирийцев, теснимый еще и филистимлянами и идумеянами, в отчаянии своем обратился к дамасским богам, рассуждая так: «Боги сирийских царей помогают им: принесу я жертву им, и они помогут мне» (2 Парал. XXVIII 23). В 458 году Эздра получил от Артаксеркса разрешение вывести из Вавилона остававшихся еще там в плену евреев назад в Иудею; и вот он рассказывает: во время переговоров мы сказали царю, что по нашей вере Бог благодетельствует прибегающим к нему и обращает свой гнев только на оставляющих Его; после этого, продолжает Эздра, мне было уже стыдно просить у царя воинской стражи для охраны нашей в пути, и я назначил пост, чтобы испросить у Бога благополучного странствия (1 Кн. Эздры VIII 21–22). Как твердо надо было верить, чтобы одной силой духа поднять такой тяжелый риск, отвергнув земную помощь! С Эздрой было несколько тысяч человек, женщины и дети, и путь предстоял далекий, чрез многие страны и опасности.

Отсюда развивается стройная философия истории, проникающая весь Ветхий Завет. Почему еврей вправе и даже обязан верить, что его Бог – единственный подлинный Бог? Потому, что Его подлинность неопровержимо доказана чудесами, которые Он совершил, выведя Израиль из Египта. Он сумел совершить неслыханное: освободить евреев, чудесно прокормить их сорок лет в пустыне, даровать им победу над многими сильными народами и водворить их в стране, текущей молоком и медом. Он сумел, а боги тех народов ничего не сумели сделать для них: вот доказательство Его подлинности; и вот почему история исхода так обильно изукрашена в Библии чудесами, вот почему и летописцы Ветхого Завета, и пророки чрез каждые десять строк твердят Израилю, до назойливости, одну формулу: «Бог отцов ваших, который вывел вас из Египта»{159}, то есть вы должны верить в Него, потому что Он – истинный Бог, как Он доказал вашим чудесным изведением из плена египетского.

Время неустанно текло назад волнами лет, поколения сменялись вереницей, но неизменною оставалась та истина. На протяжении веков отец передавал сыну беззаветную веру в закон возмездия. Этот закон представлялся еврею естественным законом и самым непогрешимым из всех естественных законов, действующим почти автоматически: за веру в Бога – земное благоденствие, за неверие – земная невзгода. К девятому веку ученые относят так называемую «Книгу Союза», Исход гл. 21–23, где сказано: «Если будешь слушаться гласа Моего и исполнять все, что скажу тебе, то врагом буду врагов твоих, благословлю хлеб твой и отвращу от вас болезни»; и в книге «Иудифь», составленной во втором веке, твердой рукой начертана та же формула: ты спрашиваешь, победим ли мы евреев, говорит Олоферну один из его советников: ответ нетруден; если в настоящее время они грешны пред своим Богом, то мы легко одолеем их, если же они верны своему Богу и нет в них беззакония, то лучше тебе удалиться от их границ, потому что их Бог несомненно защитит их и мы станем тогда предметом поношения для всей земли (Иуд. V 20–21).

Подлинный Бог силен помогать, и еврейский Бог чудесами исхода доказал свою подлинность: а ложные боги – не помогают, бессильны в материальном мире; этим и доказывается их ложность. Когда евреи идолопоклонством навлекают на себя гнев Божий и кару, Бог саркастически говорит им: где же ваши боги, твердыня, на которую вы надеялись, которые ели тук ваших жертв и пили вино ваших возлияний? пусть они встанут и помогут вам, пусть будут для вас покровом! Видите теперь, что это – Я, Я – и нет Бога кроме меня: Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю, и никто не избавит от Моей руки (Второз. XXXII 37–39). Самуил увещевает народ: «Не обращайтесь вслед ничтожных богов, которые не принесут пользы и не избавят, ибо они – ничто» (1 Цар. XII 21); и Иеремия неустанно твердит: зачем вы променяли славу свою на то, что не помогает (II 11), зачем поклоняетесь богам, которые не помогают? (II 8), – и настойчиво приводит им на память все то же историческое свидетельство подлинности их Бога – чудеса исхода: «…Господь, который вывел нас из земли Египетской, вел нас по пустыне, по земле пустой и необитаемой, по земле сухой, по земле тени смертной, по которой никто не ходил и где не обитал человек, – и ввел нас в землю плодоносную, чтобы мы питались плодами ее» (II 6–7).

Религия, философия истории и житейская мудрость – все заключено в одной этой истине. История народа и ежедневный опыт равно внушают: верь в Бога и повинуйся Его воле, ибо Он всесилен. Надо верить просто потому, что это выгодно. Пророки любили изображать союз Бога с Израилем как брачный союз: Бог – муж, Израиль – его жена, часто изменяющая Ему с любовниками, то есть с чужеземными богами. И вот Осия рассказывает: Израиль говорил: пойду за моими любовниками, которые дают мне хлеб и воду, шерсть и лен, елей и напитки, – ибо он не знал, что все это дает ему Бог, а не те ложные боги, которые вообще ничего не могут дать; за это Бог накажет Израиля; кинется Израиль искать своих любовников, но не найдет их, и тогда скажет: «Пойду я и возвращусь к первому мужу моему (то есть к истинному Богу), ибо тогда лучше было мне, чем теперь» (Осия II 5–8). О любви к Богу нет и помина, но благоразумие заставляет жену вернуться к старому мужу, потому что он один способен защитить и кормить. Сам пророк не говорит о любви: он советует только покориться. И всюду, где пророки говорят об исконном брачном союзе Бога с Израилем и о прелюбодейных изменах Израиля (напр., Иерем. III и особенно Иезекииль в великолепной 16-й главе), они увещевают его только во имя благодарности за прошлые дары, да ради материальной же выгоды в настоящем. Казалось бы, естественно было пророку спросить себя: на протяжении веков и доныне не было дня, нет часа, когда бы Израиль не изменял своему Богу; какая же неодолимая потребность чувства побуждает его беспрестанно блудодействовать с чужими, ничтожными богами? Но они не спрашивают об этом; очевидно, чувственная сторона явления, эта жажда свободы от Бога, им тайно понятна: психологически иначе не может быть; они говорят только: тебе дан разум – будь же рассудительна, сдержи свою страсть, останься верна мужу, чтобы не впасть в бедность и рабство. – Они знали, что не в природе человека любить такого Бога. Когда в ответ на вопрос Иисуса Навина народ единогласно заявил, что будет верно служить Богу, Иисус сказал: нет, не достанет у вас сил служить Ему, ибо Он – Бог ревнитель; но да поможет вам разум: помните, что если вы оставите Его, – Он наведет на вас зло и истребит вас (Иис. Нав. XXIV 19–20).

XI

Как могла родиться в человеческом уме такая чудовищная мысль? Кому теперь придет на ум, что существует прямая причинная связь между его метафизическими убеждениями и нашествием врагов на его отечество или нападением саранчи на его поле? А три тысячи лет назад и много раньше и позже все культурное человечество – не одни евреи – было твердо убеждено, что непреложнее и нагляднее этой зависимости нет явления в мире. В Луврском музее стоит древнейший памятник из найденных в Ханаане – камень моавитского царя Меши, IX века, где этот царь-язычник сообщает, что его страна долго томилась под игом Израиля, «ибо Камош (главный бог моавитян) гневался на свою страну», он же, Меша, силою оружия вернул Моаву независимость и в ознаменование своих побед над Израилем воздвиг храм Камошу в Кархе, «высоту спасения, так как он спас меня от всех врагов и показал мне гибель всех моих недругов». Так верили и ассириане, и египтяне, и индусы, так верит сейчас кафр и фиджиец, и в наших культурных странах ту же веру исповедует доныне вся непросвещенная масса. Ужели же только невежество и глупость?

Но вспомним, во что обходилась людям эта вера. Легко современному человеку исповедовать материализм или спиритуализм: его убеждение есть только мысль, оно слабо определяет его практическую жизнь, а главное – не требует от него жертв. Те люди оплачивали свою веру дорогой ценой, потому что их вера совпадала с их жизнью, была не чем иным, как техникой их жизни. Все неисчислимые жертвы – страшные жертвы, – какие на протяжении тысячелетий человечество приносило божеству, были вынуждены убеждением в верности того закона. О том же моавитском царе Меше Библия рассказывает, что, потерпев тяжкое поражение от соединенных израильско-иудейских сил и осажденный ими в своей последней крепости, он в последнюю минуту взял своего сына-первенца, который должен был царствовать после него, и вознес его во всесожжение на стене, чтобы умилостивить своего Бога Камоша (4 Цар. Ill 27). И когда ныне в сухое лето крестьяне приходят к священнику и, долго поторговавшись, вынимают кошели, чтобы уплатить каждый свою часть за молебствие о дожде, или когда бедная старуха покупает и затепливает в церкви свечку, они своими жертвами подтверждают незыблемость той истины, перешедшей к ним от отцов и дедов. Человек всегда был практичен и скуп, не склонен тратиться даром, и если жертвовал, то за верную прибыль, а миллионы и миллионы людей жертвовали Богу щедро, не жалея и лучшего своего достояния, жертвовали крупно и по мелочам изо дня в день, кровью, и трудом, и тем, что, может быть, всего дороже человеку, – ежечасным хотением и помыслом своим. Такая волевая вера, очевидно, коренится не в отвлеченном мышлении; на жертвенность может подвигнуть человека только уверенное знание, которое воспринимается как безошибочный расчет, следовательно, знание, прочно основанное на опыте. Очевидно, далекие предки в своем житейском опыте подметили действие того закона, как неизменно повторяющееся явление, – причинную связь между верою в божество и земным благосостоянием человека, – и, очевидно, знание это, переходя от поколения к поколению, проверяемое в опыте миллионами страстно заинтересованных сознаний, все снова и снова подтверждалось, отчего послушание божеству являлось уже непреложным ручательством за удачу в делах, и жертва – беспроигрышной ставкой. Нам не пристало смотреть свысока на такое существенное знание. Темная мудрость тех веков, разумеется, далеко уступала современной науке в достоверности; но она была целостна, не расчленена на самостоятельные ряды познаний, и потому содержала в себе без сомнения глубочайшие прозрения и догадки о строе вселенной, забытые нами за четкостью отдельных научных законов. Одною из таких догадок была, конечно, та вера в материальное возмездие божества. Она кажется нелепой, – но раскроем ее смысл – не окажется ли он сотканным из тех же нитей чувства и мышления, какие во все времена неизменно ткет человеческий дух? потому что те люди чувствовали и мыслили, разумеется, не иначе, чем мы.

XII

Из кипения жидкости – твердая кора, и улитка облекается в известковые отложения своего панциря; так горячие переживания отдельных людей, их страстные и зоркие наблюдения, их предчувствия и домыслы, с веками сливаясь во всенародном кипении, отлагают твердый догмат, формулу веры, как бы замыкаются в удобную для практических целей скорлупу, которую легко передать и спрятать. Такова формула еврейской веры. Четыре страшных бича в руке Бога, четыре казни посылает он на людей за нечестие: меч, голод, лютых зверей и моровую язву (Амос IV 6—11, Иезек. XIV 21, 13–19). Подвигнутый Его велением, ополчается иноплеменник на преступный народ и Его силою одолевает. «Если он согрешит, – говорит Бог, – Я накажу его жезлом мужей и ударами сынов человеческих» (2 Цар. VII 14). Когда Сеннахерим, ассирийский царь, прошел победителем по земле иудейской, разрушая города и пленяя жителей, Бог устами Исайи говорит как бы лично ему: «Разве ты не слышал, что я издавна сделал это, в древние дни предначертал, а ныне выполнил тем, что ты опустошаешь укрепленные города, превращая в груды развалин»? (4 Цар. XIX 25). «Вот, – говорит Бог, – Я сотворил кузнеца, который раздувает угли в огне и производит орудие для своего дела, – и Я творю губителя для истребления» (Второисаия LIV 16). Ассур – жезл гнева Божьего (Исайя X 5 6), бритва в руке Бога, нанятая по ту сторону реки (Исайя VII 20), секира, которою он рубит, пила, которою он пилит, палка, которою он бьет (Исайя X 15). Наоборот, Кир, освободитель евреев из вавилонского плена, – благодетельное орудие в руке Бога, исполнитель Его велений, «орел, призванный им с Востока», чтобы покорить ему народы ради Иакова и Израиля (Второисаия XLV 1 и д., XLVI 11, XLVIII 15). Так и писали библейские летописцы историю своего народа. Уже в песне Деборы, древнейшей части Ветхого Завета, – по мнению ученых, XIII века, – сказано: «Избрали новых богов, оттого война у ворот» (Суд. V 8). И такова стереотипная формула: «Сыны Израилевы продолжали делать злое пред очами Господа… И воспылал гнев Господа на Израиля и Он предал их в руки Филистимлян и в руки Аммонитян» (Суд. X 6–7); «Сыны Израилевы стали опять делать злое пред очами Господа, и предал их Господь в руки Мадианитян на семь лет» (Суд. VI 1); «И возгорелся гнев Господа на Израиля, и он предавал их в руку Азаила, царя Сирийского, и в руку Венадада, сына Азаилова (4 Цар. XIII 3); так на каждой странице Хроник. Когда нет под рукой врагов, Он кинет на виновных хоть зверя; язычники, которых ассирийский царь поселил в Самарии на место уведенных в плен евреев, конечно, «не чтили Господа», – и вот «Господь посылал на них львов, которые умервщляли их» (4 Цар. XVII 25). Он посылает засуху на поля нечестивых, так что за грех человека терпит земля и вся бессловесная тварь: саранча, черви, жуки и гусеница – «великое войско Господа», которое Он посылает на безбожный народ (Иоиль II 25). Осия твердо пророчествует и не считает нужным пояснять свое странное пророчество: за то, что в Израиле больше нет ни истины, ни милосердия, ни богопознания, – «за то восплачет земля сия, и изнемогут все живущие на ней, со зверями полевыми и птицами небесными, даже и рыбы морские погибнут» (IV 3); Иеремия спрашивает Бога: «Долго ли будет сетовать земля, и трава на всех полях сохнуть? Скот и птицы гибнут за нечестие жителей ее» (XII 4), – и описывает, как растрескалась почва от того, что давно нет дождя, как пересохли колодцы, лань рождает на поле и оставляет своих детей, потому что нет травы, дикие ослы с мутными от голода глазами стоят на высоких местах и подобно шакалам глотают воздух (XIV 4–6). Так же категорически утверждается и противоположное, то есть положительное верование: если народ будет исполнять заповеди Бога и любить Его и служить Ему от всего сердца, то Бог даст ему дождь вовремя, хлеба досыта и траву для скота, удержит хищных зверей от его земли и будет с ним против его врагов, так что пятеро прогонят сто врагов, а сто прогонят тьму (Второз. XI 13–15 и XXVIII, Левит XXVI 3—10). Осия пророчествует: когда евреи обратятся к Господу, Он заключит для них союз с полевыми зверями и с птицами небесными и с пресмыкающимися; и лук и меч, и войну истребит с земли той, и даст им жить в безопасности (II 18); и Иоиль увещевает народ: пусть воззовет каждый к Господу, тогда пошлет им Господь хлеб, вино и елей, даст им дождя в меру и удалит от них врагов; «не бойся, земля: радуйся и веселись, ибо Господь велик, чтобы совершить это; не бойтесь, животные, ибо пастбища пустыни произрастят траву, дерево принесет плод свой, смоковница и виноградная лоза окажут свою силу» (Иоиль II 19–22).

Так утверждали те люди. Современный человек с удивлением спрашивает: неужели в этом диком веровании евреев есть разумный смысл?

XIII

Но смысл есть, простой и глубокий. Он то и дело вспыхивает в Писании и местами, у пророков, разгорается ярко. Когда Иеремия (VI 19) называет пагубу, которую Бог посылает на евреев, «плодом их помыслов», когда Иисус Навин (XXIII 12–13) грозит Израилю: если не отвратитесь от языческих народов, оставшихся среди вас, если будете вступать в родство с ними и ходить к ним и они к вам, то они станут для вас петлею и сетью, доколе не будете истреблены с этой земли, – то нам сразу ясно, как понимали те люди закон возмездия. Нет сомнения: в своей первоначальной, чистой форме, раньше, чем народное суеверие обросло его коростой, верование это было насквозь прозрачно: оно выражало не что иное, как дознанный в опыте и всем понятный психологический закон. Божья кара не сверху падает на грешника, – она зарождается в нем самом и восходит над ним, подобо тому как испарения земной влаги скопляются над землею в грозовой туче. Кара – не чудо, но естественный плод духа, помраченного безбожием. Только вера в истинного Бога обеспечивает человеку душевное здоровье; благочестивый живет нормально, то есть согласно с природою вещей; в нем все душевные способности действуют правильно; его глаз ясен и зорок, наблюдения точны, обобщения верны, он разумно судит и правильно решает, он как бы верным чутьем поминутно угадывает должное и возможное, и потому его жизнь благоустроена, ему всюду сопутствует удача. Но только выпал из человека основной стержень духа – вера в Бога, – весь его душевный механизм расстроен: обуреваемый страстями, в непрестанной тревоге, он тщетно силится найти свой путь. Темные и судорожные чувства искажают его восприятия; у него есть глаза, но он не видит, есть уши – он не слышит, его опыт ложен, предвидения – бред, и всякий замысел направлен вразрез объективной возможности, то есть на неудачу и гибель. Так отдельный человек, так и целый народ: человек в самом себе носит условия своей внешней доли. Не бойся, червь Иаков, малолюдный Израиль, говорит Второисаия; пусть только весь народ обратится к Богу, – ты станешь острым молотилом, новым, зубчатым, будешь молотить и растирать горы, и холмы сделаешь, как мякину, будешь веять их, и ветер их разнесет (XLI 14–16); потому что Бог дает утомленному силу и изнемогшему крепость: «Утомляются и юноши и ослабевают, и молодые люди падают, а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут и не устанут, пойдут и не утомятся» (XL 29–31). Так и Осия проповедует: «Обратись, Израиль, к Господу Богу твоему, тогда, – говорит Господь, – Я буду росою для Израиля; он расцветет, как лилия, и пустит корни свои, как Ливан. Расширятся ветви его, и будет красота его, как маслины, и благоухание от него, как от Ливана» (XIV 6–7). Тот же закон душевного здоровья действует и отрицательно: лишь только народ в своем большинстве отвратится от Бога, – его неминуемо поражают психическое расстройство и немощь; он становится «как утренний туман, как роса, скоро исчезающая, как мякина, свеваемая с гумна, как дым из трубы» (Осия III 3); тогда «и у проворного нет силы бежать, и крепкий не удерживает крепости своей, и храбрый не спасает своей жизни» (Амос II 14–15). А враг только того и ждал: такой народ, внутренно не спаянный верою, сборище деморализованных людей, «маломощных и трепещущих» (Исайя XXXVII 27), – лакомая добыча для завоевателей. Его расслабленность издали приманивает и ободряет врагов, как запах падали привлекает ястреба, как болезненный вид добычи внушает хищнику смелость напасть на нее. Безбожный народ – как трава на поле и нежная зелень, как порост на кровлях и опаленный хлеб (4 Цар. XIX 26, Исайя XXXVII 27); уже слышен шум вражеской рати, но им невдомек, «ибо огрубело сердце народа, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем» (Исайя VI 10), – а враг от края земли идет легко и скоро, «не будет у него ни усталого, не изнемогающего, ни один не задремлет и не заснет, и не снимется пояс с чресл его, и не разорвется ремень у обуви его, стрелы его заострены и все луки его натянуты, копыта коней его подобны кремню и колеса его, как вихрь» – он заревет, как львица, схватит добычу и унесет, и никто не отнимет (Исайя V 26–29). Вот прямой смысл того стиха в песне Деборы: «Избрали новых богов, оттого война у ворот»{160} – и той многократно повторяющейся формулы летописных сказаний: сыны Израилевы стали опять делать злое пред очами Господа, и предал Он их в руки филистимлян, или аммонитян, или мадианитян. И вот почему Бог неизменно твердит Израилю устами пророков: «Взыщите меня – и будете живы», или: «Погубил ты себя, Израиль, ибо только во мне опора твоя» (Амос V 4, 6, Осия XIII 9); потому что не одни нашествия врагов, но всякая житейская невзгода, по мысли Ветхого Завета, либо зарождается в расслабленности духа, либо только чрез нее становится пагубной (Иерем. XVII 5–8). Народ, бодрый верою, не даст хищным зверям размножиться в своей земле, не допустит оскудения рек, приспособится к временному бездождию и справится с недородом; в его стране пажити будут покрыты травою и тростник не засохнет, так что за благочестие жителей будет благословенна сама земля, и зверь, и птица, и рыбы будут благоденствовать. Словом, ключ всех земных дел – в душе человека; история всецело определяется состоянием души человеческой, здорова ли она, живет ли по своему закону или нет, – а это значит: цел ли в ней или выпал из нее ее главный стержень – вера в истинного Бога.

XIV

Что же такое этот стержень души человеческой, что такое Бог и вера в Него? Первый псалом, тот, что начинается словами: «Блажен муж, который не ходит в совет нечестивых», ясно отвечает на эти вопросы. Он определяет веру чисто психологически: верующий отличается от неверующего характером своей душевной жизни; в верующем душевная жизнь совершается закономерно; оттого всякое его чувство и всякий помысел существенны, плотны, конкретны, и все вместе располагаются в стройном порядке, почему и вовне получается благообразие и удача. Там же, где нет веры, нет и духовной закономерности; чувства и мысли неверующего случайны, несущественны и нестройны, подобно беспорядочным грезам или мятущимся призракам. Вот это представление о нормальном состоянии верующего духа, сообщающем всей душевной жизни закономерность, выражено в первом псалме: благочестивый будет «как дерево при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет. Не так нечестивые; но они – как прах, взметаемый ветром»{161} То же разумение веры вынесли пророки из глубины народного духа на свет сознания в полном согласии между собою.

Есть, говорят они, две правды: Божья правда, истинная, и человеческая, ложная; правда объективная, единая для всех, и субъективная, личная правда каждого отдельного человека. Праведность в том, чтобы жить по Божьей правде; праведность определяется так: «бояться Господа», «служить Ему», «слушать гласа Его», «ходить вслед Господа», «ходить пред Богом всем сердцем своим», «ходить пред лицом Его в чистоте сердца», «идти путями Господа», «делать угодное пред очами Его». Смысл всех этих терминов один: отречение от личной воли. Только это нужно Богу – самоотречение. «Вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим» (Второис. LXVI 2). Напротив, единый грех человека – жить по своей воле, «водиться своим духом» (Иезек. XIII 3), «идти по пути сердца своего» (Второис. LVII 17), «избрать собственные свои пути» (ibid. LXVI 3), «судить по взгляду очей своих и решать дела по слуху ушей своих» (Исайя XI 3), «ходить по упорству сердца своего» (Иерем. IX 14); единый, тягчайший, смертный грех, нестерпимый для Бога. Бог обещал Гедеону победу над мадианитянами; Гедеон выступил со всем войском, и Бог говорит ему: «Народа с тобою слишком много, не могу Я предать мадианитян в руки их, чтобы не возгордился Израиль предо Мною и не сказал: “Моя рука спасла меня”; и когда Гедеон по слову Бога отобрал из народа десять тысяч, Бог и это количество признал чрезмерным и велел произвести вторичный отбор, пока не осталось всего триста: «Этими тремястами спасу вас» (Суд. VII 2–7), и это была милость, что Бог остерег Израиль от неминуемой кары за грех самоуверенности, потому что за этот грех нет ни прощения, ни пощады. Ассирийский царь – жезл Божьего гнева, исполнитель Божьей кары, – но он мнит себя творцом своих дел; он говорит: «Силою моей руки и моею мудростью я сделал это, потому что я умен: переставляю пределы народов, и расхищаю сокровища их, и низвергаю царей с их престолов, как исполин; моя рука захватила богатства народов, как гнезда; и как забирают оставленные в них яйца, так забрал я всю землю, и никто не пошевелил крылом и не открыл рта и не пискнул». И вот, когда он совершит предназначение, Бог скажет: «Посмотрю на успех надменного сердца царя Ассирийского и на тщеславие высоко поднятых глаз его»; и скажет: «Величается ли секира пред тем, кто рубит ею? пила гордится ли пред тем, кто двигает ею»? За эту дерзость Господь вложит свое кольцо в его ноздри и свои удила в его рот, и возвратит его назад тою же дорогою, какою он пришел, а потом накажет его страшной казнью, так что «от души до тела» ничего не уцелеет в нем (Исайя X 519, XXXVII 22–29). Устами пророка Софонии Бог грозит: Он со светильником осмотрит Иерусалим и выберет тех, которые сидят на своих дрожжах и говорят в сердце своем: «Не делает Господь ни добра, ни зла»; за это Бог обратит их богатства в добычу и дома их в запустение (I 12–13).

Праведность, по мысли Ветхого Завета, – как бы инстинкт, врожденный человеку. Подобно тому как аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь, так человеку свойственно знать определения Бога (Иерем. VIII 7). Нормальное бытие человека – верить в существование и во всемогущество Бога, уповать на Бога, а не на земные силы или собственную ловкость, мыслить всякую удачу или напасть явлением не слепой случайности или человеческого произвола, а Божьей воли, что они и есть. И так как верить – естественное состояние души человеческой, сообразное с ее природой, то верующий живет легко и просто, как дерево или птица. Вера твердо руководит его на жизненном пути; он не знает мук нерешительности, не колеблется в важных замыслах, выбирает сразу по верному чутью и непоколебим в своих намерениях. Оттого Исайя говорит: «Путь праведника прям; Ты уравниваешь стезю праведника», «твердого духом Ты хранишь в совершенном мире, ибо на Тебя уповает он» (XXVI 7, 3). Напротив, самоуверенный тщетно ищет прямого пути, нетвердо решает и меняет свои решения, пробует и отступает и беспрестанно старается поправить, «заповедь на заповедь, правило на правило, тут немного и там немного, так что они пойдут и упадут навзничь и разобьются и попадут в сеть и будут уловлены» (Исайя XXVI–II 13), или, как говорит Второисаия: «Мудрость твоя и знание твое – они сбили тебя с пути, ибо ты говорила в сердце твоем: «Я, и никто кроме меня» (XLVII 10).

Инстинкт веры врожден человеку, – но в такой же мере ему присущ, как мы знаем, противоположный инстинкт – личного самоопределения: та свобода выбора, решений и поступков, которая начиная с Адама непрестанно влечет его к богоотступничеству. Теперь перед нами открывается последняя глубина библейского учения. По мысли Ветхого Завета, Бог лично, как бы жизнью своею, заинтересован в том, чтобы человеческий род вполне и безвозвратно покорился Ему. И такова непреложная воля Бога, другими словами – таков предустановленный мировой закон: двоевластие двух начал в душе человеческой должно прекратиться, личность, как самочинная воля, должна угаснуть и стать лишь приемником и исполнителем Божьих велений. Это не значит, что человек должен уподобиться неодушевленному орудию: Бог сам вложил в него свободную волю, – только свободный он и ценен для Бога. Подобно тому как хозяин приобретает плуги и бороны и волов, заступы, топоры и телеги, коней и коров, но над всеми ими ставит работника, который ими пахал бы землю, рубил лес и справлял хозяйство, так Бог поставил человека над всеми своими созданиями разумным свершителем своих предначертаний. По самой задаче Богу нужны в человеке напряженная воля, личный почин, гибкая приспособляемость – но только в пределах исполнения. Таким и должен стать человек – не самозванным хозяином, ставящим себе цели, но и не механическим орудием, а усердным и умелым исполнителем. Именно в этом смысле Второисаия{162} называет праведника «рабом Божьим» – ebed, что в точном переводе обозначает «работающий на Бога».

XV

Итак, судьба всего мироздания совершается в душе человека; оттого за людской грех гибнет в потопе вся тварь и каждый раз за ослушание Израиля терпят земля, звери и злаки. Но путь человечества, а вместе и путь всего мироздания предначертан: человек неотвратимо идет от начального своеволия к самоотречению. Бог сильной рукой влечет его вперед; человек упирается на каждом шагу, хитрит и пятится, – Бог бьет его нещадно, как тот, кто ведет за веревку и подгоняет бичом упрямого быка. История человечества есть в подлинном смысле педагогика. Космос, всецело определяемый в своей судьбе состоянием души человеческой, сам же, как создал ее для себя, так и воспитывает ее в должном направлении чрез общее обоим, чрез вещество, то есть чрез тело, уча человека должному своим одобрительным «да», телесным благополучием и своим гневным «нет» – болезнью, голодом, нашествием врагов. Эта идея всемирно-исторического обучения души с удивительной последовательностью проведена чрез Ветхий Завет. Библейская история Израиля есть один грандиозный миф, повествующий в образах о том, как Бог указаниями наставлял Израиль на правый путь, увещеваниями и угрозами – чрез пророков – остерегал его от своеволия, как награждал в редких случаях послушания, а главное – как страшно казнил за беспрестанное отступничество.

Сперва учил любовно, наглядным способом: вся история исхода – ряд наглядных уроков. От Моисея у Него нет тайны, и он открывает Моисею свой план: я ожесточу сердце Фараона, так что он не согласится отпустить вас, и затем явлю над ним великие знамения, которые сломят его упорство, – а сделаю я так для того, чтобы Израиль, видя эти чудеса, уверовал в Меня, «чтобы ты рассказывал сыну твоему и сыну сына твоего о том, что Я сделал в Египте, и о знамениях Моих, которые я показал в нем, и чтобы вы их знали, что Я – Господь» (Исх. X 1–2); и вторично, и в третий и в четвертый раз ожесточает сердце Фараона – все с тою же целью, говоря Моисею: «Не послушал вас Фараон, чтобы умножились знамения Мои и чудеса Мои в земле Египетской» (Исх. XI 9). Так Он педагогически «являл славу свою на Фараоне» (XIV 4, 17–18), и на первую минуту его расчет оправдался: «И увидели Израильтяне руку великую, которую явил Господь над Египтянами, и убоялся народ Господа и поверил Господу и Моисею, рабу Его» (XIV 31). Потом сорок лет ведет евреев по пустыне, непрерывно наставляя чудесами, и время от времени искушает – верят ли: дает им манну с условием запасать ее только на день, «чтобы Мне испытать его, будет ли он поступать по закону Моему, или нет» (Исх. XVI 4), как позже оставляет в Ханаане небольшое число язычников, «чтобы искушать ими Израиля: станут ли они держаться пути Господня и ходить по нему» (Суд. II 21–22, III 4). По тому же педагогическому плану вступление Израиля в обетованную землю должно сопровождаться чудесами, о чем Бог предупреждает своего доверенного, Моисея: «Вот, Я заключаю завет: пред всем народом твоим соделаю чудеса, каких не было по всей земле и ни у каких народов; и увидит весь народ, среди которого ты находишься, дело Господа», – именно Он даст Израилю победу над семью народами, из которых каждый многочисленнее и сильнее его (Исх. XXXIV 10–11, Второз. VII 1). Потом, уже при Иисусе Навине, Он продолжает творить чудеса над Израилем – переводит его посуху чрез Иордан и пр., все для того, «чтобы вы боялись Господа Бога вашего во все дни» (Иис. Нав. IV 24). И наконец, глубоко продуманный миф об исходе заключается общим выводом: «Спроси у времен прежних, бывших прежде тебя, с того дня, в который сотворил Бог человека на земле, и от края до края неба: бывало ли что-нибудь такое, как сие великое дело, или слыхано ли подобное сему?» – знай же, что все это Бог сделал для того, «чтобы научить тебя», «чтобы ты знал, что только Господь есть Бог, и нет еще кроме Его» (Второз. IV 32–36), «помни же весь путь, которым вел тебя Господь Бог твой по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его или нет. Он смирял тебя, томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек. И знай в сердце твоем, что Господь Бог твой учит тебя, как человек учит сына своего. Итак, храни заповеди Господа Бога твоего, ходя путями Его и боясь Его» (Второз. VIII 2–6).

Так Бог с самого начала всей своей силою и всем помыслом влагается в учебное дело. Но и весь дальнейший рассказ Ветхого Завета продолжает тот же педагогический миф о воспитании Богом Израиля, где все превратности народной судьбы представлены как ряд уроков, наград и наказаний, которыми Бог-учитель ведет ученика; и пророки неизменно стараются внедрить в умы своих слушателей именно такое понимание истории.

В этом грандиозно-последовательном повествовании ярко очерчены два лица, чертами не стираемыми и красками не тускнеющими в веках, – два страдальца, изнемогающих в роковой борьбе: огненно-страстный, необузданно гневный, нетерпеливый великан-учитель, обреченный во что бы то ни стало научить ученика сложному и трудному искусству, и крошечный ученик, упрямый и лукавый, равно обреченный научиться тому искусству, но ненавидящий и его, и учителя, и самую выучку. Этим учеником в Ветхом Завете представлен Израиль; и если Второисаия в гениальном прозрении постиг судьбу своего народа как всемирно-историческую миссию, то эта мысль (как и все мышление пророков) была лишь последовательным выводом из той философии истории, которая сложилась в еврействе задолго до него: Израиль – ученик Бога, но в школе много учеников; Бог избрал между ними Израиля, чтобы, научая его, учить его примером всех остальных, так что кары, которыми Бог учит Израиля, суть искупительные кары за все человечество, и некогда народы поймут это и скажут об Израиле: «Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни, а мы думали, что он был поражаем, наказуем и уничижен Богом… Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, – и Господь возложил на него грехи всех нас» (Исайя LIII 4–6).

XVI

По учению Ветхого Завета, мир всем своим составом движется к определенной цели, и движет его в своем восхождении человек. Мир зреет в человеке, он зреет по мере того как человек научается слышать и осуществлять его непреложную волю, а не свою, субъективную; следовательно, мир зреет в каждом отдельном человеке, и я, отдельный, ответствен перед ним за своекорыстие мое, за нерадение о нем. Мир будет зрел, когда все люди станут его единым совокупным орудием, когда безвозвратно отрешатся от личного своеволия, не теряя, однако, каждый своей индивидуальной особенности. Мир сам ведет человека к этой цели, вразумляя и карая, но в пределе насилие и упрямство должны смениться согласием: человек добровольно отречется от своей воли. Этому уже теперь учит псалмопевец: «Не будьте, как конь, как лошак несмысленный, которых челюсти нужно обуздывать уздою и удилами, чтобы они покорялись тебе» (XXXI 9). Так отец бьет и неволит сына, чтобы приучить его к своему торговому делу, но достигнет своей цели лишь тогда, когда сын всей душою полюбит это дело. И Ветхий Завет твердо убежден, что цель будет достигнута; особенно пророки пламенно исповедуют исторический оптимизм: воля мира станет естественной волей человечества; человек просияет Божьим светом, а вместе с тем просияет и вся земля. Вот три замечательных свидетельства – Иезекииля, Иеремии и Исайи. Будет день, говорит Господь, «окроплю вас чистою водою, – и вы очиститесь от всех скверн ваших, и от всех идолов ваших очищу вас. И дам вам сердце новое и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное и дам вам сердце плотяное. Вложу внутрь вас дух Мой и сделаю то, что вы будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять» (Иезек. XXXVI 25–27). Устами Иеремии Бог говорит: «Вот наступают дни, когда я заключу с домом Израиля новый завет: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут моим народом. И уже не будут учить друг друга, брат брата и говорить: “Познайте Господа”, ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого» (XXX 31–34). Наконец, знаменитое пророчество Исайи о царстве Божьем на земле: когда воссядет на престол исполненный страха Господня, тот, чьи чресла будут препоясаны правдой, – «тогда волк будет жить вместе с ягненком и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море» (XI 1–9). Исайя не говорит, но из существа той мысли ясно: человек уже не будет терпеть и земных невзгод. Откуда им взяться тогда? Они были Божьей карой за нечестие, другими словами, реакцией мира на своевольное поведение человека; теперь человек исполнен ведением мировой воли и ревностно исполняет ее, следовательно, и мир с ним заодно. Будут едины сердца людей, и разрозненность всей твари превратится в гармоническое единство, и воцарится в мире всеобщее благоденствие.

XVII

Только теперь, достигнув вершины, мы сумеем понять начало и развитие еврейской религии, подобно тому как только в расцветшем цветке могут быть познаны его почка и рост.

Как бы ни объяснять происхождение религии, вне спора остается одно – что религия есть умозрительное обобщение опыта; человек должен был обладать некоторыми основными познаниями о мире раньше, нежели облек их в простейшую религиозную форму – в миф. В трудной борьбе за существование он учился жить, зорко наблюдал и страстно заинтересованной мыслью проверял свои наблюдения. Опыт, собранный в те несчетные темные века, должен был постепенно отложить в человеческом уме некое смутное и целостное разумение миропорядка. И вот, уже в поздний час истории, сравнительно незадолго до нас, зарождается религия. На первых порах она не что иное, как мирообъяснительная гипотеза: рассказ о строе и движении мира как целого. Такой рассказ по существу предмета не мог быть описанием: необозримая множественность и сложность мира может быть представлена только символически, в образах. Поэтому всякая религия вначале есть миф; ее назначение – изобразить познанное взаимодействие мировых сил в виде модели, как взаимодействие живых образов. И так как миф слагается коллективно, то содержание всякой мифологии определяется характером данного коллектива, то есть всякая мифология национальна.

Миф с самого начала воплощает в себе те два основных познания человеческой мысли, без которых была бы невозможна никакая целеполагающая деятельность; притом он с самого начала отождествляет эти два знания как единую двустороннюю правду о мире. Именно, во-первых, он знает мир уже не раздельной множественностью самочинных, взаимнонезависимых явлений (как, может быть, чувствует животное), но совокупностью нескольких громадных организованных систем; развитие мифа идет путем неизбежного признания все более тонких и более широких взаимодействий, пока не достигает своего предела, то есть представления о мире как абсолютном единстве. Это высшее по знание, за тысячи лет предвосхищающее последний итог науки, есть идея единобожия. Так сложилась и еврейская религия. Древнейший Бог евреев есть прежде всего символический образ действительности как единой системы сил.

Но первобытная мысль опережает не только науку интеграцией познания: она предвосхищает смутным и уверенным постижением также последний вывод философии. Как уже пещерный человек твердо знал и неизменно учитывал закон тяготения, открытый лишь Ньютоном, так люди в своем мышлении искони, хотя и безотчетно, руководились той истиной, которую научно выразили Кант и Шопенгауэр, – истиной о субъективности своего миропознания. Я воспринимаю не самые вещи, но только знаки и движения, производимые ими во мне – мои ощущения; следовательно, познавая мир, человек познает только самого себя, и мир, знаемый нами, тождествен с человеком. Это темное постижение с самого начала определило форму мифа; вот почему всякая мифология, даже наиболее примитивная, неминуемо антропоморфична; модель мировой жизни неизменно представлена в мифе человекоподобными образами. Этот второй смысл мифа с веками все ярче проступает в нем, и оба потока – интеграция и антропоморфизация мира – все время текут в одном русле. В единобожии оба сразу завершаются: мир познан наконец как абсолютное единство и вместе как абсолютный, вневременный, совершенный человек. Нигде это двуединое развитие и эта двуединая сущность религии не выступают так ясно, как в Ветхом Завете. Здесь самодержавие Бога безгранично, рядом с ним нет и не может быть других богов – он «Бог ревнивый» до умопомрачения; и в мирообъемлющем образе его четко просвечивает как бы эфирный образ человека, почему Библия и утверждает, что земной, смертный человек есть образ и подобие Бога, и в своих проявлениях Бог неизменно принимает человеческий облик, и мысль, и нрав, и поведение Бога по Ветхому Завету совершенно антропоморфичны.

Это свое двойственное постижение мира как внеположной данности и вместе как имманентного себе образа человек неминуемо олицетворял в модели, потому что такова врожденная потребность человеческого духа – объективировать свои движения либо в материальном воплощении, в творчестве, либо, где это невозможно, – по крайней мере в воображении, чтобы тем как бы выложить их наружу и поставить пред собою как предмет созерцания и средство самопознания. Так слагается в единобожии фигура и личность Бога, реального человекообразного существа sui generis. В своем законченном виде Бог единобожия совмещает в себе три сущности или три смысла; образ мира, познанного как единство взаимодействующих в мире сил, и вместе как закономерная объективация человеческого духа, воплощен во всемирной, человекообразной, конкретной личности Бога; последнее, необъятное по своей полноте разумение заключено в удобовоспринимаемый, почти зримый образ. Познавательный смысл этого образа есть то, что питает народную душу; но масса питается им бессознательно – чрез единственно доступный ей конкретный образ Бога. И миф никогда не умирает в религии. Как солнце смутно и, однако, отчетливо виднеется сквозь туман, так и в самом просветленном религиозном сознании еще явствен мифологический образ воплощенного Бога, Бога-личности. Именно этот образ струит тепло и свет в религиозно настроенную душу, к нему стремятся вера, надежды и молитвы – и его изображают художники в куполах храмов.

И тут еврейская религия представляет чистейший тип религиозного творчества. Ветхозаветный Бог среди всех богов человечества – наиболее ясный символ мира, потому что наименее воплощенный: скорее стихия, чем личность. Вот почему у него нет ни жены, ни помощников, ни личной жизни, ни атрибутов власти. И все же воплощенный образ Бога – до конца ядро еврейской религии. Древний Бог жив, как личность, и в сознании пророков, с прежним обликом пламенной стихии, – да он жив призрачно в верованиях набожного еврея, разумеется, и поныне.

XVIII

Кочевники Синайской пустыни восприняли мир как неистовство и ярость движения, как бушующий ураган огня. Или нет: так они восприняли не внешний мир, но собственный дикий, пламенный, необузданный дух – сердце и вместилище мира. Вселенная и единосущный ей человеческий дух – неукротимый огненный вихрь: вот познание, олицетворенное в образе библейского Бога. Не так, как объясняют историки, – что еврейский Бог – бог горной страны, бог гроз и молнии; наоборот, из всемирной сущности, из огненной природы Бога народный разум вывел, как признаки его, и сопутствие ему грозы, и проявление его в виде пламени. «Дух Божий», создавший все, mach elohim, то есть изначальная и вечная субстанция мира, – огонь, другими словами, движение как стихия. Это безыменный и безликий, но реальный Бог, носящийся самумом по миру, распаляющийся пламенем, извергающий дым и горящие уголья, плавящий горы, бешено-вспыльчивый, беспощадный, ревнивый, нетерпеливый, забывчивый. Этот образ сложился несомненно в результате долгих исканий и глубокого брожения, когда накоплялись, и проверялись, и медленно приводились к единству собственные восприятия народа, и перерабатывались усвоенные извне обобщения в согласии с народной мыслью. Для нас безразлично, из каких крупиц – местных или иноземных – он слеплен: в том виде, каким рисуют образ Бога древнейшие части Библии, он – неоспоримое создание еврейского народного духа.

Но чистое созерцание не дано человеку. Уже начальное познание мира есть его истолкование, а истолкование неизбежно содержит в себе уразумение должного, законодательный образ мира. Поэтому всякая религия уже в свой мифический период есть вместе и законодательство; и древний еврейский Бог – не просто владыка, но также и мировой законодатель, прообраз и олицетворение совокупности сил, образующих вселенную, но в их безостановочном движении, другими словами, – олицетворение тех непреложных стремлений к совершенству, которые человек ощущал в своем духе и видел стихийно проявляющимися в своем общежитии. Однако в эту раннюю эпоху созерцание и истолкование еще далеко преобладают над законодательным или моральным элементом религии. Бог Синайских кочевников, вторгнувшихся в Ханаан, – преимущественно энергия. У него уже есть ясный замысел миростроительства, и в общем он настойчиво осуществляет свой план, – образ личного и мирового совершенства уже сложился в человеческом духе. Но борьба с природой вне и внутри себя была еще слишком трудна и принуждала человека направлять всю зоркость на изучение ближайшей действительности; активные энергии чувствовались несравненно сильнее потенциальных – и Бог был нужен людям прежде всего как наглядная схема мира, как систематическая сводка их проверенных наблюдений над миром. Мирообъяснительный миф был для них то же, что для иностранца – план незнакомого города: вещь неоценимой практической важности.

Но черты долженствования, с самого начала сквозившие в объяснительной схеме, с каждым днем все яснее проступают и постепенно сами складываются в систему. Пламенно-яростный мир обступил человека и огненными языками, жгущими тело, дает знать ему свою волю. Его приказы внутренно-принудительны в созданиях; долг, возлагаемый им на человека, совпадает с жизненной выгодой человека. Мир говорит: хочешь здоровья, покоя, успехов, хочешь счастия – живи закономерно; а жить закономерно значит жить по моей воле.

Древний человек не мог не заметить, что среди его восприятий одни субъективны и ложны, другие объективнее и потому вернее и что его внедрение в природу, то есть его действия, также бывают ложными или правильными сообразно большей или меньшей объективности определяющего их опыта. Так постепенно сложилось представление о двойственности человеческого существа: в каждом чувствовании и желании есть личный, ложный, элемент и элемент безличной мировой правды; следовательно, эмпирическая личность вся в целом, с ее ложными восприятиями и своевольными желаниями – ложь и зло, но в ней же заключено непреходящее зерно, реальное «я» – как бы механизм мировой воли в человеке.

Еврейское народное мышление с самого начала решало задачу чисто практически. Если субъективные восприятия и желания в силу своей ложности неминуемо отвергаются миром, то есть приводят к неудаче, – значит, личное своеволие невыгодно для человека и прямая корысть диктует покорность объективной воле духа. Малейшим актом своего существования человек воткан в мировое целое; дышит ли он, ест ли или действует – он дышит миром, ест мир, действует на мир и мир на него; он – канал, чрез который циркулирует мир, рычаг, движимый мировой волею; он весь во власти мира. И потому мир все равно в конце концов победит личность, то есть полностью внедрит в человека свою волю; торжество объективного разума над личным сознанием и своеволием неизбежно. Это и будет «царство Божье на земле», предвещаемое пророками. Так семя законодательства, изначально заложенное в миф, века созревало в его теплой оболочке, пока не расцвело идеей. Созерцательный, мифологический период религии медленно сменяется законодательным.

XIX

Долг, налагаемый миром на человека, вдвойне труден. Как отличить человеку среди несметных влечений, обуревающих его, должные, мировые, отличных, преступных по закону мира? Уже в простейшем действии сплетены те и другие. Мировая воля инстинктом голода повелевает есть и даже очерчивает круг питания; но внутри узаконенного круга заключены бесчисленные возможности, оставленные на выбор человеку. Здесь-то, в ограниченной свободе личности, кроется опасный соблазн: чрезмерно субъективный выбор легко может оказаться преступным, и тогда уже не избежать наказания. И в каждом желании, в каждом поступке так же нераздельно смешаны необходимость и своеволие, и чем сложнее влечение, тем большую роль в нем присваивает себе личность. Инстинкт Божьей, мировой правды пока еще слабо звучит в душе человека, – как же найти верный путь? А в совокупности быта каждый личный уклон – «сеть и петля»{163} для других, и сцепление индивидуальных беззаконий далеко отклоняет народную жизнь от нормы. Неведом и темен путь Божий! Когда же и узрит его человек по озарению сердца или народ по слову пророка, – кровь стынет в жилах: какой суровый, безрадостный путь! Пусть скупо отмерена человеку свобода, – он дорожит только ею: личным своеволием в пределах закона. Зверь ищет сытости, – в человеке на самой черте животного голода уже брезжит личный вкус, и с каждым шагом дальше от животной закономерности все ярче разгорается в нем личность. Как отречься от нее? Лучше невзгода, болезни, самая смерть. И хитрит человек пред Богом, как школьник, уклоняется и упорствует, и Бог больно сечет его и гремит с высоты: Я бил вас засухой и голодом, но вы не обратились ко Мне, бил вас моровою язвою, избивал мечом ваших юношей, разрушил ваши города, но вы не слушались Меня (Амос IV 6—11); а человек, потрясенный карою, горько кается и стонет: для чего Ты дал мне эту свободу, зачем не оставил меня как зверя? и почему не указал мне явно Твоих путей? Так говорит Иеремия: «Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим» (X 23); так ропщет Третьеисаия: «Для чего, Господи, Ты попустил нам совратиться с путей Твоих, ожесточиться сердцу нашему, чтобы не бояться Тебя?» (Исайя LXIII 17), а псалмопевцы молят с трогательным простодушием: «Укажи мне, Господи, пути Твои и научи меня стезям Твоим», «Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды», «Наставь меня на путь Твой и буду ходить в истине Твоей; утверди сердце мое в страхе имени Твоего» (XXIV 4, XXVI 11, LXXXV 11).

XX

Единственными знамениями Бога были народные бедствия, которые в истолковании пророков указывали, чего не надо было делать. Из той же потребности возникали у всех народов и широко были распространены также у евреев колдовство и гадание, когда народ или отдельный человек вынуждал у Бога указания или в снах и темных знаках старались угадать Его волю. Но такие случайные и разрозненные знамения мало помогали. Дело было слишком важно – дело самой жизни, личного и народного благополучия. Если неведение Божьего пути и собственное нерадение ежеминутно грозят бедою, – надо во что бы то ни стало отыскать верный след и средства.

В ту пору, когда слагалась еврейская религия, человечеством был накоплен уже громадный опыт и глубоко исследован мышлением. Человек уже тысячелетия жил в сообществах, в семье, в роде, племени и государстве; техника совместной жизни была широко разработана, и навыки ее, наследуясь чрез поколения, укоренились в личности. Религия и общественность, выросши из одного корня, росли заодно и взаимно питали друг друга. Никакой человек не сделал гениального открытия, и не отвлеченной мыслью, но на деле было познано, что в коллективном опыте погашается субъективность личных восприятий и влечений, очищается от лжи объективная, то есть мировая, правда человеческого духа. Если Бог – центр бытия, то личность должна лежать на одной из окружностей, образующих концентрическую систему мира – и этой окружностью является несомненно человечество. Отрекаясь от личной корысти и своеволия в пользу своего ближнего или рода, человек исполняет тем свой мировой долг, то есть живет космически-правильно. Здесь сразу преодолевались обе трудности: трудность знания и трудность исполнения, потому что род говорит к личности понятной речью и доводы его для нее внутренне неоспоримы. Род, как орган мировой воли, непогрешим, его воля – истина; но такова, разумеется, лишь чистая воля рода, сообразная с его сущностью. Эта чистая воля заложена в каждом из членов рода и должна быть проявлена их совокупными усилиями; она отлична от эмпирической воли рода, которая представляет собою лишь равнодействующую всех личных своеволий.

Так религия в строгой последовательности своего развития необходимо порождает мораль или, вернее, узнает свою собственную сущность в тех нравственных побуждениях, какие для своей цели вызывает и культивирует в личности общая жизнь. Узнав в морали свой лик, религия нераздельно сливается с нею, включая ее в себя. Поэтому не было и нет религии, не исходящей в мораль и право, и всюду мораль и право первоначально питаются религиозной мыслью, из нее почерпают и свое содержание, и свою принудительность. Твердо устанавливается иерархия властей и подчинения: мировая воля чрез объективный разум рода обуздывает личность, и, наоборот, личность, повинуясь велениям рода, осуществляет мировой план. Таков нравственный смысл ветхозаветного мифа о договоре Бога с Израилем: Бог может обрести полноту своего бытия лишь усилиями единственного разумного создания – человека; и вот он чрез своего естественного посредника, ближайшего к личности, – чрез род – наставляет ее разум и движет ее волю в должном направлении.

Этим путем, путем всех религий, от метафизического мифа к морали, шел и еврейский народ. Пока мифологический элемент в религии преобладал над моральным, пока Бог представлялся всемирным существом, отдельным от личности, до тех пор человек мыслил свое отношение к Богу как отношение механическое: как отношение данника к грозному господину. Тогда Бог требовал от человека только веры в себя и страха пред собою, то есть общего подчинения его воле, и религиозное сознание обязывало человека лишь к изъявлению его подданнических чувств по отношению к Богу в виде славословий да вещественно-символической дани – жертвоприношений. Когда же мировой закон был сознан не внеположным человеку, а его собственным имманентным законом, нормою человеческого духа, тогда формальная дань потеряла смысл. Становилось ясным, что Бог требует себе всей воли человека в ее конкретности; свой мировой долг человек может исполнить не одним только признанием своего подданства миру, не одной символической данью, но подлинной, реальной службою миру, исполнением его закона в каждом своем поступке.

XXI

Эту моральную мысль еврейской религии выражало ветхозаветное пророчество начиная с первого из великих пророков, Амоса. Они все говорят одно: теперь уже не довольно внешнего служения Богу, как лица – лицу; Бог требует уже не вещественной дани – жертвы, но сама личность должна отдаться Богу вся без остатка. Другими словами, Бог и человек не два отдельные существа, но Бог – чистейшая и реальнейшая сущность человеческого духа.

Бог говорит чрез Амоса (V 21–24): «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать. Пусть как вода течет суд, и правда, как сильный поток». То же говорит Он чрез Исайю (I 11–18): «К чему Мне множество жертв ваших? Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу. Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня, новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови. Отмойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; Научитесь делать добро; Ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту, вступайтесь за вдову Тогда придите и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю». Говорит Миха (VI 6–8): «С чем предстать мне пред Господом, преклониться пред Богом Небесным? Предстать ли пред ним со всесожжениями, с тельцами однолетними? Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или неисчетными потоками елея? Разве дам Ему первенца моего за преступление мое и плод чрева моего за грех души моей? О, человек, сказано тебе, что добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим». Это положительное требование Бога «Возлюбите добро» они все согласно определяют как самоотречение личности в деятельном служении чистой идее рода: «Разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого – одень его, и от единокровного твоего не укрывайся» (Второис. LVIII 6–7); «если совсем исправите пути ваши и деяния ваши, если будете верно производить суд между человеком и соперником его, не будете притеснять сироты и вдовы», то помилую вас (Иерем. VII 5–7); «кто никого не притесняет, должнику возвращает залог его, хищения не производит, хлеб свой дает голодному и нагого покрывает одеждою, в рост не отдает и лихвы не берет, от неправды удерживает руку свою, суд человеку с человеком производит правильный», – тот праведник (Иезек. XVIII 7–8), и т. п.

Казалось бы, какое дело Богу до того, верные ли весы у торговца и даром ли один человек ссужает деньгами другого или в рост? Нет сомнения: тот стихийный Бог, который огненным вихрем носился по миру, не стал бы изливать свой гнев на ростовщиков; но не случайно их и не было тогда. Бог сильно изменился вместе с общежитием. Теперь он несравненно строже к человеку и зорко смотрит в каждую отдельную душу. Он лучше понял свое дело: человек должен действительно работать на него, и притом всей волею. Но по природе Он остался тем же, чем был: реальностью мира, как целого. Каждой своей строкою пророки свидетельствуют, что нравственность – не только межлюдское, земное дело: нравственность – религиозное дело не менее, и даже гораздо более, чем жертвоприношение: нравственным поведением человек исполняет свое космическое назначение – и космос именно требует от него «добра», а за моральный проступок карает смертью. Вот почему они неустанно твердят о практической выгоде – не благочестия только, как раньше, но и нравственности преимущественно. Амос прямо говорит: «За то, что вы попираете бедного и берете от него подарки хлебом, – вы построите домы из тесаных камней, но жить не будете в них, разведете прекрасные виноградники, а вина из них не будете пить. – Ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых» (V 11–14). Исайя, после слов: «Ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову» – прибавляет: «Если послушаетесь, то будете вкушать блага земли, если же будете упорствовать, то меч пожрет вас: ибо уста Господни говорят» (I 17–20); так на каждой странице пророческих книг. И пророки не от своего лица человечески вразумляют народ: то неизменно сам Бог требует правосудия, честности, милосердия, верных весов и пощады должнику; они нужны Ему для совершения Его вселенско-личного дела. Если хочешь жить в благоденствии, отрекись от своей личной воли, покорись родовой воле. Личная воля ошибочна, родовая воля верна, согласна с мировой волею. Если же будешь упорствовать в личном своеволии, знай: ты весь во власти мира: он принудит тебя чрез материю подчиниться родовым велениям его единого закона.

XXII

С виду еврейская религия нисколько не изменилась. Все так же в зените стоит воплощенный образ Бога; то же жречество, те же моления, возлияния, жертвоприношения, празднества. Но внутренно Бог Амоса и Второисаии глубоко отличен от Бога Деборы. За пять веков разумение народа углубилось и окрепло. Густой узор действительности словно бледнел, обнажая черты должного, совершенного мира. Самораскрытие духа, сознаваемое человеком в воплощениях его внешнего творчества, все яснее обнаруживало неудержимую устремленность бытия. Сущее – призрак и ложь, лишь мгновенный вид становящейся, таинственно-предопределенной жизни; в сущем реальна не данность, а тенденция, долженствование. Следовательно, мир – закономерно и непреложно осуществляющийся замысел, или, по терминологии старого мифа, – замысел Бога. Этот замысел осуществляется всем составом и во всех явлениях мира, в том числе и человеком в его деятельности. Исполнять вселенский замысел, не противиться ему и не лениться – естественное существование человека; тогда оно прекрасно и безболезненно. Напротив, непокорность мировому закону противоестественна. Жизнь ослушника не оправданна, не имеет смысла, и мир неминуемо извергнет его, как ненужную и вредную вещь; мир перестает кормить и оберегать его, да еще гневно бьет, пока не уничтожит или не образумит.

Таково содержание ветхозаветной религии в ее второй, моральный период. Она осталась тем же, чем была, – общим учебником жизни, нужнейшим из достояний человека. От первых проблесков сознания человек искал одного, – самое сознание и зародилось в нем и пребудет вовеки этим одним вопросом: как жить, как прожить в противоречивой множественности собственных влечений, или, что то же, мировых явлений? И, накопляя знания, он время от времени сводил их в систему, которую легко было и обозреть, и запомнить: таковы были его первые мифы; и постепенно исправлял свой миф, дополнял и усложнял его, не меняя, однако, его основного плана, потому что план мира был от самого начала верно начертан в мифе. Религия была как бы схематическим и наглядным руководством по общей технике жизни, как если бы кто научил желающего изучить ремесло только общей технике ремесла, а в остальном предоставил бы его собственному усердию и дарованию. Религия предков давала только самые общие указания по мировой технике человеческой жизни, религия пророков была гораздо более ясным и подробным руководством.

Древний Бог евреев олицетворял самосознание полудикого духа, который уже познал себя средоточием и прообразом мировой воли, но только как неукротимой энергии, а не как закономерного движения. Мир повелевал человеку только одно: знай и помни, что ты во мне, мною создан и мною существуешь; иначе всякий твой помысел будет ошибочен и всякий поступок – на гибель тебе. Оттого древний Бог требует прежде всего – общей любви к себе, почтения и страха. Он безнравствен, как человеческий дух в ту пору; ему нипочем толкнуть человека в соблазн, вовлечь в обман или погубить коварством; его жестокость безмерна, – страницы хроник сочатся кровью, пролитой Им самим или по Его приказанию. Он беззаконен, то есть неразборчив в средствах; у него один закон – еще не расчлененный замысел мира, и для него хороши все средства, которые заставляют человека признать обязательным для себя этот замысел.

Это требование навсегда остается первым требованием религии, как основное, самое общее знание человека о мире и своем месте в нем: мир, как целое, – единственная реальность, личность же реальна, а следовательно, и права, и благополучна в мире лишь постольку, поскольку она исполняет его единый закон. Оттого и пророки неустанно проповедуют прежде всего общую любовь к Богу и общий страх пред ним, как первое правило космически-верного поведения. Страх Божий, как компас на море, указывает общее направление: надо править душою на целостное совершенство мира – на Бога.

Но теперь уже компаса мало; уже подробнее обслежено море и найден человеческий фарватер: если хочешь верно плыть, держись его. К прежнему требованию: повинуйся мировому закону – воле Бога – присоединяется другое, более точное: в частности, повинуйся человеческому уставу мирового закона – разуму рода. Бог по-прежнему мыслится в воплощенном образе, отдельным от мира всемирным существом, то есть человек все еще ощущает мир внеположным себе и независимым от себя объектом своих восприятий и воздействий – и в то же время воля Бога уже познана, как сверхличная, родовая воля самого человека, – Бог вочеловечился, то есть человек сознал закономерность своего духа закономерностью вселенского бытия.

В том воплощенном образе вочеловечение Бога представляет зрелище потрясающего трагизма. Бог, как символ только созерцаемой сущности, был, без сомнения, величаво спокоен в своей миродержавной мощи. Но то время минуло давно; таким уже не помнил его еврейский народ. Уже на заре сознания пребывающий Бог является Богом стремящимся, волящим, повелевающим; религия уже в своих зачатках – законодательство. А желать значит не иметь, и потому желание – страдание. Бог хочет отождествить с своей волей волю человека; отдельный от человека, он хочет слиться с ним безраздельно; но человек, упорствуя, запирается от него; Бог тщетно стучится в человеческое сердце, увещевает и грозит, и глубоко страдает, потому что его собственная предустановленная воля – то, на что он обречен самой сущностью своею, – стать человеком. Он должен умереть, как Бог в воплощенном образе, но вся его сущность – предельный план мирового совершенства, и знание способов его осуществления, и безграничная энергия мира, вся устремленная к той цели, – должна наполнить человеческий дух. Мир – не реальность, и потому его бытие – не покой; мир – только пламенная и уверенная мечта, имманентная бытию. Жизнь мира – бесконечное стремление, тоска и страдание. Мир болен в самой сердцевине своей – в человеке. Поэтому путь Бога в истории – крестный путь. Его неумолчные жалобы у пророков звучат великой болью: человек презрел Его, не исполняет Его велений. Бог-мир зовет в свидетели небо и землю: не он ли создал и лелеет человека? «Вол знает владетеля своего, и осел – ясли господина своего, а Израиль не знает Меня» (Исайя I 2–3). Он спрашивает с горьким недоумением: «Какую неправду нашли во мне отцы ваши, что удалились от Меня и пошли за суетою и осуетились?» (Иерем. II 5). Во что еще бить их, как вразумить? Шестая глава Михи рисует тяжбу Бога с Израилем: гениальные строки, напоенные всей болью бытия. «Слушайте, что говорит Господь: встань, судись перед горами, и холмы да слышат голос твой. Слушайте, горы, суд Господень, и вы, твердые основы земли, ибо у Господа – суд с народом Своим, и с Израилем Он состязуется. Народ мой, что сделал Я тебе и чем отягощал тебя? отвечай Мне».

Он требует немногого: только воли человека. Что такое праведность? – Космически-правильная жизнь человека, совпадающая с его собственным благополучием. Что нужно для праведности? – во-первых, космическое, не замкнутое сознание; во-вторых, межлюдское нравственное поведение. «О, человек, сказано тебе, что – добро, и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия – и смиренномудренно ходить пред Богом твоим» (Мих. VI 8).

XXIII

Как ученый в своей лаборатории, так малолюдный народ в крошечной стране, окруженной колоссальными империями Ассирии, Вавилона и Египта, начал, и делал, и кончил – собственно для себя, но ясно понимал, что и на пользу всего человечества – то дело, которое одно задано человеку; потому и чувствовал себя избранным народом Бога, что сознавал всемирно-исторический смысл своего национального дела. Жизнь – сложное и опасное искусство, подобное работе над взрывчатыми веществами. Малейшая ошибка грозит тяжкими повреждениями, болью и смертью; здесь незнание или забывчивость, торопливость и нерадение – верная гибель. И так как рожденный обречен жить, то для человека нет ничего нужнее, как изучить искусство жизни, то есть узнать свойства взрывчатых веществ, над которыми он поставлен трудиться и выработать правильные приемы обращения с ними.

Нет числа окружающим меня созданиям, и каждое из них – индивидуальность, и каждая индивидуальность стремится утверждать свое бытие на счет других; в каждом особенное взрывчатое вещество – его воля, – во мне также – и действия его я не знаю. Но взрыв одного вызывает взрыв другого; я сам неведомым взрывчатым веществом, заключенным во мне, моей волею, ежеминутно вызываю взрывы кругом, и взрывы других созданий в мире ежеминутно ранят меня и грозят уничтожить. Уже пещерный человек владел огромными познаниями по технике обращения с взрывчатыми веществами природы и собственного духа. Всякая религия есть свод таких знаний, и потому нет народа без религии. Но еврейский народ первый в полном объеме и с ясным сознанием определил задачу разума: частных и разрозненных сведений недостаточно; надо поставить исследование в мировом масштабе. И, не дожидаясь других, один предпринял гигантский труд, плодом которого должно было быть спасение человечества, предпринял и исполнил, насколько сумел, – во всяком случае, с величайшим рвением и непоколебимым мужеством, «весь в язвах»{164}, как описывает его Исайя, от бесчисленных взрывов изнутри и извне. Познание, добытое им в столь опасных опытах, – достояние всего человечества; ему в значительной мере обязан и я, пишущий эту страницу, и вы, читающий ее, и московская прачка, и кельнер берлинского кафе, и любой член Нижней Палаты в Лондоне – ему, говорю я, мы обязаны тем, что наша жизнь – работа на фабрике взрывчатых веществ – проходит уже безопаснее.

Он доказал неопровержимо навеки (к чему более или менее приблизились и все другие религии) три положения. Во-первых, субстанция взрывчатых веществ – воля – во всех созданиях, образующих мир, вопреки многообразию их форм и проявлений, – одна и та же. Во-вторых, человеческий дух – концентрированная и потому сильнейшая форма всеединой взрывчатой субстанции, воли. И в-третьих, человек один из всех созданий способен, а следовательно, и призван превратить беспорядочную взаимовзрывчатость созданий в гармоническую, – и именно вот почему и как. Представляя сильнейшую форму мировой взрывчатой субстанции, человеческий дух владеет абсолютной детонацией в мире; пусть только его внутренние взрывы станут гармоничными, – они будут вызывать гармоническую детонацию в мире, а так как они – сильнейшие, то постепенное упорядочение есть упорядочение всей взрывчатой, то есть волевой системы мира. Концентрация же мировой воли в человеческом духе есть разум: самосознание воли; в силу самосознания человек способен волею обуздывать свою волю, то есть упорядочивать свою собственную, а тем и всеобщую мировую взрывчатость. Но личность, какова она есть, своевольна подобно всякому другому созданию. Естественной школой, научающей ее упорядочивать ее внутренние взрывы, является общежитие; родовой разум есть теория правильных помыслов и желаний. Усвоив в этой школе технику правильных межлюдских взрывов, личность становится вообще гармонически-взрывчатой, и тем устрояет мир. Все три положения обобщаются в одном: мир стремится не к мертвому покою безвзрывчатого, безвольного бытия (как учит, например, буддизм), а к живому покою гармонической взрывчатости – и водворить в нем гармонию предназначен им из числа его созданий человек, для чего мир и снабдил человека соответственным механизмом духа. Бог-мир изначально создал человека по своему образу и подобию для того, чтобы в конце времен человек преобразил его в новый, лучший мир, – окончательно создал Бога. Тогда уже не будет раздвоения на объект и субъект: мировая воля нераздельно сольется с волей человека, Бог и человек будут одно.

XXIV

Исследование библейской религии показало, что ключом веры, сущностью религии, является мысль о космически-правильном поведении человека как непреложном условии его благоденствия. Религия и была методологией такой правильной, благополучной жизни.

Оно показало, что для достижения этой цели религия предлагает человеку два средства: во-первых, держать свое сознание космически-открытым, не замыкать его человеческой окружностью; во-вторых, в человеческом круге держать свое сознание социально-открытым, не замыкать его личной окружностью. Первое требование составляет метафизическое содержание религии («люби и бойся Бога»), второе составляет этическое содержание религии («будь милосерд, люби ближнего»). Оба требования по смыслу – отрицательные. Религия всегда отрицательна; она руководит человека только по пути к свободе и до свободы: она учит человека отрешаться от его упрямой замкнутости. Каким он будет по освобождении, она не говорит и не дает ему никаких указаний для той будущей, свободной жизни, потому что это невозможно, да и не нужно. Выйди только из твоего личного круга чрез человеческий круг во вселенскую жизнь: там мировая воля, без задержек циркулируя в тебе, будет сама безошибочно направлять твои шаги в целостном движении всей твари к неведомому совершенству.

Держать свой разум космически-открытым значит непрестанно помнить органическое единство вселенной, точнее – усвоить привычку автоматически помнить, что каждое явление определяется не только своим непосредственным причинным рядом, но всей необозримой совокупностью сил и явлений, образующих мировую жизнь. Напротив, позитивный разум есть тот, который учитывает только отдельные, хотя бы и множественно-скрещивающиеся ряды причинностей, какие дознаны в опыте или в науке, и совершенно пренебрегает могучую связь, таинственно вяжущую нитями все, что есть и что совершается. Против этой забывчивости религия предостерегает человека. Она говорит: «Расчет по дознанным причинам неверен и опасен, он может привести к неудаче; настрой свой ум космически, как скрипач музыкально настраивает свою скрипку, – потом играй, как умеешь». Для собственной выгоды не должен человек забывать, что господин он в своем доме волею и попущением истинного хозяина, что иные, невидимые руки заодно с ним строят его дом, что каждый атом его вещей носит в себе живую волю хозяина. Нам не узнать единый закон, которому подчинены законы отдельных рядов, а непознанное и есть рок, владыка над тварью. Благ и чудесен неотступный ход науки, дающей человеку власть в малом круге, но этот круг обставлен «тьмою, где Бог». О ней забыл современный человек, упоенный научностью, и так упорно его самообольщение, что, хотя неведомое поминутно нарушает его расчеты, он не видит знамений, но, опомнившись, тотчас поспешно принимается строить вновь. Он поглощен заботой: вычисляет и мерит, кладет кирпич на кирпич, скрепляя цементом, трудится без отдыха, не поднимает головы. И вдруг низвергнется молния или силы, дремлющие в вещах, внезапно оживут и двинутся, покорные тайному велению; рушится Лиссабон в землетрясении, идет ко дну великолепный, тщательно обдуманный «Титаник»{165}; вспыхнула война, и техника сама разрушает созданное ею в непрестанном труде; или в самом человеке родится необъяснимая страсть, и, обуянный ею, он кинется в добровольный костер; и ежеминутная роковая случайность, болезнь и самая смерть. Вслушайся в задушевную песню и потом запиши ее слова буквами и мелодию нотными знаками: ты уловил только жалкие обрывки ее. Так в каждом явлении есть целостный, неповторимый строй, есть силы и взаимодействия сил, навеки недоступные познанию.

Примечание

Пусть Велльгаузен{166} с товарищами доказали, что первоначальные писания Ветхого Завета тенденциозно искажены или даже вовсе измышлены для оправдания поздней реформы; пусть верно и то, что вера пророков во многом была отлична от народной религии евреев, – четыре соображения заставляют признать вероучение Ветхого Завета в его основе целостным и единым. Во-первых, и пророки, и жрецы-реформаторы пришли поздно, когда религиозное умозрение их народа уже настолько окрепло, что попытка существенно изменить это умозрение была бы заведомо обречена на неудачу Во-вторых, эти люди сами вышли из недр народа и разнились от него лишь ясностью сознания и широтой кругозора, но по составу крови, по бессознательным стремлениям духа и навыкам мышления были тождественны с ним, и потому могли ощущать в себе лишь влечение просветить и очистить народные верования либо закрепить их в систему закона. В-третьих, религиозная история евреев на протяжении тысячелетия представляет совершенно однородное единство и не обнаруживает никаких признаков раскола, когда ортодоксальная мысль в сознании своего права, то есть опираясь на многовековое предание, насильственно боролась бы против новшеств в делах веры и обрядности: знак, что подлинное, метафизическое ядро еврейской религии осталось на всем протяжении этого времени неизменным. Наконец, в-четвертых, и что важнее всего, самое это ядро представляет такую целостную и неразложимую систему иррациональных постижений, которая могла быть создана только коллективным народным духом. Как пророки, так и практические преобразователи культа, были далеки от мысли проверять эту основу народных верований, напротив, все равно исходили от нее, как от безусловной истины. Таков общий смысл его исследования – что в Ветхом Завете, как в великолепном ларце, хранится под тысячью чудесно вышитых оболочек этот золотой слиток еврейской религии, не предумышленное творение человека, но столь же органический плод духа, создание вочеловечившейся природы, каковы в низших сферах естества вулкан в горе или яблоко на яблоне.

Комментарии

Печатается по тексту: Гершензон М. О. Ключ веры. Петербург; Берлин: Эпоха, 1922. Второе издание книги вышло в 1979 г. в Париже (издательство YmcaPress). Составитель В. В. Сапов.

В начале 1921 г. М. О. Гершензон выступил с публичным изложением основных положений своей книги. 15 января 1921 г. в письме к брату он рассказал о реакции аудитории: «Уже минут через 15 поднялся некий субъект из публики в одежде красноармейца и задал вопрос: «Скажите, товарищ лектор, мы пришли сюда слушать о происхождении религии, а Вы нам рассказываете о Библии. Вы так и будете до конца говорить о Библии?» На предложение Гершензона послушать дальше, он, обратившись к слушателям, предложил им голосовать. Императивная тональность: “Есть ли Бог?” – слышалась не только в вопросе красноармейца. Ею была накалена вся атмосфера аудитории, взволнованной не предметом разговора, а возможностью решения любых проблем поднятием руки» – (Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона. (По материалам архива) // Российская государственная библиотека. Записки Отдела рукописей. М., 1995. Вып. 50. С. 52).

Основную идею книги Гершензона «Ключ веры» Л. И. Шестов определил как «попытку открыть доступ современному человеку к Библии». И далее: «В “Ключе веры” он как будто только об одном хлопочет: так рассказать о Библии, чтобы все люди убедились, что Ягве был “всеобщим Богом”, таким, который может быть оправдан пред судом нашего разума. В первых главах “Ключа веры” он… рассказывает, как мало соответствует Бог Пятикнижия представлениям о совершенном существе. Правда, – и этого упускать из виду нельзя, ибо это открывает нам смысл “Ключа веры”, – в его критике Ветхого Завета вы совсем не слышите… нот раздражения, негодования и… презрения… М.О. любит, всем сердцем и душой любит Ягве, которого он подвергает столь строгой критике. Но все же, когда он со своим “Ключом веры” является пред людьми, ему приходится признать, что его любовь недостаточно “оправдывает” Бога, что нужно еще, чтобы “разум”, то что мы называем… разумом, оправдало Его… Чем ближе к концу книги, тем больше сливается мысль М.О. с “общечеловеческой мыслью”, то есть как раз с тем, в чем и В. Иванов находил последнее слово мудрости. Всякий, кто знаком хоть немного с новейшими философскими течениями, без труда различит в… выдержках из “Ключа веры”, равно как и в обращенных к М.О. письмах В. Иванова, черты так безраздельно овладевшего умами наших современников этического идеализма Фихте, который, как известно, в угоду своим эллинским учителям, все Св. Писание укладывал в стих 4-го Евангелия… Когда В. Иванов предлагал М.О. этический идеализм, облаченный хотя и в самодельные, но прекраснейшие ризы, М.О. с ужасом отворачивался от его проповеди и называл его сиреной. Но, когда ему самому пришлось выступить в качестве учителя, – он смиренно покорился своей участи и стал истолковывать Библию в таких словах, точно пророчества Гарнака уже сбылись и право аутентичного толкования Св. Писания принадлежало бы одному Маркиону. Иначе говоря, все “религии, философские системы, знания, искусства и т. д.”, память о которых так тяготила его душу и от которых он, слушая великолепные речи своего друга и товарища по здравнице, так страстно стремился освободиться, вновь приобрели власть над ним…

“Ключ веры”, если его принимать дословно, находится в “вопиющем противоречии” с теми мыслями, которые М.О. высказал в “Переписке”. Обычно вопиющие противоречия смущают нас и настраивают подозрительно против человека, который “обличен” в них. И, может быть, будущий историк литературы, которому придется выяснять миросозерцание М.О., с горечью или недоумением или – если он будет враждебно против него настроен – со злорадным торжеством станет противоставлять “Ключ веры” – “Переписке”. Но для нас, раз мы делаем попытку услышать М.О. теперь, когда его уже нет меж нами, противоречия приобретают иной смысл и иную цену… Здесь, на земле, о настоящей Библии “нельзя”, как писал Михаил Осипович В. Иванову, “ни говорить, ни думать”. Ибо, если начнешь говорить или даже размышлять… не избегнуть той колеи, по которой движутся вкусившие от плодов запретного дерева люди. Но там, куда М.О. возвратился теперь, там можно обо всем и размышлять и говорить. Там он и Библию будет читать так, как ее читали в древние времена. Там казавшийся столь некультурным и потому предосудительным, даже безумным порыв его смыть с души наши знания и выйти на берег нагим, как первый человек – там этот безудержный порыв или – быть может – предчувствие ясновидящего – найдет, лучше сказать, нашел свое оправдание: ведь как любил Его покойный Михаил Осипович» (Шестов Л. Умозрение и откровение. Париж, 1964. С. 16, 18, 20, 21).

Судьбы еврейского народа{167}

I

Образованный англичанин может прожить всю жизнь, ни разу не задумавшись об исторической судьбе своего народа и его назначении. Он знает непосредственным чувством, что его народ живет, как целое, и что путь его истории непрерывен. А куда ведет этот путь и верен ли он – как узнать? Ведь очевидно, что явления такого размера индивидуальный разум не в силах осмыслить. Лицо живого народа – как огнезарное солнце: оно всем видно, но его нельзя разглядеть. Только остывшие солнца, мертвые лики Египта, Эллады, Рима мы силимся обозреть в их целости, да и то без большого успеха.

И все же нет ни одного культурного народа, который не пытался бы время от времени осознать себя разумом своих мыслителей. Из наблюдений над прошлым выводится как бы линейная схема, чертеж: философия национальной истории; и общество жадно ловит эти догадки, потому что они удовлетворяют неискоренимую потребность сознания – свести к умозрительному единству многообразие народных влечений и народной судьбы.

Если этому нетерпению поддаются и благоустроенные народы, то как устоять против искушения в особенности современному еврею? Кто верит, тому не нужны рассудочные надежды: он целостным чувством почерпает утешение и надежду в идее благого Промысла. Когда же вера ослабела в еврействе, на смену ей неизбежно должна была явиться какая-нибудь рационалистическая философия истории. История евреев, во-первых, слишком странна своим разительным несходством с историей прочих народов и, во-вторых, в большей своей части так беспросветно печальна, что зритель невольно останавливается пораженный, мысль настойчиво ищет разгадать последовательность и смысл столь необычайного зрелища. Пред этой загадкой еврейской истории, мы знаем, останавливались и многие нееврейские умы; тем понятнее раздумье еврея. Человек так устроен, что своему счастью и покою он не ищет оснований, но принимает их, как естественные явления, скорбь же свою он непременно должен возвести к причине, должен доказать себе логическую неизбежность своего страдания, иначе мир предстанет ему как бессмыслица, и он утонет в отчаянии. За что так тяжко наказан еврейский народ рассеянием и гонениями? Была ли в его прошлом какая-нибудь роковая вина, или в его характере такая врожденная особенность, откуда неизбежно развилась чудовищная вереница мучений? Это первый вопрос, естественно предстающий уму, – вопрос понимания. Он уже потому напрашивается, что в отличие от других живых народов еврейство имеет в своем Палестинском прошлом как бы свой собственный застывший лик, подобно тем мертвым ликам Египта, Греции и Рима, – законченный процесс, вызывающий на объяснение. Еще настойчивее второй вопрос, практически важный. Прошлое народа складывалось стихийно, но будущность его, по крайней мере ближайшая, – неужели мы не можем подчинить ее нашей разумной воле? Будь еще еврейство благоустроено, потребность предвидения была бы не так остра. Но еврейство и сейчас несчастно, разорвано, бездомно; 14 миллионов людей, чувствующих себя одной семьей, разбросаны по 70 странам; народ, имевший свою культуру, внутренне распылен по двадцати инородным культурам; народ, забывший родную речь и говорящий на многих чужих языках, народ-хамелеон, народ-торгаш, оторванный от природы, хиреющий в городах, всюду если не гонимый, то едва терпимый, – такому народу – где исход? Старая вера не смела спрашивать о будущем, потому что самый этот вопрос есть уже вмешательство в замыслы Бога; напротив, безверие по своей природе обречено предвидеть и направлять. А так как предвидеть можно только из былого опыта, иначе предвидение будет химерой, то вопрос о будущем сводится опять-таки к вопросу о прошлом, и оба вместе могут быть решены только историко-философской гипотезой. Вот почему для современного мыслящего еврея, утратившего веру отцов, нет искушения сильнее, нежели объяснительный и руководящий национальный миф. И нетрудно видеть, что все умственные движения, возникавшие среди евреев за последние сорок-пятьдесят лет, были по существу не чем другим, как попытками такого мифотворчества. Сами деятели могли и не знать источников своего вдохновения и добросовестно считать свою программу чисто практической: таковы были, например, ассимиляторы 80-х годов; в действительности, и здесь все доводы черпались из определенных исторических обобщений, только слабо сознанных и оттого не сведенных в систему.

Было бы в высшей степени любопытно вскрыть основы этих учений, вылущить из оболочек философское ядро каждого и затем составить весь этот ряд гипотез, объединенных как временем их зарождения, так и общностью цели. Я убежден, что внимательное исследование обнаружило бы в них много родственных черт наперекор их видимому несходству. Оно показало бы, что все они совпадают и отрицательно, имея общей исходной точкой безверие, исторический рационализм, и положительно, так как все без исключения представляют лишь копии с различных историко-философских теорий, какие выработала для собственных нужд европейская мысль XIX века.

Но я не займусь этим делом. Доктрина ассимиляторов, учения о религиозной или духовно-культурной миссии еврейского народа отжили свой короткий век и больше не привлекают сторонников. Их всех победило могучее движение сионизма, нарастающее неудержимо вот уже четверть века и ныне достигшее апогея{168}. Сионизм – уже не только академическая доктрина: он стал движущей силой в сознании сотен тысяч людей, он превратился в идею-чувство, идею-влечение. И если пока он только волнует умы и сердца, если еще не многое переместил в мире, то энтузиазм, возбуждаемый им, – порука, что при благоприятных условиях ему суждено коренным образом повлиять на судьбу еврейства. Не сегодня-завтра падет главная из внешних преград: Палестина будет отдана евреям, и горсть восторженных мечтателей поднимет с мест и поведет за собою темную массу, чтобы ее трудом, ее лишениями проделать опыт национального возрождения. Такую ответственность берет на себя только тот, кто непоколебимо знает правду и силу своего замысла. Сионизм пламенно верит в свою мечту, – откуда же эта уверенность? – Он черпает ее в своем мировоззрении, в своей философии истории. Его конкретные утверждения целиком выведены, как логически обязательное следствие, из некоторой общей идеи, и кто хочет понять сионизм, должен искать его смысл не в деловых постановлениях Базельского или Гельсингфорского съезда{169}, а в той историкофилософской теории, которая одушевляет его и связывает отдельные части его программы в единство.

Между тем как раз эта важнейшая сторона сионизма наименее освещена. С сионизмом случилось то же, что можно наблюдать в истории всякой политической партии: программа совершенно затмила породившую ее идею и тем превратила эту идею в догмат. Об основных положениях сионизма никто не спорит, их только хранят, как золотой запас, и в нужных случаях предъявляют ad extra{170}. С тех пор, как лет двадцать пять назад они были впервые формулированы, их никто не вздумал пересматривать, ни с целью проверки, ни даже ради обогащения и упрощения. Их повторяют в бесчисленных журналах, статьях, брошюрах, книгах, как непреложные аксиомы, в одном и том же составе, почти в тех же словах. Весь разум сионизма поглощен тактикой, все споры ведутся в границах программы; даже главнейший раскол в сионизме не коснулся его сердцевины, потому что и духовный сионизм Ахад-Гаама{171} не спрашивает, верно ли определена конечная цель: он указывает лишь иной путь к той же цели, какую ставит себе политический сионизм. Это общее согласие столь торжественно, что голос критики может показаться среди него почти кощунством. Если я все же решаюсь высказать свою мысль, то смелость эту я почерпаю в моем уважении к сионизму, в моей уверенности, что не правоту свою любят сионисты, но больше ее дорожат истиной и благом еврейского народа. Мы – как семья на распутьи; нашему дому грозит погибель: где выход из роковой тесноты? Вы, сионисты, придумали способ спасения, я же усмотрел ошибку в ваших расчетах, грозящую новой бедой; и так как я член той же семьи, то мое возражение не должно оскорбить вас; у нас одна любовь и одна забота.

II

Сионизм, как историко-философское учение, представляет ту особенность, что как раз о прошлом он прямо ничего не изрекает. Его цель – вовсе не осветить историю еврейского народа; его цель – устроить будущность народа, не похожую на его настоящее; поэтому он подробно анализирует современное положение еврейства и выводит отсюда директивы для будущего, а прошлое оставляет в стороне. Из прошлого он отмечает – и то без всякого анализа, – только два-три разрозненных эмпирических факта, которые ему нужны: неистребимость еврейского народа, самосознание своего единства в нем и тысячелетнюю молитву евреев о возвращении в Сион{172}. Но и в суждениях сионизма о настоящем, и в его мечтах о будущей судьбе еврейства ясно выступает его затаенная философия истории.

Сионизм всецело основан на идее национализма. Развитие человечества, по мысли сионистов, совершается исключительно в национальных формах; оно и есть не что иное, как общий итог национальных развитий. Нет другого творчества, кроме творчества национального; нация – единственная подлинная реальность мировой истории. Таков первый, основной догмат сионизма. Но понятие нации многосмысленно; как же определяют его сионисты? – Они мыслят нацию на манер растения; их второй догмат гласит: непременным условием национального существования являются единство и своеобразие быта. А так как быт есть результат коллективного приспособления к внешней среде, то, согласно третьему догмату сионизма, единство и своеобразие национального быта немыслимы без территориального объединения нации. На этих трех понятиях, спаянных причинной связью, покоится весь сионизм: национальное творчество – быт – территория. Все остальное в сионизме есть лишь применение этой несложной доктрины к судьбе еврейского народа. Сионисты рассуждают так. Еврейство – несомненно единая нация; такою она сознает себя и такою обнаруживается в единстве своих судеб. Оно еще не изжило своих сил, как доказывает даровитость отдельных его сынов в века изгнаничества; между тем как целое и в массе своей оно почти два тысячелетия остается бесплодным.

Почему иссякло это национальное творчество? Только потому, что еврейство не живет нормальной национальной жизнью. Нормальная же национальная жизнь есть та, когда быт органически вырастает из недр народного духа. С тех пор, как евреи рассеялись по земле, они вовсе не имеют своего быта. Законы, которым подчиняется народ, должны быть изъявлением его собственной воли: евреи, живя среди чужих им народов, всюду повинуются чужим законам. У них нет своего национального хозяйства – их экономическая жизнь определяется нуждами и вкусами народов, среди которых они живут. Они утратили свой язык, они с каждым днем растеривают последние остатки своего национального своеобразия: свою религию и культ, общинную организацию, систему воспитания; они питаются чужими литературами, подражают чужим модам, усваивают чужой образ жизни. Еврейство как нация обезличивается до конца. Против этого обезличения есть только одно средство: надо хоть часть евреев собрать в пучок и прижать этот пучок к земле и держать прижатым до тех пор, пока он пустит корни в землю; тогда через корни станут подниматься из почвы живые соки, ствол оживет, опять расцветет в еврействе национальный быт, а из него родится и плод – национальное творчество. И хотя еще ни одна нация в мире не проделала такого опыта, сионизм твердо убежден, что стоит только посадить перекати-поле корешком в землю, и он зацветет, как жезл Аарона{173}. Опыт непременно удастся – в этом нет сомнения; оставалось только решить, какое место на земле наиболее пригодно для посадки. Тут, после некоторых колебаний, пришла на помощь романтическая мечта евреев о возвращении на древнюю родину. Эта мечта, разумеется, – сильный психологический стимул и, как таковой, может до известной степени содействовать успеху. Но ведь она – только одно из слагаемых; а о том, что за две тысячи лет еврейство физиологически переродилось, что его организм давно приспособился к иным почвам, климатам и бытовым укладам, что старая родина остается его родиной лишь в том смысле, как для взрослого растения – парник, откуда оно было высажено, или для бабочки – кокон, – об этом сионизм не думает.

Но и я коснулся этой темы лишь мимоходом. Суть дела – в отвлеченной формуле сионизма. Нам нужно уяснить себе две вещи: во-первых, верен ли исторический закон, на котором базируется сионизм, и, во-вторых, та цель, которую он ставит пред еврейством, заслуживает ли быть возведенной в идеал. Я утверждаю, что и закон наблюден неверно, и цель избрана недостойная нас.

III

Нет никакого сомнения: нация не механическое сцепление личностей, а некая умопостигаемая индивидуальность, имеющая единую волю и свое особенное предназначение в мире. Мы не только смутно и, однако, уверенно чувствуем это в современности, но и вполне ясно видим в прошлом, где ожившие народы предстают нам в совершенной цельности своего существа и своей судьбы. Как река едина в вечной смене вод, как отдельный человек един и целостен в непрерывном обновлении своего телесного состава и душевных движений, так всякий народ есть в истории один организм, одно лицо и одна судьба. Существует стихийная воля нации, и воля эта в своем неудержимом стремлении отлагает наружу как бы известковые образования – причудливые, строго закономерные формы народного быта и народной судьбы. И как изнутри эти формы строятся, так непрерывным движением народного духа они изнутри и образуются, разрушаются, обновляются неустанно. Национальность – начало формообразующее, морфологическое. Не сущность исторического процесса она определяет, но только индивидуальные формы его существования и внешнего проявления. Национальное начало не творит существенно, – творят другие силы: оно только привходит во всякое творчество, как желчь непрерывно выделяется печенью и воздействует на пищеварение. И даже не самые формы определяет оно, потому что формы человеческого бытия тождественны по всей земле: национальность определяет только форму форм, то есть видовое своеобразие форм. Эстетическое чувство свойственно всем людям, но у греков оно развилось всего более; нос есть у всякого человека, а римляне отличались от других людей только особенной структурой носа. И действие этого пластического начала столь тонко, так глубоко органично и таинственно, что уследить его нам не по силам.

Но если так, если национальность действительно не творит бытия, ни даже его форм, а только видовые признаки форм, подобно той неведомой силе, которая листьям дуба придает форму дубового листа и носу слона – форму хобота, то очевидно, что овладеть этой тончайшей стихией, во– первых, невозможно, а во-вторых, и незачем, потому что она никак не могла бы стать в наших руках орудием существенного творчества. Нас же должно интересовать только последнее; для нас жизненно важна лишь та сфера, на которую простирается компетенция нашей разумной воли. На действие национального начала она не простирается, следовательно, о нем нам и нечего заботиться. Национальность – наш неизменный спутник; как мы неизменно воспринимаем явления в категориях пространства, времени и причинности, так и национальность определяет все наши восприятия и всякое наше целесообразное действие. Не нация, как утверждает сионизм, есть подлинно реальное в истории, а личность, потому что только личность творит существенно и только ей до известной степени предоставлена свобода выбора. Национальное начало действует автоматически и не развивается самочинно; развивается личность, и только в ней, питаемая ее целостным развитием, национальность крепнет и очищается. Человеческий дух не составлен из кусков, он слитно целен, и потому ничто природное не может быть изменено в нем частично по сознательному замыслу: всякое такое усилие исказит его в целом, но специальной цели не достигает. Национальный элемент – только одна из природных данностей, и о нем, как об отдельном, надо забыть, хотя он есть и вечно будет. Нам надо каждый представший вопрос и каждую задачу решать на основании существенных соображений, практических и идеальных; нам надо стараться быть сильными, свободными, полными духа людьми, – тогда наш национализм, который бессознательно есть в каждом, будет высокого качества. Испанец должен просто жить, не стараясь жить по-испански: хочет он или не хочет, он все равно живет по– испански и на свою долю осуществляет «миссию» испанского народа; но если он живет хорошо, испанский элемент в нем как раз очищается от шлаков, и он, не думая о назначении своей нации, тем лучше служит ему, – я думаю даже, улучшает в меру своих сил. Потому что, ежели в самом деле народу предначертывается траектория его пути, то это, конечно, не линия, а так называемый «пучок траекторий», т. е. некоторый простор вверх и вниз, предоставляемый уже свободе человеческой воли.

Поэтому я говорю: национальное творчество не есть какой-либо особенный, высший вид коллективного творчества, но всякое творчество народа непременно, помимо воли его участников, окрашено национально и этой окраской объединено. Не старайтесь быть нацией: вы неизбежно нация, по самой природе вещей. И когда вы утверждаете одновременно, что еврейство есть нация, что, распыленное по земле, оно вследствие своей распыленности неспособно к национальному творчеству, – я отвечаю: если оно действительно нация, – а я так думаю вместе с вами, – то его раздробленное, коллективное творчество непременно в какой-то сфере, недоступной нашему зрению, образует национальное целое. Тучи встают не только из морей; каждый ручей и каждая лужа испаряют в воздухе влагу. Нация не должна непременно быть собранной на одной территории, чтобы ее творчество было национальным: она творит так во всяком случае и при всяких условиях. Все дело в том, что еврейское национальное творчество в целом незримо, хотя от этого не менее реально, вы же не раньше хотите поверить в его реальность, нежели сумеете осязать его.

Повторяю: национальный элемент вне вашей власти. Известная группа людей есть нация до тех пор, пока она – нация, а перестает быть нацией помимо сознательной воли своих членов. Я полагаю, что евреи в своей совокупности, наперекор рассеянию, суть единая нация, творящая целостно. Что будет дальше с нашей национальностью? – Ее судьбой распоряжаемся не мы. Есть в ней живые силы – она уцелеет надолго; нет – она будет постепенно гаснуть, то есть будет замещаться в отдельных личностях другими национальными началами: французским, русским, немецким. Мы можем скорбеть об ее угасании, но помочь здесь нельзя; в делах такого размера фатализм неизбежен.

В наших домах мы строим печи, чтобы бороться с зимним холодом, но кто же вздумает принимать меры против охлаждения солнца? Читая в сионистских брошюрах призывы создать еврейскую национальную школу, возродить в ней библейский язык или щадить жаргон{174} не потому, что и то, и другое и третье хороши сами по себе, но потому, что это – первостепенные средства в борьбе за сохранение еврейской национальности, – я думаю: эти люди не на шутку боятся, что солнце остынет, и силятся поддержать в нем жар.

IV

Первый, самый характерный признак сионизма – его безверие, его необузданный рационализм, мнящий себя призванным и способным управлять стихией. Наши предки умели мудро смиряться перед заповедными тайнами; современный разум не знает своих границ. Но тайны есть; если наша мысль разгадала секрет естественного отбора, если она сумела подчинить себе силу электромагнитных волн, – это еще не значит, что ей все подвластно. Сионизм посягает на запретное уму; в этом смысле он – плоть от плоти современного позитивизма, о чем, впрочем, и непосредственно свидетельствует его националистически-утилитарное отношение к религии.

И, задумав разгадать механизм национальности и взять его в свое ведение, он не бросил свою мысль, как птицу, чтобы свободно облететь века и земли, но робко оглянулся кругом и, увидав ближайшее, признал свое скудное знание непререкаемой истиной. Он оглянулся в Европе последней четверти XIX в.: все мощные государства – либо цельные нации, либо стремятся вобрать в себя цельные нации. Слитность, сомкнутость, независимость нации признается высшим благом; чтобы добыть его, не жалеют никаких жертв. Что это стремление родилось из экономической борьбы и только освящает себя идеологией национализма; что оно чревато величайшими опасностями и неминуемо приведет к катастрофе, к мировой войне наших дней, этого никто не видел. Объединение Германии{175}ослепило всех, как апофеоз национализма. Какое спокойное могущество территориально и государственно объединенной нации! Вот идеал, вот норма исторического бытия! Увлеченные этим примером, встают балканские славяне, оживает младочешское движение. И сионизм соблазнился.

Он смиренно повторил за своими учителями: «Да, другого пути нет; только объединившись телесно в одном месте, только образовав снова территориальное государство, можем и мы, евреи, снова начать здоровую жизнь», – и написал эту формулу на своем знамени. Да полно, так ли? Правда ли, что сожительство однородных на одной территории есть единственная нормальная форма национального существования? Разве Англия, смешавшая воедино три народности, не создала одного из высших человеческих типов и не внесла богатого вклада в мировое дело? И разве не то же совершается на наших глазах в Америке? Почему я должен думать, что еврейство живет ненормально? Его жизнь только своеобразна, отлична от жизни большинства других наций, и столь же своеобразно его творчество. Ведь природа богата разнообразием форм. Сравнительно с большинством растений, прикрепленных к месту, растение, скитавшееся по морю, ненормально; сравнительно с большинством живых существ ненормальна бабочка, рождающаяся в виде гусеницы, которая обращается в неподвижный кокон и только под конец в бабочку, нимало не похожую на гусеницу и кокон; ненормален и полип, рождающий совершенно не похожую на него медузу, из яиц которой опять рождается полип, и так попеременно чередующий свое потомство. Человек, никогда не слыхавший о слоне и кенгуру, назовет ненормальными зверя с мягким носом в сажень или передними ногами втрое короче задних. Наш разум произвольно постулирует единообразие в природных делах, где оно сплошь и рядом отсутствует. Разум видит в мире то, что ему хочется, потому что однообразие легко понять и покорить.

Сионизм не вывел своего идеала из философского анализа еврейской истории; он не вынес его также из глубины просвещенного сознания, как объективно должное; он соорудил его из трех дурных предпосылок: из ошибочного представления, что судьба народов определяется их собственными сознательными решениями; из произвольного утверждения о ненормальности еврейской судьбы; и из ложного догмата о территориально-государственном объединении наций, как средстве единоспасающем. Все эти три предпосылки он готовыми принял от извращенной и грешной европейской идеологии конца XIX столетия. Поэтому я считаю себя вправе сказать, что сионизм – не еврейское учение, а современно-европейское, всего более немецкое; он вполне подражателен, результат заразы.

Соблазниться сознательным национализмом, свирепствующим теперь в Европе, – какое плачевное заблуждение! Национальность нечувствительно определяет и окрашивает каждый акт нашей существенной деятельности, но горе, если она начинает творить акты из самой себя. Национальное чувство есть в природе то же, что чувство личности живой твари: оно благотворно, пока действует органически. Но точно так же, как чувство личности в человеке, действуя органически, вовне законным инстинктом самосохранения, а пропитавшись сознательностью, превращается в эгоизм, так рассудочная мысль искажает природу национального чувства, возводя его в мнительный, злой и корыстный национализм. Именно так исказилось здоровое национальное чувство в рационалистической Европе нашего времени. Рядом с существенным творчеством народы удручены еще отдельной заботой – об ограждении своей национальности; из элемента, соприсутствующего во всяком творчестве, национальность сделалась началом самодовлеющим и почти господствующим, была признана особенной ценностью в числе других культурных ценностей. И эту небывалую ценность народы ревниво охраняют от всевозможных посягательств, и чуть кто-нибудь, идя по своей народности, пройдет мимо, они кидаются на него с оружием, а когда им хочется пограбить, они оправдывают свой грабеж мнимыми нуждами своего национального дела. Так призрак стал реальной силой, самой злой и губительной силой нашего века. Народы приносят ему в жертву подлинные ценности, творят его именем величайшие преступления. Разве не во имя сознательного национализма царская власть душила все малые народности России, Пруссия – познанских поляков, Венгрия – славян? Разве не сознательный национализм превратил балканские государства за последние десять-пятнадцать лет в озверелую стаю собак, то грызущихся до полусмерти, то с рычанием зализывающих свои раны?{176} Не этот ли призрак повинен и в мировой войне, не тем, что он толкнул народы на кровопролитие, но тем, что освятил его своим престижем?

На протяжении всех веков национализм, поскольку он становился сознательным, был злейшим врагом еврейства, а в России – и последние годы в Польше – он был даже главной пружиной еврейского угнетения. Подобно эгоизму, сознательный национализм непременно жесток и бесчеловечен, потому что он терзаем мнительностью, страхом ущерба. Этим бессмысленным страхом было продиктовано все русское законодательство о евреях: не выпускать их за черту оседлости, не пускать в гимназии, университеты, в акционерные общества и в адвокатское сословие, чтобы господствующая народность не потерпела от них ущерба{177}. «Еврейское засилье в литературе», – кричали писатели «Нового Времени»; в Польше двухгрошовые публицисты громили жалчайшую еврейскую лавочку, охраняя интересы польской торговли; а в Германии еврей не мог быть офицером, и старый Герман Коген{178} со слезами рассказывал, как его обидели, не пустив на его свободную кафедру его любимых учеников потому, что они – евреи. Таковы плоды сознательного национализма; они по природе вещей не могут быть другими, как яблоня может рождать только яблоки, а не другой плод. Этому-то кровожадному Молоху{179} поклонился сионизм и сказал: «Ты пожирал моих сыновей, но вижу, ты – подлинно есть бог. Будь же и моим богом; хочу служить тебе». – Я обвиняю сионизм в том, что своим признанием он усиливает в мире злое, проклятое начало национализма, стоившее столько слез человечеству и прежде всего евреям. В идеале сионизм стремится прибавить к существующим уже безжалостным национализмам еще один – еврейский, потому что, если подлинно когда-нибудь в Палестине возникнет тот специфически еврейский быт и строй, о котором мечтают сионисты, то и он непременно будет ревновать о своей чистоте, будет подозрительно смотреть кругом и строить рогатки. Вы скажете: этого не будет, я же отвечу: весь плод заключен в зародыше. Сознательный национализм не может быть иным, нежели какова его природа. Создавая еврейский национализм, вы умножаете царящее зло и приобщаете к нему еврейство. До сих пор еврейству была присуща, как всякому народу, лишь имманентная исключительность, то есть исключительность своеобразной религии, своеобразных нравов и т. п.; ваша исключительность сознательна и активна, она помимо вашей воли будет стремиться выработать целесообразный план внешней обороны. Потому что Молох, признанный богом, тотчас требует себе культа, сообразно с его природой.

Мне тяжело думать, что мои слова могут быть неверно понятыми. По моему личному чувству, я вовсе не враг сионизма, – напротив, он трогает меня своей искренностью, горячностью, этой беззаветной преданностью идеалу, которая стариков делает юношами, а юношей – сердцем человечества. Надо быть слепым, чтобы не видеть, какой болью за еврейский народ, каким нетерпением воскресить его для новой жизни вдохновлено это движение. Психологическую красоту сионизма чувствуют и посторонние; он вызвал всеобщую симпатию во всем цивилизованном мире. Но одобрение инородцев – опасный соблазн. Понятно, что новорожденный еврейский национализм им по душе. Они сами погружены в суеверия национализма; они приветствуют в сионизме решение еврейского вопроса, заимствованное из их собственной мудрости. К тому же еврейская беда для них – чужая беда; мельком взглянуть, почувствовать и, не углубляясь в подробности, авторитетно одобрить применяемое средство, которым они сами привыкли лечиться, – вот и все их участие к еврейству. Оттого энтузиазм сионистов их легко подкупает. Я не чужой, не зритель, и дело это слишком серьезно, чтобы отдавать его во власть увлечения.

V

Философия сионизма по смыслу близорука и самонадеянна, а по содержанию подражательна. Сионисты провозглашают: «Мы нашли средство против всех еврейских бед: мы досконально узнали, что надо сделать, чтобы еврейство снова стало сильным и счастливым». Завидная уверенность! Я не взялся бы определить условия совершенства даже для одного и хорошо известного мне человека, ни даже для самого себя: так непредвиденно сложны движения духа и сцепления случайностей, а они без малейшего колебания мысленно предвосхищают будущность целого народа. Но их смелость понятна; дело в том, что они чрезвычайно упростили задачу: они хотят, чтобы еврейство было свободным и счастливым не по-своему, а как все другие народы; они желают для него не индивидуально высокой доли, а шаблонного благополучия. Сионизм мыслит дальнейшее существование еврейского народа не в тех своеобразных формах, какие могут выложиться наружу из недр его духа, а в формах банальных и общеизвестных. По необычности своего лица и своей судьбы, еврейство доныне – аристократ между народами; сионизм хочет сделать его мещанином, живущим как все. Так отец увещевает сына: «Остепенись! Твои сверстники давно устроены. Мы нашли тебе хорошую девушку: женись и войди в отцовское дело». Но сын не должен послушаться родительского совета. Он живет бурно и бедно, терпит лишения и насмешки, – но он гений. Родители ничего не понимают в его искусстве; он пишет какие-то странные картинки, где дома висят в воздухе, а люди падают с крыш, и этих картин никто не покупает. Нет, еврейство не должно слушаться сионистов, его дело пока непонятно миру, но, может быть, ему суждено дарить века своим творчеством. Пусть живет, повинуясь тайным зовам своего духа, а не пошлым правилам здравого смысла. Поистине, счастье и даже свобода – не высшие блага на земле; есть блага ценнее их, хотя и не осязаемые.

Сионизм есть отречение от идеи избранничества и в этом смысле – измена историческому еврейству. Я не отдам избранничества за чечевичную похлебку территориально-государственного национализма прежде всего потому, что не верю в ее целебность, как не верю вообще в существование народных панацей. Мой народ несчастен, гоним, рассеян: от этого он ведь не хуже других. Напротив, его судьба тем и прекрасна, что она такая особенная; и я стараюсь понять, каковы именно признаки ее особенности.

Глубокомысленный, сложнейший замысел – и элементарная ясность плана; основные линии так отчетливы, что их способен проследить ребенок, но каждая определена тончайшими соображениями и служит многообразными задачами целого: таковы создания гениальных художников – и так творила душа еврейского народа его внешнюю историю. В самом деле, последовательность еврейской истории изумительна. Кажется, будто какая– то личная воля осуществляет здесь дальновидный план, цель которого нам неизвестна.

Два склона: от темных низин до вершины, и за перевалом снова вниз. Восход еврейского народа был обычен: в беспорядочном движении кишащих атомов возникает едва заметное ядро, вихревой центр, – дом Авраама, как гласит предание. Ядро разрастается, делясь в самом себе, и чем больше разрастается, тем сильнее в нем внутренняя сила сцепления. Постепенно намечаются органы, соподчиненные в общем строе; увеличивается вовне объем тела, и крепнет внутри дифференцированное единство; проходят века в неуклонном росте, и вот образовался цельный и сложный организм. Так возникали из хаоса и все другие народы. Но если всмотреться поближе, в зачатках еврейства обнаруживаются странные черты. Обыкновенно народ формируется, как растение, на том самом месте, где он родился. Крылатый зародыш, носившийся по ветру, оседает на земле и пускает корень; дальнейший рост неразрывно связан с особенностями первоначальной родины. Физический склад народа, его быт и нравы, его учреждения и религия как бы вырастают из почвы, в полнейшей зависимости от местных условий, – от климата и устройства поверхности, от состава соседей и пр. Еврейский народ твердо помнил из своего детства одно: что его религия и законы образовались не обычным путем, не в прочном укоренении оседлости, а на ходу, в движении. В Египте – еще не народ, а только возможность народа, народ же родился в бездомном скитании, в Синайской пустыне{180}. Он создал этот миф потому, что тайно знал себя неоседлым и в своей позднейшей оседлости. Он ощущал в себе какую-то летучесть, неукореняемость в почве, и обдумывая свое духовное творчество, – свою веру и нравы, – чувствовал в них воплощение духа, отрешенного от какой-либо местной действительности. Оттого еще внутри неподвижного Соломонова храма высшей святыней оставался кочевой ковчег{181}. Я думаю, что он был прав. Не всякий народ мог бы пройти путь еврейского народа; не всякая вера, не всякий моральный строй способны произрастать пересаженными на двадцать почв, в сущности – под любым небом, как еврейство. Бездомность ему врождена. Оно похоже на те растения, блуждающие в море, которых корни не врастают в дно.

Но словно для того, чтобы народ сплотился и окреп в своей духовной сущности, ему суждено было все-таки сесть и временно укорениться. Художник как бы не мог сразу осуществить свой замысел: он должен был подготовить свой материал. Он сажает еврейство на землю, чтобы оно приросло; он дает тому беспочвенному цветению налиться земными соками и расцвести в плод. Евреи в Ханаане{182} – как египтяне в Египте: оседлость, организованный строй, замкнутость нации. Вера и обычай, рожденные в скитании, мощно разрастаются в оседлом быту, достигают полной зрелости и отвердевают. Здесь все благоприятствует созреванию; кажется, все помехи устранены заботливой рукой. Нужно, чтобы народ оплотнел и исполнился духом своим, как зрелый плод, полный семян. Как быстро возрастает еврейское царство! Как пышно расцветает оно богатством, промыслами, религией, культом, моралью, поэзией! Изначально среди всех народов в еврействе зародилась идея единобожия, как духовный стержень нации, и когда в Соломоновом храме эта идея получила видимое воплощение, народ был в общем готов, точно художник сжимал песчинки в горсти своей и вот – слепил их в твердый ком. Народ крепко спаянный, нерастворимый среди других народов.

Ощупал – твердо; и не медля поднял топор и рассек народ на две части: на Израильское и Иудейское царства{183}. Ибо то, что людям казалось творческой работой – создание государства, – было лишь подготовкой материала, вероятно скучной для художника; творчество же началось только теперь, как и плод, ценимый людьми, не есть цель природы, а нужно ей семя, которое люди выплевывают. И так торопился, что даже не дал еврейству по-человечески насладиться своим благоденствием. Всякий другой народ, достигнув зрелости, долгие века стоит в зените, еще пышней цветет, приносит еще сочнейшие плоды, – иногда целое тысячелетие; еврейский народ мгновенно перевалил через вершину: его зенитом было одно царствование Соломона{184}. Потому что и объединение и земное могущество не были его назначением, а только условиями его другого, подлинного творчества. Он восходил не для того, чтобы дойти до вершины и там, устроившись прочно, в оседлом существования создать ценности, которых зародыш был вложен в него: так исполнили свое призвание Египет, Греция, Рим. Еврейский народ, восходя, только готовился в далекий путь нисхождения.

Так непостижимый дух народа двигал его изнутри и определял его судьбы. Каждый отдельный еврей искал себе счастье, вожди еврейские строили державу и веру, но тайно руководила всеми народная воля, делавшая их трудом свое единое дело.

VI

Это была страстная, нетерпеливая воля. Она рано сознала себя и действовала с кипучей энергией. Сплотив из песчинок неразложимый народ, она тотчас изнутри расколола его и потом столетия дробила на части, все мельче, все мельче, пока снова не распылила совсем. Но новые атомы должны были быть качественными, отличными от первоначальных: в каждом из них должна была действовать народная воля. Она должна была пропитать личную волю каждого индивидуума так, чтобы он, осуществляя свои эгоистические желания, самым характером своих желаний и способом их осуществления служил ее целям. Оттого через всю историю еврейского рассеяния проходит странная антиномия: чем более еврейство дробится физически, тем более оно внутренне сплачивается, и наоборот, за каждым крупным успехом внутреннего сплочения неизменно следует оглушительный удар извне и еще большее рассеяние.

Когда в конце VIII века пало Израильское царство и десятки тысяч евреев, уведенные в плен, были расселены по отдельным провинциям ассирийского государства, они бесследно исчезли среди язычников, растворились в чужой среде, потому что еврейское начало было слабо в каждом из них: оно было еще недостаточно специфичным. Иудея улетела на сто лет, и она сделалась в эти годы как бы ретортой, где кипятилось и готовилось концентрированное еврейство. Сюда извне наливается сильнейший реактив – ассирийский культ в Соломоновом храме при Манассии{185}, невольное идолопоклонство в народе, – и в ответ пламенные вспышки пророчества, где еврейское начало быстро крепнет и очищается в борьбе с язычеством. И все клокочет в реторте, потому что страх ассирийского завоевания – как огонь под нею; и, наконец, в 621 году, как результат этого бурного кипения, великая реформа Иосии, провозглашение «Второзакония», гениальной заповеди, в которой сущность еврейства впервые была воплощена в твердых, сжатых, удобоносимых догматах{186}. Народ, пропитанный такой эссенцией, как «Второзаконие», уже не растворим; но еврейство еще и теперь знало себя неготовым. Оно ищет средств еще более сгустить свою народную сущность и для того рядом видимых ошибок, неосторожностей, безрассудств, добивается разгрома. Иерусалим разрушен, храм сожжен, народ уведен в изгнание: так надо. Эти изгнанники – второе поколение после реформ Иосии. Реформа выросла из глубочайших недр еврейства, как туча из вод земных, и теперь, излившись назад на еврейскую массу, была жадно впитана ею; эти изгнанники уже не растают среди язычников. Изгнание было нужно душе народной; она захотела оторваться от земли, исторгнуть свои корни. Вавилонский плен еще более упрочил еврейство. Здесь Езекииль{187} молотом своего слова ковал еврейство, и здесь опять, в бездомном существовании, возник национальный кодекс еврейский – так называемое Моисеево законодательство. Когда затем народ вернулся в свою страну и Эздра с Неемией внедрили в него этот строгий, исключительный закон{188}, еврейство сделалось как бы одним твердым телом, не плотски, – напротив, материальная целость ему была уже не нужна, – но духовно, ибо все атомы его были теперь пропитаны одной волей. После этого оставалось доделать уже немногое: надо было еще насквозь пропитать нацию ее чистой волей, разнести дух еврейства по волосным сосудам народного быта. Это была задача психологическая; ее удобнее мог осуществить народ, укорененный в родной земле, потому евреи остаются в Палестине еще шесть веков. Большая часть была уже рассеяна: для того дела было довольно оставшихся. Государство находилось в упадке, в вечной зависимости от чужеземцев: для того дела было так лучше. Наконец и эта работа была кончена. Народ, державшийся в земле – как куст, наполовину вырванный ветром – немногими корневыми нитями, чтобы дать созреть своему плоду, теперь больше не нуждался в оседлости. Катастрофа 70-го года, окончательное крушение еврейского царства, не была внешним событием, но сама воля еврейства добровольно и обдуманно произвела ее в вещественном мире своими духовными силами в срок, какой она сочла благовременным. Еврейское начало в мире кипятилось и продлевалось более тысячи лет; теперь оно было окончательно готово; крепчайший и чистый настой. Не было и нет другого народа, столь прочно спаянного внутренне, столь однородного духовно. На протяжении дальнейших веков еще несколько раз приходилось крепче затягивать срединный узел, чтобы еврейский ум не разложился в человечестве; таково было создание Мишны во II и Талмуда в V веке{189}, таков же был раввинизм и кагальная система в Польше и Литве XVI–XVII веков. И эта внутренняя цельность вызывала во внешнем мире такое последствие, которое в свою очередь ограждало ее извне и тем благоприятствовало ей: исключительность еврейства в нравах и пище побуждала врагов усугублять ее созданием гетто в Средние века и черты оседлости в России{190}. Так дух еврейского народа внутренне и внешне строил его судьбу по какому-то определенному плану. Эта сплоченность в рассеянии была нужна не сама по себе: ее ценность чисто формальна. Она была, как сосуд, в котором собраны капли настоя, потому что только совокупно они сохраняют свое особенное свойство, а разбрызганные выдохлись бы. Внутреннее единство еврейского народа было нужно для того, чтобы в каждом отдельном еврее его личная воля была насыщена еврейским национальным началом.

VII

Чего же хочет еврейский национальный дух? Какое дело он совершает в мире? Если детство и молодость народа ушли на то, чтобы их воля сознала себя и облеклась плотью, то вот уже два тысячелетия, как началась его положительная деятельность: достаточный срок для того, чтобы подвести ей итог. Сионизм просто зачеркивает эти двадцать веков рассеяния. Он говорит: деятельности не было вовсе, было болезненное прозябание, причиненное извне, вроде того оцепенения, в какое погружена рыба, вынутая из воды. Как? Значит, Иудейское царство пало потому, что Александр Македонский был гениальный полководец и Рим – могущественная держава? Но ведь возможно было и противоположное: несметные полчища Дария не одолели же Греции, и побежденные народы не раз освобождались. И рассеяние евреев по лицу земли объясняется привычкой древних завоевателей уводить побежденных в плен? Но почему евреи в плену не растаивали среди чужих племен, и почему, наоборот, они уживались на чужбине, а не тянулись на старую родину, как можно было бы ожидать, в особенности от народа столь исключительного и так строго централизованного религиозно вокруг Иерусалимского храма? Почему они разбрелись по всей земле и толпами кочуют поныне, а не собрались в изгнании на одном месте? Нет, судьбы народов еще меньше подвержены власти случая, нежели судьба одного человека. Повторяю: еврейский народ, как и всякий, из глубины своего духа творил свою внешнюю участь, и в этом смысле это скитальчество так же нормально, как и его древняя оседлость. Он сам хотел рассеяться и потому дал себя изгнать и остался рассеянным и доныне. Вспомните: еще иудейское царство стояло, а уже большая часть евреев была рассеяна по всем странам Востока; еще второй храм красовался во всей славе, а на улицах и в домах Иерусалима уже не слышно было библейского языка: весь народ говорил по– еврейски или по-гречески{191}. Рассеяние такой же закономерный этап этого роста, как превращение неподвижной куколки в бабочку.

Мысль моя так странна, что я едва решаюсь высказать ее: дано ли смертному познать истину в таких делах? Я вижу еврейство в его долгом ожидании одержимым одной страстью: отрешаться от всего неизменного. Мне кажется: все другие народы накопляют сокровища для того, чтобы потом творческим использованием этих сокровищ осуществлять свое призвание; еврейский народ не менее жадно добивался национального единения, государственного могущества и духовной полноты, но лишь затем, чтобы во вторую половину своей жизни срывать с себя эти мирские оковы, – лишь затем, чтобы было что бросать. Он разрушил свое государство, как созревший птенец ломает скорлупу яйца; он оторвался от своей земли и пошел по миру, чтобы жить бездомно: большие отрывы, кровоточащие раны – но он так хотел неутолимым хотением. Он расторг свое единство и разметал себя далеко в обломках. Он захотел не иметь своих законов и, значит, жить по чужим; он отказался потом и от драгоценнейшего достояния – от национального языка. Он как бы сознательно учился самоотречению: не надо дорожить народной независимостью, надо учиться жить без нее, под чужой властью; не надо быть прикрепленным ни к одному месту, ни к одному языку, ибо это рабство плотскому началу: разделись и странствуй! Пусть у тебя не будет ничего постоянного на земле, никаких дорогих сокровищ; человек не может обходиться без земных орудий, – пусть же все они у тебя временные; научись менять их, не прикрепляясь душой. Так хотела народная воля; и, пронизав весь народ, как один организм, она изнутри отложила наружу твердую скорлупу, облекла народ невиданною в мире замкнутостью, исключительностью, упорством. Этой исключительностью народная воля притягивала извне и скопляла вокруг еврейства те особенные, с виду враждебные силы мира внешнего, которые, воздействуя на еврейство, помогали ему преображаться в указанном смысле. Своей исключительностью, этим внешним символом единства, особенности и непреложности своей национальной воли, еврейство на всем пути рассеяния приманивало к себе самых строгих наставников, которые и учили его тому, чего последовательно требовал его внутренний голос. Они все были слугами его призвания, как цветок яркой окраской привлекает насекомых, которым предназначено разносить его семя. Он сам тайным зовом призвал Тита разрушить его царство, крестоносцев – избивать его сыновей и в Вормсе, и в Кёльне, Филиппа – изгнать их из Испании, кишиневскую чернь{192} – громить их дома. Он хотел учиться и щедро платил своим учителям. Пусть скажет кто-нибудь, что выучка была неуспешна. За две тысячи лет еврейство успело порвать крепчайшие цепи, какими человек привязан к земле. У него не осталось почти ничего постоянного; где ни живут евреи, у них все временное: оседлость, язык, закон, одежда и пища, занятия, интересы и моды. Все не свое, а взятое напрокат, все равно у кого, и наскоро приспособленное для временного пользования. Не дом, а походная палатка, как если кто спешит к своей цели и пренебрегает удобством в пути.

Но как тяжка была участь отдельного еврея. Дух народный нудил его отрешиться, а слабое сердце жаждало как раз устойчивости, постоянства. Сердцу нужен уют, а уют – это могилы предков, свой дом, свой язык, непрерывная традиция, словом – обеспеченная оседлость тела и духа. Отдельный еврей, рожденный в изгнании, естественно хотел пустить корни в том месте, где родился, и обрасти прочным бытом. Так в его груди билось два сердца: одно влекло к земному устроению, другое гневно повелевало не прикрепляться ни к каким благам. Тот голос манил его смешаться с средою, – отсюда в еврействе неискоренимая тяга к ассимиляции даже с древних времен; этот требовал больше жизни беречь свою национальную исключительность. Вся история рассеяния есть непрекращающийся спор двух воль в еврействе: человеческой и сверхчеловеческой, индивидуальной и народной. Чуть осев кучкой где-нибудь на пути, евреи тотчас начинают устраиваться прочно; если не навсегда, хоть надолго. Устроиться – значит войти в общение с местным населением, приноровиться к его потребностям и вкусам. Начинают робко, уступая житейской необходимости, потом входят во вкус уюта, и вот уже готов более или менее прочный дом. Знают, что грех, и, внемля голосу народной воли в себе, всячески блюдут свою исключительность, но и поминутно изменяют ей; одна рука, одетая в рукав местного покроя из местной ткани, строит жилище, другая обнажена, обернута филактерией{193} и бездействует. Сколько раз и на сколь несчетных местах за две тысячи лет евреи так лукаво пытались укорениться в земле! Случалось даже, вырабатывали себе целые культуры смешанного характера, наполовину из еврейских, наполовину из туземных элементов, рассчитанные на долгое употребление, и создавали себе временно постоянный язык. Так было, например, в Александрии, потом в Испании, позже в Польше и Литве. Народный дух как будто ослаблял свою строгость, снисходя к бренной плоти, чтобы она не сломилась под ее ярмом. Он давал человеку подкормиться оседлостью и окрепнуть, – но затем вдруг решал: довольно! корни крепнут, позже их трудно будет вырвать! Тогда он исключительностью еврейской, сохраненной и в оседлости, подзывал извне любого учителя, кто бы ни проходил мимо, лишь бы с крепкими кулаками, – испанского Филиппа, или Гонту, или Янушкевича с солдатами в эту войну, и крушил их руками в щепы обжитой дом, долговременные привычки, весь налаженный строй, и сгонял евреев с насиженного места на чужбину, или же, как в средневековой Германии и у нас в России, довольствовался тем, что рукой иноверца сильно встряхивал еврейство на месте либо отбрасывал его недалеко, – только бы не пустило корней. Потому же, я думаю, еврейский народ стал народом подвижных профессий, народом ремесел, торговли, обмена. Земледелие запрещено еврею его народным духом, ибо, внедряясь в землю, человек всего легче прирастает к месту и к устойчивым формам жизни.

А мир хочет как раз противоположного: он жаждет прочности почти столько же, как самих достижений. Все народы начали свое поприще бездомными и восходят все к большей устойчивости; постоянство есть неотъемлемый признак культуры. Еврейство, дойдя, как все, до вершины, внезапно пошло обратным путем, – снова к временному, непрочному, от крепких стен Иерусалима к передвижным шатрам. В этом смысле еврейство антикультурно; оно бродит между народами, как жуткое напоминание и пророчество: из праха ты создан и в прах обратишься{194}.

Еврейская исключительность была для мира только внешней окраской, но ненавидел он в еврействе именно его субстанцию, которая вовне обнаруживалась той окраской, – его волю к отрешению, к непостоянству. И не безделицей было еврейство для мира во все эти двадцать веков: народы с жгучим интересом следили за ним, и чем дальше смотрели, тем ярче их взор разгорался страхом и ненавистью. В том деле, которое делает еврей, есть какая-то вечная истина, но какая страшная. Зачем он напоминает мне о ней? Она убивает волю к земному строительству. И как он может жить с такой правдой в душе. Он – исчадие прошлого, он пугает наших детей – бей его, гони, пусть исчезнет! – А воля еврейская только того и хотела, чтобы гнали евреев, чаще, чаще! Оттого была полная гармония между волей еврейского народа и его внешней судьбой. Мир думал, что он казнит еврейство, а на самом деле служил ему, как он служит всякой воле.

VIII

И вот главное сделано. На всем пространстве рассеяния еврей живет временно, как путник на ночлеге, где прочнее, как в Средней и Восточной Европе, где просто в шатрах, как в Румынии и Америке, но всюду без собственного домоводства. Все главные корневища перерезаны; народный дух оставил ему только право сохранять или сызнова пускает в почву нитевидные корни, без которых уже невозможно питание и, следовательно, самая жизнь. И хотя в этом отношении, казалось бы, уже нечего опасаться рецидива, однако народный дух и теперь еще время от времени отрывает слишком приросшие к земле и слишком спаянные части еврейства и швыряет их, как бы в досаде, за море или через границы государств, иногда с такой силой, что глыба разбивается вдребезги. Так он оторвал – все помощью обычного средства, воздействием еврейской исключительности на внешний мир, – и бросил за океан, в Америку, больше двух миллионов русских евреев в последние тридцать пять лет; так в этой войне он оторвал и разметал по России миллион евреев, засидевшихся в Польше и Литве; и беспрестанно встряхивает еврейство русскими, румынскими, марокканскими и всякими другими погромами, чтобы не забывалось. Но в общем все-таки цель достигнута: еврейство не имеет земного града.

Но у него остается небесный град, где он тем увереннее чувствует себя дома, – точнее, земной образ небесного града. Ему осталась религия и с нею рожденное, ее надолго переживающее чувство национального единства: могучий стержень, исполняющий двойное назначение, потому что он внутренно объединяет еврейство в один ствол и вместе образует единый крепкий корень, которым еврейство коренится в земле. Всякая внутренняя связь между людьми есть и внешнее совокупное их прикрепление. От всех земных устоев народный дух оторвал еврейство, не оторвал еще только от последнего и самого прочного, который уже на границе земли и неба. Этот остался дольше всех, потому что, только опираясь на него, еврейство могло психологически вынести боль все меньших отрывов. Если бы не религия, не Тора и сознание общности своей, народ не прошел бы сомкнутым строем чрез такие муки. Те требования, которые национальная воля предъявляла к отдельной личности, были столь беспощадны, почти выше человеческих сил, что без великой надежды, общей для всех, еврей на каждом шагу впадал бы в отчаяние и соблазнялся бы отпасть от братьев и от странного мучительного общего дела. Нужен был ослепительный общий идеал, который давал бы силу на совместное подвижничество; еврейство могло победить в себе персть{195} только при незакатном и неподвижном солнце, как некогда воинство Иисуса Навина{196}. Вот последняя неподвижность: для верующего еврея – незаменимая Тора{197} и неразложимое еврейство, для неверующего – по крайней мере последнее.

Сказать ли мое предвидение? Но факты сами гласят, как открытая книга. Я вижу, что таинственная воля еврейства направлена к тому, чтобы разрушить и этот последний оплот. Он был лишь наиболее долговременным из временных орудий народного духа; теперь его черед. Что пользы освободиться от сладких привычек бытия, когда остается одна сладчайшая тех? Дух должен быть абсолютно свободен, потому что он есть движение, только движение, а свобода и движение – одно. Духовная стихия в человеке сама пожелала обуздать свой разрушительный поток, и потому сама воздвигла на своем пути неподвижные запруды, неволя себя к плавному течению; но она же и разрушает свои сооружения. Тора, национальное чувство евреев – последние, мощные плотины. Пока они стоят, еще нет свободы движению духа. Да не будет у тебя никаких незаменимых сокровищ, никакой прочной обители. Ты прилеплен к Торе? – оторвись; ты чувствуешь себя навеки оседлым в еврействе? – выйди из него; твой дух должен стать столь же бездомным, как твое тело. Ты был некогда во плоти гражданином Ханаанского царства, теперь ты гражданин вселенной; ты был в духе подданным Торы и гражданином еврейства, – будь ничьим подданным, гражданином духовной человечности. Я не оставлю тебе ничего, кроме хлеба насущного и семейной любви, чтоб ты мог жить. – Тоскует и плачет в еврее бренный состав человека: «Мне ли смертному, мне ль, изнуренному освобождением плоти, поднять такое бремя?» И крепко держится польский, литовский, галицийский еврей за Тору и Талмуд, строго блюдет ритуал и субботу, посылает сыновей в ешибот{198}, а тех, в ком погасла вера отцов, сионисты силятся остановить внешними средствами: территориальным объединением его на старой родине, возрождением былого языка, прививкой сознательного национализма.

Но воля народная неукротима. Как ни прижимай к груди туго свернутый свиток закона, он вырвется из объятий, развернется и улетит в небо, как змей, потому что объятие уже расслаблено без твоего ведома. И обручи не взойдут на распадающуюся громаду. Неудержимо гаснет вера в еврействе, еще быстрее с ее угасанием рушится на местах специфически еврейский быт: об этом без устали твердят сами сионисты. Но они заблуждаются, думая, что ассимиляция еврейства по существу случайный процесс. Они должны бы спросить себя: разве не странно, что ассимиляция необычно усилилась как раз в последние сто лет и ускоряется с каждым часом, хотя теперь, вследствие повсеместного уравнения евреев в правах, соблазн отпадения несравненно уменьшился? Соблазн был еврею креститься в дни инквизиции, чтобы уцелеть; соблазн был надеть европейское платье, есть трефное{199} и ездить в субботу, когда этими уступками можно было купить безопасность и даже святость. В наш просвещенный век внешняя исключительность всюду разрешена законом и в общежитии меньше колет глаза. Нет, – то не внешняя сила расцепляет еврейство: оно само распадается изнутри. Обветшал, истлел главный стержень – религиозное единство еврейской нации. Раньше народный дух удерживал отдельного еврея в составе еврейства религиозно-национальным чувством внутри, исключительностью снаружи; теперь он разлагает то чувство, а потому и внешняя исключительность выветривается сама собой. Зерно прорастает – шелуха должна лопнуть.

IX

Мне кажется, еврейство вступает ныне на последний стадий своего пути. Были поворотные пункты в его истории: завоевание Ханаана, возникновение царства, постройка первого храма, потом вавилонское пленение и возвращение из плена, наконец крушение царства и разрушение последнего храма; но ни один внешний факт еврейской истории, как бы он ни был значителен, не может сравниться с тем духовным событием, которого нам суждено быть участниками и зрителями. Разложение еврейской веры и пропитанного ею быта – величайший перелом в истории еврейского народа с тех времен, когда в нем окрепла идея единобожия, Этот перелом начался в единицах давно, теперь он захватывает уже и массу, и его ничто не остановит. Двадцать веков и больше еврейство училось плотскому рассеянию и научилось; теперь для него начался период духовного рассеяния и духовной бездомности; и эта выучка будет горше той. Самая разительная особенность ветхозаветного Бога заключается в том, что он возлюбил еврейский народ паче всех земных племен, но за грех карает до седьмого колена. И точно: нет участи величественнее той, какая выпала на долю еврейства, но и ни одна народная воля не требовала от отдельного члена нации такого подвижничества, как еврейская; она поистине беспощадна к личности. Бичами и скорпионами истязал еврейский Бог тело своего любимого сына, уча свободе чувственной, потому что чувственное освобождение совершается только через тело. Какие ужасы погромов, скитальчества, смертельного страха, унижения и нищеты! Какая боль бесчисленных сердец от Тиглат-Паласара до Калуша и Тарнополя{200} сегодня! Рвал крючьями тело, жег раскаленным железом, ничего не жалел – ни старых, ни дев, ни бессловесных младенцев. Все отрывал, отрывал и гремел с небес: «А, сластолюбец, непокорный раб! Опять угрелся в логовище? Иди! Не прилепляйся сердцем ни к чему земному, странствуй сердцем!» Теперь сердце научилось жить временно и бездомно. Первая выучка кончена. Без нее была бы невозможна вторая, высшая – освобождение духа. Но тут нужны другие приемы: дух освобождается в самом себе, внутренним противоборством. Теперь тело не будет страдать, – напротив, поскольку сердце свыклось с бездомностью, тело может жить спокойно. Не бесправием, погромами и изгнанием будем мы обучаться последней свободе, вообще не внешним самовоздействием; еврея ждут иные страдания. Можно вытерпеть жесточайшие муки, пока дух имеет опору, пока в нем есть хоть одна неподвижная точка; но без заветной святыни самое счастие невыносимо. Сионисты думают, что ассимиляция грозит гибелью самой сущности еврейства. О, маловеры! Еврейское начало неистребимо, нерастворимо никакими реактивами. Еврейский народ может без остатка распылиться в мире – и я думаю, что так и будет, – но дух еврейства от этого только окрепнет. Венский фельетонист-еврей, биржевой делец в Петербурге, еврей-купец, актер, профессор, что у них общего с еврейством, особенно в третьем или четвертом поколении отщепенства? Кажется, они до мозга костей пропитаны космополитическим духом или, в лучшем случае, духом местной культуры: в то же верят, в то же не верят и то же любят, как другие. Но утешьтесь: они любят то же, да не так. Они берут на подержание чужие верования, идеи, вкусы, во-первых, потому, что надо же как-нибудь осмысливать жизнь, хотя бы обманывая себя мнимым смыслом; во-вторых, начавшееся в них обнажение еврейского духа есть уродство для мира: надо чем-нибудь прикрыть свою духовную наготу. Они не обманщики, нет. Напротив, нельзя быть искренне и усерднее в прозелитизме. Их действительно пожирает страстное желание уверовать в чужих богов с тою же беззаветностью, какую они видят в туземцах, потому что только такая вера, автоматически направляющая сознание, дает нужный упор для деятельности. Но вера – как дитя: кровно любит ее только та душа, которая родила ее из недр своих в муках; для всякой другой души она – ценность, то есть внешний предмет, неизбежно подлежащий оценке. Именно так живут евреи, духовно отпавшие от еврейства. Они силятся полюбить то, чем живет современный культурный мир: его позитивистическую веру, его философию, науку, эстетику, демократизм в политике и социализм; они делают вид, что уже любят, по-настоящему любят, и сами себя убеждают в этом. Но то лишь приемыши, не плоть от плоти их духа. Пусто в сердце и слишком ясно в уме. За шумной деятельностью в чужой среде, за их самоуверенной и часто самодовольной внешностью таится глухая тревога; их кипучая энергия – не из душевной полноты, а из душевного голода; их гонят фурии – безотчетный страх пустоты. Эту жажду опьянения я вижу отчасти и в сионизме. Но самообмана хватит не надолго. Может быть, уже внуки нынешних культурных евреев ясно ощутят леденящий холод в душе, и с каждым новым поколением будет острее недоумение и ненасытнее тоска. Еврейский Бог жесток. Он дал своему любимцу накопить в кованом ковчеге величайшее духовное богатство – такую высокую и крепкую религию, такую несокрушимую нравственность, каких не имел ни один народ. В те дни, как ни тяжка была жизнь, личность всегда оставалась в выигрыше, потому что народное богатство сторицей окупало всякий индивидуальный убыток. И в урочный час все отнял, – разбил ковчег и рассыпал, испепелил, обесценил сокровище. Была безотчетная вера в осмысленность жизни: бесценный клад; ее не заменяет ни вера по Марксу и Гегелю, ни даже вера по Бергсону и Джемсу; было на земле благолепие быта: синагога и взаимное приветствие праздника, светлая чистота пасхи, трубные звуки в Судный день и, прежде всего, суббота; их вовеки не заменят театр и кинематограф, международная елка и обмирщенное воскресение. Будет пустота и безнадежность, подобно тому, как бесприютный странник вспоминает свое далекое счастливое детство; будет бездомность духовная, как уже давно для евреев наступила мирская бездомность. Я говорю: будет, потому что уже началось. Таков последний завет ветхозаветного Бога еврею: «Стань так же нищ духом, как телом!»{201} Для чего нужна была эта страшная выучка, и куда ведет еврейство его народная воля, – кто скажет? Ученый умеет рассказать нам, как гусеница превращается в кокон и кокон в бабочку, но бесполезно спрашивать у него, зачем нужна бабочка в мире. Нам дано видеть только отрицательное дело еврейства – путь его освобождения, потому что только это дело совершается во внешних формах, доступных наблюдению. Но свобода никогда не бывает целью сама по себе. Последовательное освобождение еврейского духа без сомнения сопровождалось в какой-то глубине, недосягаемой для взора, положительным творчеством, для которого оно было только средством; но плоды этого творчества незримы. Верно не без причины еврейство отрывалось от всех якорей и теперь обрывает последний. Мы уже теперь можем с уверенностью предвидеть: человек в еврействе станет нищ духом; не к этой ли цели стремится и все человечество. Разуверение началось не только для еврейства: тем же недоумением, той же нищетой разума и тоской заболевают ныне все горячие сердцем, чистые духом; и эта зараза будет шириться между людьми. Я думаю, все человечество идет одним путем: от природной бедности к накоплению, и затем снова к иной, уже добровольной нищете. Еврейство проходило этот путь с особенной, я сказал бы, прообразной стремительностью, не задерживаясь. Евреи были больше всех народов сыты своим Богом, оттого их голод будет всего жгуче. Может быть, они первыми и войдут в царство духовной свободы; может быть, последняя воля еврейства сказалась в словах, прозвучавших некогда из глубины: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». – Они насытятся пищей, которой мир еще не вкушал, ибо все мирские ценности – как бутафорские яства.

Так я читаю по страницам истории метафизическую судьбу еврейства. Верен ли мой пересказ или нет – он имеет одно достоинство: из него нельзя сделать никакого практического употребления. Эта философия истории не связывает личность, а оставляет ее свободной. Я говорю: национальность в человеке – имманентная, стихийная, Божья сила; поэтому мы можем спокойно забыть о ней: она сама за себя постоит. В нашей душе борются две воли – личная и родовая: будь же личностью. Та родовая воля несокрушима, – будь и ты как кремень; только так высекается огонь. Кто есть еврей: – В ком действует народная воля еврейства. Как это узнать. – Этого нельзя узнать; Бог видит в глубину сердец. Но как должен жить еврей. – Согласно своему целостному личному влечению и руководствуясь в каждом деле существенными соображениями; тогда он будет жить всей полнотой своей, а национальная воля, действующая в нем, сама уклонит его шаги на должный путь. Ты любишь библейский язык? – Учись ему, говори на нем. Тебя влечет в Палестину? – Иди один; но не желай и не думай тем возродить еврейское царство. Взрослый народ не пеленают и не кладут в колыбель. А еврейское царство – не от мира сего.

Видение поэта

Франческо Петрарка 1304–1374{202}

Петрарка жил за шесть веков до нас; шесть веков – немалый срок. На протяжении этих шести столетий его имя было известно всякому образованному человеку в Европе и непрерывно на разных языках печатались и читались книги о нем. Память человечества экономна: из великого обилия возникающих образов, имен и деяний она хранит позднее лишь те, которые еще содержат в себе нечто живое и потребное для жизни; она отбирает уверенно, по какому-то безошибочному чутью, крепко храня нужное, пока оно нужно, и сметая все остальное, как сор, в быстро уносящую реку забвения. Высшая задача историка, венец его усилий – понять и показать, что еще уцелело в явлении прошлого, чем оно еще живо и нужно. Оболочка за оболочкой он снимает с явления его исторические определения, пока обнажится живое ядро, – и тем самым историк становится в ряд важнейших деятелей настоящего. Ибо это ядро, скрытое в отмершей шелухе, надо не только благоговейно хранить, как делает толпа в своем смутном чаянии: надо вылущить его и сделать зримым, чтобы люди познали его питательную силу. Естественно, что люди больше двадцати веков помнят имя Эсхила и больше шести – имя Данте, потому что и Эсхил, и Данте им еще нужны; но тот оказывает своему обществу истинную услугу, кто умеет раскрыть перед ним творчество того и другого и прямо или чрез исторический анализ ввести их в самый круговорот животрепещущей действительности.

Из великих людей прошлого немногие так осязательно-современны, так кровно-родственны нам, как Петрарка. Пусть ученые доказывают, что он был образованнейшим человеком своего времени и гениальным писателем, что он положил начало светской учености в Европе и гуманизму в Италии: все это относится к прошлому и нас непосредственно не волнует. Научные знания и методы Петрарки кажутся теперь детским лепетом, его латинских трактатов никто не читает, и если бы он был только тем, за что обычно выдают его историки, – родоначальником итальянского Возрождения, – ему и подобало бы место только в истории той эпохи. Даже его итальянские сонеты, читаемые доныне, сами по себе, вне связи с его личностью, не оправдали бы его славы, потому что, несмотря на всю их формальную прелесть, они оставляют нас холодными. Петрарка-деятель принадлежит истории, чужд нам также Петрарка-поэт, но стоит кому-нибудь изучить его деятельность и его поэзию и чрез то воскресить его живой образ, – мы с удивлением видим, что в этом лице есть черты поразительного сходства с нами, так что почти не верится, что он отделен от нас таким огромным промежутком времени; и тогда живым смыслом наполняются для нас его писания.

С первых дней своей зрелости и до конца Петрарка жил один, как в пустыне, наслаждаясь беседами с самим собою. Многие годы он действительно жил в полном уединении, но и при дворах князей он оставался одиноким. Ему никогда не бывало скучно в одиночестве. Он точно первый из людей открыл глаза на всю природу, – на себя, на людей, на мир, – больше всего на себя самого. Он анализировал все, но еще не в такой степени, как мы: он умел еще заодно и видеть вещи, а видеть – значит наслаждаться. Средневековый человек был очень зорок, но зоркостью как бы машинальной, потому что религия внедрила в него принципиальное равнодушие к реальным вещам и их формам; теперь гипноз ослабел, и Петрарка – точно проснувшийся: он смотрит жадно и наслаждается созерцанием; как никто до него, он различает уже индивидуальности бытия, четкие контуры явлений, и эти контуры радуют его своим своеобразием и своею четкостью; и образ каждой вещи, отпечатлевшийся в нем самом, становится для него затем новой вещью и, стало быть, новым источником наслаждения, потому что, опять-таки, как никто раньше, он почти осязательно ощущает в себе присутствие каждого своего чувства и каждой мысли.

Итак, он жил еще столько же вне себя, сколько в себе самом, тогда как мы уже очень мало живем вне себя, то есть в непосредственном созерцании вещей. Но он уже много жил мыслью и самосознанием. В нем, мы сказали бы теперь, уже сильно развита рефлексия, и первобытная гармония в нем нарушена. Вот вернейший признак: цельный человек, древний или средневековый, бессознательно постигал необъяснимость иррационального и не посягал на нее; напротив, Петрарка склонен ко всему иррациональному в себе и в мире подходить с мерилом рассудка, он логически разбирает все нравственные явления и, живя на деле, разумеется, иррационально, то есть повинуясь всем своим страстям, неустанно поверяет разумом свою страсть, чтобы раскрытием ее смысла оправдать ее или обнаружением ее бессмысленности истребить ее. Первое удается ему плохо, второе не удается совсем, но потребность анализа – владыка над ним; он снова и снова разбирает, ищет новые стороны в явлении и находит новые аргументы, то истощаясь в усилиях, то наслаждаясь обилием или остроумием своих мыслей, – два типичных чувства, попеременно сопутствующих сухой и эгоистической работе рассудочного мышления. Он мог искренно верить, что в нем горит святая жажда улучшить нравственно самого себя и усовершенствовать своих ближних: мы этого не видим, напротив, нам кажется, что будь у него власть, он все, начиная с собственной греховности, оставил бы как оно есть, чтобы и впредь иметь предмет для рационализирования – и еще потому, что он все это любит. Но его снедает демон рефлексии.

О Петрарке верно сказали, что он был зеркалом самого себя. Его взор как бы поминутно обращается внутрь. Он бессознательно любуется игрой своих чувств и мыслей, и ни один оттенок в них не ускользает от его внимания. В то время как большинству людей их внутренний мир представляется лишь смутно, точно подернутым дымкою, Петрарка с любознательностью истинного психолога изучил самые отдаленные закоулки своей души. Здесь он чувствует себя в своей сфере, здесь ему все знакомо и мило; он знает каждую свою мысль и каждое чувство, как библиоман свои книги, и, как он же, знает цену каждой из них, имеет между ними своих любимцев, но ни с одною не может расстаться и все равно ставит на полку – одна выше, другая ниже. Он не знает ни общих чувств, ни слитных настроений – они расчленяются пред его умственным взором. Эта способность чувствовать каждую свою эмоцию, как неделимое, сделала его неподражаемым лириком, потому что каждый его сонет есть законченное изображение одного едва уловимого движения души из сплошного потока многих таких же, составлявших однообразную историю его любви к Лауре; это как бы моментальная фотография его сердца. Мюссе верно сказал о нем: «Он один умел схватывать на лету мгновенные биения сердца; получив в дар улыбку, он чертил ее образ острием золотого резца на чистом алмазе»{203}.

Петрарка написал огромное количество писем на латинском языке, чрезвычайно пространных и подробных; они тогда же распространялись в копиях, и на них в значительной степени была основана его прижизненная слава; он сам дорожил ими: под старость он тщательно собрал их, расположив в хронологическом порядке. Эти письма – моментальные снимки с его ума; они носят совершенно тот же характер, как его сонеты: едва ли еще где можно найти в мировой литературе такое гармоническое сочетание непосредственности с самосознанием, глубокой плавности духа, мягко клубящегося в неудержимом движении, с четкой бисерностью отдельных состояний. Такова бывает игра гениальных музыкантов, и душевная жизнь Петрарки действительно в высшей степени музыкальна. Он был гениальный артист и первый же, самый счастливый свой слушатель. Он наслаждался богатством своего духа, знал себя как единственного, прекрасного, царственно-богатого, и был поэтому так тщеславен, что некоторым биографам отвращение к его тщеславию мешало оценить по справедливости его подлинное величие.

Эта живость восприятий и, еще больше, это обилие и красочность внутренних переживаний определили и внешнюю жизнь Петрарки. Она сложилась в формы беспримерные не только в ту эпоху, но и на несколько веков вперед, зато очень обычные в наше время. Он захотел и сумел прожить один, вне корпорации и вне традиционных профессий, независимым человеком и свободным художником, в такое время, когда никто не жил один, но всякий с юных лет, по крайней мере формально, становился под защиту корпорации. Петрарка также был каноником, и даже усердно выпрашивал бенефиции, – иначе ему нечем было бы жить, – но его служба была чистой синекурою. Он много путешествовал по Италии и Франции и часто подолгу, по два и по три года, жил в полном одиночестве, только со своими мыслями и книгами, в крохотной усадьбе недалеко от Авиньона. Это сельское уединение уже прославленного писателя, продолжавшееся с перерывами шестнадцать лет, наполненное бодрым и неустанным творчеством, более всего поражает в биографии Петрарки. Только пять и шесть веков спустя, и то лишь редко, можно встретить другие примеры такого властного самоутверждения, такой совершенной способности удовлетворяться самим собою: Петрарка в Воклюзе, Вольтер в Фернее, Лев Толстой в Ясной Поляне – их только три подобного калибра за все Новое время. Незнатный и бедный каноник, только человек пера, Петрарка крепко стоит на своих ногах, идет один, без опор, своим особым путем, в твердой уверенности, что самая его жизнь есть высокая ценность, что люди не могут не восхищаться ею и не слушать благоговейно, что он имеет им сказать. Он неустанно говорит им о себе, как он живет, что чувствует поминутно, – он проникнут почти торжественным чувством значительности своей духовной жизни, – и люди действительно смотрят на него с восторженным удивлением, потому что он в самом деле – власть имущий, посмевший вполне быть самим собой. Слава Петрарки при его жизни была так же беспримерна, как его жизнь: простые люди перед ним благоговели, образованные преклонялись перед ним с глубоким почтением, короли и владыки ласкали его. А он любил славу больше всех благ, и не скрывал этого, хотя хорошо знал, что надо искать не мирской славы, а спасения своей души.

Это противоречие – одно из многих в нем: он весь соткан из противоречий. Прекрасны эти противоречивые натуры и увлекательно наблюдать богатство их внутренней жизни и их душевные муки, залог восхождения по крутым ступеням. Петрарка презирал зависимость придворной жизни, любил досуг и свободу – и однако годы целые жил при дворах итальянских князей; он исповедовал христианское смирение, – и был нестерпимо тщеславен; двадцать лет воспевал Лауру, – и имел двух детей от неизвестной женщины; считал грехами и любовь, и стяжание, и жажду славы, – и однако жаждал всего, что осуждал, и всю жизнь грешил, грешил и каялся. Эта раздвоенность личности есть следствие ее неустойчивого положения на рубеже двух эпох.

Чтобы обнаружить вечное ядро в историческом явлении, надо изучить последнее в его родной обстановке, а чтобы понять человека в его времени, надо предварительно узнать характер этого человека. С характера Петрарки мы и начнем.

I

За исключением Лауры, Петрарка во всю свою долгую жизнь искренно любил только себя самого; он жил только для себя, только для себя учился и писал, одного себя изучал и одному себе удивлялся. Он не сделался, но родился эгоистом. Ему было только 22 года, когда умерла его мать, оставив его и брата круглыми сиротами. Петрарка уже в то время писал отличные стихи на латинском языке; и вот он решил почтить память матери стихотворением ровно в 38 гекзаметров, по количеству лет, которые она прожила: неудивительно, что плодом этой выдумки явились 38 стихов блестящих и холодных, как сталь. В своей обширной переписке, где он часто говорит о себе, Петрарка только два раза мимоходом упоминает о матери, а если имя отца и встречается чаще, то лишь в тех случаях, где Петрарка не может обойти его при рассказе о каком-нибудь случае из своей собственной жизни. Своему единственному и, как он часто говорил, любимому брату он за 40 лет, которые обнимает его переписка, написал только 8 писем и, несмотря на свои постоянные переезды, посетил его в монастыре только два раза, в последний раз – за 21 год до своей смерти. У него был сын, которого родила одна женщина из Авиньона и которого он с детства держал при себе. При таком отце сын не мог получить хорошего воспитания; в 1359 году 22-летний Джованни вместе со слугами отца обокрал его дом в Милане и за это был прогнан отцом. Позже они примирились, но когда в 1361 году Джованни умер от чумы, Петрарка не скрывал своей радости. «Благодарение Богу, – писал он, – который, хотя и не без боли, избавил меня от продолжительного страдания».

У Петрарки было много друзей, по-видимому, искренно преданных ему и во всяком случае глубоко преклонявшихся перед его гением. Он часто и охотно исследует природу и условия дружбы, еще чаще описывает свои чувства по отношению к друзьям; но все эти рассуждения не идут далее риторических фигур и обнаруживают более начитанность в классиках, нежели глубину и искренность чувства. Друзья нужны были Петрарке, прежде всего, как адресаты для писем. Одержимый неодолимою страстью излагать на бумаге свои мысли и чувства, он нашел в античной форме эпистолографии тот удобный род литературы, который не стеснял его определенностью сюжета, а напротив, давал полный простор его перу и фантазии. Но в то время как всякое другое произведение обращается непосредственно к публике, письмо требует определенного адресата. Петрарке необходимо было найти несколько человек, достаточно наивных и благоговеющих перед ним, чтобы получать, читать и отвечать на письма, обращенные к адресату стороной, а лицом к публике, письма, наполненные преимущественно рассказами о самом авторе их и, в лучшем случае, морально-философскими рассуждениями величиною нередко в целый трактат. Такими наивными адресатами и были его друзья, и поэтому нас не должно удивлять, что между ними, за исключением Боккаччо, не было ни одного из выдающихся умов того времени. К этому присоединялось еще другое обстоятельство. По примеру Цицерона, своего главного литературного учителя и образца, Петрарка считал дружбу необходимой принадлежностью всякого философа-моралиста, каким и сам хотел быть. По образцу Цицерона он создает себе культ дружбы, называет друзей своих Лелием и Сократом{204}, исследует природу и основания дружбы и в изящных выражениях описывает одушевляющие его чувства. Но эти чувства, как уже сказано, не идут далее слов. Он охотно принимает подарки и услуги от друзей, но отплачивает им обыкновенно только письмами и уверениями в своей дружбе. Едва ли можно найти более преданного и самоотверженного друга, чем каким был для Петрарки Боккаччо. Он не раз предпринимал далекие путешествия, чтобы посетить Петрарку, подолгу жил у него, писал в его защиту, добился во Флоренции того, что Петрарке возвратили гражданские права и имение, отнятое у его отца, время от времени делал ему дорогие по тому времени подарки, вроде сочинений Цицерона, Варрона, Августина или собственноручно переписанного им для Петрарки экземпляра «Божественной комедии». А Петрарка после каждой новой услуги с новым жаром брался за перо и, наслаждаясь богатством своих мыслей и изяществом своего слога, писал новую вариацию на неистощимую тему о дружбе. Чуждый зависти, скромный и искренний Боккаччо благоговел перед ним, в письмах и на деле выражал ему свою любовь и удивление, а Петрарка нашел случай – не прочитать, а просмотреть «Декамерон» только в 1373 году, то есть по крайней мере спустя 20 лет после того, как последний был издан.

В молодости Петрарка прожил в доме Стефано Колонна{205} как родной сын несколько счастливых лет. Когда в 1348 году умер последний из семи сыновей Стефано, некогда ближайший друг Петрарки, приличие требовало, чтобы Петрарка выразил участие к великому горю старика. И вот, спустя целый год после смерти младшего Колонна, он пишет Стефано письмо, полное риторических похвал и утешений, примеров из древней истории и цитат, но лишенное малейших признаков чувства. С бессердечием, доходящим до жестокости, он ради риторического эффекта противопоставляет горе, постигшее старца, его прежнему счастью и безжалостно терзает его сердце подробным перечислением его отдельных потерь. Чувство Петрарки точно до краев наполнено его собственным «я», и в нем уже не остается места ни для чего другого.

Точно так же его мысль всецело поглощена его собственною личностью. Большая часть написанного им, притом его лучшие произведения: его сонеты, большинство латинских поэм, книга «О презрении к миру», «Письмо к потомкам» – наполнены этим содержанием. Как влюбленный, который не имеет причины скрывать свою любовь, он говорит о самом себе по всякому поводу, рассказывает самые мелкие факты из своей жизни, забывая, что эти подробности могут нисколько не интересовать или, наконец, надоесть его читателю. В своем увлечении он иногда пренебрегает элементарными требованиями приличия, прерывая серьезный разговор пустым замечанием все о том же предмете своей любви, как, например, в том месте своих «Книг о замечательных предметах», где он самодовольно сообщает читателю, что пишет эту страницу отвратительным пером, которое уже три раза принужден был «укрощать железом». Он не раз выражал намерение устранять из своих писем всякие личные и случайные элементы, посвящать их исключительно рассмотрению философских вопросов, – и в отношении своих корреспондентов он строго соблюдал это решение: в его обширной переписке, обнимающей более 500 писем, едва ли найдется сотня строк, непосредственно касающаяся каких-либо событий из жизни его друзей. Но о себе он и здесь говорит часто и с любовью, даже, пожалуй, чаще и охотнее, чем где бы то ни было. Можно было бы составить большой том из писем, в которых он описывает свое настроение, свой образ жизни и свои впечатления по различным поводам; он подробно и многократно рассказывает о своем пребывании в том или другом городе, о неудобствах или опасностях, которым подвергся во время того или другого путешествия, о своих чувствах к тому или другому другу, о своих дальнейших намерениях; в пяти письмах он описывает свое коронование, в двух – ушиб ноги, причиненный падением с полки тома цицероновских сочинений, в целом ряде других – то какую-нибудь встречу, то хлопоты с прислугой, то ужин, то приобретение собаки, то мелкие неприятности вроде того, что затерялось какое-нибудь из его писем, или что, приехав в Парму, он не застал там своего друга. Но и во всех остальных письмах, трактующих о серьезных философских или литературных вопросах, поминутно, при малейшей возможности, снова появляются на сцену его собственная персона, его личные наблюдения, впечатления и привычки. С любовью изучая ежедневную жизнь своего духа, он радуется как ребенок, подметив в нем малейшее движение, и не может устоять против искушения сообщить о нем другим. Поэтому он пишет всю жизнь, торопливо и с наслаждением занося на бумагу не только последовательный ряд своих идей, но и всякую побочную и случайную мысль, возникающую в его мозгу; если бы у него отняли возможность писать, он умер бы: «Жить и писать, – говорил он, – я перестану сразу». Именно эта потребность заставила его обратиться к форме письма.

Петрарка еще в сравнительно молодые годы достиг необыкновенной славы, и по временам может казаться, что он считал эту славу естественной данью своему гению, что он действительно был проникнут сознанием своего величия. В его поэме «Африка» сначала старший Сципион{206}, потом Энний{207}, предсказывают, что в отдаленном поколении явится юноша именем Франциск, который вернет муз из изгнания, воспоет подвиги младшего Сципиона{208}, восстановит славу великих мужей Рима и венчается лавровым венком. В других местах он ставит себя на одну доску с Горацием, Цицероном и Вергилием; он обещает предать бессмертию имя Карла IV{209}, и в благодарность за благодеяния, оказанные ему Франческо Каррарским{210} пишет последнему письмо. Казалось бы, какое гордое самосознание гения! Но это впечатление обманчиво. Стоит какому-нибудь критику указать метрическую погрешность в одном из его латинских стихов, – он разразится целым стихотворным посланием, полным ярости и грубой брани, где дерзкий критик приравнивается к бешеной собаке, к обезьяне, дразнящей тигров, к пауку, соперничающему с Минервой в ткацком искусстве. Когда некто, кого он считал своим другом, осмелился усомниться в его правах на лавровый венок, он поражает его двумя стихотворными посланиями, где обливает грязью своего «врага», ссылается на короля Роберта{211}, который будто бы, забывая о сне и пище, целые ночи проводил за чтением его стихов, и хвастает своей известностью: «Мои стихи знают и хвалят на Тибре, в Неаполе, на родине Назона, Флакка{212} и Цицерона, во Франции и на Роне». Он не раз уверяет, что «лай собак не тревожит его», что он «не боится слов», что презирает рукоплескания толпы; он называет своих врагов пьяницами, собаками, черными воронами, старающимися найти пятна на лебедях, жужжащими насекомыми и болтливыми сороками; но достаточно кому-нибудь задеть его единым словом, – и он выходит из себя и нет предела его ненависти и гневу, брани и жалобам; достаточно булавочного укола, чтобы он потерял самообладание и в припадке ярости стал попирать ногами те нравственные идеалы, которых он так охотно выставляет себя носителем. Когда в Венеции четверо молодых аверроистов осмелились признать его «хорошим, но невежественным человеком», он издает против них обширный трактат, где, прикрывшись лицемерным смирением и доброжелательностью, тайком жалит и осыпает инсинуациями своих «друзей»; хуже того, он спускается до роли доносчика, явно стараясь выставить их безбожниками, врагами веры и Христа; он был бы, кажется, не прочь навлечь на дерзких страшную кару церковного суда. Какой-то кардинал, бывший раньше его другом, резко отозвался о нем в кругу прочих кардиналов; он упрекал Петрарку в невежестве, утверждал, что все лучшее украдено им у древних, обвинял его в том, что он вечно домогается церковных мест, и в том, что живет при дворах тиранов, которые питаются потом и кровью нищих и вдов. Когда об этом отзыве сообщили Петрарке, он разразился, конечно, целым потоком ругательств и жалоб, и еще через год, уже незадолго до смерти, издал против прежнего друга страстную инвективу, где выставлял его вместилищем всех возможных пороков, извергом, достигшим кардинальской шапки лишь благодаря знатности своей семьи и путем симонии. Куда девалось недоступное величие vetes[4], раздающего бессмертие? Петрарка дрожит за свою славу, точно боится, что ее отнимут у него; в каждой нападке он видит злостное желание умалить свои заслуги, ему страшен каждый противник хотя бы самый ничтожный. Alma sdegnosa[5] Данте, его неуязвимая гордость чужды Петрарке; его тщеславие трусливо и подозрительно.

Между тем он любит рядиться в тогу стоика. Несчетное число раз он увещевает друзей гордо и спокойно переносить несчастья, противопоставлять ударам судьбы мужество и терпение, не плакать и не жаловаться. Это одна из его любимых тем; он написал даже целый трактат «О средствах против счастья и несчастья», где доказывает, что человек не должен обольщаться счастьем и падать духом при невзгодах. Сам он будто бы размышлениями и наукой закалил свой дух. Жизнь научила его выносить житейские битвы. Ударам судьбы он противопоставляет уже не жалобы и слезы, как некогда, а силы духа, закаленного в страданиях, и твердо стоит на ногах, неустрашенный, непобедимый. Мудрый человек, говорит он, должен изгонять из своего сердца или, по крайней мере, умерять свою скорбь, и во всяком случае должен держать ее втайне. Если хочешь плакать, плачь, но один, или лучше познай раз навсегда, что человек должен мириться с превратностями человеческой судьбы. – В действительности он ноет и жалуется беспрестанно, он сам стыдит себя за это и оправдывает себя словами: «Чувствую, что если не облегчу себя слезами и жалобами, то умру». В нем нет и следа той душевной твердости, того стоицизма, которого он требует от философа; напротив, он до крайности слабохарактерен и нетерпелив. Мы видели, что малейший укол критики лишает его самообладания; точно так же достаточно самого ничтожного житейского огорчения или разочарования, чтобы он впал в отчаяние и стал горько жаловаться на судьбу, на людей, на весь мир. Епископ Аччаюоли{213} обещал навестить его в определенный час, но запоздал; вне себя, Петрарка садится писать письмо своему другу Симониду: «Нет более верности на земле, сказал Вергилий, и чем более я думаю об этих словах, тем глубже понимаю их, и с течением лет нахожу их все более справедливыми. Кто мог бы поверить, чтобы флорентийский епископ, честнейший и благороднейший человек на земле, хотел обмануть меня? Но такова моя доля – быть обманываемым всеми». Затем, подробно изложив обстоятельства дела, он восклицает: «Быть может, он погнушался отобедать у поэта и счел унизительным для себя почтить своим присутствием те места, которые посетил некогда король Роберт сицилийский и вслед за ним столько кардиналов и князей», и т. д. Не успел он еще дописать письма, как прибыл епископ; мгновенно успокоившись, поэт с неподражаемой наивностью продолжает: «Я написал до этих пор и хотел продолжать в том же тоне, когда шум у ворот возвестил мне, что епископ прибыл. Так не проходит дня, чтобы я не узнал на опыте, насколько пусты и суетны жалобы и заботы людей». Тем не менее он отправляет письмо, как он говорил, в назидание другу. Это один пример из многих; самый зоркий глаз не откроет в Петрарке ни следа самообладания, твердости или выносливости. Он боится молнии и землетрясений, очень нетерпелив в болезнях, бежит от чумы. Перенеся однажды бурю на море, он дает клятвенный зарок никогда, ни под каким видом, ни по приказанию папы, ни даже если бы встал из могилы его отец, не вверять свою жизнь произволу ветров и волн. Ночь, проведенная им под дождем в открытом поле, кажется ему «адскою ночью». Рассказав о том, как он упал вместе с лошадью, он прибавляет, et nunc horresco referensi[6] (полустишие Вергилия); разумеется, это происшествие описано с величайшею подробностью и в самых ярких красках.

С каким жаром, с каким красноречием умеет он говорить о независимости «твердого духа», о бессилии материальных условий над душой философа! Сколько раз он доказывает, что следует презирать богатство, что любостяжание есть грех и глупость, что беден только тот, кто многого желает, а потребности растут с богатством! Это тоже одна из его любимых тем; но его жизнь мало соответствует этим правилам. С 1335 года, когда он получил первую свою церковную синекуру – каноникат в Ломбезе, не проходит трех-четырех лет, чтобы он лично или через друзей не ходатайствовал у папы о новых приходах, притом весьма назойливо. Нередкие неудачи вызывают в нем сильнейшее раздражение против авиньонской курии, и тогда он принимается громить Авиньон, папу, курию и, прежде всего, враждебных ему кардиналов. Но пройдет некоторое время, и мы снова видим его в развратном, ненавистном ему Авиньоне. «Ты спросишь, что привело меня сюда? Единственно лишь сила дружбы. Ибо что касается до меня самого, то я не имею более почти никаких желаний, и стремлюсь уже не собирать дары фортуны, а покидать и раздавать их». Это его обычный припев; в действительности дело обстоит совсем иначе. На этот раз он приехал в Авиньон потому, что два дружественных кардинала посоветовали ему выступить кандидатом на свободную должность папского секретаря. К сожалению, его хлопоты оказались безуспешными – он получил отказ, который, впрочем, в его изображении оказывается настоящей победой. Ибо, рассказывает он, более всего дорожа своей свободой, он долго и упорно отказывался от предлагаемой должности; но так как друзья продолжали настаивать на своем предложении, то он согласился подвергнуться требуемому испытанию – написать какую-нибудь официальную бумагу; и тут-то он будто бы с умыслом «развернул крылья своего духа и постарался взвиться так высоко, чтобы исчезнуть из глаз своих преследователей», то есть постарался доказать, что совершенно неспособен писать «варварским, низким и бессодержательным» слогом папской канцелярии; только этой уловке он и обязан своим спасением. Подобными письмами он усыплял подозрения своих друзей. Уже в старости, незадолго до смерти, он все еще продолжает клянчить. В 1372 году он просит своего друга, апостольского секретаря Франческо Бруни, походатайствовать за него у папы. «Если бы святой отец пожелал оказать мне некоторую поддержку и тем обеспечить мне покойную старость, то пусть не удерживает его мысль о том, что я недостоин этой милости, ибо он наместник Того, Кто ежедневно благодетельствует недостойным. Если он искренно хочет этого, то он может осуществить это единым словом, ибо нет монарха на земле, который так легко мог бы оказывать благодеяния другим, как римский первосвященник», и т. д. Он не знает, чего собственно просить, потому что никогда не думал о таких вещах; притом, если он попросит чего-нибудь определенного, то может случиться, что прежде, чем его просьба дойдет до ушей папы, кто-нибудь другой уже успеет выпросить эту же вещь. Он хочет указать еще только на одно обстоятельство: что бы ни дал ему папа, он вскоре сможет передать это другому, ибо он, Петрарка, стар и немощен.

Так этот мнимый стоик унижается и хитрит ради презренных даров фортуны. Он так же слаб перед соблазнами жизни, как перед ее испытаниями; он сам однажды признается, что научился лишь уважать, но не переносить бедность. И еще более, чем корысть, терзает его душу жажда почестей; но почести и доходы не даются даром, – и он добивается их и платит за них сильным мира самой беззастенчивой лестью. Когда в 1338 году король неаполитанский Роберт прислал ему составленную им самим, королем, надгробную надпись для его внучки, прося дать отзыв об этой эпитафии, вот что отвечал ему осчастливленный поэт: «Небывалый блеск ослепил мои глаза! Счастливо перо, написавшее эти строки! Не знаю, чему удивляться более: изумительной ли сжатости языка, возвышенности ли мыслей, или божественному изяществу слога! Никогда, о славный царь, я не поверил бы, что столь высокий сюжет может быть выражен в столь кратких, важных и прекрасных словах; такого совершенства я не мог ждать от человеческого ума». В этом тоне написано все письмо; в конце поэт выражает уверенность, что многие люди согласились бы умереть преждевременною смертью, если бы могли этой ценою купить себе подобную эпитафию. Таких образчиков немало в переписке Петрарки.

В 1353 году, уступая просьбам Джованни Висконти{214}, Петрарка поселился в его столице Милане; он остался здесь также после смерти Джованни, когда власть перешла к Бернабо и Галеаццо. Восемь лет прожил он при дворе самых жестоких тиранов, каких знает европейская история, и только страх перед чумой заставил его удалиться из их разбойничьего гнезда. Он так часто и с таким пафосом изображал беспокойство и безнравственность городской жизни, так восторженно говорил о прелестях сельского уединения, – что же побуждало его теперь жить в шумном Милане, одном из крупнейших торговых центров тогдашней Италии? Что заставило его пожертвовать своей личной свободой, которую он называл высшим из благ, и променять независимую жизнь философа-анахорета на некрасивую роль придворного оратора? И, прежде всего, как мог он, глашатай свободы, стать слугой тирана, так тяжко угнетавшего часть той самой Италии, чьи страдания он воспел с такой поразительной силой? Когда Боккаччо узнал о позорном поступке друга, он «возопил к небу». На его упреки и на вопросы остальных друзей Петрарка отвечал целым потоком бессодержательной риторики, ясно выдающей его смущение; самый сильный его аргумент состоит в том, что он не мог устоять перед просьбами «величайшего из итальянцев»: «Но что окончательно сломило во мне всякое сопротивление, – говорит он, – об этом я хочу рассказать тебе, хотя скромность велит мне молчать: хорошо зная себя, зная, что неспособен быть слугой, я откровенно спросил, чего он требует от меня, и он ответил: “Ничего, кроме твоего присутствия, которого одного достаточно, чтобы почтить меня и мое государство”. Эта гуманность обезоружила меня; я покраснел, замолчал и молчанием изъявил или дал повод думать, что изъявляю согласие». Этой басней он пытается замаскировать свои истинные побуждения; он стыдится признать, что не устоял перед соблазном. Действительно, он прожил в Милане счастливые годы; комфорт, почести, блеск двора и полная свобода от материальных забот надолго прикрепили его к Висконти. Но за эти блага надо было платить услугами и лестью. И вот мы видим его у купели сына Бернабо Висконти, в поэтической эпистоле прославляющим новорожденного и его семью; перед нами и другая его эпистола, где он превозносит Галеаццо как величайшего и благороднейшего из князей Италии, постигшего тайну римского правительственного искусства: рагсеге subjectis et debellare superbos[7]; мы видим его на площади в Милане в напыщенной речи возвещающим народу о переходе власти к Маттео, Бернабо и Галеаццо и восхваляющим покойного тирана, Джованни Висконти, чья смерть есть гораздо большая потеря, чем смерть Платона, «ибо можно ли сравнить сотню или две сотни учеников с тем множеством могущественных граждан, стран и народов, которые все жили в мире и правосудии под властью нашего господина и которым, когда он умер, несомненно показалось, что солнце упало с неба?» Время от времени он исполняет и более трудные поручения: его отправляют послом то в Венецию, то в Новару, то в Прагу, то в Париж, и он проводит в пути иногда целые месяцы, вдали от своих книг и работ, терпя все неудобства путешествия.

Сколько ненужных лишений, трудов и забот! И какие непримиримые противоречия в этом характере! Потребность в уединении и покое была несомненно одним из самых глубоких и прочных чувств Петрарки. Он много раз говорил, что выше всех земных благ ценит свободу, уединение и покой, что предпочитает страдать от голода в полях, чем в городе наслаждаться изобилием и богатством: «Возьми у меня все, что я имею, – пишет он, – оставь меня нагим, как я рожден, но дай моей душе мир и спокойствие, и я буду считать себя богатейшим из смертных». Он называет сельскую жизнь блаженством, он завидует тем, кто слышит лишь мычание волов, журчанье воды и пенье птиц, кто может бродить по холмам и лугам, по зеленеющим берегам реки, в тенистых рощах и садах. В 1337 году он приобрел в долине Воклюз у источников Сорги небольшой участок земли со скромным домиком. Здесь он провел свои счастливейшие годы, здесь написал или задумал свои лучшие произведения. Он встает с постели задолго до наступления дня и с рассветом выходит из дому, но и в полях, как дома, размышляет, читает и пишет. Один, в сопровождении верного пса, бродит он по горам и долинам; тенистый грот служит ему убежищем от полуденного солнца, обработка сада и уженье – отдыхом от занятий. Единственное женское лицо, которое он видит здесь, – лицо его экономки, сухое и выжженное солнцем, подобно ливийской пустыне; она, управитель да двое слуг делят с ним уединение. «Здесь, – говорит он, – нет ни самовластных князей, ни надменных горожан, ни злоязычия клеветы, ни партийных страстей, ни гражданских раздоров, ни криков, ни шума, ни скупости, ни зависти, ни необходимости обивать пороги заносчивых вельмож; напротив, здесь есть мир, радость, сельская простота и непринужденность, здесь воздух мягок, ветер нежен, поля озарены солнцем, ручьи прозрачны, лес тенист». В Парижской национальной библиотеке хранится рукопись Плиния, принадлежавшая Петрарке; здесь на одной из страниц находится рисунок пером, изображающий источник Сорги: сзади видна скала, из недр которой бьет Copra, и на вершине скалы – теперь давно уже исчезнувшая часовня Св. Виктора; впереди стоит цапля, пожирающая небольшую рыбу; под рисунком – дышащая нежностью подпись, Transalpina solitudo mea jocundissima[8].

В этой идиллической обстановке он на минуту чувствует себя совершенно счастливым. Но его покой непрочен. Он бежал в уединение, потому что «ненавидит грехи людские и преимущественно свои, а также заботы и печальные тревоги, которые живут среди людей»; но он и в уединение принес свои страсти и свою слабость перед искушением, а житейские соблазны настигают его и в тихом Воклюзе. Позднее он с грустью вспоминает об этих счастливых годах.

«Помнишь ли, – говорит он сам себе устами Бл. Августина, – как ты некогда наслаждался своей бродячей жизнью в отдаленной усадьбе? То, прилегши на мураву лугов, ты внимал ворчливому журчанью потока; то, сидя на открытом холме, измерял свободным взглядом простертую под тобою равнину; то в тени, среди палимой солнцем долины, одолевал тебя сладкий сон, и ты наслаждался желанной тишиною; и никогда не был празден твой ум, но всегда занят какою-нибудь высокой мыслью, и сопутствуемый одними Музами, ты никогда не был один; наконец, когда с заходом солнца ты возвращался в свое тесное жилище, довольный своим достоянием, разве тогда ты не считал себя без сравнения самым богатым и самым счастливым из смертных?» – Увы, отвечает Петрарка, – теперь я уверен в этом и, вспоминая то время, вздыхаю. «О чем ты вздыхаешь, и кто безумный вверг тебя в эту скорбь?.. Ненасытная алчность снова бросила тебя в шумный водоворот городов…»

Его толкала, прежде всего, жажда славы. Он поселился в Воклюзе осенью 1337 года, а уже в конце 1338-го упомянутое выше письмо короля Роберта нарушило его душевный мир: оно раздразнило его ненасытное честолюбие, и с этой минуты он уже не найдет покоя, пока не добьется лаврового венка. Два года он неустанно хлопочет, раскидывая сети лжи и лести, и, наконец, успех венчает его усилия; тогда он надолго покидает свой тихий Воклюз: морем из Марселя он переправляется в Неаполь, где король и поэт разыгрывают комедию испытания на степень лауреата, оттуда едет в Рим, произносит речь на Капитолии и принимает венец, спустя несколько дней оставляет Рим, на пути попадает в руки разбойников, едет в Пизу, оттуда – в лагерь Корреджо{215} и вместе с ними вступает в только что отнятую ими у Скалигеров{216} Парму, где «уступая их любезной просьбе», остается целый год. Затем мы опять находим его в Воклюзе, но он часто наезжает в ненавистный ему Авиньон, разумеется – с целью добыть новый приход, в чем и успевает. В следующем, 1343, году он отправляется послом от папы в Рим и Неаполь, оттуда переезжает в Парму и здесь покупает себе дом, но уже спустя год, в феврале 1345 года, бежит из осажденной Пармы и отправляется в Скандиано, оттуда в Модену, Болонью и Верону, затем в Авиньон и Воклюз. Сначала он искал славы, теперь слава преследует его: папа, император, короли сицилийский и французский, Висконти, Корреджо, Гонзага, Малатеста{217} – все наперерыв зовут его к себе, все сулят ему почести и жизнь в довольстве; как устоять против этих соблазнов? И вот он предпринимает далекие путешествия и целые годы проводит в шумных городах, – и в то же время вечно жалуется на то, что осужден воевать с потом и пылью, и не перестает тосковать по Воклюзу.

II

Два существа жили в сердце Петрарки, всю жизнь оспаривая друг у друга власть. Одно есть глубоко коренившаяся в его эгоистической натуре любовь к жизни, жажда всех земных утех, и, как неизбежный спутник этой жажды, – вечный страх потерь и страданий. Этот Петрарка дрожит при мысли о смерти и страстно жаждет бессмертия своего имени; все, чем искушает нас жизнь, – слава, почести, богатство, знатность, женская любовь – неудержимо манит его, и он мечется всю жизнь, осаждаемый тысячью желаний, тысячью забот и тревог. Другой Петрарка сурово осуждает первого за греховность и суетность его жизни, призывает его подумать о спасении души, требует, чтобы он возненавидел жизнь, возлюбил смерть и отказался от всех земных желаний. Этот спор двух душ составляет содержание «Исповеди» Петрарки.

Только в добродетели счастье, говорит второй голос, только грех удаляет от счастья. Чтобы достигнуть истинного блаженства, надо всецело сосредоточиться на пламенном желании усовершенствования, и для этого необходимо отказаться от всех других желаний, умертвить свои страсти, подчинить свои чувства разуму. Это – первая и труднейшая ступень к спасению. К ней ведет один испытанный путь – непрестанная мысль о смерти. Ты должен думать о смерти как можно чаще, ты должен стараться представить себе ее во всех реальных подробностях, должен вызывать в своей памяти яркую картину агонии – судороги членов, гаснущий взор, смертельную бледность, заостренный нос, хрип и стоны. Ты должен думать о смерти так часто и упорно, чтобы мысль о ней мгновенно повергала тебя в трепет и вызывала холодный пот на твоем челе, чтобы тебе казалось, что агония уже владеет тобою и что твой дух должен тотчас покинуть тело и предстать перед неподкупным Судьей с отчетом за всю предшествующую жизнь, за все слова и поступки, причем ему не помогут ни телесная красота, ни мирская слава, ни красноречие, ни богатство, ни могущество; и чтобы мгновенно пронзала тебя мысль об ужасах ада, о стонах и зубовном скрежете, о потоках серы, о мраке, о карающих фуриях, и – что превосходит все эти муки – об их беспредельной длительности, о вечности Божьего гнева. И если все эти представления будут возникать в твоем уме не вызванные волей, а естественно, и не как возможность, а как необходимость, которая неизбежно должна наступить и почти уже наступила, и если среди этих терзаний не овладеет тобою отчаяние, но сохранишь и жажду исцеления, и надежду на милосердие Божие, и останешься тверд и спокоен, – только тогда откроются пред тобою врата спасения.

Но он слаб; он не может не страшиться смерти, потому что слишком любит жизнь, – и вот суровый голос принимается обличать его грехи. Ты весь погружен в суету мира. Ты кичишься своим разумом, своею начитанностью и красноречием, красотою своего тела; ты жадно копишь земные богатства, хотя уже давно обеспечен против нужды; ты честолюбив, ты жаждешь знатности и могущества, и только из страха пред тягостями службы не добиваешься высоких должностей; ты чувствен и не в силах смирить волнение крови; ты столько лет, с такой тратою душевных сил, любишь смертную женщину; ты видишь высшее счастье в земной славе, и все твои труды – приобретение знаний и литературная деятельность – имеют ее единственной целью. И каждая из этих страстей рождает в тебе тысячу желаний и страхов; твой слабый дух, подавленный таким множеством разнообразных, неустанно борющихся между собою забот, не в состоянии решить, какую из них ему первую принять, какую питать, какую отвергнуть, – и на все это тебе не хватает ни сил, ни времени, отмеренного скупой рукою. Ты подобен тем, кто на малом клочке земли сеет слишком густо, так что жатва сама себе мешает расти; в твоем чрезмерно занятом духе ничто не может пустить глубоких корней, и ты, как челн без руля на бурном море, кидаешься от одного к другому.

И вот начинается упорная борьба – борьба между любовью к жизни и страхом вечных мук, между натурою человека и его идеалом. Эта борьба не может быть решена, потому что решить ее может только воля, а она парализует волю. Петрарка знает, что первое условие спасения – страстное желание и старание исправиться (desiderium vehemens Studium-que surgendi), и чувствуя бессилие своей воли, употребляет все средства, чтобы подстрекнуть, пришпорить ее. Он хочет уверить себя, что все, чем искушает его жизнь, суетно и ничтожно. Какая польза от прочитанных тобою книг, когда твои знания – ничто в сравнении с тем, чего ты не знаешь? Ты гордишься своим красноречием – но не безумие ли тратить труд и время на изучение слов? и как часто ты оказываешься не в силах выразить точно даже простую и ясную мысль? Ты гордишься красотою и силою твоего тела – но разве ты не знаешь, что дуновенье ветра, укол насекомого могут сокрушить его силу, что время разрушит его красоту? Ты копишь богатства – не для того ли, чтобы умереть на пурпурной подушке, быть погребенным в мраморном гробу и оставить наследникам процесс о наследстве? не безумие ли копить на старость, которой ты, может быть, не достигнешь? Ты ищешь славы – но что слава? летучее дыхание, молва, живущая в устах толпы, которую ты презираешь. – Так он разлагает умом все земные блага, и видит их пустоту и ничтожность, – но все напрасно: он не в силах вырвать из своего сердца неудержимое влечение к ним. Он рассказывает нам о часах смятения и ужаса, когда мысль о грозящей гибели овладевает им с неодолимою силой: он проливает обильные слезы, моля Господа помочь ему выйти на правый путь, – но слезы льются, а дух остается инертным: Mens immota manet, lacrymae volvuntur inanes. Чтобы научиться презирать жизнь, он обращается к самому действительному средству, которое изобрела для этого практика аскетизма, – к мысли о смерти. В ночную пору он ложится на одр и, напрягая воображение, старается тщательно представить себе все подробности агонии и смерти; и так ярки эти образы, что ему кажется, будто уже наступил его последний час: он ощущает смертельные судороги в своих членах, ему уже мерещится ад; тогда он в ужасе вскакивает с постели и, как безумный, взывает к Христу: «Спаси меня от этих мук, протяни мне руку помощи, чтобы я хоть в смерти нашел покой!» и им овладевает отчаяние, что он не может думать о смерти с радостью, что мысль о ней неизменно повергает его в страх. Он молит Господа в таких словах: «Пусть лучше будет мне чистилищем ложе мое, пусть лучше мое тело томится на нем среди слез и терзаний, чем чтобы смерть привела меня в преисподнюю». Он встает каждую полночь, чтобы прочитать молитву, каждый день отправляет божественную службу, по пятницам питается водой и хлебом. Он хочет уверить самого себя, что больше любит Христа, чем Цицерона; он требует, чтобы знание всегда подчинялось вере, чтобы мнения Платона, Аристотеля, Варрона, Цицерона были отвергаемы, если они противоречат истинной и святой вере; чтобы быть истинным философом, говорит он, достаточно любить Христа, чтобы быть ученым и счастливым, достаточно изучать Евангелие. Его любовь к человеческому знанию, к любимым авторам порою кажется ему преступлением, и он решается вырвать ее из своего сердца. «Признаюсь, пишет он, велика была моя любовь к Цицерону и Вергилию, к Платону и Гомеру. Но пора подумать о более важном, пора позаботиться более о своем спасении, чем о красноречии; доныне я искал в чтении удовольствия, теперь ищу пользы. Теперь мои любимые ораторы – Амвросий, Августин, Иероним, Григорий, мой любимый философ – Павел, мой поэт – Давид». Но так сильна в нем грешная страсть, что она прорывается даже в самую минуту спасительного решения: тут же, в этом самом письме, только что оттолкнув Цицерона и Вергилия, он уже снова тоскует по ним и снова привлекает их к себе: «Я постараюсь соединить любовь к этим писателям с любовью к теме; в тех буду изучать стиль, в этих содержание». Начав свою «Африку» обычным обращением к музам, он вдруг вспоминает о Христе и, точно желая искупить греховность своего светского сюжета, обещает Господу воспеть, по возвращении с вершины Парнаса, много благочестивых песен:

…tibimulta revertens

Vertice Parnassi referampia carmina…

И во всем, всю жизнь – те же колебания, та же непрекращающаяся борьба. Двадцать один год длилась его любовь к Лауре, но есть ли хоть одна минута, когда бы он считал свою любовь оправданною перед небом? Как он бичует себя за нее в своей исповеди! Она, твоя Лаура, отдалила тебя от Господа; нет большего препятствия к спасению, как плотская любовь. Она отвлекла твою любовь от Творца на творение; когда смерть закроет ее глаза, когда ты увидишь ее лицо, искаженное последнею мукой, и бледные члены, – как будет стыдиться твой бессмертный дух, что он был привязан к бренному телу! – И он пытается оправдаться: я люблю не тело ее, а душу, далекую от всего земного, горящую небесным пламенем; она отвлекла мой дух от всего низкого и научила смотреть вверх, ей я обязан всем лучшим, что есть во мне. – Это самообман, возражает совесть. Ты любишь ее тело, ибо разве ты полюбил бы эту душу, если бы она была заключена в уродливом теле? То, что ты есть, дано тебе природой, но чем ты мог бы быть, тем ты не стал благодаря твоей любви; если она удержала тебя от многих дурных поступков, то лишь затем, чтобы ввергнуть в самый тяжкий грех; она исцелила тебя от мелких ран, но вонзила нож в твое сердце. Признайся, ты не был свободен от плотской страсти, ты порой желал дурного (turpe aliquid interdum voluisti)? – Да, но тогда меня побуждали к тому молодость и страсть; теперь это более не повторится, теперь я знаю, чего должен желать. – Не обольщай себя, говорит совесть; ты остался таким же, как был; твое пламя, быть может, стало слабее, но оно не угасло. – То же колебание проходит красною нитью в сонетах. То он поет о телесной красе Лауры и молит судьбу дать ему провести с нею «только одну ночь, но ночь без рассвета» (Sol una notte, е mai non fosse l’alba), вечную ночь, где бы их не видел никто, кроме звезд, и говорит о «слепом желании», которое крушит его сердце, и о стене, отделяющей жадную руку от колоса, и жалуется: «надежда шатка, а желание растет» (La speme incerta, el desir monta e cresce). To обольщает себя мечтой, что любовь к ней возносит его дух к высшему благу и заставляет его презирать то, к чему стремится каждый влюбленный. То в страхе вечных мук молит Господа помочь ему вступить на иной, на лучший путь, благодарить судьбу за то, что тот день, которого он ждал столько лет, никогда не настал, горько упрекает себя за то, что любит смертное существо с такою верой, с какою подобает любить одного Бога, благодарит Бога за смерть Лауры, освободившую его плененный дух. Сегодня он благословляет все звуки, в которых он воспел ее имя, все свои слезы, вздохи, желания и мысли, которых она одна была госпожой, а завтра он был бы рад отречься от этих «пустых песенок», cantiunculae inanes, наполненных falsis et obscoenis muliercularum laudibus[9]. И он сам ясно сознает происходящую в нем борьбу; вот сонет, написанный им в Риме, вероятно – в 1337 году: «Священный вид этих мест заставляет меня проливать слезы о моем дурном прошлом, взывая ко мне: встань, несчастный, что ты делаешь? и указывает мне путь, ведущий на небо. Но с этой мыслью борется другая, и говорит мне: зачем ты бежишь? или ты забыл, что уже давно пора вернуться, чтобы увидеть возлюбленную? И вняв этой речи, я леденею мгновенно, как человек, внезапно услыхавший печальную весть; но затем возвращается первая мысль, и вторая уходит. Которая из них победит, я не знаю; но доныне они уже не раз вступали в бой между собою».

Из них не победила ни одна. Борьба между землей и небом, между жаждой счастья и жаждой спасения, между Мадонной и Лаурой, Цицероном и Христом продолжалась в Петрарке до смерти. По мере приближения к старости он становился все благочестивее, и произведения его последних лет – «О средствах против счастья и несчастья», «Об уединенной жизни», «О досуге монахов» – в сильной степени проникнуты аскетическим духом. Но жизнь его до конца текла в старом русле. Осудив в исповеди свою чувственность, сребролюбие, жажду славы, любовь к Лауре, он и после написания своей исповеди (1342–1343) остался тем, чем был до нее: он еще много лет продолжал воспевать Лауру, до самой смерти продолжал добиваться новых приходов, а жажда славы только возрастала в нем с годами; второй его незаконный ребенок, дочь Франциска, родился спустя год после написания исповеди; большая часть его путешествий и восьмилетнее пребывание у Висконти в Милане приходятся на вторую половину его жизни.

Но если он не сумел переломить своей природы и жизнь его не соответствовала его идеалу, – он дорого платил за эту слабость. Глубокий душевный раскол отравил ему лучшие годы, он был болен – так он сам говорит в своей исповеди – тем внутренним раздвоением, «тем беспокойством гневающейся на самое себя души, когда она с отвращением смотрит на свою грязь – и не смывает ее, видит свои кривые пути – и не покидает их, страшится грозящей опасности – и не ищет избегнуть ее». Он завидует тем, которые никогда не задумывались над вопросом о спасении, о греховности земной жизни: они, по крайней мере, вполне наслаждаются радостями данной минуты, не отравляя их себе страхом за будущее, тогда как он не знает счастья в настоящем, но не может рассчитывать и на блаженство в будущем. Долгая надежда и страх, говорит он, вечно оспаривают друг у друга власть над его духом; он постоянно чувствует в своем сердце какую-то неудовлетворенность (sentio inexplutum quoddam in praecordiis meis semper); его душа и тело находятся в вечной борьбе между собою; он не хочет того, что может, не может того, чего хочет, и вечно ищет того, чего и хотел бы и мог бы, но не находит; он ни жив, ни здоров, ни мертв, ни болен, – жизнь и здоровье он приобретет лишь тогда, когда достигнет выхода из лабиринта земной жизни. Бывают минуты, – рассказывает он, – когда я чувствую себя подобно человеку, который окружен бесчисленными врагами и не видит выхода нигде; тогда мне все кажется противным, жалким и страшным, – врата отчаяния открыты предо мною. Порой эта чума держит меня в своих тисках целые дни и ночи, и это время кажется мне не светом и жизнью, а адскою ночью и горчайшею смертью. В эти минуты он проклинает судьбу, жизнь, весь мир; эта короткая жизнь, говорит он, есть долгая смерть, мрачная тюрьма, жилище скорби, неисходный лабиринт заблуждений; ложе этой жизни для него жестко и покрыто терниями; судьба неустанно преследует его и наносит ему глубокие раны. В одном поэтическом письме, обращенном им к себе самому, он говорит: «Вспомни: с тех пор, как, нагой и беспомощный, ты покинул чрево матери, знал ли ты хоть один отрадный день, когда бы горе, слезы, стоны и печальные заботы не теснили твою грудь, когда бы умолкли твои беспрестанные жалобы!» Он жаждет покоя и мира, но враждебный рок отказывает ему в них. «Если бы я нашел на земле какое-нибудь место, не говорю – хорошее, но не дурное, или, по крайней мере, не слишком дурное, – я никогда не покинул бы его»; но он не находит такого места. Все раздражает его больной дух. Он не может жить без слуг, и вечно жалуется на них, называет их подлыми тиранами, ненасытными собаками, ядом, чумой; тот ему слишком молод, этот слишком стар, один слишком поспешен, другой слишком вял. Он не находит слов, чтобы выразить отвращение, которое возбуждают в нем вонь улиц, собаки и свиньи, бродящие стадами, отталкивающий вид нищих, грохот экипажей и гул голосов, надменность счастливых и скорбь несчастных. Он утверждает, что нет под звездами места, где бы благородный дух не утомляли тысячи неудобств, так что нет человека столь счастливого и столь привязанного к жизни, чтобы его не охватывали порой ненависть к жизни и жажда смерти. И так как на земле нет такого места, то он, «подобно человеку, принужденному лежать на жестком ложе, поворачивается то на один бок, то на другой», то есть кочует с места на место. Он стремится в Италию; приехав туда, он начинает тосковать по Воклюзу: «Воспоминание об этих местах охватило мой дух с такою силой, что я не мог устоять против желания вернуться», – и он возвращается; но не проходит года, и его уже томит скука, он ненавидит и проклинает эти места и ищет предлога покинуть их; и Италия ему слишком далека, и Авиньон с развратною курией слишком близки, и прочее; прожить в Воклюзе лишнюю неделю кажется ему невыносимым, – он пускается в путь, но, застигнутый ливнем, возвращается и остается там целых полгода.

В одной из своих канцон (l’vo pensando) Петрарка говорит, что порой, когда он размышляет о своих душевных муках, им овладевает такая глубокая жалость к себе самому, что он готов плакать над собою. Мы знаем, что он любил свое «я» во всех его проявлениях, а за мучительную борьбу, за раскаяние и томление он любил себя еще с удвоенной нежностью, как мать – больное дитя. Быть может, к этому чувству присоединялось и другое – тщеславное сознание, что в его сердце вместилась вся беспредельная скорбь мира, что таких мук, как он, не знает ни один человек. Отсюда та «сладость страдания», dolendi quaedam voluptas, о которой он говорит в своей исповеди, то болезненное сладострастие, с которым человек бередит свои раны: «Я так упиваюсь своими страданиями и муками, – говорит он, – (sic laboribus et doloribus pascor), что извлекаю из них некое наслаждение и расстаюсь с ними лишь против воли».

III

В первой половине XIV века, когда складывались характер и миросозерцание Петрарки, формально еще в полной силе царил аскетический взгляд на жизнь. Исходная точка его ясно сформулирована в словах Екатерины Сиенской{218}: «Бог противоположен миру и мир противоположен Богу». Оба начала по существу исключают друг друга, и человек должен выбрать одно из них – мир или Бога: одновременное служение обоим невозможно. Христос своею смертью доставил людям право выбора: искупив первородный грех, он примирил их с Богом и снова дал им возможность приобретать блаженство вечной жизни. В силу противоположности между миром и Богом достигнуть вечной жизни можно только путем полного отречения от мира. Все утехи и радости земной жизни суть сети, которыми дьявол старается опутать человека; все мысли и стремления, обращенные на мирское, греховны. Главный источник соблазнов, отвлекающих дух от служения Богу, есть плоть; поэтому умерщвление плоти должно быть главной задачей человека в его земной жизни. Тот, кто хочет посвятить себя Богу, должен обезличиться, отречься от своей воли, потому что она может увлечь его на ложный путь: один из главных обетов монашества – обет повиновения.

Таковы были главные черты этой системы. Это был идеал, теоретическая формула, которую средневековый человек считал должным выполнить в своей жизни и которую он, ежеминутно нарушая, ни на минуту не переставал считать закономерною.

Мы видели, что она сохранила такое же значение и для Петрарки: отречение от мира, умерщвление своей плоти остается и для него непреложным идеалом; тот второй, карающий голос, который звучит в его исповеди, есть голос аскетизма, и борьба, которая происходит в нем, есть борьба между стремлениями его чувственной природы и аскетическим идеалом. В этом смысле Петрарка – вполне средневековый человек. Но в его отношении к аскетическому принципу есть черта, совершенно чуждая предшествующей эпохе.

Та борьба, которую переживал Петрарка, не представляла ничего необычного для Средних веков. Как ни была сильна жажда вечного блаженства, – человеку трудно было обуздать свою чувственность, подавить в себе плотские страсти. Жизнеописания святых полны рассказов об искушениях, которыми дьявол старался вовлечь их в грех, о видениях, в которых святому представлялись то прекрасная женщина, то стол, уставленный роскошными яствами, то сам отец зла, суля богатства и могущество. Биограф Екатерины Сиенской, Раймунд Капуанский{219}, рассказывает, что однажды, когда она ослабела от тяжких истязаний, в ней заговорил голос плоти: «Зачем ты напрасно терзаешь себя? Такою жизнью ты неизбежно убьешь себя. Лучше оставь эту глупость, пока не поздно. Еще есть время насладиться жизнью. Ты молода, твое тело скоро окрепнет. Живи, как прочие женщины, выйди замуж и рождай детей, чтобы умножить род человеческий. Разве и святые жены не были замужем? Взгляни на Сарру, Ревекку, Лию, Рахиль. Зачем ты хочешь вести необычный образ жизни, который тебе все-таки не по силам?». Даже Франциск Ассизский не был свободен от таких наваждений; и он однажды в тишине ночи сказал себе: «Франциск, ты молод и еще успеешь покаяться в грехах, зачем же ты до срока изнуряешь себя бдением и молитвами?». До нас дошло от Средних веков множество стихотворных диалогов между душою и телом, где душа после смерти горько упрекает тело за то, что оно своею слабостью обрекло ее на вечные муки.

Но Франциск Ассизский, услышав совет дьявола, сорвал с себя одежды и в холодную январскую ночь бросился вон и забился в густой терновник, который изодрал его тело в кровь. В Петрарке эта борьба ограничивается областью мысли; аскетический идеал сохранил еще власть над его умом, но не над волею. Мы видели, какие усилия он употребляет, чтобы заставить себя чувствовать так, как предписывал чувствовать аскетизм, – как он мучительным напряжением мысли возбуждает свое воображение, доводит себя до галлюцинаций, до слез, и как все это оказывается напрасным: придя в себя после галлюцинаций, он с ужасом замечает, что остался тем же человеком, каким был раньше, что страшные картины агонии и последнего суда прошли в его воображении, не оставив следа в его душе, что его слезы бесплодны: mens immota manet, lacrymae volvuntur inanes. Аскетизм в нем – уже не жизненный принцип, не активное начало, а унаследованный от предков и еще священный для него формальный закон, который противоречит всем его склонностям и стремлениям. Отсюда его пессимизм, его душевная болезнь – acedia[10]: идеал, которому он считает нужным служить, мертв для него, а заменить его другим он не в силах. Старое мировоззрение уже не может служить противовесом против мирских стремлений и потребностей, которые действуют в Петрарке, но оно мертвым балластом еще тяготеет над ним; он сын переходной эпохи.

Среди этого безвыходного томления, среди «гражданской войны своих забот» Петрарка инстинктивно нашел учителя и друга, который помогал ему уяснить себе смутные стремления, возникавшие в нем, и услаждал ему тяжелые минуты жизни: это была классическая литература.

Поэт от природы, Петрарка был одарен незаурядным эстетическим чутьем и тонким музыкальным слухом. За красоту формы он первоначально и полюбил римских классиков. Еще ребенком, в родительском доме, он прочитал несколько произведений Цицерона, и они произвели на него неизгладимое впечатление. «Еще не понимая их содержания, – рассказывал он позднее, – я не мог оторваться от них, пораженный сладостью и мелодичностью самых слов, и все другое, что мне случалось читать и слышать, казалось мне уже грубым и неблагозвучным». С этих пор чтение римских классиков сделалось его страстью. Он не оставил их и тогда, когда отец, сам юрист, желавший и сына сделать юристом, отправил его в Монпелье изучать право (1319); Петрарка и здесь продолжал с увлечением изучать римскую литературу, тщательно скрывая свои занятия от отца. Он рассказывает, как однажды отец, приехав по делам в Монпелье и найдя у него несколько классических сочинений, рассердился и бросил их в огонь, чтобы они не отвлекали юношу от его университетских занятий. «Увидя это, – рассказывает Петрарка, – я разразился горьким рыданием, как если бы огонь жег мое собственное тело; и я хорошо помню, как отец, тронутый моими слезами, вынул из пламени две уже полуобожженные книги – одною рукой Вергилия, другою – риторику Цицерона, – и, протягивая их мне, с улыбкой сказал: “Возьми их! сохрани эту для развлечения в редкие минуты, а эту – как пособие для твоих занятий правом”. Четыре года спустя отец перевел молодого Петрарку, для завершения юридического образования, в Болонью; отдаленность этого города от Авиньона, где жили родители, избавила его от стеснительного надзора, и он мог с большей свободой предаваться изучению классиков, а спустя еще 3 года, в 1326 г., старик Петракко умер[11].

«Сделавшись господином над самим собою, – говорит Петрарка, – я немедленно отправил в изгнание все юридические книги и вернулся к моим любимым занятиям; чем мучительнее была для меня разлука с ними, тем с большим жаром я снова принялся за них».

Эту страстную привязанность к латинским авторам (греческого языка он не знал) Петрарка сохранил до конца жизни. Высшее его наслаждение – чтение классиков; он неистощим в похвалах их мудрости и красноречию. Цицерон для него величайший писатель всех времен и народов, гениальный и неподражаемый прозаик, который может не нравиться только тем, «кто либо не знает, что есть истинное и совершенное красноречие, либо ненавидит его». Его второй любимец – Вергилий. Еще в молодости он списал себе Вергилия вместе с комментариями Сервия{220} и эта книга всю жизнь была его неразлучным спутником, исключая несколько лет, когда она была украдена у него; он записал в ней день кражи и день, когда она была возвращена ему, дни смерти сына, Лауры и друга Сократа. Цицерон и Вергилий для него – оба глаза латинской речи. «О, великий творец римского красноречия, – пишет он Цицерону, – не я один, но мы все, украшающие себя цветами латинской речи, обязаны тебе благодарностью, потому что из твоих источников мы орошаем наши поля. Мы должны откровенно сознаться, что, руководимые тобою, на тебя опираясь и озаряемые блеском твоего имени, мы под твоим же покровительством дошли до нашего искусства в писании. Но у нас есть и другой вождь на поприще поэзии: судьба хотела, чтобы мы имели за кем следовать и вольным, и стесненным шагом, чтобы у нас было кому удивляться и в плавной речи, и в пении». За Цицероном и Вергилием следуют Ливий, Плиний, Сенека, Варрон, Квинтилиан и другие, это его лучшие друзья, в их кругу он чувствует себя счастливым. Он пишет им дружеские письма, то упрекая их в непостоянстве и слабости, то осыпая похвалами, то выражая сожаление об утрате их произведений. Сам он всю жизнь, не щадя трудов и издержек, собирает уцелевшие обломки античной литературы. Он неустанно поощряет своих многочисленных корреспондентов к розыскам, сообщает необходимые сведения о сочинениях, которые хотел бы получить, и посылает деньги на переписку их. Во время своих частых путешествий он не упускает случая порыться в монастырских книгохранилищах, и когда его поиски увенчиваются успехом, радость его безгранична. Эту радость он испытал дважды – найдя в Люттихе две неизвестные речи Цицерона и в Вероне – полуистлевшую рукопись его писем. Зато он не мог простить себе пропажи Варроновских «Древностей», которые когда-то были у него, и был безутешен, когда узнал, что его старый учитель, Конвеневоле да Прато, внезапно скрылся, заложив или продав ссуженный ему Петраркою трактат Цицерона «О славе».

О том, как хорошо Петрарка знал своих классиков, свидетельствует каждая страница его латинских сочинений и писем. Если вспомнить, что у него не было под рукою никаких пособий в роде наших указателей и реальных энциклопедий, то объем его классической эрудиции покажется удивительным. Нет, кажется, такого случая или положения, которого он не мог бы пояснить дюжиной примеров из древней истории или цитат из римских авторов. Он без запинки может перечислить все значения, в каких эпитет «золотой» встречается у того или другого из древних писателей. Желая показать, как ничтожна роль зубов в жизни человека, он без труда находит в древней истории несколько убедительных примеров: дочь Митридата имела вверху и внизу двойной ряд зубов, сын вифинского царя Прузия имел в нижней челюсти вместо зубов сплошную кость, а зубы царицы Зиновии были подобны жемчужинам, – и тем не менее все трое умерли. Поздравляя жену Карла IV с рождением дочери, он припоминает Изиду, Сафо, Сибиллу, Пентезилею, Клеопатру, Зиновию, Лукрецию, Клелию, Корнелию и Марцию; призывая Карла IV в Италию, цитирует стихи Горация, Вергилия, Лукана, Стация и Ювенала.

Римских классиков усердно читали и хорошо знали и в Средние века. Ошибочно думать, что они были открыты в эпоху Возрождения. Большинство рукописей, по которым изучали их гуманисты, восходит к Средним векам, и количество классических произведений, действительно извлеченных гуманистами из забвения, сравнительно ничтожно. Но Средние века видели в произведениях латинских авторов лишь собрания всевозможных материалов – исторических, географических, естественно-научных и проч., и были далеки от мысли искать за частностями руководящих идей, стараться понять произведение в целом. Результатом такого отношения к древней литературе было чисто детское представление о древнем мире, полное отсутствие исторической перспективы, полная неспособность понять своеобразие древнего быта и проникнуть в психологию древнего человека. Петрарка полюбил римскую литературу за красоту формы и музыкального языка, но с течением лет, по мере того как он сам развивался и лучше узнавал ее, между ним и ею устанавливалась и другая, более глубокая связь. Он нашел в ней яркое выражение и поэтический апофеоз тех чувств и стремлений, которые смутно бродили в нем самом. Его натура неудержимо влекла его вон из мира трансцендентальных представлений в мир реальных вещей, и он уже наполовину жил в этом реальном мире, – а в древних авторах он нашел именно изображение человеческого духа в его взаимодействии с реальным миром; поэтому он так страстно полюбил этих авторов, и поэтому же он первый сумел понять их. Они научили его формулировать то, чего до него никто не выражал; все бесконечное разнообразие чувств и идей, возбуждаемых в человеке соприкосновением с реальною обстановкой, он нашел у них уже отчеканенными, вылитыми в сжатую и изящную форму. Отсюда его мания цитировать классиков. Его письма и трактаты кишат цитатами; он цитирует по всякому поводу, часто без всякой нужды; желая выразить нетерпение, с которым он ждет присылки одного из сочинений Августина, он цитирует Овидия:

Septima пох agitur, spatium mihi longius anno[12].

Но каждая из этих цитат есть частица нового мира, который открывает Петрарка, каждая из них заставляла сильнее биться его сердце. Его любовь к античной литературе и способность понять ее лучше всего свидетельствуют о том, какая глубокая пропасть отделяет его от Средних веков.

Мы сказали выше, что он наполовину жил уже в мире реальных вещей. Во всяком случае, трансцендентальная точка зрения на мир, на жизнь, на науку ему уже в значительной степени чужда; он инстинктивно ищет и любит во всем реальное. Этим определяется его отношение к современной ему науке. Он неистощим в насмешках над схоластиками, этой «новою породой чудовищ, вооруженных двулезвийной энтимемою»; он не может поверить, чтобы эта игра словами доставляла кому-нибудь удовольствие, и убежден, что ею занимаются только ради денег; университеты он называет рассадниками высокомерного невежества. Точно так же он презирает и все отрасли средневековой науки – астрологию, медицину, алхимию, грамматику. Он и себя называет философом, но философия, которой он следует, «живет не только в книгах, но в душах, и основана не на словах, а на вещах».

Достойным изучения ему кажется только то, что имеет непосредственное отношение к человеку. Богословие для него – наука о самопознании; учение о божественном исключается из богословия. «На что следует надеяться в божественных делах, – говорит он, – этот вопрос предоставим ангелам, из которых даже наивысшие пали под его тяжестью. Конечно, небожители должны обсуждать небесное, мы же – человеческое, и, может быть, было бы разумнее совсем не вступать на этот путь, крутой и опасный, чем останавливаться на середине его». Все науки должны иметь одну цель – содействовать усовершенствованию человека, самопознанию; поэтому он жестоко нападает на представителей схоластической философии и науки: первые играют пустыми словами и проводят время в бесплодных прениях, вторые исследуют тысячи ненужных вещей, и все одинаково забывают о человеке. О том, с каким вниманием сам Петрарка изучал реальную жизнь, свидетельствуют многочисленные и меткие наблюдения, рассеянные по всем его сочинениям. Одно из них – трактат «О средствах против счастья и несчастья» – есть как бы энциклопедия таких наблюдений; стараясь доказать суетность всякой радости и всякого горя, он перебирает всевозможные положения, в какие попадает человек, и при этом обнаруживает чрезвычайно близкое знакомство с условиями жизни и деятельности человека, со свойствами и потребностями его физической и духовной природы. Он путешествует, чтобы видеть новые места, и всюду интересуется следами прошлого. В Неаполе он посещает места, описанные Вергилием, на Британском море ищет остров Туле, о котором читал у Вергилия и Сенеки, в Ахене посещает мнимую гробницу Карла Великого; для одного из своих друзей, желавшего предпринять путешествие к Св. Гробу, он составил толковый путеводитель, в котором отметил все исторические достопримечательности и красоты природы на пути от Генуи до Палестины и обратно через Египет в Италию. «Недавно, – пишет он, – я объехал Францию, не по делам, а из любознательности; я достиг Германии и берегов Рейна, повсюду наблюдая нравы людей, наслаждаясь созерцанием незнакомых стран и сравнивая все виденное с тем, что у нас».

Средневековый человек не знал путешествий в современном смысле: он ехал всегда по делу – торговому или военному, религиозному (богомолье) и политическому (посольства). Петрарка, быть может, первый турист Нового времени: он путешествует ради самого удовольствия путешествовать. Он любит природу и умеет наблюдать и описывать ее. Мы видели, как восторженно он описывает красоты Воклюза; он первый в литературе заговорил о красоте Ривьеры, и его описание Лигурийского залива может сравниться с лучшими изображениями картин природы, какие представляет всемирная литература. Вообще он подробно описывает места, по которым проехал. Все это было ново и странно для его современников, и он многократно принимается объяснять своим друзьям, что побуждает его путешествовать. В 1336 году он поднялся на гору Ванту с единственною целью полюбоваться открывающимся оттуда видом; рассказывая об этом в письме к одному из друзей, он оправдывает себя тем, что если Филипп Македонский{221}, уже в старости посетивший одну гору в Фессалии, не навлек этим на себя порицания, то, конечно, такой поступок простят и ему, молодому и частному человеку.

Он уже в значительной степени обладает тою духовною независимостью, отсутствие которой составляет одну из главных отличительных черт средневекового человека. Он во многих случаях делает свой ум критерием истины и считает свободу мысли неоспоримым правом каждого.

«Пусть каждый следует своему убеждению, – говорил он, – ибо разнообразие мнений безгранично и свобода суждения бесспорна»; «нет выше свободы, – говорит он в другом месте, – чем свобода суждения, и, признавая ее за другими, я требую ее и для себя». Эта независимость мысли сделала его отцом исторической критики. Он первый усомнился в принадлежности некоторым авторам (Овидию, Сенеке, Амвросию и другим) сочинений, которые всеми приписывались им. В 1355 году император Карл IV прислал ему два письма Юлия Цезаря и Нерона, прося высказать мнение о них; эти письма подтверждали привилегии Австрии. Петрарка мастерски доказал их подложность. Цезарь в своем письме постоянно говорил о себе «мы», чего он в действительности никогда не делал; он называет себя Августом, тогда как всякий школьник знает, что этот титул впервые был принят Октавианом; он упоминает о своем дяде, которого не знает ни один из древних писателей; самое имя Австрии было в употреблении у народов, живших к западу от нее, а не у римлян, для которых она была северной страной; в письме названы год и день, когда оно написано, и пропущен месяц, не указаны консулы того года. Такие же нелепости Петрарка указывает и в письме Нерона. Несмотря на свое восторженное отношение к Цицерону, Сенеке, Вергилию и другим классическим авторам, Петрарка и к ним относится совершенно самостоятельно; первых двух он не раз упрекает в нравственной шаткости и податливости, в Энеиде указывает хронологические несообразности. Иногда его критика вторгается даже в заповедную область веры. Один из его противников, доказывая преимущества Авиньона пред Римом, привел между прочим отрывок из письма св. Бернарда к папе Евгению{222}, содержащий чрезвычайно резкий отзыв о римлянах; Петрарка отвел этот довод таким рассуждением: конечно, он не сомневается в том, что в настоящее время Бернард – действительно святой, но в то время, когда написано разбираемое письмо, он был еще обыкновенный человек, и, следовательно, был подвержен всем человеческим страстям; очень возможно, что римляне чем-нибудь разгневали его, и он в припадке раздражения отозвался о них презрительно. В другой раз Петрарка решился назвать поступок Брута достойным удивления, не стесняясь противоположным отзывом Орозия{223}, который, по его мнению, судил с односторонней христианской точки зрения.

В противоположность средневековому писателю, которому понятие писательской индивидуальности так же чуждо, как и понятие литературной собственности, Петрарка сознательно стремится сохранить самостоятельность и в творчестве, и даже в языке. В предисловии к трактату об уединении он пишет: «В этом исследовании я опирался преимущественно на собственный опыт и не искал другого вожатая, да и не принял бы его, если бы он нашелся, потому что мои шаги свободнее, когда я следую внушениям моего собственного духа, чем когда иду по чужим следам». Он требует от писателей, чтобы они, заимствуя чужое, перерабатывали его самостоятельно, как пчела перерабатывает сок цветов; но еще выше он ставит самостоятельное творчество шелковичных червей. «Хочешь знать, какого мнения я держусь? – пишет он Боккаччо. – Я стараюсь идти по дороге, проложенной нашими предками, но не хочу рабски ступать в следы их ног. Я хочу не такого вождя, который на цепи тащил бы меня за собою, а такого, который шел бы впереди меня, только указывая мне путь; я никогда не соглашусь ради него отказаться от моих глаз, свободы и суждения; никогда никто не запретит мне идти, куда мне хочется, бежать того, что мне не нравится, пробовать свои силы над тем, чего до сих пор не касались, по произволу выбирать самую удобную или самую короткую тропинку, ускорять свои шаги или отдыхать, сворачивать с дороги или возвращаться назад». Он требует, чтобы слог был хотя бы груб и необработан, но оригинален; писатель – не актер, которому идет всякое платье; «каждый должен выработать себе свой собственный слог, потому что каждый имеет от природы нечто своеобразное и ему одному свойственное как в лице и манерах, так и в голосе и речи». Он сам действительно выработал себе совершенно индивидуальный слог, овладев латинским языком, как живою речью. Он первый порвал с условностью средневековой стилистики. Его слог капризен, гибок, неправилен; в нем нет и следа чопорности, шаблонности, безжизненности средневековой латыни. Но в нем нет и рабского цицеронианства позднейших гуманистов; он облекает свою мысль в оригинальную форму, а не пригоняет ее к готовым формулам классического языка.

Он умеет уже не только мыслить и писать независимо, но, что более всего замечательно, – он умеет жить один. Незаметно для самого себя, повинуясь внутреннему импульсу, он выступил из сословной организации средневекового общества; формально он – клирик, в действительности он – вполне независимый человек, литератор. Средневековый человек не умел жить вне рамок цеха или сословия, Петрарка боится этих рамок. Он не принадлежит ни к какому духовному ордену, ни к какой политической партии, он упорно отказывается занять какую-либо должность, которая могла бы ограничить его свободу. Его индивидуальная свобода для него дороже богатств и почестей, и чтобы оградить ее, он удаляется в уединение. Средневековый человек тоже нередко бежал от мира в тишину монастырской кельи, но он делал это – по крайней мере, в теории – с целью умертвить свое личное «я»; Петрарка бежит из шумного города потому, «что это зрелище отталкивает ум, приученный к возвышенному, лишает покоя благородный дух и делает невозможными серьезные занятия», то есть потому, что эта обстановка стесняет его индивидуальность и тормозит ее свободное развитие.

Но высшим проявлением личного самосознания была в Петрарке его страстная, беспредельная, пожирающая жажда славы. Мысль о том, что действие его личности ограничено пространством и временем, что оно прекратится с концом его земной жизни, невыносима для него; как в жизни он обособляется от толпы, так его влечет и в истории стать особняком от нее и над нею. Он сам рассказывает, что мысль о славе владела им уже в детстве; «она, – говорит он, – заставила меня, еще неоперенного, покинуть теплое гнездо и устремить свой полет к далекому небу». Знакомство с древнею литературой и историей должно было разжечь в нем жажду славы: здесь он нашел и теоретическую формулировку, и яркое воплощение этого чувства, здесь же видел блестящие примеры его осуществления – примеры действительно достигнутого бессмертия. Мысль поставить свое имя в ряд этих бессмертных имен, быть самому спустя столетия предметом поклонения для потомков, каким Цицерон, Вергилий, Сенека были для него, эта мысль должна была опьянить его; и она действительно сделалась его манией. Средневековому писателю была чужда мысль о славе: какую цену могла иметь для него, презиравшего все земное, земная слава, и какое право имел он присваивать себе хвалу за то, что было внушено ему свыше? Он считал себя орудием высшей воли, свой талант – даром Бога; поэтому он часто даже не выставлял своего имени на сочинении: не все ли равно, чьими устами вещает людям божественная мудрость? Он кончал свой труд обыкновенно молитвой о том, чтобы Спаситель или его патрон-святой сжалились над его грешною душой, и просьбой к читателям – молиться о ней. Петрарка кончает предисловие к своим «Жизнеописаниям знаменитых мужей» такими словами: «Если мой труд удовлетворит твои ожидания, то я не требую никакой другой награды, как только, чтобы ты любил меня, хотя бы я лично и не был тебе знаком, хотя бы я уже лежал в могиле и обратился в прах». Он несчетное число раз, и во все периоды своей жизни, даже в глубокой старости, признает жажду славы своею сильнейшей страстью. Он знает, что это стремление греховно и суетно, что оно враждебно добродетели и что ему следует с корнем вырвать его из своего сердца, но он признается, что не в силах сделать это; «жажда славы, – говорит он в одной канцоне, – убаюкивала меня в колыбели, вместе со мною росла изо дня в день, и я боюсь, что нас обоих примет одна могила». Он многократно признается, что слава – единственная цель всех его ученых занятий, всей его литературной деятельности: «цель моих трудов – почет бессмертной известности и славы» (est mini famae immortalis honos et gloria meta laborum). В своем лихорадочном нетерпении он не довольствуется прямым путем, ведущим писателя к славе; он хочет еще при жизни увидеть свой памятник, и сам носит камни для него. Сколько бессонных ночей, хлопот и тревог стоил ему лавровый венок, сколько лжи и лести! Иногда он сам протягивает руку и просит награды, как в приведенном выше отрывке из «Жизнеописаний знаменитых мужей». Он ревниво оберегает свою славу от посягательств, он не терпит ни противоречия, ни соперничества, его хвастовство и тщеславие, прикрытые нередко лицемерным самоунижением, не знают границ. Наконец, эта же ненасытная страсть подвигла его на поступок, неслыханный в прежние века, – прямо, через головы завистливых и враждебных современников, снестись с потомством, самому поведать ему свое имя и свои заслуги.

И жизнь утолила его жажду до пресыщения. Более, чем Эразм в XVI и Вольтер в XVIII веке, Петрарка был кумиром своих современников. Император, папы, князья, светские и духовные вельможи наперерыв искали его дружбы, ухаживали за ним, осыпали его почестями и подарками. Знатные и образованные люди приезжали из Франции и Италии единственно с целью увидеть его, насладиться его беседою. Когда он в 1350 году проездом остановился в своем родном городе Ареццо, граждане приготовили ему торжественную встречу и с триумфом провели его по улицам к дому, где он родился; этот дом еще раньше было постановлено сохранять неприкосновенным – он цел и поныне. В следующем году Флоренция решила основать для него кафедру свободных наук и пригласила его переселиться в город, «уважающий его так, как если бы в нем снова облеклись в плоть дух Вергилия и красноречие Цицерона»; при этом республика предлагала вернуть ему земли, конфискованные у его отца. Венецианский сенат в декрете, адресованном Петрарке, говорит о нем, что слава его во всей вселенной так велика, что на памяти людей между христианами не было и ныне нет философа или поэта, который мог бы сравниться с ним. Друзья и чужие говорят о нем в тоне почти религиозного благоговения. Пармский юрист Дзаморео воспевает его в гекзаметрах, как отца муз, второго Гомера и Марона, чья слава, как солнце, затмевает все остальные светила. Боккаччо называет его хранилищем истины, красою и радостью добродетели, образцом христианской святости. После его смерти Доменико из Ареццо пишет, что хотел бы многое рассказать о нем, но лишь только вспомнит о нем, из его глаз текут слезы, и дрожащая рука отказывается писать. В 1341 году один старый и слепой учитель из Понтремоли, некогда сам писавший стихи, узнав, что Петрарка находится в Неаполе, решил отправиться туда, чтобы услышать его речь и поцеловать его руку. Когда он, опираясь на плечо своего единственного сына, прибыл в Неаполь, поэта уже не было там; тщетно искал его старик и в Риме; только в Парме удалось ему застать Петрарку, и он три дня не разлучался с ним. В Бергамо жил ювелир по имени Энрико Капра, восторженный поклонник Петрарки; он долго искал случая познакомиться с поэтом, и это ему наконец удалось; тогда у него явилось честолюбивое желание увидеть Петрарку гостем в своем доме, и он так настойчиво просил, что поэт, наконец, согласился исполнить его пламенное желание. Когда он прибыл в Бергамо, у ворот города его торжественно встретили власти и почетные лица коммуны, приглашая остановиться либо в ратуше, либо в доме одного из знатнейших граждан города; ювелир с трепетом ждал решения, но Петрарка остался верен данному слову. Угощение было царское; счастье ювелира было так велико, что родные опасались за его рассудок. Когда вышел трактат Петрарки об уединении, один старый камальдульский приор, не найдя в числе поименованных автором святых отшельников Ромуальда, основателя своего ордена, послал Петрарке его житие с настойчивою просьбой исправить эту ошибку; когда сделалось известным, что поэт исполнил желание приора, другой знакомый Петрарки потребовал того же почета для Иоанна из Валломброзы. Один врач из Сиены писал Петрарке, что многие места этого трактата исторгли у него слезы, а кавальонский епископ заставлял братию читать за трапезой отдельные главы его.

* * *

Петрарка не достиг бы такой славы при жизни, если бы далеко опередил свой век. Действительно, Боккаччо, его современник, переживает ту же душевную борьбу, что и он; увлечение древностью еще при Петрарке и в значительной мере независимо от его влияния охватывает всю мыслящую Италию. Но в нем, как в крупном художнике, кризис его времени совершался с несравненно большею напряженностью и силой, чем в остальных его современниках; он первый, благодаря этой самой интенсивности своей духовной жизни и благодаря своему большому литературному дарованию, ярко и в обаятельной форме выразил чувства и стремления, волновавшие его поколение; наконец, новые потребности, будучи в нем глубже и настойчивее, чем в его современниках, заставили его первым в различных областях жизни и мысли выступить из рамок традиции. Так, кажется, можно определить историческую роль Петрарки.

Так же, как все другие большие и малые герои человечества, Петрарка стал историческим деятелем в силу редкого совпадения особенностей его личного характера с коренными запросами его времени, и деятелем надолго, даже до нас, потому что движение, в нем воплотившееся впервые, не только не истощилось со временем, но, напротив, идет, громадно возрастая, до нас, и мы еще – в самом разгаре его.

Родственность Петрарки с нами заключается в том, что он был первым (по крайней мере – первым, сумевшим рассказать о себе) человеком Нового времени, постигнутым тою болезнью внутреннего раздвоения, которою с тех пор, чем далее, тем чаще и глубже, болеет культурное человечество. Если под культурою следует понимать сознательное отношение к себе и к миру, – а иного определения, кажется, нельзя дать культуре, – то само собою ясно, что росту культуры неизбежно сопутствует возрастающая гипертрофия сознательного начала в каждой отдельной личности. Та золотая непосредственность, которая характеризует утро единичной жизни и детство человечества, исчезает; мысль разлагающая, взвешивающая, оценивающая, ищущая причин и ставящая цели, мысль, не властная не быть собою, становящаяся мукою, как только она не находит причины или не видит цели, даже причины и цели самой себя, – мысль порабощает себе чувство и волю. Не мышление философа, пролагающее дальнюю тропу; не мысль-озарение, знакомая творческим умам; но тот вертлявый бесенок, который на лету успевает схватить, обнюхать и смять всякий цветок, едва только сорванный человеком, – это мелкое неугомонное самосознание всякого чувствования, всякого движения воли, оглядка и взвешивание, где вся острота вкуса обращена на вопрос о смысле предмета, так что самое созерцание предмета, а следовательно и любовь к нему, за недосугом не могут возникнуть, – вот могучее походное орудие культуры и тягчайшее проклятие культурного человечества. Кто сознает в себе эту болезнь или умеет наблюдать ее вокруг себя, тому, если он знает латинский язык, я дал бы в руки тяжелый фолиант латинских сочинений Петрарки; он будет читать эту ветхую книгу с горячим волнением и участием, как весть от далекого брата.

Демоны глухонемые

Как демоны глухонемые

Ведут беседу меж собой.

Ф. Тютчев

I

Все духовное творчество человека коренится в природе, и все ныне организованные деятельности его, столь сложные и сознательные, – музыка и живопись, промышленность, архитектура, наука – родились из непроизвольных побуждений. Так и слово возникло в составе инстинктивной мимики, как непроизвольное телодвижение гортани – звук.

Этот первоначальный звук разрешал тягостное напряжение чувства, и одновременно, вынося чувство наружу, ставил его пред человеком, как объект, в котором субъект видел себя зеркально отраженным; звук возвращался чрез слух внутрь человека радостью освобождения и самопознания, что и было первым стимулом к сохранению звука. А постепенный навык учил произвольнее давать исход и образ аффекту в звуках.

Но уже в инстинктивной мимике люди должны были открыть средство взаимного общения: человек по жесту другого узнавал волнующее его чувство – страх опасности или радость находки. Звук оказался наиболее удобным средством общения; и это был второй стимул к его со хранению.

Итак, два влечения побуждали человека сохранить и разработать звук: одно личное, другое социальное. Каждое из этих влечений искало в звуке иной услуги и оттого стремилось развить его в ином направлении. Для того чтобы звук удовлетворял личность, то есть возможно полнее разрешал напор чувства и возможно целостнее выражал его вовне, он должен был воплощать в себе именно личное состояние духа. Напротив, социальный интерес побуждал обезличивать звук, потому что звук совершенно-личный непригоден для общения, и чем он личнее, тем менее пригоден. Только звук, вмещающий родовое ядро чувства, понятен всем.

Так звук, едва сознанный, стал ареною борьбы. Повторилось обычное, что переживает всякая ценность. Только личность гениальна в человечестве, и все блага создаются ею. Она не творит блага преднамеренно, но в своем жгучем голоде она умеет зорко разглядеть в природе возможное благо; кинется, схватит с земли невзрачную, бесформенную вещь – мелочь, осколок, щепку, и, ликуя, уже провидя в ней целесообразную форму, тотчас поднимает молот, чтобы ковать. Но в ту же минуту социальный субъект накладывает руку на зародыш нового блага и не выпустит добычи, потому что он туп и властен, а личность безоружна. То же случилось со звуком. Личность открыла его и, обрадованная, хотела приспособить его для своих нужд; но социальный субъект мгновенно оценил удобство звука и предъявил свои права на владение им. И так как оба – личность и род – совмещены в человеке, то борьба за звук стала расколом и двоеволием внутри человека.

Как все другие блага, звук был не только найден личностью, но ею одной и разработан. Отдельный человек, побуждаемый радостью удовлетворения, бессознательно совершенствовал свой звук, силясь все полнее воплощать в нем беспримерный состав и окраску своего чувства. Но каждый личный звук неизбежно содержал в себе родовое зерно. Социальный субъект не трудился над звуком: он только пристально следил за работою личности и из мириады несходных однородных звуков отбирал тот, который всего чище выражал родовое среднее данного восприятия, звук наименее личный, наиболее общечеловеческий, понятный наибольшему числу людей; и этот звук он временно узаконял. Дальше личное творчество продолжалось уже в пределах узаконенного звука; и снова социальный инстинкт отбирал из массы личных видоизменений форму еще более общую и узаконял ее временно. Каждый временно-узаконенный звук расцветал бесчисленными индивидуальными цветами, и непрерывно совершался социальный отбор, узаконявший наиболее бесцветную и безуханную форму, пока наконец буйное цветение личности в звуке, чрез ряд закрепленных, все более общих форм, порождало чистую и полную форму родового звука, которую социальный инстинкт и закреплял уже окончательно. Так путем медленного отбора были найдены те непреложные звуки, которые суть корни наших слов, вернее – корни словесных семейств. Корень воплощает в звуке лишь те элементы, которые составляют неизменное ядро данного восприятия у всех здоровых людей определенной группы помимо их индивидуальных различий и при всех переменах в их душевном состоянии. Корень ста — был дознан выражающим восприятие становления, корень да — восприятие давания, безотносительно к тому, что становится или дается и кто и в каком настроении воспринимает становление или давание. Поэтому отличительные признаки корня – абсолютная полнота и крайняя сгущенность; корень – точно крепчайший и чистейший экстракт данного восприятия в звуке. Однократные страстные личные переживания в несметном множестве на протяжении тысячелетий, подобно пчелам, сгущали мед в ячейках звука, и вот очищенный и сгущенный звук затвердел в корень. Отныне личность порабощена корню; корень имеет над нею двойную, страшную власть, во-первых, внутренней принудительности, потому что личность сама в себе содержит род, как свою идеальную норму, во-вторых, социальной необходимости, потому что личность может сообщать свое восприятие другим людям только посредством корня, который один, именно в силу своей родовой природы, понятен всем. Точно так же, как корень, позднее выработались флексии для воплощения в звуке немногих закономерных изменений, какие претерпевает родовое восприятие.

II

Звук, услышанный мною, слышали и другие, внезапный выстрел испугал всех и та же мысль родилась у многих. Значит, механизм духа в других людях и во мне тождествен. Между тем всякое мое восприятие – как бы бесплотное существо, созданное по моему образу и подобию. Мое настроение этой минуты единственно в мире, моя мысль, мое желание и решение – только мои, однократные и летучие воплощения моей беспримерной личности. Итак, весь мой состав двуприроден, я сразу – и экземпляр рода, и личность, и всякое мое движение, внешнее и внутреннее, определяется двумя законами – общим и личным.

Человек без сомнения раньше сознал свою тожественность с другими людьми, нежели свое личное своеобразие между всеми, и первые же искры этого сознания были зародышем общежития. Совместная жизнь и сотрудничество возможны для людей только в силу однородности их восприятий и реакций; поэтому выгоды общежития конечно рано научили людей ценить свое родовое сходство и общей волею узаконять его в каждом отдельном. Каждый искал в своем ближнем не личную его особенность, а родовое ядро, и все вместе внушали каждому, что его переживание законно и истинно лишь постольку, поскольку оно тождественно со сходными переживаниями других людей. Социальный опыт безотчетно, но не менее искусно, исполнял ту самую работу, которую теперь сознательно исполняет наука: определял совокупность родовых признаков в многообразии сходных явлений. Добытое таким образом знание должно было тотчас включаться в общественный фонд, как и теперь всякое открытие точных наук немедленно включается в фонд техники. С этой целью найденное родовое содержание сходных личных переживаний постепенно облекалось в прочные формы, которые и становились техническими орудиями общежития. Таких форм было создано четыре: слово, идея (концепт), обычай и учреждение, – как бы закрытые сосуды, куда отлилась, и остыла, и затвердела наружной пленкою дознанная в опыте, но еще и непрерывно очищаемая родовая сущность индивидуальных восприятий и влечений.

Самый густой, самый проверенный и взвешенный в частях отстой родового заключен в слове, – чистейшая вытяжка человечности. Обычай не чист; ежеминутно проверяемый в индивидуальных опытах, он вечно очищает в себе родовое от личных примесей. Неустанно очищается и густеет идея, еще чаще меняется закон; одно слово готово, налито в звуки и закупорено на тысячелетия.

Когда девушка в страстном порыве хочет известить любимого о своей любви, она произносит не свое, но общее слово, – пять звуков, подобранных и спаянных за тысячи лет до нее. То пращур, живущий в ней, не дает ей сказаться собственным словом: он сторожит и произносит ее устами свое процеженное, выверенное, безличное слово «люблю». Уже Риг-Веде привычен глагол lubhyati в значении страстно желать, откуда и lubhdas – жадный; арийские племена, расселяясь, унесли с общей родины, среди прочего скарба, в числе других нужнейших корней, как ста и да, и корень lubh, – и он всюду принялся на новых местах; у римлян lubido, libido удержало древний смысл страстного желания, у германцев корень жив в словах Liebe, Lob, Glaube, Gelübde, erlauben, а в славянских наречиях он расцвел и размножился обильнее, чем где-либо. – Когда минуту спустя та же девушка прошепчет «милый»! – это пращур подсказал ей древнее слово, индоевропейское mele – растирать, смягчать, откуда санскритское mla, делаться мягким, греческое malakos, мягкий, латинские molo, mollis, mulier, немецкое Mehl, mahlen, Milbe, наши молоть, мельник, мелкий, моль, молитва и милый. И какое бы слово она ни произнесла, все ее слова – общие и чужие. От начала Руси существуют слова «люблю» и «милый», миллионы людей произносили их и несчетные уста будут повторять их еще тысячелетия. Какое бы беспримерное чувство ни совершалось внутри человека, ему не сказаться личным словом, потому что личных слов нет и не может быть. Во тьме времен двойным гением личного творчества и социального отбора были созданы 600 или 700 несокрушимых как сталь, и вместе неистощимо-плодовитых корней; их разноликим потомством населены все языки арийской расы, и других слов нет.

Если бы девушка умела слышать свой внутренний голос, как бы возмутилась она против тирании слов, и как бы плакала тайно! «Люблю» и «милый» – не то, не то! Я – особенная, и моя любовь – беспримерная в мире. Что мне до того, что сходное чувство переживали и другие! Моего чувства никто не переживал и не мог выразить. Дай мне полно и точно выразить мое чувство моим словом, чтобы я сама могла увидеть его в воплощении звука и чтобы любимый узнал именно мою любовь!» И услышала бы голос пращура, живущего в ней: «Как раз потому, что твое чувство в своей полноте беспримерно, другой человек его не узнает; вырази твою любовь полным и точным звуком, – любимому тобою прозвучит непонятный крик. Есть в чувстве ядро, общее всем людям; долгим опытом я вылущил его из необозримого множества сходных личных переживаний и облек в слово. Знай же: ты должна забыть о себе, когда говоришь другому; возвестить другому ты можешь только наличность в тебе ядра любви, но не больше». Итак, готовое слово, как оно дано отдельному человеку в языке народа, принадлежит не к сфере бытия, но к сфере действия, ибо оно для личности – только орудие: орудие ее общения с другими. Оттого, по общему закону орудийности, слово наполнено исключительно родовым содержанием; чем оно безличнее, чем отвлеченнее, тем выше его орудийная ценность. Даром речи одарен в человеке лишь род, личность же обречена навеки оставаться немою; или иначе, бытие вовеки невыразимо, и только движение членораздельно звучит. Слово есть связующая нить рода, один из органов его существенного единства, подобно кровеносной системе в организме. В то время как родовое ядро чувства, исходя словом наружу, отдает свою энергию миру, невыявленные личные элементы чувства остаются в личности и совершают ее внутреннее питание. Всякое словесное изъявление чувства, вследствие своей неполноты, ощущается личностью как ложь.

Природа слова предопределена законом познания. Личность способна познавать только другую личность, – но это знание по своей полноте не может, и по своей социальной ненужности не должно быть выражено. Поэтому личность нема, ничто индивидуальное не именуется. Говорит же род, и говорит о родовом, которое он одно способен познавать. Итак, в слове осуществлена полная соотносительность субъекта и объекта: род в человеке есть субъект речи – тот, кто говорит, – и род в вещи есть объект речи, – то, о чем говорится. Эта полная внутренняя адекватность слова и сделала его совершеннейшим из технических орудий человека.

III

Личность – в отдельном замкнутом образе на миг воплощенная целость бытия, на один раз временно созданная неповторимая архитектоника его полного строя и неустанного гармонического движения. Личность целостно воспринимает личность в явлении, и потому социально молчит, ибо как описать тайну мировых тайн? Но каждое представшее явление – неповторимый образ единого бытия; личный демон вещи не имеет подобия в мире. И вот, в представшем явлении блеснет пред личностью, как молния во мраке ночи, лицо личного демона этой вещи, не похожее ни на какое другое лицо, все освещенное и ужасное нестерпимой подвижностью кишащих огней; и личность, мгновенно ослепнув, зажмурив глаза, издает крик, исторгнутый ужасом познания. Этот крик выражает полноту восприятия.

Единичный беспримерный демон одной личности в мгновенном прорыве тьмы созерцает единичного беспримерного демона другой личности: вот что есть восприятие. Поэтому восприятие вдвойне своеобразно – своеобразием воспринимающей и другим своеобразием – воспринимаемой личности. Одна ипостась мира созерцает другую или, иначе, личность созерцает в вещи другой аспект самой себя; воспринимая, она говорит себе: я есмь в это мгновение не я, какою я знала себя до сих пор, и все же – я; значит, я многовидна и все же едина. Это познание каждый раз снова поражает личность ужасом, потом радует успокоением и наконец восторгает чувством обогащения; так малейшее восприятие обуревает дух тройным волнением, которое еще отчетливо видно в дикаре, созерцающем незнакомую вещь. Это восприятие этой личности есть однажды в мире разыгравшаяся драма, неповторимая даже в той же самой душе, как две влюбленности одного человека, и не более сходная с подобной же драмой другой души, нежели влюбленности двух человек. Крик, вырвавшийся из груди, есть вовне повесть о неповторимом событии; личность самой себе дает отчет, как сверкнуло пред нею лицо нового демона, как она ужаснулась, как постепенно начала узнавать в нем свой собственный образ, и как наконец совсем опознала в нем себя. Роду эти неповторимые подробности не нужны, он пропускает их мимо ушей. В потрясенном рассказе он уловляет только одно формальное показание, попутно оброненное личностью, для нее вовсе неважное: показание о том, при встрече с какою вещью разразилась в ней та драма. Получив это важное сведение, род как бы открывает свою книгу логарифмов и рассчитывает: данная вещь относится к такому– то роду вещей, а каждому роду вещей соответствует в психике данного рода существ такой-то тип переживаний или динамитных взрывов самопознания. В том крике личность назвала род взрывчатого вещества, взорвавшего ее; тем самым определился тип происшедшего в ней взрыва, тип тожественный для всего рода существ, к которому принадлежит эта личность. И вот в сложнейшем содержании крика родовой инстинкт подбирает тот рассеянный по всему повествованию состав звуковых знаков, по тону, высоте, силе и тембру, который обозначает именно этот тип родовых взрывов, и обрабатывает его в слово; и долго еще проверяет и соответственно перестраивает слово, пока не станет слово точным и полным родовым словом аеге perennius. И род бегло переговаривается внутри себя пустыми словами, тогда как личность воспринимает в слове только жест глухонемого: «смотри туда! там демон, и особенный!» и смотрит по направлению жеста и видит там как бы за туманной завесой демона, представшего без завесы тому, кто сделал жест. И так как в самом деле демоны вещей, то есть лики духа, все тожественны в человеческом роде и распределены по родам, видам, подвидам, то туманный облик демона вызывает в нем взрыв, однородный взрыву, о котором повествовал жест пострадавшего. Но подобно тому, как искра из паровоза, попав в стог соломы, воспламеняет его совершенно иным огнем, и один горящий стог отличен от другого беспримерным и сложнейшим составом своих горючих свойств в каждой молекуле каждой соломинки и совокупно в целом стоге, по его величине, кладке, плотности, подветренности и пр., так что каждый стог сгорает индивидуально, – точно так во внемлющем драма познания разыгрывается совершенно иначе, нежели в изрекшем слово. Так было в дни, когда рождалось слово; теперь и в видящем – говорящем, и в слушателе их душевные драмы разыгрываются едва заметно для них самих, подобно движению теней на белой стене при свете месяца. Но как бы слабо ни было горение, – слово «стул», произнесенное другим, есть только искра, зажигающая меня – беспримерный стог соломы, и я сгораю беспримерно, индивидуально.

В слове уцелел для личности только жест, тот первоначальный жест глухонемого, зерно, из которого род взрастил плод – слово. Звуковой жест в слове – как семя в плоде. Семя – сущность, а греющую и укрывающую его мякоть плода точит червь, клюют птицы, ест человек. Им только мякоть и нужна; так готовое слово нужно роду, природе же нужно семя и личности – жест в слове. Но жизнь – только в семени, мякоть же – прах и добыча тления.

IV

Итак, речь личности в слове – односложные, но богатые выразительностью междометия, – крики глухонемого; наоборот, речь рода членораздельна, сложна и бессодержательна. Ни та, ни другая не открывают запечатленной тайны; личность восклицает в испуге и тем привлекает внимание к напугавшей ее вещи, род именует род этой вещи, и только. Что есть вещь, неизрекаемо, ибо она в своей индивидуальности содержит весь строй и все движение бытия.

Слово нужно человеку для того, чтобы личность могла разряжаться и познавать себя в звуковом жесте слова, а род – непрерывно восстановлять им свое распадающееся единство. В промежутках между словами род рассыпается на личности, и каждая личность страдает от внутреннего избытка и недоумения. Чуть вырвется из личности звуковая искра – она мгновенно по невидимой нити зажигает все окрестные личности, – и род, как круг люстры, снова цел; погаснут огни, и род распался.

Но и род познает себя в слове. Весь опыт своего познания – родового познания вещей – он формулирует в слове; нужен был огромный ряд наблюдений, чтобы установить родовое тождество всех лошадей и уверенно выделить их в особенную группу существ, которую род и назвал лошадью. А каждый выделенный им род вещей – не что иное, как его собственный особенный аспект, один из бесчисленных ликов, которые являет себе целостному человеческий дух. Так род познает себя в родовых именованиях слова; а растущее самосознание рода есть его прорастание в личностях, то есть действительное созидание родового единства.

Род познает себя кружками, гнездами родов, закрепленными в словах, личность – точками своих звуковых жестов. Каждым словом она бросает на экран одну точку и постепенно вычерчивает точками, как бы пунктиром, свой облик по мере своих восприятий, так что в бесчисленных звуковых жестах изреченных слов она получает вне себя свой частичный зеркальный образ, и в нем познает себя. Оттого слово, произнесенное человеком мысленно или вслух, например, слово скорби или ликования, удваивает силу его чувства.

Еще другой услугой слово двояко служит личности, уже не как жест, а как слово. Если каждый отдельный звук языка, например, а, о, п, есть атом человеческой речи, тожественный для всех народов, то корень ста, – да, – люб – есть молекула естественной группы наречий, индоевропейской, а слово – ставить, давать, любить – есть клетка русского национального языка. И подобно тому, как в природе однородные атомы, их сложение в родовые молекулы и сложение молекул в видовые клетки предопределены особи, ей же самой присуща, как ее беспримерная особенность, только индивидуальная архитектоника клеток, так личная речь есть неповторимая в народе за все время его существования архитектоника национальных слов, то есть личен в языке только стиль речи. В стиле своей речи, в характере своего бессознательного подбора и расположения слов личность дополнительно познает себя, притом познает каждый раз снова целостно, а не по частям. Оттого многоговорящие люди сравнительно легко решаются, – потому что поверхностно знают себя. Стиль речи есть целостный образ личности, предносимый ею и оттого видный ей самой. Но он виден и другим. Он как бы существо особого рода, целостное явление, которое люди и воспринимают целостно. Личность поэта непосредственно воспринимается читателями только в стиле его речи; все другие восприятия его поэзии, причиняемые ее содержанием, образностью, идеями, архитектурою и пр., частичны и предопределены тем основным восприятием, целостным и потому – в отличие от этих – невыразимым. Так же действует речь оратора, преимущественно своим личным стилем, характер которого либо умаляет, либо волшебно удесятеряет силу заключенных в ней доводов. И то же наблюдается в обыденной жизни; словесный стиль человека, вместе со стилем его движений и наружности, образует тот целостно-воспринимаемый облик, который в общежитии определяет его судьбу.

* * *

Публикуется по: Гершензон М. Демоны глухонемые // Записки мечтателей. 1922. № 5. С. 127–135.

Дух и душа

Биография двух слов

Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу.

А. С. Пушкин

Зачем понадобились русскому народу два разных, хотя и родственных слова для обозначения таинственной силы, незримо обитающей и движущей человека? А раз были созданы два и сохраняются доныне в постоянном употреблении, значит оба ему нужны. Другими словами, оба означают не один и тот же предмет, но два разных.

Это раздвоение смысла тем более загадочно, что оба слова, как ясно всякому, произведены от одного корня, различаясь только суффиксами. Их общий корень – индоевропейское dhu или dheu, означавшее вообще быструю подвижность, потом веяние, откуда и наши слова: дуть, дым, дыхание, также латинское fumus, дым, и греческое thumos, страстное начало духа. Известно, что большинство первобытных народов отожествляют жизнь и дух человека с его дыханием. По Библии Бог вдунул Адаму, чрез рот или чрез ноздри, дыхание жизни; точно так же малайцы верят, что душа умирающего выходит чрез его ноздри, и почти у всех арийских народов, у яванцев, австралийцев, калифорнийцев, совершенно одинаково понятия «дыхание» и «душа» выражаются одним и тем же словом. Следовательно в отношении словопроизводства русский язык не составляет исключения; напротив, он повинуется широко действующему закону. Этимологически «дух» и «душа» равно значат: дыхание. Почему же народная мысль вывела из одного корня два ствола, увенчанных несходными кронами-суффиксами?

Но эта самая историческая справка бросает первый свет на загадку. Стоит только с точки зрения изложенного корнесловия взглянуть на живое употребление обоих слов, – тотчас становится ясным, что основной ствол – один, а другой есть лишь надземный отросток первого. Именно, обнаруживается, что только слово «дух» сохранило в себе тот смысл, который заключался в корне: материальный смысл веянья, и дыхания. По-славянски «дух» означал просто движение воздуха: «Духом бурным (то есть сильным ветром) сокрушиши корабли Фарсийские», Псал. 47-й. «Дух» еще и теперь значит – пар, испарение; мы говорим: «дух поднимается от сгоревшего навоза». Дух значит также – запах: «тяжелый дух», «винный дух», у Толстого: «Да и духу же напустили – аж на дворе воняет»; о собаках, почуявших зверя, говорят: «забрали дух». «Дух» еще и теперь значит дыхание; говорят «перевести дух», «от бега захватило дух», «дух короток», и в этом смысле дух или дыхание служит синонимом жизни, жизненной силы: «испустить дух» значит умереть, «дух вон» – то же, что «умер». Итак, слово «дух», наряду с позднейшим, психологическим смыслом, удержало и первоначальный, вещественный смысл – смысл самого корня; слову же «душа» весь этот ряд материальных значений совершенно чужд; нельзя сказать: «перевести душу», «испустить душу» и т. п. Очевидно, что древнее и исконное слово – «дух», слово же «душа» не возросло непосредственно из корня, а ответвилось от слова «дух», уже после того, как «дух» приобрел свой производный смысл психического начала.

Поэтому я начну мой рассказ с основного слова «дух».

О достоверной истории этого слова еще нельзя и думать, так как не собраны документальные сведения о нем и даже не приступлено к их собиранию. Итак, все, что я расскажу о нем, есть лишь моя догадка или гипотеза.

Корень dhu, принесенный с прародины, был в руках народа как глина; народ лепил из этого корня всевозможные слова, разновидные и разномысленные, смотря по нуждам своим, – лепил с полной свободой мастера. Он переделывал корень, прибавлял к нему другие вещества и сплавы из своего звукового материала, отмерял длину слов, определял подударные гласные. Он обделывал каждое свое создание с величайшей практичностью и крайней экономией сил, так что ни в одном нет никакого излишка или ущерба, ни одной случайной неровности, но все до мельчайшей черты гениально обдумано, деловито и точно. Он вылепил из dhu «дуть» и «дым», «дохнуть» и «дыхание», «дух» и «удушье» и все их бесчисленные производные, как «воздух», «духота», «дуновение», «душный», «духовный», «вздох» и пр. и пр. В этом ряду – не слепо и не случайно древний язык создал слово «дух» именно в этой форме, по этому типу слов, а не как-нибудь иначе. Односложностью слова «дух» ему дан характер суровый и замкнутый. Таким он является в именовании, как созидающий или призываемый: именительный и звательный – «дух»; да еще в страдательной роли, то есть в винительном. Но слово «дух» образовано еще по закону тех односложных имен мужского рода, которые и в косвенных падежах сохраняют ударение на коренной гласной, потому что есть и другие, переносящие его на флексию, как «бич» – «бича», «бичу». Следовательно, слово «дух» никогда не изменяет своему происхождению и остается верно самому себе даже перед приманками соблазна, то есть в богатстве двусложности; и это сдержанное ударение в косвенных падежах – духа, духу, духом – кажется добровольным самоотречением: дух как бы сдерживает себя или смягчает свою суровость, когда вступает в общение с другой сущностью. Насколько он непреклонен в явлении и страдании, настолько в действии он строг к самому себе и трогательно милосерден. Передощущал ли народный разум уже в самый момент создания будущее призвание слова и создал его пригодным для его грядущих дел? Или, напротив, именно своей счастливой форме слово обязано своим позднейшим могуществом?

Такова наружность слова «дух». Что же касается его биографии, то она необыкновенна; ее по праву можно сравнить с биографией Наполеона.

И даже не так чудесно было венчание скромного корсиканца-поручика французской короной, как восшествие слова «дух» на высшую ступень величия в русской речи. Происходя из древнего, но чужеземного и незнатного рода, из санскритского вещественного «дуновения», оно постепенно приобрело у нас смысл наивысшей умопостигаемой сущности, общей уже людям и Божеству.

Как совершилось это чудесное возвышение слова? Первоначально «дух» означал только веяние, то есть движущуюся волну воздуха, но вероятно очень рано в круге этого общего смысла обособился более узкий и специальный смысл – воздушной волны, исходящей из уст человека. Так образовались два родственных, но разных значения слова «дух»: веянье и дыхание. Но веянье только внешним образом важно для человека, как явление окружающей его природы, дыхание же является неотъемлемой частью его собственного существа; и потому дальнейшее развитие обоих значений пошло разными путями: «дух как веянье» стал расширять свой смысл экстенсивно, по мере того как человек все лучше узнавал мир, «дух как дыхание», наоборот, сосредоточенно углублял свой смысл сообразно растущему самопознанию человека. И так как оба значения все-таки выражались одним и тем же словом, то всякое завоевание одного неизбежно доставалось в удел и другому, так что оба смысла – природный и человеческий – на всем пути своего самостоятельного развития взаимно обогащали друг друга и тем сугубо возвышали общий смысл слова «дух».

Свое первое и навеки важнейшее завоевание «дух-веянье» сделал тогда, когда особенной формой веянья был признан запах. «Дух-запах» явился не только пространственным расширением изначального смысла: на новом месте, в своем новом значении слово «дух» как бы вдруг расцвело и раскрылось; оно обнаружило в себе новое, раньше скрытое содержание. Простая струя воздуха однородна и определенно-вещественна; но в том особенном дуновении, которое мы ощущаем как запах, явственно различаются не один, а два деятеля: движущаяся волна воздуха – и чувственная окраска этой волны, собственно запах. Именно этот второй деятель стали обозначать теперь словом «дух». Таким образом, первоначальная, простая вещественность «духа» уступила место новому представлению; если «дух» и раньше означал материю легкую и разреженную (воздух), то теперь он был познан как вещество высшего рода, почти развоплощенное, как некая бесплотная сила, потому что качество вещи есть, правда, еще вещественность, но уже не вещество. В значении «запах» слово «дух» было сразу вырвано из первобытной материальности и поставлено на путь абстракции. Этот решающий шаг определил всю дальнейшую историю слова «дух».

Тем временем и второе, параллельное значение слова «дух» – «дух-дыхание» – само по себе несомненно развивалось в том же направлении. Ибо с той минуты как общее природное дуновение было приурочено к человеку, слово «дух» начало и в этой сфере наполняться соответственным содержанием.

Этот особенный вид воздушной струи – дыхание – привлекал к себе, как уже сказано, несравненно более пристальное внимание, нежели остальные виды веянья; и, конечно, очень рано было замечено, что дыхание неизменно свойственно всякому живому существу во все продолжение его жизни, и, напротив, со смертью исчезает, – что, следовательно, дыхание – не случайный, а необходимый признак жизни. Отсюда первобытный человек естественно заключил: жизнь и наличность дыхания суть тожество, жизнь и есть не что иное, как дышание. Эта идея тотчас угнездилась в языке; таковы русские речения: «испустить дух», «дух вон» в значении «умереть», и подобные им во многих других языках. Позднее слово «дыхание» было даже вовсе приравнено к слову «тварь», то есть живое существо: «Всякое дыхание да хвалит Господа». И вот, этот новый смысл слова «дух»: дух как жизненное начало повлек за собою те же самые последствия, как значение «запах» для основного «духа-веянья»: он еще несравненно решительнее вывел слово «дух» из грубой вещественности. Дух-дыхание есть явление, доступное чувственному восприятию; но дух-жизнь есть явление всеобщее и не уловимое раздельными чувствами. Образ, знаменуемый словом «дух», безмерно расширился в объеме и вместе с тем развоплотился почти до абстрактности. Так «дух-дыхание» в своем новом значении жизненного начала очутился бок-о-бок с «духом-веяньем», понятым как «дух-истечение», «дух-запах». Они встретились теперь после долгой разлуки и подали друг другу руку, как два школьных товарища, которые, не видавшись много лет, узнают друг в друге, несмотря на разность опыта, людей одного духовного строя. И более определенный, более положительный дух-запах оказал драгоценную помощь своему собрату – духу-дыханию жизни: помог ему своим опытом укрепиться на той зыбкой почве, какую представляло понятие «жизнь».

Общего между ними было то, что оба далеко ушли от той неизменной, материальной среды, в которой они родились. Один, подвигаясь как бы горизонтально в своей родной плоскости, вдруг оказался на рубеже ее, там, где вещественность разрежена уже почти до неосязаемости; другой углублялся вертикально и, пробив всю толщу вещественности, точно так же увидал себя на грани ее, правда – на другой грани, где вещественность переходит не в определенную качественность действия (запах), а в безобразную всеобщность как бытия, так и действия (жизнь). Но дух-запах имел важное преимущество перед духом-дыханием. Волна воздуха, означавшаяся раньше словом «дух», есть простое единство; неизвестно, откуда она пришла, неизвестна также ее дальнейшая участь; она мыслится всегда, как некоторый средний отрезок. Напротив, запах – явление двусложное: вот виновник запаха – пахнущий предмет, личность, и вот порождаемая им пахучая волна, тоже в своем роде самостоятельное существо, как столб дыма, поднимающийся от костра. Следовательно, здесь образовалось представление – во-первых, о существе грубо-материальном, и, во-вторых, о другом существе, более тонко-материальном, которое пребывает не иначе как в первом, и из него выделяется. Простая воздушная волна как бы разложилась на две определенные вещи: вниз осело плотское тело, вверх поднялся его эфирный «дух». Но именно таков был дух как дыхание жизни, только в отношении запаха конечно рано была замечена эта оформленность истекшего существа, тогда как дыхание сразу не могло быть понято столь ясно. И вот, эти два определенных свойства запаха-истечения: его производность в смысле происхождения, и его самобытность после исхода, – как бы сообщились внутри общего слова «дух» от духа-запаха – человеческому духу; слово «дух» соединило в себе ту абстрактность, которую оно уже приобрело в значении жизненного начала, с обоими конкретными смыслами духа– запаха. От этого отожествления отвлеченного «духа» с запахом или вообще истечением образовались две обширные группы речений, из коих одна представляет дух как эманацию, другая как самостоятельное существо.

Отожествление дыхания с запахом, в общей идее эманации совершилось, кажется, не сразу, а постепенно и с большой осторожностью. Первым, как и естественно, осмелился на этот шаг старый пращур духа, исконновещественный глагол «дышать». Он образовал по примеру запаха речение: дышать чем-либо, конечно, еще в своем древнем значении дуновения, веянья; мы и теперь говорим: «от ее смуглых щек так и веяло зноем и здоровьем», или: «так и пышет здоровьем». Такие обороты, как «дышать злобой», «дышать ненавистью», образованы несомненно по аналогии с запахом или вообще истечением. Пушкин говорит про Ленского: «Его перо любовью дышит», у Лермонтова сказано: «И дышит непонятная, святая прелесть в них»: все это – как бы отвлеченные выделения некоторых конкретных существ; слово «дышать» употреблено здесь исключительно в смысле эманации. Только позднее, когда люди освоились с этим новым значением слова «дышать», когда стало привычным понимать дыхание как эманацию дышащего, этот смысл был перенесен и на слово «дух». Что такое «германский дух»? У Крылова сказано: «Вдруг сырный дух лису остановил»: «германский дух» образован по образцу этого «сырного духа» или «винного духа» старой бочки, то есть по принципу запаха, эманации. Чуткий слух Пушкина еще умел расслышать это прозябание отвлеченного смысла в слове «дух» из конкретного представления «дух-запах»; он говорит: «Там русский дух… там Русью пахнет» – то есть поясняет «русский дух» как запах Руси. И все речения, где слово «дух» соединено с родительным падежом (так называемый у грамматиков genitivus auctoris или genitivus originis), принадлежат к этой группе; заглавие старой русской переводной книги: «Дух Жан-Жака Руссо» (собрание афоризмов из его сочинений) имеет точную аналогию в стихе А. Толстого: «О свежий дух березы!» Дальше следуют еще более отвлеченные речения, как «дух законов», «дух партий», «дух века», «в духе того времени», и наконец вовсе отвлеченные: «дух противоречия», «дух кротости, смиренномудрия и терпения», где смысл эманации уже совсем исчез, оставив по себе только свою оболочку: сочетание слова «дух» с родительным падежом.

Второе значение – дух как обособленное явление, как личность – могло зародиться лишь непосредственно в слове «дух», и именно в том его состоянии, когда слово «дух» уже управляло родительным падежом. Речение «дух тьмы» образовано по типу «дух кротости», то есть по типу эманативному; весь ряд можно представить так, в порядке возрастающей отвлеченности: «дух березы» – «дух законов» – «дух кротости» – «дух тьмы». «Дух тьмы» – родной брат «духу кротости», но глубоко отличается от него тем, что речение «дух кротости» имеет целью указать единственно происхождение (а тем – и характер) данного «духа», подобно «духу березы», тогда как в речении «дух тьмы» этот первоначальный смысл родительного падежа уже значительно стерся и на первый план выступила та вторая особенность запаха – его оформленность. «Дух тьмы» – существо, правда, порожденное тьмою, но прежде всего – существо, личность. И опять Пушкин с необыкновенной чуткостью подметил эту бледную грань в развитии слова «дух» – его переход от эманативного смысла к персональному; он прямо употребляет речение: «дух» с родительным падежом – в значении «личность»:

Дух отрицанья, дух сомненья

На духа чистого взирал.

В Евангелии от Иоанна сказано: «Когда же приидет… Дух истины, который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне». Здесь как бы на наших глазах совершается воплощение Духа истины; по происхождению он – эманация Бога, в бытии же – личность.

Так в результате долгого и глубокого развития дух приблизился к моменту своего воплощения, сохранив, однако, всю так трудно завоеванную им невещественность. Ему оставалось теперь сделать еще только последний шаг: отчетливо раздвоиться в своем познанном чудесном естестве – на дух-абстракцию и дух-личность, на дух как высшую, абсолютно бесплотную энергию, и дух как абсолютно же бесплотное существо sui generis. В любом противопоставлении духа плоти дан первый полюс духа – его чистая умопостигаемость в отличие от чистой же вещественности тела, а в слове «духовидец» дан второй полюс – дух, облеченный личной формою и оттого по крайней мере зримый. Так говорится: «вызывать духов», «дух» в значении «призрак», «привидение», у Пушкина «чистый дух» вместо «ангел»; «нечистый дух», «злой дух» и т. п. Этот олицетворенный «дух» имеет общего с духом-силою только бесплотность, да еще некоторую долю могущества, проистекающую, впрочем, не из его сущности, а именно из его минимальной вещественности, которая делает его неуязвимым для смертных. Духличность (ангел, демон) мыслится, конечно, прикрепленным в каждое данное мгновение к определенному месту в пространстве – по закону всякого индивидуального бытия. Напротив, дух как сила универсален. Он мыслится как высочайшее и оттого лишенное какой бы то ни было конкретной определенности, неиссякаемо-действенное начало, мировой принцип жизни и движения. В этом смысле евангелист Иоанн дал наивысшее истолкование слову «дух», написав: «Дух есть Бог». То же представление очень тонко выразил Державин:

Дух, всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто все собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем – Бог.

В материальной истории человечества господствует непреложный закон, в силу которого каждый высший строй развития может возникнуть только из останков предшествующего. Здесь сын неизменно пожирает отца, как и сам в урочный час будет растерзан своим порождением. Напротив, дух содержит в себе неиссякаемый запас протоплазмы; ему нет надобности освобождать материал из старых форм, чтобы переплавлять его в новые. Возводя слово «дух» от узкого грубо-вещественного смысла до крайней и всеобъемлющей отвлеченности, язык не уничтожил ни одного из пройденных значений, но все их закрепил и сохранил в прежней силе. Мы и теперь употребляем слово «дух» в его древнейшем значении воздушной волны, когда говорим: «духовое ружье», «духовой шкап», «духовая музыка». «Дух» и теперь значит «дыхание»; мы говорим: «захватило дух», «перевести дух». Он и теперь означает «жизнь» в речениях, как «испустить дух». Он означает и запах, откуда наше слово «духи». Тем более, конечно, уцелели все позднейшие, сравнительно недавние значения его в смысле эманации, понимаемой все более отвлеченно, как «дух березы», «дух века», «дух кротости», и наконец в смысле олицетворения, как «дух тьмы» и просто «дух»-привидение. В славянской фразе «Дух веет иде же хощет» как бы сразу воплощена тысячелетняя биография слова «дух», потому что «дух» понят здесь и как бесплотная миродержавная сила, Божественный абсолют, – и как вещественное нечто, подлинно – прах земной, «веющий» дуновением ветра, – и оба эти полярные смыслы его свились в образ конкретной личности, обладающей личной волею, отчего «Дух» и написан здесь с прописной буквы и о нем сказано, что он «хочет».

Древнеарийское слово «dhu» или «dheu», легендарный пращур, от которого ведут свое происхождение наши слова: дух, дыхание, дым и все их несметные поколения, строго завещал своим потомкам: «Я был создан для того, чтобы знаменовать движение; движение – мой единственный смысл. Ныне вам передаю дело мое. Блюдите свято это значение. Какова бы ни была ваша судьба, – в богатстве и в бедности, на всех поприщах жизни, не изменяйте ему никогда, вы и ваши потомки». Слово «дух» навеки осталось верно родительскому завету: оно пронесло древний смысл чрез все ступени своего возвышения; как воздушная струя, как дыхание, как запах, как отвлеченная эманация – оно всегда и неизменно включало в себя смысл движения. Даже в олицетворяющем смысле своем, как дух – бесплотное существо, оно не уклонилось с пути, потому что «дух-призрак», «дух-ангел», «злой дух» мыслятся преимущественно как действующие, а не пребывающие, и лишены почти всех признаков статического бытия. Как термин, означающий движение, слово «дух» на вершине своего развития естественно приобрело смысл абсолютного движения, отрешенного от всяких форм. В этом смысле дух универсален и сверхличен; он одновременно пребывает и в целостном строе вселенной, и в отдельном создании. «Дух» – в подлинном смысле слова понятие пантеистическое, как «энергия» современной физики. «Дух» не может быть заключен в личности: он только действует в ней и из нее, как винный запах – в этой бочке, как мировая энергия – в этом водопаде, или жизнь – в этой бабочке, не переставая, однако, быть и во всех других.

Именно в этом высшем своем смысле, достигнув уже предельной абстрактности, слово «дух» было наконец применено для означения человеческой психики. Здесь оно образовало две группы слов и речений. Высшая группа вполне сохраняет тот смысл безусловной противоположности всему статическому – прежде всего, значит, плотскому, бренному, – который слово «дух» приобрело в конце своего пути. Во вселенной дух есть Бог, в человеке дух – высшая и совершенно-бесплотная божественная сила: я говорю «божественная», потому что в применении к человеку дух мыслится непременно пантеистически. Таков смысл речений: «духовный голод» («Духовной жаждою томим»), «духовный стих», «духовный отец», «духовенство», «духоборы», «быть на духу» и т. п.

Иначе понимается слово «дух» в применении к отдельной личности. Поскольку дух пребывает во мне, отдельном человеке, он и есть во мне единственная движущая сила; в этом смысле ему противоположны апатия, косность, нерешительность. Так образовались речения: «не хватает духа», «собраться с духом», «придать духа», «падать духом», «присутствие духа», «быть в духе», не «в духе» и т. п. Этот специальный, в применении к отдельному человеку, смысл слова «дух» есть позднейшее сужение основного полного смысла, знаменующего ту высшую умопостигаемую сущность, которая вовеки равна себе и не знает ни подъемов, ни упадка, ни рассеяния. Здесь в созревшем слове «дух» как бы вновь проступили пятна того давнего психологизма, который невидимо зародился в «духе-дыхании» и позднее, растаяв, исчез.

Теперь ясно, что слово «душа» могло возникнуть лишь после того, как слово «дух» завершило путь своего развития. Слово «дух» в его последнем, отвлеченнейшем смысле, было примерено к внутренним состояниям отдельной человеческой личности – и здесь оказалось недостаточным. Видно, русский народ уже знал целую категорию психических состояний, не выразимых словом «дух»; и когда было дознано в опыте, что все они подлинно составляют единство, явилась потребность образовать новое слово для обозначения этой множественной целости. Народный разум в высшей степени экономен – и смел.

Я расскажу дальше, как искусно и просто, точно играя, он вылепил новое слово «душа», и как тонко рассчитаны закономерные движения этого слова. Его конструкция и смысл недвумысленно показывают, зачем и когда оно понадобилось. Очевидно, слово «дух» оказалось недостаточным как раз вследствие своей избыточности, вследствие своей универсальности. Очевидно, к тому времени, когда оно приобрело свой отвлеченнейший смысл, отдельная личность уже отчетливо сознала замкнутость своей внутренней жизни, ощутила себя стройной и самостоятельной организацией в целостном составе мира. Личность движима особенным механизмом, пусть и подчиненным общему «духу», но как-то местно изолированным. Та уже совершенно безобразная, рассеянная, весь мир наполняющая энергия, которая теперь обозначалась словом «дух», в личности как бы оплотневает и ощущается чувством как внутреннее ядро человека, обладающее несравненно большей оформленностью, нежели умопостигаемый «дух». Эту замкнутость и конкретность исключало слово «дух». Надо было создать новое слово, которое обрисовывало бы как раз эти две особенности индивидуальной психики. В слове «дух» личность чувствовала себя космически– распыленной, безличной; ей было холодно в слове «дух» – хотелось наоборот всегда знать себя неразложимым и самоправным единством. И так как ни на минуту не возникало сомнения, что индивидуальная психика есть лишь внутри-личное уплотнение всемирного духа, то новое слово было создано из старого слова «дух» путем соответственной переработки его. Важнее всего было сохранить корень, dhu, чтобы по завету родоначальника и в новом облике знаменовать движение.

Древний русский мыслитель точно определял отношение духа к душе: дух есть Бог, душу же Бог создал. Автор Палеи XIV века восстает против нелепого мнения, будто душа происходит «от существа Божия», то есть субстанциально тожественна Ему: «Аще оубо бы отъ существа Божия была душа, то всемъ бы одинака была; но се оубо видимъ разньство, яко во иномъ мудра, во иномъ же есть буя, въ друземъ же неразумева, а въ друземъ же размыслива, и нравомъ обдержащися на злое клонится, иная же на благое, иная же правду хвалящи и добрыя нравы любящи; Божие же существо не разделяется, не применяется».

Основное слово «дух» и произведенное из него слово «душа» относятся друг к другу так же, как «господ-инъ» и «госпож-а», «лодочник-ъ» и «лодочниц-а», вообще как всякая пара соотносительных слов, разнящихся в отношении пола. Они отличаются друг от друга только суффиксами: исконный мужской инъ или ъ заменяется женским а, и соответственно смягчается последняя перед суффиксом согласная; в слове «госпожа» коренное д смягчено в ж, в слове «лодочница» ц образовано из коренного к. Совершенно так же из двух изменений, с помощью которых слово «дух» превращено в слово «душа», одно является основным и преднамеренным, именно замена ъ женским а, другое же – смягчение х в ш — самостоятельного характера не имеет, но есть лишь механическое следствие первого, как в словах: «страх» – «страшный», «пух» – «пушинка», «дыхание» – «дышать». Подобно тому, как Бог во дни творения захотел дать Адаму жену и создал ее не из земли, как Адама, а из плоти Адама же и в Адамовой форме, так русский народ в какое-то время счел нужным поставить рядом со словом «дух» в его психологическом значении такое же, но женское имя, и не создал его заново, а с обычной своей практичностью образовал его из наличного уже мужского имени, употребив на эту поделку лишь минимальные и безусловно необходимые средства. Он дал старому виду только один отличный орган (новый суффикс а вместо ъ), функция которого уже сама закономерно породила вторичное половое изменение, ш вместо х, как бы мягкую округлость женского стана вместо мужской жесткости.

Но нет: русский «дух», подобно еврейскому Богу, не имеет жены. Душа – дочь вселенского духа и жена индивидуального тела.

Слово «дух» образовано из корня dhu, слово «душа» – из слова «дух». Но много ли значит материал? Адам, созданный из земли, и Ева, созданная из его ребра, разве не стали равноправными мужчиной и женщиной? – Важно то, что и в Еву, как раньше в Адама, Бог вдунул свое дыхание и образовал ее по своему образу и подобию. Так и русский народ одинаково творчески создал древнее слово «дух» и позднейшее слово «душа», соподчинив их плотски для того, чтобы они ощущали свою природную родственность и слиянность.

«Дух» – мужского рода, «душа» – женского. Слово «дух» звучит сухо и замкнуто, «душа» звучит мягко и открыто. И не случайно слову «душа» придан именно тот характер, какой мы видим в нем. Слово это сразу предстает нам лишенным той существенности, какая свойственна «духу»: оно изменило корню, перенеся ударение с него на суффикс: душа, и тем откровенно выставило на вид свой пол. Оно образовано не по типу «суша», «груша»: оно носит ударение на последнем слоге – и не принудительно, как «дух», а своевольно, потому что в нем ведь не один, а два слога и ударение могло бы пасть на первый из них. И дальше «душа», в отличие от «духа», всюду обнаруживает эту чрезмерную экспансивность, сохраняя свое страстное ударение во всех косвенных падежах: души, душе, душою; она смиряется и входит в себя только под властью неотразимого насилия, то есть в винительном: душу Так глубоко она разнится от «духа» уже по внешнему поведению. Там врожденная суровость и честность односложного слова и высокая мудрость в бескорыстии, в самообладании; здесь – нервозный и слабый характер в женственно-нежном обличье.

Слово «душа» почти не имеет биографии. Долгий жизненный опыт прошел для него бесследно: со дня своего рождения доныне оно на йоту не изменило своего смысла. Не меняясь внутренно, оно только расширяло круг своей деятельности, то есть вовлекалось все в новые сочетания слов или само основывало их. Оно объемлет узкий и определенный круг явлений. Дух универсален, к слову «дух» неприложимо притяжательное местоимение: мой, твой, его. Напротив, «душа» всегда употребляется или по крайней мере мыслится в соединении с таким местоимением. В том– то и обнаруживается сравнительная овеществленность души, что она пребывает непременно в отдельном живом существе и уже более ни в каком другом, как любой материальный предмет обязательно находится в определенной точке пространства и больше в то же мгновение нигде. Дух вездесущ, он владыка над тварью – всегда во всем и никогда не замкнут ни в одном создании; душа не имеет крыльев, чтобы летать, она индивидуальна, то есть заперта в личности, как ее собственность: моя душа. Другими словами, «дух» по самому существу понятия есть не что иное, как чистейшее начало мирового движения; напротив, душа означает лишь определенную форму движения, – ту, которую мировое движение принимает в личности. Так мы одинаково называем движением, но разумеем разное, когда говорим о реке, движущей свои воды вдаль на протяжении сотен верст, и о движении мельничного колеса, вращаемого той рекою вокруг своей оси. В строгом смысле слова по-русски нельзя сказать: мой дух, хотя можно сказать в эманативном значении: дух Вольтера; но можно и должно говорить: моя душа, как нельзя сказать: моя женственность, ни: моя женщина, но непременно: моя жена, или вообще чья-нибудь. В этом пункте обыденное литературное словоупотребление погрешает на каждом шагу; ошибался, и не раз, даже Пушкин. У него есть два односмысленных стиха:

Душа кипит и замирает

(«Погасло дневное светило»)

В нем замер дух и взволновался

(«Свод неба мраком обложился»)

из них точен только первый, – второй терминологически ошибочен. Нельзя сказать:

Горемыка ли несчастный

Погубил свой грешный дух

(«Утопленник»)

нельзя сказать:

Окаменел мой дух жестокий

(«Братья-разбойники»)

но правильно сказано (там же):

Тот их, кто с каменной душой

Прошел все степени злодейства

правильно:

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Вещественность души сказывается не только в ее исключительной принадлежности одному человеку: по народному представлению душа просто заперта в человеке, находится внутри его, как кинжал в ножнах или монета в кошельке. Об исхудалом теле говорят: «В чем только душа держится». Оттого и мозжечек гусиного пера называется «душою»; все знают загадку о гусином пере для писанья: «Голову отрежу, душу выну, дам пить, станет говорить». Пьяница, поднося рюмку ко рту, говорит: «Сторонись, душа, оболью». И еще внутри человека душа имеет определенное местопребывание. Покуда она на своем законном месте – все хорошо, но состояние человека становится ненормальным, как только душа смещается; тогда говорят: «душа не на месте», «душа ушла в пятки».

Эта внутри человека пребывающая душа мыслится часто как вещь, конечно, только потому, что она составляет собственность своего владельца. Душу можно отдать, как вещь; говорят: «отдать Богу душу», «положить за кого душу», «выложить пред кем душу». Такой же предметный смысл имеют речения: «кривить душою», «открыть кому всю душу», «душа нараспашку», «тяжело на душе», «взять грех на душу», «в чужую душу не влезешь», «в глубине души» и вообще «в душе», например, «проклинать в душе» и т. п. В «Слове о полку Игореве» так говорится о смерти Изяслава: «Изрони жемчюжну душу изъ храбра тела чрезъ злато ожерелье» (очевидно, ему перерезали горло). Иногда же душа представляется живым, самодействующим существом: «душа не принимает», «душа замирает», «…так хорошо, что душа умиляется», «душа меру знает», «душа с Богом разговаривает» (об отрыжке). Душа по своей материальности может быть большой или маленькой: «у француза ножки тоненьки, душа коротенька»; «мелкая душонка»; ее можно приласкать уменьшительным именем: «душенька».

Биологически душа есть то в человеке, что делает его живым; оттого живые существа называются «одушевленными» и оттого смерть обозначается речениями: «отдал душу Богу», «положить за кого душу», «душа вон». Душа в человеке – то же, что ветер для ветряной мельницы или паровоз для поезда: механизм движения. Отсюда естественно возникло отожествление самого индивидуума с душою, как важнейшей частью его: слово «душа» употребляется в смысле «человек», подобно тому как простолюдин скажет: «машина» о железнодорожном поезде и «ветряк» о мельнице. Говорят: «на улице – ни души», «в селе душ двести», «ревизские души», крепостных называли «душами» и т. п. Тело и находящаяся в нем душа – два разных предмета, отсюда поговорка: «ни душой, ни телом не виноват», – и смерть механически разлучает их; говорят: «душа с телом расстается»; есть пословица о зерне и соломе после молотьбы: «душу в рай несут, тело в край везут», а в «Слове о полку Игореве» кровавая битва на Немиге изображена таким уподоблением: «на тоце животъ кладутъ, веютъ душу отъ тела». Но душа, как самостоятельная вещь, бессмертна; она продолжает жить и после смерти своего собственника; оставаясь и тогда индивидуальной: это надо особенно заметить; она удаляется, смотря по своим прижизненным грехам или заслугам, либо в рай, либо в ад. Даль сообщает пословицу: «Душка не сучка, не вышлешь вон, когда Бог не возьмет», в запорожской поговорке допрос души после смерти кончается приговором: «Ступай, душа, в рай»; о колоколе, пожертвованном за упокой, говорят, что он вызвонит душу из ада; молятся за упокой души, пекутся о спасении души и т. д.

Но самый характерный признак души – ее женственность. Душа – не только женщина по полу: в отношении к телу она – подлинно жена. Она собственно для того и создана, чтобы мудро и благостно править грубым, буйным, обуреваемым животными страстями телом. Я с удивлением заметил, что русский простонародный образ души, как жены-домоправительницы тела, чрезвычайно похож на тот стилизированный образ женщины, который нарисовал Шиллер в стихотворении «Wurde der Frauen»[13].

Сила грубая мужчины

Устремляется в пучины,

Где царит мятежно страсть.

Дух мужчины – разрушенья

Дышит силой роковой;

В необузданном стремленьи

Он проносится грозой.

Холодна душа мужская…

Страсти бешеною бурей

Разыгрались – и царит

Всюду голос адских фурий

Вместо голоса харит.

Таково тело: муж. А вот жена – душа.

Женщина властью своей неизменной —

Мольбою и лаской – царица вселенной…

Смягчая раздор, зажигающий кровь,

Она примиряет враждебные силы…

С силой чарующей женщины взгляд

Вновь беглеца призывает назад

В мир настоящего…

…Светлого чувства огонь затаенный

В кроткой груди неизменно горит…

… Вздымается грудь

Нежным участьем при виде страданья.

Пер. О. Чюминой[14]

Душе, как жене в доме, принадлежит высшая разумная власть в человеке, решающий голос во всех его побуждениях; оттого говорится: «душа всему мера», «душа меру знает», «душа не принимает», «сколько душе угодно», «как Бог на душу положит», – так что ее биологическая роль как бы сливается с ее нравственной функцией; она мыслится вообще как глубинная, подлинная воля личности; говорят: «это мне по душе, не по душе». Но ее воля – не одна; в человеке есть и другая воля, воля плоти, и эти две воли – высшая, души, и низшая, тела – вечно спорят между собою: «душе с телом мука», «плоть душе ворог» и т. д., и нередко плоть побеждает: «грешное тело и душу съело», «погубил ты свою душу». Душа – не Бог, а лишь создание Бога; в ней нет чистой духовности. В ее характере определеннее всего выступает общая женская возбудимость, эмоциональность: «душа вся изныла», «за душу берет», «душа не на месте», «душа замирает», «душа умиляется», «на душе легко, тяжело». Она сосредоточивает в себе всю теплоту чувства – отсюда слово: «задушевность». Скажу: «задушевный» и тотчас вспоминается: «у него за душой нет ни гроша». «За душой» – как за печкой; «задушевный» – «запечный». За печуркой тепло, темновато, немного душно, уютно; там можно отдохнуть и согреться, – но долго сидеть там не хочется. Так из мужественного немецкого Muth образовались слабосильные Gemüth и особенно gemüthlich, одно из пошлых слов немецкого духа. Таковы еще: «душевный человек» (или, напротив, «бездушный»), «душевный друг», «с душевным прискорбием»; отсюда и такие выражения, как: «в ее пении много души», «быть душою беседы», «душа общества», «душа-человек», и обращение: «душа моя!» Душа есть искренность, совестливость и доброта в человеке: «от всей души» значит просто «искренно»; «рад всей душой», «поговорить по душе», «жить душа в душу», «открыть перед кем душу». Но моральный элемент не есть сущность души: он лишь следствие ее природной чувствительности. Потому что души бывают и дурные: «черная душа», «каменная душа»; нельзя слепо полагаться на ее благость: «чужая душа – потемки», «в душу не влезешь». Разгар чувствительности мы называем «одушевлением», мы говорим: «воодушевиться»; наоборот, атрофия чувствительности в человеке обозначается речением: «без души». «Он от своей жены без души» значит: «так любит свою жену, что уж ничего кругом не видит и не слышит» (сравни: «без памяти влюблен»). У Крылова:

Я без души

Лето целое все пела.

Тот же смысл – в обороте: «в ком-нибудь души не чаять, не слышать».

Природные создания изменяются непрерывно, человеческие навсегда остаются неподвижными в своей форме. Но есть гениальные и бездарные создания человека; при общей внешней неизменности гениальные отличаются от бездарных не чем другим, как только внутренней расширяемостью. «Гамлет» Шекспира почти беспредельно емок; английский парламент, созданный для узкой конкретной надобности, оказался способным вместить в себя необозримо-сложную жизнь современного государства. Так и слова бывают более и менее гениальны. Слово «дух» принадлежит к числу гениальнейших.

Как ангелы в сновидении Иакова всходили по лестнице с земли в небо, как порою человек переживает в мгновении вечность, так русский народ в слове «дух» прошел весь путь познания – от вещества в его низшем, еще слабо-оформленном состоянии – до наивысшей и уже всеобщей идеи, от мельчайшей раздельности до слитного единства, от праха до Бога. И проходя дальше, все дальше, познавал этот путь как единый горный путь, и оттого не разрушал пройденных ступеней, но утверждал их навеки; и ныне, пройдя все и озирая все его протяжение, твердо знает, что начало и конец пути – одно, что нет двух миров, вещественного и духовного, но и веянье воздуха есть Бог, и Бог – в веяньи, дыхании и запахе. Он познал, что дух живет двойным бытием: как единая и нераздельная сущность-движение всего мироздания, и как специальный двигатель в отдельных созданиях. Единый всемирный дух умопостигаем, в раздельности же он принимает формы, отчасти доступные чувственному опыту. Так, в воздухе он – дуновение, в цветке – запах, а нисходя в человека, он воплощается в женском образе души. Дух вечен, душа же только бессмертна, потому что она рождается вместе с личностью. Дух не подвластен судьбе; он – чистая активность, в том смысле, что он есть и действует, но не терпит; поразительно, как редко приходится употреблять слово «дух» в винительном падеже. Для души страдательное состояние (винительный падеж), может быть, даже более обычно, нежели свободное самоопределение; ее жизнь есть закономерная последовательность определенной, индивидуальной доли. Поэтому бытие духа представляется вовсе непознаваемым, между тем как судьбу индивидуальной души народ мыслит рационально, как цепь причин и следствий. Вневременный дух веет в мире вещественным веяньем, и дуновения его, как бы силою вихреобразного движения, оплотневают здесь в души; но раз возникши, душа уже не может прейти, как не может и развоплотиться: она индивидуально-бессмертна, она и после разрушения личности имеет свою личную участь и пребывает в определенном месте; ей никогда не слиться с другими душами в единство духа. Этой мыслью о неистребимости и неслиянности душ русский народ заявляет: «твердо знаю, что личность бессмертна; я, Иван такой-то, раз созданный, не прейду уже вовек; тело мое сгниет и обратится в прах, но сам я в какой-то другой форме буду жить во все времена столь же своеобразный и несравнимый, каким я создан». Поразительная мысль! Ведь она означает и большее себя; она означает, что Хозяин мира ограничен – или добровольно ограничил себя – в своем полновластии: он создает личности, но бессилен уничтожать их; малейшая букашка, родившись, уже обеспечена личным бессмертием, и тем равна Божеству; Его творчество не безответственно – оно бесповоротно связывает Его бессмертием Его созданий, как несменяемость назначенных судей связывает предержащую власть. Знайте: что родилось, то бессмертно, ибо все в мире есть Дух, а Дух есть только движение: как может движение само остановить себя?

* * *

Публикуется по изданию: Гершензон М. Дух и душа // Слово о культуре. Сб. критических и философских статей. М., 1918. С. 3—20.

Солнце над мглою

(Афоризмы)

1

Большею частью верно обратное: не ищите, и обрящете. Только так обрящете все, чего стоило бы искать: истину своего разумения и праведность своей жизни, покой душевный, прочную славу и счастие. Напротив, «ищите, и обрящете» верно в применении к дурным или малоценным вещам: к власти, блеску и богатству, дешевой славе и мимолетной удаче. «Не ищите, и обрящете» практически значит: делай каждое твое дело, дело этой минуты, всей твоей силою – так, как тебе в эту минуту кажется правильным его сделать. И только; то есть не думая ни о каких принципах и ни о каких общих последствиях. Твой простодушный добросовестный труд или поступок полон неразрушимых частиц твоей праведности, твоей славы и твоего счастия. Только из таких частиц складываются подлинные и несокрушимые праведность, слава и счастие человека. Все же другое рано или поздно рушится или выветривается.

2

Благо тому, кто не думает! У него-то и рождаются наилучшие мысли: внезапные и яркие, как молнии ночью.

3

По правилу гигиены надо есть только при голоде и в меру голода. По этому любознательность, подобно своему телесному двойнику – обжорству, есть болезнь. В первобытные времена человек искал или жадно воспринимал каждый раз только то знание, которое могло помочь ему в решении внутренней или внешней задачи, мучившей его в ту минуту. Это было наилучшее учение. Потом, умудренные опытом, люди приучились запоминать встречные знания без прямой нужды, про запас, когда угадывали в них соприродность со своими нуждами; и это было еще хорошее учение. Отсюда развилась нынешняя любознательность, без голода алчущая всякого знания. Плодотворно только то знание, которое властно привлекается личной волей и непосредственно устремляется к ней; мертво и вредно знание, воспринятое разумом и сложенное в память.

Но обжорство отвратительно, любознательность же в ее высшем напряжении трогательна, потому что она именно – болезнь духа, потому что она в личности бескорыстна. Ученый, больной любознательностью, создает научное открытие, как больной моллюск – жемчужину. Как известно, лучшие жемчужины не имеют собственного цвета.

4

Русский привет расставания: «прощай!» удивительно хорош по смыслу. Прежде всего, не о чем-нибудь другом, а о прощении; и притом: не теперь однократно прости, но прощай непрестанно во все время разлуки; каждый раз, как вспомнишь обо мне, – прости, чем я тебя обидел. Уж наверное чем-нибудь да обидел: ведь я только человек.

Но как безобразно это слово по звукам! Пр и особенно щай. Пушкин писал: «Прощай, свободная стихия!» и к лошади: «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга», – но в обращении к одушевленным существам, кажется, неизбежно употреблял более мягкое «прости», наперекор народному языку, который почти не знает «прости» в смысле привета: «Прости, он рек, тебя я видел», «Прости ж и ты, мой спутник странный».

Или «прощай» сделано нарочито-грубым и отрывистым, чтобы не выдать чувства, чтобы не дать проступить над губою стыдливой, жалкой, кривой улыбке?

Но и это прекрасное слово уже умерло. Оно высохло и затвердело.

5

Данте сказал: Multo humanius est sentiri, quam sentire, то есть человек гораздо более желает быть воспринимаемым, чем воспринимать. Ту же мысль еще лучше выражает французское речение: la joie d’etre cause. Наблюдение верное и глубокое! Стремление быть причиной – несомненно постоянный и сильнейший позыв человеческого духа, главный стимул всякой деятельности и всякого творчества. Жить изо дня в день, ничего не причиняя, – смерть, а сознание: я был причиной такого-то явления – самая сладкая награда человеку; вбив утром в стену гвоздь для полотенца, вы еще раза два в течение дня, проходя мимо, с довольным чувством взглянете на него. Та воля к власти, о которой говорил Ницше, есть в сущности только стремление занять такое положение в мире, чтобы иметь возможность быть причиною большого количества явлений, почти универсальной причиной. Всего яснее это побуждение, как основная пружина воли, обнаруживается в ребенке. Он стучит ложечкой по столу, чтобы чувствовать себя причиной звука; если вы выразите ему ваше неудовольствие, – он начнет стучать вдвое громче, потому что теперь к той первой радости присоединяется еще большая – знать себя причиною вашего душевного состояния. Правильная педагогика для раннего возраста должна быть всецело основана на учете этого закона. Для ребенка нет ничего слаще, как быть причиною душевных состояний, и сильный гнев – ему большая награда, чем похвала; он радуется преимущественно количеству вызванной им эмоции, которое знает тотчас и безошибочно помимо всяких внешних признаков. Поэтому ответное волнение воспитателя, но подлинное, не скрытое и не деланное, – как вожжи для ребенка; своим ответным чувством он легко может приучить ребенка к одним рядам проявлений и отучить от других.

И все же Данте неправ; в его изречении – лишь половина истины, и меньшая. Цель человека одна: восприятие, потому что восприятием он кормится, крепнет и утверждает себя; всегда восприятие, все лучшее, все высшее восприятие. А становясь причиной явления, он сам создает себе объект восприятия; итак, его радость быть причиной есть радость не творчества, а стяжания. Большинство восприятий вонзается в нас помимо нашей воли; не часто человеку приводится самому создавать себе объекты своих восприятий, потому он в этих случаях и рад, и горд. Цель человека – sentire, sentiri – только средство.

6

Все наши игры и почти весь спорт – борьба на победу. Футбол, лаун-теннис, крикет и крокет, бега и гонки, биллиард и кегли, карты, шашки и шахматы, – все до тончайшей из них – построены к одному концу – к победе. Наши игры – вражда, и конец их подобен убийству. Мы не играем, как дети, – чтобы играть; нам и в игре нужно то же возбуждение, которым нас охмеляет деловая жизнь: расчет и усилие на победу, сладость торжества над врагом; в игре, как в жизни, наше стремление одно: повалить противника и наступить ему на грудь пятою; партнер в игре – непременно враг. Я это живо почувствовал недавно, объявляя шах и мат моему сыну, честолюбивому мальчику; я понял, что делаю ему больно и что будь на его месте чужой и взрослый, я ликовал бы весельем победителя.

Отсюда явствуют два любопытных закона, говоря естественно-научно: во-первых, что и в деловой жизни бескорыстная жажда победы есть, вероятно, второй и равносильный стимул наряду с материальной корыстью, потому что игры радуют часто без всякой добычи, одним выигрышем; во– вторых, что стремление побеждать, то есть удостоверяться в своей сравнительной мощи среди людей, есть вообще одно из главных стремлений человеческой воли. Жизнь в обществе все еще – война каждого против всех, и каждый, как Англия, хочет во всякую минуту знать свой флот сильнейшим между флотами других морских держав. Когда люди разоружатся в жизни, – а такое время наступит, – тогда сами собою явятся непобедные игры для взрослых, игры для игры, то есть для веселья в общении.

7

Читать афоризмы – тоже обжорство, поэтому их не следует читать. Но писать их можно, и даже печатать. Можно печатать даже афоризмы о вреде чтения афоризмов, – их тоже прочтут. Мне, и теперь – в особенности, можно; во-первых, потому, что я не умею последовательно мыслить, во– вторых, потому, что я лежу выздоравливая, так что мне и скучно, и немного весело. Стоят летние дни, мое окно открыто в сад, – теперь зреют подсолнечники, которые я так люблю; петухи и подсолнечники – мои любимцы. – Тут меня озаряет горделивая мысль: я сам – подсолнечник, и любознательные будут щелкать мои афоризмы, как подсолнухи.

8

Природою предписаны особи два долга: во-первых, утверждать самое себя, во– вторых, продолжать род. Поэтому, когда один человек отдает другому, хотя бы брат брату, половину своего яблока, его поступок объективно-противоестествен, субъективно прекрасен, потому что личности трудно идти против инстинкта. Здесь, и только здесь, – в этике, – человек принципиально отказывает природе в повиновении; и этот бунт мы все одобряем. Пока люди преступают только в малом, в большом же лишь единицы действительно преступают закон природы, тысячи приветствуют бунт, а огромное большинство даже не подозревают его возможности, – и природа молчит; лозунгов она не слышит, а малых количеств не чувствует. Но что если со временем заметная часть человечества предастся добру, наперекор исконному велению природы: «каждый да ест про себя как можно больше», – не разгневается ли природа за ослушание? Вы скажете: Иван отдаст Петру половину своего яблока, но ведь и Петр отдаст Ивану половину своего, – значит самоутверждение останется, только изменив свой вид. – Но для того, чтобы все были всем до вольны, надо чтобы все стали на одно лицо, перестали быть личностями, – чтобы у всех был один размер голода и одинаковый вкус. В этом вся трудность. Природа все создает личным: очевидно, ей все нужно таким. Потерпит ли она полное обезличение?

9

Мой друг Ш. утверждает, что оба правы – и Дарвин, и Библия: одни люди действительно происходят от Адама, другие от обезьяны. Кальвин, по-видимому, думал так же, – видно, его длинный нос за три века почуял дух дарвинизма; по его учению, никто не может знать, от кого из двоих он происходит, но каждый должен верить, что он – от Адама. Кальвин был плохой мыслитель, но великий педагог. Пусть только каждая обезьяна верит в свое богоподобие! Знать свое происхождение мы все равно не можем, за дальностью времени и отсутствием письменных памятников. Пусть верит – в этом все; потому что самосознание человека есть его предносимый идеальный образ, которому он старается подражать.

10

Im Dunkeln sucht das Maulthier seinen Weg[15]… Так я жил, так и живу – без всякого обдуманного плана жизни, без всякой мысли о будущем, делая каждый день ту работу, которую необходимо нужно сделать, а в остальное время ту, которую мне в эту минуту как раз хочется делать по моей причудливой воле. Поэтому мне всякий труд был легок, хотя на мою долю выпало немало черного и скучного труда. Мне было дано какое-то непререкаемое чутье, инстинкт мула, который уверенно вел меня помимо моего сознания. За этот бесценный, счастливый дар я благодарен всей душою. Теперь, озирая свою жизнь, я каждый раз полон удивления: какая последовательность в ней – и какая чудесная предопределенность от первых лет! Не раз случалось, что смутное хотение, некогда мелькнувшее во мне и потом забытое, чрез много лет внезапно предлагалось мне извне к легкому осуществлению, и я, вспомнив и улыбаясь воспоминанию, весело брался за дело и весело доводил его до конца. У каждого человека есть свой «даймон», как у Сократа, я же, не раздумывая, во всем с готовностью послушен своему, верю ему одному, и больше ни о чем не забочусь.

11

Все делать и делать, день за днем, – точно поденщик. И уж все равно – труд ли, вынужденный необходимостью, общественным долгом, сознанием, или тот единый заветный труд, труд по призванию, которым одним дорожишь, – все равно: ты поденщик! Знаю: потребности тела, семьи, общества – я, еще несомненнее мое призвание – я же; но твердо чувствую: то и другое – только две оболочки – наружная и глубже под нею лежащая – моего настоящего «я». Глубоко во мне, в самой сердцевине, живет нечто таинственное, «ка» египтян, – я сам, и это мое подлинное «я» не хочет никакого труда, не знает никакого призвания, потому что не имеет никакого касательства до здешних дел и бесконечно чуждо им. Оно хочет одного – свободы. И когда случается изредка, что его воля к праздности возьмет верх и словно растают все внешние и внутренние понуждения, – какое безмятежное счастье разливается по членам, какое вдохновение озаряет дух и окрыляет мысль!

Кажется, плыву на белом облачке под голубым небосводом, плыву бездумно, и тишина во мне. Все помню и все сознаю, но в душе нет жала. Гляжу кругом без корысти, как путешественник осматривает праздничный город, и чувствую – нет средостений во мне, ровно струится по жилам единый дух, а мир глубок и прекрасен. Себя ли вспомню – нет сожалений, и нет забот, но вижу свою жизнь чудно-преображенною и до слез трогает ее чистый трагический смысл.

12

Пасмурный день, низко над землею висит серая пелена облаков. Знаю: там, за нею, высоко в небе стоит теперь солнце. Я сам живущий во мне, видит невидимое солнце, а мое чувственное «я» видит лишь серую облачность. Тот вопрос – «что есть истина?» только и значит: какое из этих двух знаний верно? – Они оба истинны, но ясно, что их истинность различна: солнце всегда надо мною, облака – лишь теперь, в этот миг; они пройдут, как и мое тело истлеет, а солнце и сам я пребудут вечно. Поэтому мое видение невидимого солнца верно и надежно, – прочная истина, а мое видение серой пелены временно и случайно, – условная истина, которая через час, через день непременно окажется ложью. Все застлано туманом, но в безоблачном небе вечно стоит лучезарное солнце – я сам.

13

В черную полночь, зги не видно, петух на насести вдруг встрепенется со сна, забьет крыльями и трижды прокрикнет: ку-ка-ре-ку! Его крик, пронзая тьму, летит стрелой и вонзается в солнце: есть солнце за черной мглой! Трижды в ночь петух пронзает тьму, сквозь мнимую явь досягает сущности; не вынес бы тьмы, если бы чрез малые сроки не разрывал ее криком, и крик его – как луч пламени. О, душа моя, и ты томишься во мгле, и ты должна ежечасно воссылать молитву к невидимой сущности: «верую, что ты еси!» Среди несметной вьючной толпы бредет по темной дороге вьючный человек, тяжело нагруженный заботами. А забота есть страх и мысли, рожденные страхом; а страх – паралич души. Все мертво в душе, только тревожно бьется жила забот, да движимый ею рассудок. Но темная дорога ведет к солнцу; каждое усилие и каждый труд неодолимо влекут вперед, к солнцу. Не знает вьючный человек, что сам я, живущий в нем, – пламя солнца, что солнце своими лучами, как стальными нитями, тянет его к себе, что одно это влечение и движет его волю. Лучшего! все лучшего! Воплощенное и зримое радует только как пройденная ступень. Не чует вьючный человек зримого солнца, роется во тьме, укладывает новую ступень, и каждый раз верит, что утвердился на ней и наконец отдохнет. Хоть раз забил бы крыльями и возгласил бы в ночь: ку– ка-ре-ку! есть солнце!

14

Цвет жизни, счастье и достоинство человека – блаженное забвение себя отдельного. В темной жизни – лишь ты, о, краткий миг беспечности, освобождаешь дух. Ты нисходишь внезапно, без причины и предчувствия, – и в то же мгновение человек преображен; так после ненастных дней вдруг проглянет солнце, и земля сияет в свежей красоте, щебечут птицы и поникший злак оживает. Солнце в небе и солнце в сердце, тебе единому поет моя душа тобою же вдохновленную песнь! Ты – жизнь, истина и свобода, ты – красота, радость и песнь, ты одно – действительность, хотя ты навеки незримо, потому что когда ты скрыто – тебя не видно, когда же сияешь в блеске, то сияешь так ослепительно, что на тебя нельзя смотреть. Ты разрешаешь лед в жидкость, и эгоизм в любовь, жидкость – в пары, и чувственную любовь – в духовность, – ты все возвращаешь в себя, в невещественное и духовное, о солнце непостижимого совершенства!

15

Мне видится путник на безлюдной дороге слегка в гору; справа и слева жнивье, солнце клонится к закату. Он идет ровно, неторопливо. Вот взошел до вершины и спускается вниз; там, в полугоре, деревня. Он дошел, свернул вправо и по узенькой тропке среди зеленой муравы подошел к первой же избе, поднялся на две ступеньки, взялся за ручку двери, приотворил, нагнулся, перешагнул внутрь и запер за собою. Безлюдная деревня спит, пуста дорога. Моя мысль, большая черная птица, медленно махая крыльями, летит прочь, пересекает вверху дорогу, и вскоре исчезает из глаз. Она вылетела из меня, но она – не я. Так Ангел Божий в Библии – не Бог.

16

Пять лет назад случилось, заблудился я один в лесу на старых и заросших тропинках и наконец потерял самое направление пути. Я шел и сворачивал, наугад сказав себе: тропинка бежит, значит ведет же куда– нибудь. Частый лес близко обступал кругом; в глубине его было паутинно и призрачно. Я шел, шел, и вдруг почувствовал, что мне тесно, нечем дышать; хоть бы малый простор, хоть бы просека! И вспомнил, что в санскрите невзгода и теснота выражаются одним и тем же словом, простор и благоденствие – тоже одним. Мне было очень тягостно, я брел через силу; грусть ложилась на душу, как туман. И постепенно паутинность и призрачность овладевали мною, точно вливались в меня и обволакивали душу, так что я незаметно впал в усыпление чувств и шел как во сне; только одна не уснувшая мысль еще билась в уме – как бы выбраться. Я ничего не знаю в жизни страшнее этого усыпления. Оно притупляет муку тесноты, но безвозвратно убивает цвет и силу души. Оно – как тот губительный сухой туман, который народ называет мглою. Где повисла мгла, там трава никнет и умирает, колосья на поле в большинстве остаются пустыми, остальные быстро зреют, но зерно в них мелкое, тощее и сморщенное.

17

Мы с усмешкой вспоминаем Санхо Пансу и прославляем идеализм и самоотверженность Дон Кихота; так дикарь пренебрегал самородком золота, но тщательно хранил свой каменный топор. Дон Кихот пока еще нужен, очень нужен; и он теперь прекрасен, потому что среди нас им трудно быть; поэтому мы вдвойне правы, прославляя его. А Санхо пока не нужен и им легко быть – за что его хвалить? Но, я думаю, будущий, более совершенный человек отыскивая свой ранний прообраз в минувшем, остановится именно пред портретом Санхо Пансы. Дон Кихот не свободен в духе, – куда! Он – раб, раб своего идеала, пусть высокого; смотрите, как на нем меняются свет и тени! А беспечный Санхо Панса – весь в солнце; ясно видит, светел духом, истинно-свободен; в земляной глыбе блестит самородное золото. А беспечность – цвет духа. Некогда человек перестанет быть рабом каких бы то ни было владык, даже истины и идеала – теперь еще нужных и мудрых властителей; его труд и дело будут творческой игрою. Разве служение Дон Кихота – игра? Он – чернорабочий, трудится с напряжением, изнуряется в труде. Так нужно теперь, несомненно; но в далеком перевоплощении Дон Кихот родится Санхо Пансой 2-м, очищенным Санхо Пансой. И, я думаю, Сервантес знал это и потому-то поставил Санхо Пансо рядом с Дон Кихотом, как равных даже теперь. Не будь тут Санхо Пансы, мы задыхались бы в рабской трудовой жизни Дон Кихота. Надо было открыть нам окно в даль свободного будущего: вот для чего здесь Санхо Панса[16].

18

Умный и добрый смех, как смех Сервантеса, – оттуда, из нашей будущей родины. Как противоречивы эти слова: будущая родина, – и как верен их смысл! Человек рождается в будущее, – не странно ли так сказать? Но подлинно: человек родился в прошлом – и непрестанно рождается в будущее, так что в конце времен у него будут два корня: один, телесный, в земле, другой, духовный, – в Солнце.

19

Да, любовь и подвиг, даже любовь Франциска и подвиг Дон Кихота, – это тот свет, который «во тьме светит», – свеча в ночи; это свет не свободный, а обусловленный тьмою, реакция на тьму и оттого неизбежно – противодействие, борьба с нею, телесная или духовная, хоть в виде невольного и безмолвного укора. Свет проповедей Толстого, например, – жестокий свет и больно ранит сердце, томящееся во тьме. Это свет воинственный, – значит, все еще война. Тьма сама в себе – непрестанное взаимоубийство, но и свет нынешний – еще борьба; когда же кончится теснота свалки? Последний закон термодинамики гласит: все виды энергии стремятся перейти в теплоту, а теплота – излучиться и в конце концов равномерно распределиться в мировом пространстве. Так: свет будущий льна курящегося не угасит и трости надломленной не переломит.

20

Ночь настала. Мне представляется: наш глаз не умеет непрерывно смотреть на свет, – он ежесекундно смежает ресницы и на миг погружается в тьму; так вечный свет мигает ежедневными ночами. Может быть, и смерть – только мигание жизни? Жизнь на миг погружается в темноту, чтобы освеженной опять загореться, чрез некоторое время опять мигнет индивидуальной смертью, и уже снова горит – так без конца. Меня давно поражает, как распространена и упорна была таинственная вера в перевоплощение душ; две трети человечества верили тысячелетия, треть верит и сейчас. Но все равно. Вот маятник ходит взад-вперед и стучит; мне кажется: это стук капель тающей вечности. Наутро снова взойдет солнце; перевоплощенный сном, я могу продолжать, если захочется.

21

Я родился и рос во тьме. По пятницам, в сумерки, мать в столовой, стоя пред столом, зажигала три свечи, складывая пред ними ладони пальцами к пальцам и шептала короткую молитву. Этих свечей нельзя было гасить, – они должны выгореть. Когда все расходились, я, лежа в постели, из темноты смотрел чрез отпертую дверь в столовую. Я не мог уснуть: мне было невыразимо тяжело. Вот одна свеча догорела; из глубины подсвечника протянулось длинное пламя, – погорит, и западет назад, потом опять вспыхнет, и опять запало – и гаснет; потом другое пламя так же борется с тьмою и уже третье поспевает за ним, равнодушное к его судьбе, оба каждое борются за себя, то вспыхивая, то померкая; по потолку и стенам движутся тени и в углах темно. Я лежал без движения, смотрел в ночной тишине, и глотал такую страстную, беспомощную тоску, словно вся скорбь мира наполняла меня. Так я лежал каждую пятницу вечером – годы. Во все эти часы я неотвязно думал одно: «О, какая страшная, темная жизнь!»

Позже, лет в 15, я уже видел людей. Не знаю как, во мне родилась и надолго стала неотвязная мысль (я совсем не умел думать): что дает этим людям силу жить? – Я знал жизнь каждого из них: заботы, внезапная тревога и горесть, и опять забота, одна и та же изо дня в день, хотя каждый день иная. Темная жизнь, и сами они темные; как они могут жить? – И жадно, с упоением читал поэтов. А когда днем, идя из гимназии, встречалась грязная нищая-старуха или случалось видеть, как ломовой извозчик заскорузлыми руками швырял с телеги тяжелые поленья, громко и грубо ругаясь с кем-нибудь, – в такой вечер я ложился спать с переполненным сердцем: Господи! зачем они такие? и как они могут жить? – Я тогда уже твердо знал, хотя и не думая, что такими человеку нельзя быть и так жить нельзя. Этой тоскою мой дух, как червь из земли, пробуравливал безмерный слой тьмы вверх – на свободу, к солнцу.

22

Я был уже взрослым, когда впервые увидал картины Рембрандта. Он сразу околдовал меня; с тех пор я уже всюду искал его и не мог насытиться им. В искусстве ничто – даже Пушкин – не действовало на меня так сильно, и ни один человек из известных мне не был мне так близок. Я прочитал потом толстую французскую книгу – его биографию; из нее я узнал, что знает каждый читавший о нем, – что он с ранних лет любил изображать евреев и многие годы прожил в еврейском квартале. Мне кажется, что я прочитал в его картинах историю его жизни. Он родился во тьме, не только окруженный тьмою, но сам пропитанный ею, и рано начал по инстинкту сверлить себе путь чрез тьму – вверх, к солнцу; и сверлил всю жизнь, – только это и делал всю жизнь. И странно: он не мог оторваться от тьмы, силился все крепче схватить, как бы осязать ее, можно сказать – упивался ею; оттого он и рисовал беспрестанно еврейские лица: в евреях она всего сгущеннее. А сам весь был полон тьмы – и жадно алкал солнца. Временами ему, как видно, казалось, что он выбрался; его краски трубят ликование: какой ослепительный свет! какая даль видна! То были короткие годы с Саскией. Но и тогда тайно знал, что полон тьмы и что никогда не сможет изгнать ее. А после, когда счастье померкло, он наконец понял себя: «Буду сверлить ход к солнцу, потому что иначе я не могу, ничто другое мне не нужно; но знаю, что мне не выбраться никогда». С тех пор он уже сознательно зарылся в еврейство, изучая в нем свою и исконную тьму человека, и работал, как каторжный, с невиданным упорством, почти с ожесточением, словно очарованный страшной красотою разверзавшихся пред ним глубин. Таких шахтеров больше не было и не будет. Он изучил тьму во всех направлениях так пристально и глубоко, как никто. Но в этом неустанном измерении преисподней – какая пожирающая тоска по солнцу! Что-то сродное ему есть в Достоевском.

23

Самоанцы жили прекрасно и счастливо. Путешественники не могут надивиться благородству их лиц и совершенству тел, их спокойному достоинству, сдержанности в проявлении чувств, их прямодушию и чистосердечию, их мягкости, бескорыстию и открытому радушию, – и светлой легкости, светлой радости их жизни, их певучести, их легким танцам и божественной наготе, увитой цветами. – Так:

Их жизнь, как океан глубокий,

Вся в настоящем разлита.

Она разлита, как ясный пруд, отражающий вечно-голубое небо. Эта горизонтальная жизнь в смысле красоты – прекраснейшая, в смысле счастья – счастливейшая. Но она колышется в берегах, замыкающих ее навсегда. Нет, еще и это – не жизнь! Как полноводная река, ясно отражающая днем небо и солнце, а ночью звезды, и неустанно несущая свои воды морю, – вот какой должна быть жизнь. Может быть так жили Эсхил и Перикл, так жил в молодости Гёте. Позавидовать ли им? Они были всю жизнь здоровы, Рембрандт был всю жизнь наследственно-болен; и все же, если бы в ту минуту, когда я возникал, определяющий судьбы предложил мне на выбор то или другое, – я, каков я теперь, был бы очень затруднен.

24

Вспомнилось мне, – дам же памяти волю строить ее воздушную явь! Пир воспоминания – чудо из чудес. Встают и движутся пред внутренним взором бесплотные образы – люди, события, картины, некогда вещественные, как я и как все, что вокруг меня. Куда девалась их вещественность? В моей памяти они – те же, как были; я вижу их платье, фигуры, лица. Что же? значит, вещественность, ушедшая из них, была и тогда, при их жизни, только мнимой принадлежностью их существа? – она исчезла, и в них ничего не изменилось. Так может быть вещественность мира и вправду – только мираж и наши чувства – обманщики, а невещественная вещественность образов памяти – подлинная истина, и воспоминание – единственное верное свидетельство нашего духа о мире?

Вспомнился мне человек из дальних лет. Я смотрю назад в прошлое, как водолаз смотрит чрез свои стеклянные глазницы на подводную жизнь. Темная, тусклая жизнь! Лишь изредка проникали в нее лучи солнца и бродили недолго. Тот человек был бедный еврей, Герш-Лейб по имени. Он кажется мне теперь в тех сумерках сгустком тьмы. Ему было на вид лет пятьдесят или больше. Малорослый, горбо-сутулый от забот, в потертом выцветшем кафтане и таком же картузе, с темным лицом, поросшим грязно-седой растительностью, с длинным носом, слезящимися глазами и воспаленными веками, с сухими губами, ко всему безучастный и вечно безмолвный – таков он был; твой ли брат, о юный Гёте? твой ли, Нансен, в час, когда ты отплывал на север? – Он был из глухого польского местечка. В первый же день по приезде в наш город, в Кишинёв, он попал, в качестве бедного субботнего гостя, к моему деду. Он скоро нашел себе занятие; все годы, что я знал его, он продавал вразнос свежие бублики и коврижки по копейке за пару. Он разносил по домам свой товар в продолговатой плоской корзине, висевшей у него горизонтально впереди. Он продавал в утро до трех сотен; забирал по 40 к. и наживал на сотне гривенник, значит копеек тридцать в день. В 4 часа утра шел в пекарню за товаром и часам к 10 кончал обход своих клиентов. Были и другие заработки, – в молельне мясников, при свадьбах и погребениях, и в знакомых домах, куда его звали для всяких поручений. Так, осенью, когда моя мать на лесной площади покупала зимний запас дров, Герш-Лейб сопровождал возы с площади к нам во двор. Мать возмущало его корыстолюбие: накормят его на кухне, дадут говяжьего сала на суп и гривенник деньгами, а он потом жалуется жене деда, что дали только гривенник. Квартиры у него не было; он ночевал в темных, сырых сенях молельни мясников. Зимою, когда там топилась печь, он варил себе в ней суп, а в остальное время года давал жене деда несколько копеек и часов в 12 приходил есть свой суп, принося с собою много сухих корок, которые добывал, вероятно, в своей пекарне. Он не был жаден к деньгам: жадность – уже жизнь, – но до крайности бережлив. Он был неграмотен и механически исполнял обряды; улыбка никогда не проступала на его лице, и ничто не выводило его из мертвенного оцепенения.

Мой дед был тогда уже стар, за семьдесят, и слеп. Он поздно женился вторым браком на глупой, невежественной женщине, вдове, уже при нем выдавшей замуж своих дочерей в другие города. Дед с женою жили в двух маленьких низких комнатах в белом глинобитном домике со двора, в нижней части города. Дед жил на покое – дети давали на жизнь. Праздность сильно томила его. Весь день он сидел у окна или на кровати, летом в парусиновом, зимой в теплом кафтане, в картузе, куря из длинной черешневой трубки или время от времени нюхая табак, перекладывал сухие ноги с одной на другую и Бог весть, думал ли о чем, или погружался душою в неподвижный мир мутных старческих видений. Он был вспыльчив и капризен. Встанет в гневе, высокий, слегка только сгорбленный, с длинной белой бородой, сверкает незрячими глазами, и гремит, гремит. Он часто ссорился с женою, все из-за еды. Он утверждал, что она утаивает часть денег для себя; она с клятвами отпиралась, и наконец, сама входя в гнев, доказывала, что надо же ей сберечь что-нибудь на случай, если она переживет его, потому что ее дети бедны, а от его детей ей ждать нечего: он не научил их уважать ее. У деда был один живой интерес: синагога, – ее внутренние дела, новости, сообщавшиеся в ней часто раньше газет, особенно же приезды странствующих толковников. В Судный день, когда евреи без еды и питья до вечерней звезды весь день проводят в синагоге, я навещал деда в молельне мясников во время главного перерыва. Со двора две ступени вниз вели в темные сени; во дворе и в сенях сидели и стояли мужчины и женщины, вышедшие освежиться. Из сеней направо снова две ступени вниз вели в синагогу. Здесь воздух был дымен, и тяжел; изнуренные люди сидели за партами в картузах, в грязно-белых с черными полосами молитвенных плащах, в одних чулках без обуви, с белыми от голода губами, и отдыхали от моления; а далеко впереди, на амвоне, от которого кантор отошел, чтобы дать отдых затекшим ногам, сквозь дымную завесу тускло мерцали свечи. Едва в силах дышать, я пробирался к деду; рядом с ним сидел бедный еврей, которого он нанимал на праздники, чтобы повторять за ним исковерканные, непонятные слова, читаемые по книге. «Это я, дедушка. Как ты себя чувствуешь? – и он торопливо отвечал: “Ничего, ничего”».

Я был в те годы гимназистом и навещал деда обыкновенно через день, часов в 6. Тогда я неизменно заставал у него Герш-Лейба; он у окна пил из блюдца вприкуску чуть окрашенный мутный чай, ставя стакан на подоконник. Дед беседовал со мною, не обращая на него никакого внимания; редко случалось, что Герш-Лейб немногословно рассказывал какую-нибудь городскую новость. Напившись чаю, он брал у деда понюшку табаку и сидел, сгорбившись, молча и безучастно, до тех пор, пока наставало время идти в синагогу; он ежедневно водил деда к предвечерней молитве, за что получал сколько-то.

Почему Герш-Лейб приехал в наш город и что он оставил там, в Польше, этого никто не мог объяснить. Я знал от деда, что у него там жена и взрослые дети. Изредка он просил меня написать адрес на конверте; отсюда я знал, что к Пасхе и Новому году он посылает домой рублей по десяти. Он никогда ничего не рассказывал о себе, но его образ жизни ясно показывал, что он для чего-то копит деньги. Но годы шли, он продолжал по утрам разносить бублики и пляцки, в 12 обедать, и в 6 пить чай у деда и ночевать в сенях молельни мясников.

В одном из домов, где дед прожил долго, его соседями по двору была семья, состоявшая из отца, матери и дочери – девушки, носившей поэтическое имя Мирель. Отец был раньше арендатором; когда евреев изгнали из деревень, они, разоренные, переселились в город, и когда я узнал их, отец, Кисиль, был старьевщиком. Он иногда встречался мне на улице: чрез правое плечо перекинуто ветхое платье, в руках соломенная шляпа, медный таз или поношенные ботинки; так он бродил по улицам, заходя во дворы, бедно, но чисто одетый, грустный и ласковый человек. Я охотно беседовал с ним, когда летом, в субботу к вечеру, заставал его с дедом сидящими на стульях во дворике пред порогом деда, мирно беседующими. Кисиль с семьею занимал во дворе низенькую хатку – только полутемные сени с большой печью и направо светлую комнату, всегда чисто прибранную. Та же тихость отличала и мать, болезненную женщину, измученную городской теснотою и бедностью. Эти люди, должно быть, и между собою говорили так же ласково, как с посторонними. Иду бывало к деду, и вижу мать, собирающую на мостовой щепкою в разбитую чашку конский навоз для смазки пола. Или в пятницу под вечер, проходя, загляну в темноту их входной двери, и вижу: Мирель, подоткнув юбки, размазывает ладонями по полу смесь глины с конским навозом; услышит шаги, выпрямится, вся пунцовая, и мгновенно юркнет направо во дверь; или стоит пред входом под акацией у лоханки, поставленной на скамью бортом о ствол дерева, стирает белоснежными тонкими руками, и, не глядя, ответит на привет. Но большей частью я видел ее за шитьем: она шила на сторону. Когда я узнал ее, ей было лет 18. Красоты более совершенной и более нежной я не встречал с тех пор. Она была среднего роста, тонка и стройна; ее чудное лицо, карие глаза и роскошные каштановые волосы, – и все движения, взгляд и голос были так обаятельны и кротки, что даже мой слепой дед был как бы влюблен в нее. Потом дед переехал в другую улицу, но знакомство не оборвалось; только я с тех пор уже редко видал Мирель.

Я знал от деда, что вопрос ее судьбы сильно сокрушал ее родителей. Ей минуло уже 20 лет, – возраст для еврейской девушки критический, – и приданого за нею было только то, что она скопила шитьем. Я заставал жену деда в таинственном перешептывании с худой, остроносой свахой. Потом я узнал, что жених найден и Мирель просватана. Этого жениха, Мордку, приказчика из бакалейной лавки, я видел у деда. Его лицо выказывало упрямство и тупость. Было решено, что молодые будут первое время жить на хлебах у Кисиля, внося свою часть, Мордка оставит лавку и на приданые деньги займется скупкой и перепродажей чернослива и орехов. Перед свадьбой Кисиль с женою перебрались в сени, а большая комната была отдана молодым. Мордка сделался перекупщиком: до зари выходил на заставу и скупал у молдаван, везших в город свои продукты, несколько мешков чернослива или десяток лубяных коробов винограда. Позже осенью он съездил, по совету тестя, в уезд, в то место, где раньше жил последний, – и вернулся оттуда воспламененный: там можно было купить необыкновенно выгодно партию орехов, – он сторговался, и приехал за деньгами: ему недостает 25 рублей, недели на две, пока он привезет, вымоет и продаст орехи. И дед устроил это дело; он с оживлением рассказывал мне, что при его посредничестве Герш-Лейб ссудил эти 25 рублей под расписку Кисиля и Мордки за два рубля на две недели, и что Мордка уже уехал с деньгами.

На той покупке Мордка действительно нажил, и тотчас расширил свою коммерцию. Договор с Герш-Лейбом он продлил, и первое время аккуратно выплачивал ему проценты. К зиме он открыл лавочку в верхней части города, переехал туда, посадил Мирель за прилавок, а сам стал промышлять на базаре. Но лавочка не оправдала его надежд, он перестал платить Герш-Лейбу и на требования отвечал, что денег нет, а отдаст, когда будут. Герш-Лейб ходил более понурый, чем когда-либо, часы, молча, в сокрушении, просиживал у деда и, кажется, еще больше сгорбился. Сам Кисиль осуждал поведение Мордки. Дед горячо принял к сердцу горе Герш-Лейба и решил вмешаться. Было условлено, что когда Мордка придет к тестю, – он теперь редко приходил, – Кисиль пришлет за дедом. Я как раз сидел у деда, – дело было в субботу под вечер, – когда стремглав вбежал мальчуган и выкрикнул: «Реб Кисиль велел сказать вам, чтобы вы пришли». Дед, бледный, заторопился, оделся тепло, и я повел его. Там за круглым столом сидели Кисиль, его жена, Мордка и какой-то старый еврей, верно гость. Дед молчал всю дорогу, но его рука дрожала в моей руке. Произнеся приветствие, он выпустил мою руку и, стоя, спросил: «Где Мордка?» – на что Мордка преувеличенно-громко и, мне показалось, насмешливо ответствовал: «Добрая суббота вам, реб Шмиль». Кисиль, встав с места, взял руку деда и положил ее на спинку свободного стула; дед сел, и глядя слепыми глазами в ту сторону, где сидел Мордка, гневно спросил – как он смеет, молокосос, грабить бедного старика? Мордка отвечал с наглым спокойствием: когда будут деньги, отдаст; разве без этих денег Герш-Лейб не может достроить дома, или ему надо платить по векселю? Дед разразился гневом, как вдруг в комнату незаметно вошел Герш-Лейб; придя к деду и узнав о том, что происходит, он поспешил сюда. Услыхав его привет, дед умолк, и все молчали. Старик был видимо сильно возбужден. Он сел на стул у окна и заговорил; я в первый раз слышал из его уст такую длинную и связную речь. Предо мною в памяти так ярко стоит его порозовевшее и напряженное лицо, что, кажется, я слышу его слова. «Спрашиваю вас, евреи, – где справедливость? Я три года живу на чужбине, вдали от жены и детей, без угла, как собака. У меня ломят ноги, я едва сижу, а я каждый день хожу десять верст, чтобы заработать тридцать копеек. У меня ограбить двадцать пять рублей? Что скажет Бог? У меня дома дочь-вдова с тремя маленькими детьми и дочь-девушка, которую надо выдать замуж. Мы погорели, у нас сгорела корова, а мы всю неделю кроме субботы жили молочной пищей. Тогда я пустился на чужую сторону; думал, Бог мне поможет, выдам дочь замуж и куплю корову. Кому хочется умереть на чужбине? Вдруг приходит человек, которому я не сделал зла, и берет себе мои 25 рублей. Разве я прошу твоего? Отдай мне мои деньги, и я ничего не буду иметь против тебя». – Сгусток тьмы ярко вспыхнул, и осветил себя. Я глубоко страдал за него.

В тот вечер Мордка обязался выплачивать долг по частям, и действительно выплатил его еженедельными взносами. Недолго спустя дед рассказал мне, что Герш-Лейб получил из дому письмо с известием о смерти своей жены. Перед Пасхой он уехал домой и месяца через два вернулся, выдав замуж дочь и купив старшей корову. У нас он зажил по-прежнему. Я заметил в нем только две перемены: у него явился новый кафтан, сшитый, конечно, к свадьбе дочери, и он надевал его по субботам; и еще, он стал выпивать перед обедом небольшую рюмку водки, для чего держал в шкапчике у деда сороковку. По-прежнему разносил по утрам бублики и пляцки, обедал у деда, водил его в молельню, ночевал в сенях молельни и исполнял поручения за несколько копеек, все такой же маленький, горбатый и сухой, еще года три, до своей болезни. У нас он и умер на койке еврейской больницы.

Я скоро забыл его и вспомнил лишь долго спустя, зато навсегда. Он был такой темный и холодный, – почему же воспоминание о нем неразлучно со мной, точно он был мне милым братом? За все годы в нашем городе он не сблизился ни с одним человеком. Он ходил по тротуарам, где играли дети, – и проходил угрюмо, не видя их; входил во дворы, – а у многих дверей стройные олеандры в зеленых кадках цвели ярко-розовыми цветами, – он их не видел и не обонял их миндального запаха. Он знал солнце только по палящему зною и быстрые южные ливни – только по струям воды, лившимся сверху, и бурным потокам на улицах. В моей личной жизни нет ничего, память о чем была бы мне так тепла, как память о нем и двух-трех подобных ему. За ними теснятся тьмы незнаемых мною таких же, как они, прежде живших и теперь живых. Я сам родился во тьме, – могу ли забыть моих братьев, навеки рабов?

* * *

Публикуется по: Гершензон М. Солнце над мглою. (Афоризмы) // Записки мечтателей. 1922. № 5. С. 90–107.

Человек, пожелавший счастья

I

Все серьезные пьесы Шекспира задуманы по одному плану. Он как бы говорит нам: «За видимым многообразием чувств, обуревающих волю, действуют немногие основные влечения; они-то во все времена определяют жизнь человека. Я беру одну из таких типических страстей, правда, в большом размере, чтобы вам виднее было – даю ей перейти из скрытого состояния в явное и войти в мир. Она вызывает взрыв в окружающей среде; жизнь всем своим составом реагирует на нее. Я показываю, как проходит это событие и чем кончается». Разумеется, как художник, он не чертит схем, а рисует широкие и сочные картины, но так, чтобы сквозь сложный узор событий четко проступала роковая логика драмы. Он изображает закономерное развертывание тех вечных былей, потому что каждой из них, по его мысли, взаимодействием данного влечения с миром предначертан урочный путь. Наше дело, разочтя масштаб, узнавать в Макбете, Отелло, Гамлете себя, в гигантских вещах – ежедневность.

Макбет – не только шотландец и шотландский король XI века: это каждый человек, ищущий счастья, – а кто не ищет его? Искание счастья – вечная быль человеческой жизни; Шекспир рассказывает, как во все времена с неизменной последовательностью протекает эта попытка, как она зарождается, проходит свой роковой путь, и к чему приводит.

Активно искать счастия значит желать своевольно улучшить свое положение в мире; так Макбет хочет из танов стать королем. Но улучшить свое положение в мире, не улучшая ни мира, ни самого себя, значит только механически передвинуть вещи по отношению к себе; таков точный смысл слов: «желать счастия». Может ли удаться такая попытка?

Первое условие ее, по самому смыслу задачи, – остановить неудержимое движение как окружающего мира, так и свое собственное, потому что только неподвижные вещи могут быть надолго перемещены в определенном отношении, – а желание счастья непременно включает в себя идею бесконечной длительности. На короткое время можно переместить и внутренно-движимые вещи, но в силу своего самочинного движения они ежеминутно грозят передвинуться. Итак, ради прочного счастия надо остановить движение в мире и в самом себе. Но жизнь есть неустанное движение; значит, надо убить и мир, и себя: вот непременное условие счастья.

Макбет, задумавший сесть на шотландский престол, и вор, стоящий ночью пред витриной ювелира, – оба мыслят одно: надо совершить всего один поступок, устранить механическую преграду – там Дункана, здесь стекло, – и вещи переместятся в желанном отношении: я воссяду на престол, или драгоценности окажутся у меня в кармане. Казалось бы, простая задача. Да, если бы тем и кончилось! взять один грех на душу и один раз рискнуть – куда ни шло! – Но Макбет понимает, что однократным поступком дело не ограничится: поступок, войдя в мир, вызовет в нем бурю ответных движений.

Удар, один удар! Будь в нем все дело,

Я не замедлил бы. Умчи с собою

Он все следы, подай залог успеха,

Будь он один начало и конец,

Хоть только здесь, на отмели времен, —

За вечность мне перелететь не трудно.

Но суд свершается над нами здесь:

Едва урок кровавый дан, обратно

Он на главу учителя падет.

Есть суд и здесь: рукою беспристрастной

Подносит нам он чашу с нашим ядом.

«Вопль убийства прогремит проклятье, как трубы ангелов, промчится вихрем над землей; убийство выжжет слезы из очей народа»; то есть оно повлечет за собою не покой обеспеченного владения, – наоборот: мир ответит тысячью страстных движений на единый удар кинжала. И в минуту после убийства Макбет совершенно правильно определяет положение, созданное его поступком; ему слышится под сводами замка несмолкаемый вопль

Не спите больше!

Макбет зарезал сон, невинный сон!

… за то отныне

Не будет спать его убийца Макбет!

Он разбудил мир к безудержной реакции, – теперь мир долго не уснет и ему самому не даст покоя.

А ему нужна как раз неподвижность вещей, которая одна может упрочить его новое владение. Что пользы захватить престол? – «стать тем, чем я стал, ничего не значит: надо быть им безопасно». Но на земле нет ничего прочного, ибо все неустанно движется. Горе тому, кто ищет прочности! Ставка на неподвижность вещей – верный проигрыш: Макбет неминуемо погибнет.

Оттого с самой минуты своего воцарения Макбет – во власти страха, потому что страх – не что иное, как пугливое предвидение неведомых движений в мире. Его первый страх – пред Банко. В Банко с неукротимым мужеством соединен холодный ум: что, если эти силы двинутся? Но вот Банко убит, – и новый страх терзает Макбета: сын Банко уцелел. И так идет все дальше. Он убийствами гасит или предупреждает в мире одно движение за другим, но каждое убийство вызывает десятки и сотни все более бурных движений. Он обречен ежеминутно снова убивать мир, – а он, наперекор своему сознанию, смутно надеялся, что достаточно раз убить его, чтобы он уже не ожил. В своем ослеплении он мнит каждый свой страх последним: «я болен только этой опасностью; устранить ее – и я навсегда здоров», и после каждого убийства действительно чувствует себя на миг здоровым. Неисчерпаемая задача: надо каждую минуту начинать все сызнова.

Змею рассекли мы, но не убили.

Она срастется – и опять жива,

И мы опять должны в бессильной злобе

Дрожать за жизнь.

Постепенно его страх естественно ширится и становится универсальным; все страшно, потому что всюду шевелятся тайные силы. Он не узнает себя: что сталось с ним? Каждый шум его пугает! Он всюду держит шпионов, нагромождает злодейство на злодейство, заливает Шотландию кровью, все еще безумно надеясь «злом начатое – упрочить злом». Упрочить – вот его цель; «чтобы я мог сказать бледноликому страху: «ты лжешь»; чтобы я мог спокойно спать на зло громам небесным». Его цель – прочность на троне, покой, то есть неподвижность вещей; все его действия направлены к покою, но чем нетерпеливее, чем порывистее его действия, тем бурнее ответные движения мира, то есть все менее возможен покой; он осужден создавать как раз противоположное тому, чего ищет. Минутами он и его сообщница прозревают: то, чего они всего более жаждут, – покой, – на земле недостижимо; и так логически последовательно, что оба они в эти минуты завидуют мертвым: мертвый не зависит от движений мира и потому не знает страха. Леди Макбет с недоумением спрашивает:

Где ж тот покой, венец желаний жарких?

Не лучше ли в могиле тихо спать,

Чем жить среди души волнений жалких?

И Макбет, хотя и упорствуя в своем безумии, повторяет слова жены:

Скорей погибнет

Союз вещей и дрогнут оба мира,

Чем нам наш хлеб придется есть со страхом

И спать во тьме под гнетом мрачных снов,

Гостей полуночи! С убитым нами,

Купившим мир ценой своей короны,

Спать легче, чем страдать в душевной пытке,

Среди мучений злых и без конца.

Дункан в своей могиле; безмятежно,

Спокойно спит он после бури жизни.

Измена, ты взяла свое! Теперь

Ни нож, ни яд, ни брат, ни чужеземец

Не посягнут уж на него.

Мир необозримо велик и сложен, и все, что в нем есть, беспрестанно движется. Один, своими силами, Макбет не справится с ним; он принужден искать помощи других людей. Для этого он должен наполовину убивать их, превращая в орудия; он только и делает, что убивает – либо совсем, как Дункана и Банко, либо частично, лишая воли. Но малейшая искра жизни, по необходимости оставленная им в людях для исполнения, есть движущая сила; в них продолжается хотя и приглушенное, внутреннее движение; они ненадежны, они непременно изменят ему. Оттого его гибель еще ускоряется.

II

Каждое личное действие, внедряясь окрест, восприятием изменяет среду, так что направление и сила ее непрестанных движений после восприятия – иные, нежели были до восприятия. Но это лишь половина дела: личное действие возвращается глубоко интимным восприятием и на самую личность совершившего действие, и органически изменяет ее. Если невозможно заранее предусмотреть внешний, механический эффект поступка, то еще менее может человек предвидеть, какой ряд ответных движений возникнет в нем самом. Начальный поступок вызывает реакцию мира, эта первая внешняя реакция побуждает личность к дальнейшему, усиленному воздействию, на которое мир в свою очередь отвечает более страстным отпором, и так в раз данном направлении идет борьба личности и среды, разгораясь, до конечной победы. И так как наступающей стороною является личность, то изменения, которые в непрерывной геометрической прогрессии совершаются в ней самой, наиболее определяют ход борьбы. Макбет убийством Дункана разбудил к неукротимой ярости не только мир, но также – и это для него всего опаснее – свою собственную неведомую ему душу.

Шекспир именно с этой точки зрения раздвоил своего героя на Макбета и леди Макбет; оттого она не имеет в пьесе собственного имени. Он и она – разновидность одного явления – воли к счастию, то есть своевольного замысла механически передвинуть вещи по отношению к себе: он олицетворяет преимущественно активное, она – преимущественно пассивное начало этой воли и попытки. Однако в каждом из них совмещаются оба начала, и потому каждый – полная личность.

Леди Макбет от природы не более жестока, чем ее муж; но как женщина, она мало действовала вовне и потому не знает по опыту ни объективной, ни субъективной опасности всякого внедрения. Оттого она легкомысленно скора на решение: убить, так убить, – точно мир, и ее муж, и она сама останутся после убийства теми же, как и раньше. Ее неопытную наивность не рассеивает и совершенное убийство Дункана. Надо убить еще и Банко и его сына? ну и что ж! разве они бессмертны? Она немного удивлена: в мире что-то движется – что это? – и эти движения опасны, они не дают установиться покою! Но это – вовне; внутри себя она все еще ничего не чувствует; ни убийство Банко, ни вид потрясенного этим убийством мужа еще не пугают ее. Но тут она надолго исчезает со сцены. За это время костер, зажженный ею и ее мужем в стенах замка, разливается кипящим морем пожара по всей Шотландии и огненными языками лижет небо. Шекспир не рассказывает, как жила это время леди Макбет, но нам нетрудно заполнить пробел. Пока Макбет кипит во внешней борьбе, – она в вынужденной праздности предоставлена самой себе; и понемногу среди внешней тишины ей становятся внятны те движения ее собственной души, которые помимо ее сознания начались, конечно, тотчас после первых поступков; и чем наивнее она действовала тогда, чем менее предвидела возможность перемены в самой себе, тем стремительнее поглощает ее теперь внутренний водоворот. Когда она снова и последний раз появляется на подмостках, мы видим ее преображенною. Внешний мир больше не существует для нее: она вся во власти своей души. Она бродит спящая с открытыми глазами, потому что в самом деле она спит наружу, но больше никогда не уснет внутрь себя. Она силится стереть следы Дункановой крови со своих рук, ропщет и стонет о сделанном ею. Больше нечего рассказывать о ней. Мы узнаем только, что она в конце концов наложила на себя руки, не вынеся душевной пытки; другого исхода ей и не было.

Напротив, Макбет вначале труслив. У него есть опыт, он знает и внешнюю, и внутреннюю детонацию всякого внедрения, боится и последствий замышляемого им убийства, и собственной совести. И точно, убиение Дункана глубоко потрясает его. Но медлить нельзя; для того, чтобы не пропал даром первый поступок, надо закрепить его вторым; он посылает убить Банко. Это второе преступление взрывает самую глубину его души; внутреннее движение разражается в нем с такой силой, что на мгновение он вовсе забывает внешний мир; своим поведением на празднестве пред многочисленными гостями, когда в галлюцинации ему предстает окровавленная тень Банко, он едва не разрушает все, что создал с таким трудом. И здесь-то совершается решительный перелом в его душе, символически представленный явлением Гекаты.

В Макбете, как во всяком человеке, есть образ совершенства, сказывающийся предостережениями и угрызениями совести. До сих пор, то есть в первой половине пьесы, он нарушал свой образ совершенства, зная, что нарушает его, и мучаясь тем. Он не властен остановить движение в себе: нарушенный образ совершенства больно жжет его, и апогей этой внутренней реакции – явление тени Банко на пире. Тень Банко – не враг вовне: с таким можно бороться; Макбет говорит ей: «Явись мне русским медведем, носорогом или тигром, прими любой вид, только не этот, – мои крепкие нервы никогда не дрогнут». Тень Банко – враг внутри, от которого нет спасения. Макбет потрясен: это явление его духа показало ему, что главная его преграда – не вне его, а в нем самом. Он с самого начала твердо знал, что для прочности успеха ему необходимо остановить движение в мире; теперь он узнал, что еще несравненно важнее для него – прекратить всякое движение в себе самом, и потому решает повести свирепую войну против своего образа совершенства, окончательно заглушить его в себе. И вот, явлением Гекаты пьеса делится на две части. Мысль пьесы выражена в первых же строках ее, в лозунге ведьм: Fair is foul, and foul is fair[17]. Вот противоестественное в человеке: считать прекрасное и безобразное равноценными, то есть не стремиться к лучшему, к должному. Геката и есть символ нравственного безразличия. Она говорит ведьмам: до сих пор Макбет нарушал свой образ совершенства нехотя, ради своей выгоды; теперь он будет нарушать его охотно и привычно, из любви к злу, а не к себе.

Этот перелом в сознании Макбета неизбежен. Вся тяжесть борьбы с миром пала на него, – а для успеха в этой борьбе ему нужно сосредоточить всю свою решимость наружу, следовательно, сохранить цельность воли, неподвижность своей души. Теперь он вслух дает зарок: отныне никаких колебаний в деле зла, никакого торга с моим образом совершенства; первенцы моего сердца будут и первенцами моей руки. И потому он отныне не знает страха: кто не слышит движений в себе, тот не умеет чувствовать их реальность и вне себя, и безумно презирает движения мира. Геката верно предсказывает ему бесстрашие; и она также верно предсказывает, что именно бесстрашие, то есть слабое предвидение и слабое чувствование мировых движений, погубит Макбета, ибо «security», уверенность, – главный враг смертных.

В драме Шекспира есть черты, как бы молниями освещающие ее смысл. Такова эта: Макбет своим первым поступком убил сон мира и свой; и вот, леди Макбет больше не спит внутрь себя, потому что ее душа разбужена к неистовому движению, – но спит наружу, где ей нет работы; сам же Макбет не спит наружу; жена говорит ему: «Ты лишен отрады всего живущего – сна». Ему нельзя спать наружу, потому что он борется со всем миром.

Но Макбет ошибается: образ совершенства – самое живучее, что есть в человеке. Ему, конечно, не остановить движений своей души. Напротив, заглушённые, загнанные под спуд сознания, они разъярятся как пар под гнетом, и неминуемо взорвут его. Отсюда драма стремительно идет к развязке. Внедрениями своей все пламеннее разъяряемой воли Макбет вызывает кругом такое бурное движение, что мир выбрасывает наружу самые причудливые свои неожиданности. Ими он как бы смеется Макбету в лицо: ты захотел уверенности, security? – уж какая тут уверенность, когда в жизни возможно не только все, что уже видали люди, но и самое невероятное, небывалое: человек не рожденный, или идущий лес! И с этой страшной силою борется человек, затормозивший в себе механизм духа и тем исказивший его нормальную деятельность: безумец. Шекспир гениально изображает закономерность Макбетова безумия. Только презри свой образ совершенства, признай, что fair is foul, and foul is fair, что должное – химера, а реально только насущное, – и ты безвольный раб злого начала. Оттого Макбет после перелома более не умеет координировать свои движения: он бьет кругом вслепую, его злодеяния бесцельны, как, например, убийство жены и детей Макдуфа; он – точно обезумевший кабан: стихийное неистовство кровавых внедрений. И дальше: кто перестает слышать в себе движение к совершенству, тот едва ощущает его и в мире; тогда жизнь теряет для него свои краски, свой вкус и интерес; он видит в смене явлений не увлекательное их нарастание все вверх и выше, а бессмысленное и скучное повторение, и все вещи становятся для него безразличными. Оттого Макбет под конец равнодушно слушает весть о смерти жены, раньше горячо любимой им, и оттого же он под конец впадает в глубокий пессимизм: «Жизнь – не более, как проходящая тень, жалкий актер, который поважничает и побеснуется свой час на подмостках, и затем более не слышен, сказка, рассказываемая глупцом, полная шума и неистовства и не имеющая никакого смысла». Таков источник всякого пессимизма. В конце концов Макбет, как и его жена, взорван изнутри; но их гибель различна: она взрывается в одиночестве, и потому гибнет быстрее и от собственной руки, он – в продолжающейся борьбе с миром, и потому немного позже и от внешней силы, словно испорченный механизм, который еще несколько минут движется по инерции.

III

Пьеса Шекспира – самый точный и беспристрастный протокол судебного следствия. И вот, чудится широкое поле. На судейском кресле – туманное видение, Дева из Саиса, на скамье подсудимых – окровавленная тень Макбета, вокруг – несметный сонм, вся земная тварь. То суд над человеком, пожелавшим счастия. Шекспир прочитал протокол следствия; вперед выступает человек и говорит: «Приговор над Макбетом был неправ, прежде всего потому, что Ты сама вовлекла его в преступление. Разве своевольно было его желание? Вы слышали: он возмечтал о престоле после своих необыкновенных подвигов, которые ему самому показали его силу. Он ощутил в себе способность лучшего бытия; если человек не поврежден в уме, то всякое желание, возникающее в нем, основано на его тайном и уверенном знании о своей силе и о том, что по праву принадлежит ему: «Я есмь не то, что есмь сейчас; подлинно я – другой; мне следует гораздо больше, чем я имею». И разве он пожелал дурного? Его мечта о престоле была мечтою о божеском совершенстве; он искал не царского венца, а высшей формы бытия – того живого покоя, когда бы мог, беспрепятственно внедряясь, все воспринимать, насколько то доступно человеку. Но вы все свидетели: это стремление вложено в нас Ею самою; оно есть стремление всякого живого существа, самая пружина его существования. Макбет виновен только в нетерпении, но разве торопливость в благом деле не должна быть прощена? Он был лучше нас, потому что любил Бога до того, что не хотел жить иначе, как в Боге. Поэтому не осуждайте его, но, опустив глаза, пройдите мимо: его место свято. Свято всякое искание личного счастья и беззаконно только своим нетерпением. Мы все – Ее дети, знаем в себе царскую кровь, и оттого домогаемся царского венца – счастья; мы все – Макбеты: виновны ли мы?»

Тогда среди напряженной тишины раздался голос Владычицы: «Двух преступлений я не должна терпеть: нерадения и нетерпения, ибо моя жизнь – ваша жизнь – есть неустанное и уравновешенное движение, в целом тот живой покой, которого вы жаждете каждый для себя в отдельности. Он захотел до времени передвинуть вещи в отношении себя и так упрочить; он захотел ради себя одного остановить все движение мира; но если бы эта попытка удалась ему или какому-либо другому созданию хоть на миг, – жизнь в то же мгновение угасла бы навек; планеты сорвались бы со своих орбит и всякое дыхание задохнулось бы. Поэтому самый замысел его был преступен. Один отдельно никто из вас не должен стать Богом. Он был один из моих любимых детей, я одарила его больше многих; увы! он обратил во зло мои дары и погиб по своей вине. Не я казнила его, но торопливостью он испортил в себе машину бытия и стал тем до срока помехою для вас, а для меня негодным. Вы все повинны в торопливости, и больше всех человек; оттого на всех вас – смерть».

Суд кончился, и вся тварь разбрелась по своим местам – в пустыни, леса и степи. Только человек уже в сумерках вечера, стряхнув раздумье, пошел с просветленным лицом в свое жилище и рассказал своим детям историю Макбета, завещав им из рода в род передавать память его преступления и наказания.

* * *

Публикуется по: М. Гершензон. Человек, пожелавший счастья // Северные дни. Сб. II. М., 1922. С. 95–105.

Нагорная проповедь[18]{224}

Точно все человечество, как один человек, в минуту озарения выразило свою жизненную задачу словами Эпикура: «Чего я хочу? – Познать себя в отношении к естественному порядку вещей и подчиниться ему»[19]. В каждом дыхании и каждом действии человек ощущает единство и круговую связь мироздания; значит, есть общий мировой закон и есть соподчиненный ему закон человеческого существования. И так как всякое уклонение от закона неумолимо карается страданием, то для человека нет ничего важнее, как узнать свой родовой закон в составе общего мирового закона. Надо научиться жить космически правильно, не нарушая непреложных велений мира и не тормозя их исполнения, за что он так больно бьет. Закон – во мне, он действует чрез какие-то из влечений, обуревающих меня, но он не открыт разуму.

От первых проблесков сознания человечество неустанно искало решить эту задачу. Вот почему не было народа без религии и нет религии без морали. Всякая религия предлагает мирообъяснительную гипотезу; она говорит людям: «Вот, я открываю вам мировой закон и в его составе частный закон человеческий». Основатель религии высказывает не свое пожелание, но свое постижение подлинно сущего. Завет о любви к ближнему есть не повеление, а сообщение; он изъясняет, что любовь к ближним есть природный закон человеческого духа, так что, следуя ему, человек живет согласно естественному порядку вещей, а нарушая его, идет вразрез с законом мира. Таковы все религии. Их заповеди – не что иное, как частные выводы о человеке из основного положения, определяющего закон мировой жизни.

Надо понять и твердо помнить, что искомая космически человеческая норма есть по существу норма поведения. Непосредственно миру нет никакого дела до человеческой души: для него важны только действия, совершаемые человеком, другими словами – его телесные движения.

Все существующее – как живая кишащая ткань без начала и конца, сплошная непрерывность сцеплений, где каждая петля, словно зубчатое колесо, входит зубцами в смежные с ним, движет их и без остановки движимо ими. Ни одно колесо не есть начально-движущее, но всеобщее движение движет каждое. Род есть условное единство, большая мировая петля; но всякое единство составлено из меньших единств-петель, и меньшее – еще из меньших: все живые ячейки, кипящие самобытною жизнью, и каждая ячейка – зубчатое колесо, движущее и движимое в своем единстве. Сверху до дна образ бытия тожествен: род – микрокосм, и особь – микрокосм, и каждый атом в особи – тоже. Живая петля– ячейка движется двояко – вокруг своей оси и вверх к неведомой цели, – поддерживает, то есть повторяет, свое бытие, и вместе медленно преображает себя к совершенству; так в спиральном восхождении петель вечно ткет себя и расцветает вселенская ткань. Мельчайшие петли взаимно движут друг друга зубцами вокруг и вверх; их сцепление образует малые единства, также взаимно движущие друг друга вокруг и вверх; и все большие единства движут друг друга; и, наконец, спиральное движение высших единств есть единый восходящий круговорот мироздания. Малейший изъян, минутная остановка в одном узле – и смежные колеса остановились бы, а с ними дальнейшие. Но нет изъянов и остановок, все существующее необходимо и всякий род возник на нужном месте для специальной задачи.

Или можно уподобить мир идеальной фабрике. Мириады рабочих снуют по всем направлениям или стоят у станков и трудятся. Они все разделены на артели по специальностям, и каждая артель – на меньшие, и так без конца, и каждый в составе своей артели исполняет ее специальное назначение. Здесь рабочий – не раб, но свободный наследственный участник. Здесь стремление каждого – не только поддерживать, но и по силе улучшать производство; каждый одушевлен творческой страстью. Кто наследственно приставлен смазывать малейший винт, тот усердно всю жизнь смазывает свой винт и ревностно силится улучшить свою работу; и малейшее улучшение, достигнутое одним, наследственно передается всей его малой артели, артель на йоту меняет свой вид, и меняется ее совокупная деятельность, а вместе с тем тотчас должны измениться вид и деятельность объемлющей ее большей артели и смежных. Так каждый на своем месте в творческих усилиях передвигает вверх весь иерархический строй. Нарастание индивидуальных совершенствований создает новые нужды и для них – новые артели, или упраздняет прежние. Трудится каждая былинка в поле, трудится инфузория, клоп, клещ и тарантул; их виды исчезают, сменяясь высшими; трудится человек, и людские поколения сменяют друг друга в спиральном восхождении, рушатся царства и взникают другие; роятся живые петли в концентрических кругах-единствах – в личностях, видах и родах, медленно и неустанно расцветает в своих живых петлях сама себя ткущая жизнь. Всюду формы – и нет границ между формами, всюду специализация – и всякая специальность нечувствительно переходит в соседнюю. Клоп – род, единство, мировая петля; без надобности не тронь ползущего! Он труженик мира, только его специальность тебе неизвестна. Так же, как ты, только не зная о том, он изо всех сил старается улучшить свой труд и совершенствует свои рабочие органы, чтобы ускорить всеобщее дело.

В этой мировой ткани норма всякого создания есть норма его спирально-кругового движения, то есть норма поведения. Человечество – такое же единство-петля, как и всякий другой вид, но захват его зубцов несравненно обширнее и движение его несравненно действеннее всех остальных. Поэтому его поведение всего более способно, по крайней мере здесь, на земле, ускорять или задерживать мировой процесс. Ничто так не важно для мирового дела, как соблюдение человеком в его деятельности единого верховного закона, и ничто так не важно, как это, для самого человека, потому что, как сказано, мир больно бьет за отступление от своего закона[20].

Камень и железо живут согласно естественному порядку, потому что он непосредственно действует в их физико-химическом строе. Непогрешимо живет растение, потому что его специальный закон вложен в его физиологию. Космически правильно живет и животное: в нем, одушевленном, телесные движения предопределяются состояниями его духа – и мир непосредственно регулирует его духовную жизнь инстинктом. В человеке, кроме физико-химического состава, физиологии и безотчетных душевных влечений, есть еще четвертый орган власти, центральный механизм духа, властный иерархически над теми тремя, – сознание. Уже физиология подвержена ошибкам, еще чаще заблуждается инстинкт; сознание же, хотя и регулируется безотчетными движениями духа, но регулируется не принудительно, и потому наиболее способно ошибаться. Наоборот, оно в значительной мере управляет безотчетными движениями души и чрез них, направляя их верно или неверно, определяет деятельность низших инстанций – физиологии и структуры, то есть поведение особи, в котором одном заинтересован мир. Следовательно, в последнем счете всего важнее найти норму космически правильной деятельности сознания.

Такова задача в ее окончательном виде, и так именно пытались решать ее все религии. Человек не властен погасить в себе сознание. Оно – оттуда же, откуда вся жизнь; оно так же закономерно развилось в человеке, как из физико-химической структуры развилась в растении его физиология, из физиологии в животном – его инстинкт. Сознание не настроено космически непогрешимо; между тем оно организует духовные движения и тем дает перевес силы. Оно должно научиться космически должному; тогда, в пределе, организованное сознанием служение человека миру будет не только несравненно действенно в добре и зле, каково оно уже теперь, но будет космически правильнее и могущественнее, нежели служение какой-либо другой твари.

Дух человеческий можно мыслить трехъярусным. В глубине мощным пластом, как ил в море, залегло бессознательное, мировая воля в человеке – физиологическая духовность. Безотчетное сознание – это накопленный и слежавшийся опыт предков, принудительно наследуемый личностью, – древнее дочеловеческое и человеческое знание. Здесь в непроницаемой тьме кишат бессмертные страшные хотения и мысли, с глазами только наружу, но не внутрь себя. Отсюда властные влечения восходят вверх и, преображаясь в личности, образуют ее духовный строй. Отсюда в душевных бурях вырываются наверх и мгновенно овладевают волей исчадия тьмы – чудовище, жаждущее крови, или лучезарный ангел, единородный ему, – и испепеляют личность. И сюда непрерывно падают сверху твердые частицы личного опыта, как в море вечным тихим дождем ниспадают на дно микроскопические раковины отживших инфузорий.

Средний слой – Я, личность. Здесь роятся недоказуемые уверенности и безотчетные знания: «так я вижу мир, и ничто не убедит меня в противном». Это знание слагается в человеке помимо его воли; это знание – он сам, как единственный. Оно неискоренимо в нем, потому что коренится в бессознательном, и оно дорого ему, потому что олицетворяет его. Личность есть состав своеобразных усмотрений, уверенностей и хотений; конкретные желания и оценки человека – как бы ложноножки, высылаемые этой сердцевиною.

Наверху, на поверхности, струится и яснеет самосознание. Этот поток обоюдозрячих мыслей сверху, в своей логической ткани, прозрачен, а в глубине, где он переходит в сердечную уверенность, темен. Здесь далеко не все лично; здесь смешаны идеи и влечения, из глубины взошедшие в сознание, и чужеродные, занесенные извне.

Таковы три яруса духа. В глубине бессознательного – творческий жар, наверху – холод; только в сердцевине, в личности, жизненная теплота. Изучать темный состав бессознательного – значит изучать человека вообще и отчасти народность; узнать состав сознательных мнений значит узнать общество и время; личность же может быть познана только в ее личных полусознательных верованиях и побуждениях.

Каждый человек носит в себе план своего назначения и количество телесных энергий и духовной силы, отпущенное ему в нужном для его призвания размере. Но его призвание – тайна для него, и духовная сила в нем находится в скрытом состоянии, как жизненность – в спорах и семенах. Всеобщее движение мира непосредственно приводит в движение глубинный механизм духа и отсюда передается личности, пробуждая соответственную часть ее духовной силы к действенному проявлению чрез тело. Жизнь человека была бы космически правильна, если бы всеобщее движение мира беспрепятственно передавалось в нем чрез бессознательные влечения в личную волю и дальше. Но этого нет. Уже при самом переходе из бессознательного в личность поток движения обычно застаивается как бы в водоворотах – в страстях. Это один вид остановок, но есть и другой. Сознание не причастно духовной энергии, оно работает только над разбуженной уже кинетической энергией личности, организуя ее. Догмат, принцип, идея суть организованные сознанием, скрепленные цементом аналогии и окаменевшие личные пристрастия, замершие личные водовороты, мертвые точки единого мирового движения. Они хуже страстей, потому что страсть – все же движение, хотя и прикрепленное к месту, здесь же движения вовсе нет, но мертвый покой, ужас и пагуба всякой жизни.

Верховный закон жизни требует одного: не закрепляй! не тормози движения! Все существующее покорно этому закону; непокорно ему – тормозит движение, закрепляя его в частях, – только сознание человека. Таков смысл Нагорной проповеди: сообщение о верховном мировом законе применительно к человеческому сознанию[21]. Законодательство, какое бы ни было, бывает двух родов. Запретительный закон всегда дурен, потому что он убивает зародыши, – а зародыши жизни всегда ценны, даже когда мы не узнаем в них добра; он статичен, парализует силы. Напротив, положительный закон – благо, потому что он отпирает, а не запирает дверь, дает толчок движению и не предрешает его предела. Нагорная проповедь – сообщение и положительный закон.

Но удивительно, как до сих пор не видят, что в заповедях блаженства, кроме выраженного положительного смысла, есть и невыраженный отрицательный смысл, столь же ясный. В них определены разнообразными признаками все те, которые войдут в царство небесное; но это разнообразие – только внешнее; если пристально всмотреться, становится ясным, что здесь перечислены частные проявления одного основного признака, то есть различные типы одной категории людей. Эта категория полностью очерчена в первой же строке: «блаженны нищие духом»[22]. Есть люди, по природе или в силу опыта и размышления внутренно смиренные, то есть не притязающие на знание мировых тайн. Это те, которые молятся: «Верую, Господи, – помоги моему неверию» и «научи меня путям твоим», то есть знаю, что есть разумность в ходе мировых дел, но не постигаю ее, есть должное для меня, но тщетно ищу его; не те, которые не знают: эти еще не поднялись над животным уровнем, – но те, которые сознают, что не знают. Вот основной и объективный признак. Остальные определения рисуют либо субъективные следствия, либо внешние проявления этого основного признака. Кто подлинно нищ духом, тот страстно алчет правды, ибо трудно жить без ограниченного и устойчивого знания; тот плачет, ибо ему нечем утешиться в его земных страданиях; он кроток, милостив, миротворен вовне, ибо ему не из чего быть нетерпимым, – напротив, сам чувствуя себя беспомощным, он и ближних своих жалеет за их беспомощность; и он гоним за свою правду, которая есть не догматическая правда, а исповедание своей духовной нищеты – полного незнания правды. – Этой-то категории людей молча противопоставлена другая, противоположная ей в том основном ее признаке: люди, уверенные в своем, ошибочном, конечно, знании и надменные им.

Какая нежная пощада к осужденным сквозит в этом умолчании о них! Но оно совершенно прозрачно. Сказано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное». Значит, богатые духовно, те, у которых в сознании много незыблемых истин – догматической веры, нравственных принципов, гражданских убеждений, – не войдут в царство небесное. Сказано: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Значит, те, кто здесь живет легко и весело, потому что прочно, там не найдут никаких приятностей; их жизнь будет безвкусна и скучна. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», – а гордые, полные самосознания, будут исключены из наследства. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», – а сытые правдою, все политики, общественные деятели, филантропы, профессора и директоры гимназий, уверенные в своей правде, там обречены на голодание, потому что здешние истины, такие сытные с виду и прекрасно сервированные, там окажутся бутафорскими яствами. «Блаженны милостивые, чистые сердцем, миротворцы, гонимые за правду», – но не узрят Бога, не наследуют небесного царства, не будут помилованы те, кто здесь практикует строгую справедливость, кто тихомолком вожделеет, кто не мешается в людские дрязги, кто за правду свою вкушает почет и благосостояние. И если под царством небесным разуметь – как и должно, по-моему, – тот вовеки недостижимый, но подлинно сущий предел совершенства, к которому сквозь грехи и заблуждения неотвратимо идет человечество, то заповеди говорят нам: сытые духом, самодовольные, благополучные здесь – пустоцветы; в них нет никакого прока для человечества, они живут бесполезно; то великое дело делают своими падениями, своей тоской и своим стыдом – эти, потому что в них нет покоя, который убивает дух. Главное – чтобы сердце кипело, хотя бы кощунством и злом. Главное – чтобы сердце не было спокойно. Тогда весь дух в движении; тогда и мысль не будет застаиваться в догматах и принципах и жизнь не будет коснеть в навыках, законах и учреждениях. Предел совершенства (безумие для нас) – полная беззаконность и расплавленность духа; поэтому прогрессивно только то, что ведет к этой цели.

Все догматы, идеи и понятия, всякое сознание долга и всякая добродетель суть в духе то же, что созданная человеком вещь – в материи; именно: пучок стихийных сил, вырванный из непрестанного движения, временно обособленный и разумом организованный в неподвижность. У человека двойная цель: не только организовать по-своему, но и длительно закрепить эту организацию для того, чтобы не приходилось создавать ее каждый раз сызнова, чтобы раз созданную можно было использовать для многих сходных надобностей. Этой закрепленностью достигается огромное сбережение сил. Разумеется, она только временная: идея выветривается и распадается так же, как изнашивается вещь; но и этот срок выгоден. Сама природа осуществляется не иначе, как во временно закрепленных формах – в индивидуальностях; но ее создания внутренно стихийны, то есть динамичны, – они-то и суть носители и деятели мирового движения, – тогда как человеческие создания – идеи и вещи – внутренно неподвижны, мертвы; они – карикатуры природных созданий, обезьяньи подражания, как восковые фигуры в паноптикуме.

Жизнь непрерывно изменчива, природные создания непрерывно приспособляются к изменениям живой среды. В этом кипящем море непрерывно изменяющихся природных созданий стали мертвые человеческие создания – идеи, учреждения, вещи. Они мертвы, то есть неспособны приспособляться. Они своей неподвижностью говорят жизни: приспособляйся ко мне! Они деспоты. Им не устоять против длительного напора непрерывно изменяющейся жизни, но в срок своей устойчивости они калечат бесчисленные живые создания, требуя от них одностороннего приспособления к себе, которое по своему существу противоестественно, а часто и невозможно. Они враждебны всякому изменению в пределах своей сферы, следовательно, враждебны всякой живой индивидуальности, попадающей в их сферу, – потому что изменение есть закон живой индивидуальности. Так, ради сбережения сил сегодня, человек устанавливает в своем духе неподвижности, о которые он сам и его ближние завтра будут разбиваться в кровь, и на пространстве тысячелетий жаждет столько же временных закреплений, облегчающих существование, сколько полной текучести жизненного потока. Он похож на терпящего зуд, который то и дело чешет зудящее место – и знает, что чесанием увековечивает зуд. Установление идей, законов и добродетелей есть преждевременное и своевольное осуществление в одной точке – того чудесного покоя в движении, который человек верно предчувствует как предельное совершенство, как жизнь в Боге, – и который станет возможным лишь в целостном преображении духа. Оно – дело лени и малодушия; оно подлинно, как расчесываемая чесотка, возрастает в бесконечность. Каждая идея прорастает многими, на месте отрубленной головы вырастают три – «заповедь на заповедь, правило на правило, так что пойдут и попадут в сеть и будут уловлены», как говорит пророк[23]. В закреплениях нет правды, в духовных отверделостях нет здоровья. Правда и здоровье – далеко впереди: в полной расплавленности духа. Те, кто в своем духе не носит мертвых тел человеческой правды, – которых заповедь называет нищими духом, – они – закваска будущего, их есть царство небесное.

Как простейшее родовое понятие, так всякая идея, закон, учреждение основаны на аналогии, то есть на признании полного тожества вещей, которые только издали кажутся сходными. Аналогия – цемент духовных окаменелостей. В мире все индивидуально, все единственно и несходно; индивидуально каждое сознание в своем строе и индивидуально каждое его изменение; это хорошо знает любовь. Поэтому аналогия смертоносна для живых созданий; она точно обливает их серной кислотой. Человек выработал в себе этот яд и убивает им природу, людей и самого себя; так нужно было до времени. Но придет срок, когда ложь аналогии будет сознана. Аналогия была временным орудием, рабочей гипотезой разума, для первой, грубой обработки материала; дальше так нельзя будет работать. С тех пор как разум специализировался в науке, метод аналогии быстро окреп до самодержавного всемирного господства; но, подчиняя ему все, наука постепенно во всем прозревает его ложь, потому что как раз индивидуальное, то есть именно жизнь, полностью просачивается сквозь аналогию. Наука уже начинает видеть и когда-нибудь ясно разглядит индивидуальное в природе; тогда она станет непохожа на нынешнюю – кормилицу и служанку техники. Но еще раньше падет господство аналогии в человеческом обществе.

Потому что путь человечества ведет к свободе. Страшные отверделости прошлого неудержимо распадаются. Монархия сменилась несравненно менее длительными и более текучими формами власти, рабство и крепостничество – наемным трудом, закрепленность сословий – бессословным гражданством, вековая собственность – частой сменой владения, латифундии – мелким дроблением земли, принудительное единобрачие – добровольным. Идет, идет работа молотобойца! И в духе догмат разложился; куда девалась его былая непререкаемая власть? Выветриваются прежние устои – каменная мораль и отвлеченные ценности. Они были твердынями – теперь они бродят по миру с изнеможением в кости[24] – тени прошлого. И великие потрясения наших дней, которым нет равных в прошлом, – что они, как не потрясающая мир работа молота, дробящего чудовищные отверделости общежития и духа, насильственно спаянные империи, сплавы капитала, собственность, право – и отверделости навыков и сознания? Страшно жить среди крушений, когда осколки в бурном движении рвут тело и, разлетаясь в воздухе, размозжают миллионы жизней. Но страшный путь ведет туда, куда направлена стрелка компаса. Сказано: «Где твое сокровище, там твое сердце»[25]. Для того чтобы сердце не каменело, привязываясь к окаменелым сокровищам, должны быть разбиты, распылены все сокровища вещественные и духовные; потому что в царство жизни войдут только нищие духом. Здесь поставлен тот же вопрос, который, каждая по-своему, решали все религии, – вопрос о космически правильном человеческом разумении. Только нищие духом космически нормальны, потому что знать тайны не дано человеку; а знающие и уверенные в своем знании и сами больны, и враждебны жизни. Душа человека должна быть, как текущие воды реки, а не как груда неподвижных камней, потому что дух есть сущность жизни, а жизнь – непрерывное приспособление, изменение, движение.

Так будет, потому что иначе не может быть; но так будет в далеком будущем. История человечества еще долго будет идти путем образования и распадения громадных отверделостей и крепких сплавов. Наши сегодняшние грезы некогда воплотятся в железо и камень, потому что грезы пока – принудительные образы строительства. Но воплощение – смерть грезы: с первой же минуты своего воплощения она начинает выветриваться в своем каменно-железном теле. Когда же окаменевшая греза совсем распадается, из ее развалин готовою встает новая греза. Таков роковой закон: всякая греза строит себе гробницу, ложится в нее и умирает в ней, рождая в смерти лучшую себя. Мы пока умеем жить только в гробницах дедовских грез; здесь, в стенах, во временной оседлости и прочности, нам спокойно, удобно и уютно, а непрестанное движение и беспредельный простор, которые и суть жизнь, нам страшны. И пусть так, но надо знать направление пути. Эта вереница сменяющихся созиданий – не дурная бесконечность: она эволюция и прогресс. Куда? – надо знать предел для того, чтобы по нему определять добро и зло в настоящем. Если полная расплавленность духа есть его предельная космическая норма, ибо человеческий дух, вместилище и верховный деятель жизни, должен в пределе стать абсолютно адекватным жизни в ее основном свойстве – в пластичности, изменяемости, движении, то благо – все то, что расплавляет дух, и зло – все, что закрепляет его в частичных отверделостях. Отсюда вытекают совершенно практические оценки. Новообразования больших держав – зло, распадение насильственно сплоченных – благо; республика лучше монархии, федеративный строй лучше, нежели централизованная республика, и чем мельче федеративная единица, тем лучше. Все что ведет к большей замкнутости наций – зло, возрастающее торговое, духовное и личное общение между ними – благо; интеграция торговли, производства и капитала в трестах – зло, производственная и потребительская кооперация, ограничение прав наследования – благо. Что я назвал здесь, знаменует большую текучесть социального быта, могущественно расправляющую индивидуальный дух. Именно в нем сущность, он – последний, решающий фактор; и так как его внутреннее состояние еще несравненно более определяет социальный быт, чем обратно, то всего важнее его внутреннее освобождение от застоев, от предрассудков и систем, от всей догматики нравов и сознания.

У меня не хватает смелости договорить до конца. И к чему? Я не скажу, как Ницше: разрушьте ваши смешные мировоззрения, снесите перегородки добра и зла[26]. – Нет! дитя должно быть доношено в чреве; да вы и не можете, и я не могу. Я вижу, что путь человечества идет от хаотического движения душевных сил к их гармоническому движению – к глубокому покою в непрестанном движении духа. Но не порогами, не вертикальными запрудами может быть выровнено бурное движение стихийного потока. Частичные отверделости духа пока нужны человеку, как отдых и как ободряющее предвкушение того покоя; но они – обман, потому что в них нет движения. Их ценность – временная, по существу же они вредны для всемирно-человеческого дела; оно совершается не чрез них, а наперекор им, в цельной глубине духа, и его свершение обнаруживается вовне их разрушением.

В. Проскурина

Неизданная статья М. О. Гершензона[27][Вместо комментария]

Последний этап жизненного пути историка культуры Михаила Осиповича Гершензона (1869–1925) связан с переориентацией на религиозно-философскую проблематику. Строитель «Русских Пропилей» ощутил невыносимую тяжесть возводимых им сводов «культурного творчества». Знаток умственных исканий русских мыслителей – Чаадаева, Киреевских, Печерина – осознал исчерпанность внешне-логического метода описания чужих философских систем, мыслей и чувств. На смену «Историческим запискам», «Очеркам прошлого» появляются новые книги – «Тройственный образ совершенства», «Мудрость Пушкина», знаменующие переход от внешнего к внутреннему. Происходит перемена точки зрения: не общество и герой времени, а человек и мир, человек и Бог становятся предметом пристального внимания Гершензона.

Страстный антикультурный порыв Гершензона в известном споре с Вяч. Ивановым обнажил в полной мере отвращение мыслителя от «теплых и пряных напитков современной философии, искусства, поэзии»[28]. Желание сорвать ветхие лохмотья старых систем и «выйти на берег нагим, как первый человек»[29] привело Гершензона к началу начал: теперь ему интересен мир древности, мир первичный. Здесь-то на первый план выходит Ветхий Завет. В письме к брату, А. О. Гершензону, от 11 апреля 1921 года Гершензон свидетельствует: «…Из всего, что я узнал, более всего обогатило меня пристальное и долгое изучение Ветхого Завета. Это – сверх-университет, сверх-знание и сверх-философия. Но нужно, правда, долго вглядываться и, может быть, нужна такая предварительная подготовка знания и мышления, какая уже была у меня»[30]. Библейский мир для Гершензона, историка-классика по образованию, существовал в диалогическом единстве с эллинским миром: Афины и Иерусалим равноценны для Гершензона, ведущего многолетнюю полемику с противником эллинской мудрости Львом Шестовым[31].

В эту пору одна за другой появляются книги Гершензона «Ключ веры», «Гольфстрем», «Судьбы еврейского народа» (изданы в 1922 году), тесно связанные общим взглядом и единым миросозерцанием. Во время работы над книгами Гершензон задумывает серию «Русские мыслители» (первоначально – «Русская философия») и заинтересовывает своим планом руководителя петроградско-берлинского издательства «Эпоха» Е. Я. Белицкого[32]. Предполагалось, что для первого сборника описания своих философских систем представят четыре автора[33]. Наряду с Н. Бердяевым, Л. Шестовым и А. Белым участвовать в первом сборнике должен был и сам Гершензон. Первоначально он отказался писать о себе самом, и статья о Гершензоне была поручена молодому автору – М. С. Григорьеву[34]; после неудачи со статьей Григорьева Е. Я. Белицкий обратился к Б. П. Вышеславцеву, который ответил отказом[35]. Лишь накануне отъезда в Берлин после долгих переговоров с Гершензоном Белицкий наконец получает необходимую статью – ею и стала «Нагорная проповедь». 1 августа 1922 года Белицкий пишет Гершензону: «Я очень обрадовался, получив “Нагорную проповедь”. Вместе с этим письмом посылаю Вам обратно подлинник. Сверенные копии везу с собой. Все остальные статьи из книги “Русские мыслители” находятся уже в Берлине»[36].

Однако замысел «Русских мыслителей» не осуществился – как по объективным причинам (помимо обострившихся гонений на религиозную философию, одно имя Бердяева делало сборник «непроходимым»[37]), так и по некоторым субъективным мотивам[38]. Теперь Гершензон включает статью «Нагорная проповедь» в состав собственного сборника религиозно-философских работ «Пальмира», также подготавливаемого издательством «Эпоха». Книга, изуродованная цензурой, так и не увидела свет. Сохранилась машинописная копия сборника с многочисленными цензурными вычерками[39]. Содержание книги было таково:

1. Пальмира

2. Освобождение труда

3. Человек, пожелавший счастия

4. Демоны глухонемые

5. Дух и Душа

6. Человек, одержимый Богом

7. Солнце над мглою

8. Нагорная проповедь

Из всех этих работ Гершензона лишь две – «Освобождение труда» и «Нагорная проповедь» – не были к тому времени (и до сих пор!) опубликованы. Все же остальные статьи уже печатались в советской или зарубежной печати[40]. Тем не менее цензор запретил к печати две статьи из книги «Дух и Душа», а также «Человек, одержимый Богом». В «Нагорной проповеди» вычеркнута большая часть, посвященная толкованию заповедей блаженства (эти фрагменты указываются в примечаниях к публикуемой статье).

Книга, как явствует из печати на цензурном экземпляре, проходила цензуру 30 июня 1923 года, когда М. О. Гершензон (с семьей) находился в Германии – на лечении. Увидел он цензурный экземпляр своей книги лишь после возвращения из Германии осенью 1923 года. В письме Л. Шестову от 3 января 1924 года Гершензон лаконично, но весьма выразительно сообщал: «В книге моей – “Пальмира” – цензура вычеркнула так много, что издать ее невозможно»[41]. Трагический надлом и тяжкая болезнь, через год приведшая к смерти, помешали писателю опубликовать «Нагорную проповедь» за рубежом – и она осталась в рукописи.

Истоки статьи «Нагорная проповедь» лежат в многолетней работе Гершензона над второй частью книги «Тройственный образ совершенства» (первая часть была издана в 1918 году, хотя закончена раньше). Фрагменты «Нагорной проповеди» встречаются в тетрадях этой незавершенной книги, оставшейся в рукописи[42]. Первые эскизы статьи пересекаются с набросками статьи Гершензона «Мудрость Пушкина», то есть относятся ко времени до марта 1917 года, когда «Мудрость Пушкина» была завершена и писатель сделал несколько докладов на эту тему[43].

Однако окончанием работы над «Нагорной проповедью» можно считать июль 1922 года, когда Гершензон предложил статью Белицкому в качестве если не «очерка своего мировоззрения», то по крайней мере выражения «основной мысли» своей философии. До того времени «Нагорной проповеди» в готовом виде просто не существовало: в противном случае писатель, разумеется, отдал бы ее Белицкому для издания раньше – во время пребывания того в Москве (вторая половина мая – июнь 1922 года). Таким образом, «Нагорная проповедь» – последнее философское произведение автора, его, так сказать, лебединая песнь и своеобразное духовное завещание.

* * *

Назвав статью «Нагорная проповедь», сделав ее центром толкования заповедей блаженства, приписав примечание со словами о том, что статья является «послесловием» и к «Ключу веры», и к «Гольфстрему», Гершензон продемонстрировал любопытные акценты своего мировоззрения. Статья оказалась некоторым неожиданным «смещением» в сторону Нового Завета от исследований как Гераклитовой мудрости («Гольфстрем»), так и изучения Бога и народа Ветхого Завета («Ключ веры» и «Судьбы еврейского народа»). И то и другое, конечно, осталось в качестве субстрата: как знаки этих двух систем в статье присутствуют две выразительные цитаты – из книги пророка Исайи (см. примечания к публикуемой статье). Смысл обеих цитат – в идее подчинения человека познанному или данному свыше универсальному – «космическому» – закону. Две цитаты – две отсылки к прежним книгам, трактовавшим условия благоденствия человека в связи с его «космически правильным» поведением. Религия, в понимании Гершензона, – это мирообъяснительная гипотеза, она должна открыть человеку верховный «космический» закон, в соответствии с которым человек и должен искать свой путь. Философия Гершензона религиозна, однако сама религиозность понимается в модернизированном виде – в духе учения В. Джемса[44], оказавшего исключительное влияние на Гершензона. Утверждение приоритета личной религии над богословием и Церковью, представление о религии как о «восприятии космического бытия», расширение границ религиозного опыта, психологизация религиозного чувства – все это отразилось и в сочинениях автора «Тройственного образа совершенства» и «Ключа веры»[45].

Согласно Гершензону, личность должна сделать свое сознание адекватным верховному закону. Отсюда в «Нагорной проповеди» возникает красивая метафора «непогрешимой жизни» камня, железа, растения: в их физико-химическом строе уже заложен этот верховный закон. Человек же с его «трехъярусным» духом обладает тяжелой ношей – собственным сознанием, располагающим свободой выбора. Нижний ярус духа, где, как в иле, осели древние опыт и знание, мудрость поколений, – это ярус бессознательного, родового. Верхний слой – слой холода самосознания, логической ткани, подчиненной обществу и времени. Только в среднем ярусе – между жаром бессознательного и холодом самосознания – Гершензон отыскивает личность, Я, с ее волевыми импульсами. Эту «волю», внутреннего человека, и должна направить религия.

Устремленность к Богу, по мысли Гершензона, заложена в личности, ибо каждый человек «носит в себе план своего назначения». Причастность человека Богу делает его как бы открытым для «всеобщего движения мира», однако на пути к свободному циркулированию «космоса» в человеке стоят тормозящие это проникновение страсти и сознание. Сознание человека, потонувшее в догматах, принципах, мертвых аналогиях, должно измениться – в этом, по Гершензону, и заключается величайшее откровение Нагорной проповеди.

В толковании Нагорной проповеди Гершензон обратился к излюбленному и с блеском апробированному на литературном материале методу «пристального», или «медленного», чтения. Он как бы «угадал» провиденциальный смысл сказанного, тайную «мудрость» заповедей – подобно тому, как «угадал» древний пра-смысл пушкинской поэзии. Его интерпретация Нагорной проповеди – не богословская, а художественно-философская концепция, неожиданно выведшая мыслителя на новые рубежи.

Гершензон опирается на заповеди, данные в Евангелии от Матфея, а не на редуцированную их версию в Евангелии от Луки, где силен социальный пафос и где, как известно, пропуск нескольких слов перевел ключевые сентенции о «нищих духом» и «алчущих и жаждущих правды» в иную плоскость.

Не нищие, а «нищие духом» волнуют мыслителя, не алчущие, а «алчущие и жаждущие правды». Богатые духовно, по Гершензону, – это те, в чьем сознании слишком много прочных истин, догматов, нравственных принципов. Это по сути тот культурный тип, против которого восставал писатель в «Переписке из двух углов», когда писал: «Я знаю слишком много, и этот груз меня тяготит. Это знание не я добыл в живом опыте; оно общее и чужое, от пращуров и предков; оно соблазном доказательности проникло в мой ум и наполнило его»[46]. Гершензон, таким образом, продолжал отстаивать прежние идеи, только теперь его антикультурный пафос облекался в новозаветную символику.

«Главное, – как он утверждает, – чтобы сердце кипело». Недостижимый предел совершенства – покой в движении – возможен лишь в целостном преображении духа[47]. Уже в «Гольфстреме» Гершензон развивал учение о Боге как мировом процессе, как покое в движении. В «Нагорной проповеди» Гершензон обосновывает ту же мысль с помощью новозаветной концепции вечного обновления человека, вечной «нищеты» духа. На пути к идеалу, по Гершензону, неизбежны временные остановки – «отверделости духа», однако человек должен всегда иметь в виду их временность и преходящность. Нагорная проповедь, сопрягшая старый закон и новый идеал, становится для мыслителя идеальной моделью духовной жизни человека.

Видение поэта

I

Видение поэта[48]

В науке разум познает лишь отдельные ряды явлений, как раздельны наши внешние органы чувств; но есть у человека и другое знание, целостное, потому что целостна самая личность его. Это высшее знание, это целостное видение мира присуще всем без изъятия, во всех полное и в каждом иное; оно несознаваемо-реально в каждой душе и властно определяет ее бытие в желаниях и оценках. Оно также – плод опыта, и обладает всей уверенностью опытного знания. Между людьми нет ни одного, кто не носил бы в себе своего, беспримерного, неповторимого видения вселенной, как бы тайнописи вещей, которая, констатируя сущее, из него же узаконяет долженствование. И не знаем, что оно есть в нас, не умеем видеть, как оно чудным узором выступает в наших разрозненных суждениях и поступках. Лишь изредка и на мгновение озарит человека его личная истина, горящая в нем потаенно, и снова пропадает в глубине. Только избранникам дано длительно созерцать свое видение, хотя бы не полностью, в обрывках целого; и это зрелище опьяняет их такой радостью, что они как бы в бреду спешат поведать о нем всему свету. Оно неизобразимо в понятиях; о нем можно рассказать только бессвязно, уподоблениями, образами.

* * *

Искусство порождено нетерпением человечества. Оно возникло из потребности видеть воочию в явлениях действительности эмпирической – действие предельных законов, доступное пока еще только сверхчувственному восприятию. Как в обыкновенном письме проявляют между явными строками невидимые строки, писанные химическими чернилами, так искусство сквозь сеть наличных закономерностей дает видеть более тонкие сплетения норм, то есть предельных закономерностей. Художник отличается от нехудожника только большей восприимчивостью к тончайшим колебаниям мировой атмосферы, или, что то же, большей яркостью, с какою в нем освещен образ совершенства. Разница между художественным и всяким другим гением заключается, по-видимому, в том, что художник отчетливее других людей видит в своем духе и увереннее их утверждает всю картину совершенного мира, тогда как всякий другой гений видит и утверждает только одну какую-нибудь часть этой картины. Именно поэтому художник практически бездеятелен: нелепо же пытаться ведром вычерпать море, когда видишь все море, а не маленький залив его, ошибочно кажущийся всем морем. Но именно в этом ценность его творчества. Искусство не формулирует никаких отдельных законов совершенства, и оттого не впадает в ошибки, с какими неизбежно сопряжена подобная формулировка норм; но оно поддерживает в людях общее упование и общее доверие к их высшему, целостному опыту наперекор раздельному опыту внешних чувств. Идеи норм, всегда несовершенные, драгоценны для человечества, как руководство в попытках приблизиться к нормам: но не менее важно и то общее напряжение духа, какое вызывается искусством. Понятно, что в идею может облечься только частичное постижение совершенства: общее же постижение его, какое свойственно художнику, не может выражаться в идеях: вот почему художник творит в образах.

Как бы фантастичны ни были формы, в которые художник облекает свое творение, – процесс творчества всегда один и тот же: взять материал из эмпирического мира, и в нем, в этом материале, заставить выступить образ мира предельного. Разница между реалистами и не-реалистами в искусстве сводится к тому, что реалист берет цельную глыбу сырого материала, не-реалист разрозненные песчинки, которые уже сам сжимает в груду. Произведение искусства тем значительнее (или «художественнее»), чем ярче и шире освещен в художнике целостный образ предельного совершенства; следовательно, творчество есть процесс сверхсознательный, и сознательные элементы составляют наименее ценную часть художества, потому что эти сознательные элементы, или идеи, непременно ложны, как ложны вообще все формулы, в каких человек пытается выразить свое представление о законах предельного совершенства. Сверх того, сознательные элементы нарушают единство художественной картины, совершенно так, как если бы художник, изображая вид шеренги солдат издали, вздумал выписать крупно и отчетливо, в отличие от остальных, одного из них, положим, своего брата. Но художник – также и человек, от него нельзя ни требовать, ни ожидать полного бесстрастья в отношении к временным условиям жизни; поэтому сознательные элементы всегда будут вторгаться в искусство. Если общее чувство совершенства слабо в художнике и его внимание направлено преимущественно на выявление грядущих закономерностей в одной какой-нибудь частной группе явлений, мы называем его тенденциозным. Когда тенденциозное искусство исходит из ясной идеи тех частичных законов совершенства, оно ложно и неубедительно, но оно может быть и художественным, хотя в ограниченной мере, когда знание о норме достигло в художнике уже степени очень яркого чувства, но еще не формулировалось в идее или формулировалось еще только в общих чертах.

Вот разительный пример тенденциозности. В поэме «Параша» Тургенев хотел показать, как расцветает в любви женская душа, и что выходит из этого в условиях русской жизни. Замысел был в корне ложен, потому что изобразить во всей его внутренней закономерности стихийное явление, и свести эту героическую песнь на гражданскую ламентацию – то же, что захотеть привязать тачку к хвосту кометы. Первая девичья любовь, любовь Параши, – это самодовлеющий, замкнутый процесс, в котором никакие последствия ничего не могут изменить: он весь в данном моменте, и в этом моменте – абсолютен. Тургенев не захотел довольствоваться изображением; напротив, по его мысли картина должна была играть служебную роль в отношении идеи. Он задался целью рассуждать, и думал, что изображение нужно ему только как материал для рассуждения. В действительности же его внутренней потребностью было как раз только изобразить, то есть воспеть полноту и красоту созерцаемой им жизни. Картина жизни, а не идея, и стала сюжетом его поэмы вопреки его намерению и она одна, а не идея, поныне жива в его поэме.

То состояние души, о котором я говорю здесь, сплетено из столь тонких нитей, столь сложно и неуловимо, что не только анализ, но и самое описание его представляет величайшие трудности. Уже юношей Лермонтов знал, что «нет звуков у людей, довольно сильных, чтоб изобразить желание блаженства». Сами поэты говорят о нем всегда в неопределенных выражениях, и даже ясный Пушкин называет его: «смутное влеченье чего-то жаждущей души»; но они все говорят о нем. Кто склонен видеть в признаниях истинного поэта нечто большее, чем плоды игривой фантазии или метафоры для украшения речи, кто видит в них, напротив, драгоценные свидетельства о неисследованных еще наукою глубинах человеческого духа, тот не может не остановиться с глубоким вниманием на вопросе о природе этого смутного стремления.

Точнее всего оно может быть очерчено терминами Платоновской философии. Платон учит, что душа до ее рождения в теле обитает в мире непреходящих сущностей; там она созерцает чистые образы, забываемые ею в момент рождения. Всякое знание человека, выражающееся в понятиях, есть не что иное, как воспоминание души о виденных ею когда-то образах. И вот, когда в земной своей жизни душа, вникая в понятия, вспоминает свое первичное созерцание, ею овладевает жгучая тоска по ее небесной родине, по тому миру неизменных идей, в котором она жила некогда и в который должна вернуться; эту тоску Платон называет любовью, эросом. Перечитывая наших великих лириков, можно подумать, что они все изучали Платона и усвоили это его учение об Эросе.

В душе всякого истинного поэта живет некое представление о гармонии бытия, властно руководящее им, окрашивающее все его созерцания и являющееся для него постоянным мерилом ценностей. Это гениально выразил Лермонтов в своем стихотворении «Ангел»: звук песни, которую пел ангел, неся молодую душу на землю, остается в душе «без слов, но живой», и она томится на свете, потому что скучные песни земли не могут заменить ей тех небесных звуков. Все творчество поэта представляет как бы непрерывное усилие припомнить забытые слова небесной песни. Когда Лермонтов хочет подвести итог своему жизненному опыту, он не находит более точного слова, как «обман» («за все, чем я обманут в жизни был»). Какое чудовищное слово! Его обманули – значит, ему было обещано что-то другое? Кто же обещал ему, что на земле можно любить вечно, что страсть не будет исчезать при слове рассудка, что она не будет приносить с собою тайного мученья, что враги не будут мстить и друзья клеветать, что в слезах не будет горечи и в поцелуе – отравы? Все эти несовершенства существуют с тех пор, как существует человек; он не мог ждать ничего другого. Почему же он видит в них обман и почему не кажутся ему обманом смена лета осенью, увядание прелестного цветка, разрушительная буря? Или, действительно, мы должны думать вслед за Платоном, что душа Лермонтова когда-то созерцала мир, где любовь вечна, приносит только блаженство и не исчезает при слове рассудка, где нет ни злобы, ни клеветы, ни слез. Мы знаем одно – что Лермонтову было присуще какое-то высокое представление о мире, которое служило ему мерилом земных вещей, что оно было для него более несомненно, чем самые эти вещи: что оно было для него нормою. Он не только желал, чтобы жизнь соответствовала этой норме, но твердо знал, что жизнь должна соответствовать ей, – и, видя противоположное, ни разу не подумал, что норма ошибочна: нет, он только заключил, что мир обманул его.

Если бы эта норма, живущая в душе поэтов, была только мечтою, она не имела бы никакой цены. Но как, по учению Платона, те чистые образы, которые душа созерцала до рождения, – не что иное, как непреходящие сущности вещей, находимых ею потом на земле, так и полусознательное представление поэта о гармонии бытия обладает высшей реальностью, ибо оно всецело построено из реальных потенций этой гармонии, которые лежат в глубине вещей, еще слепые и связанные, но которые, как созревший в скорлупе птенец, когда-нибудь выйдут наружу. Еще незримые простому глазу, они видны художнику и его устами говорят о своей жажде жить.

Из этой мечты о гармоническом строе бытия рождается тоска поэтов и то смутное, но непобедимое стремление души, которого не чужд ни один поэт и которое по преимуществу, кажется, характеризует русскую поэзию. По крайней мере, ни в одной литературе мира оно не выражается так часто, в столь обнаженном виде и так настойчиво, как в нашей лирике; оно составляет главный нерв поэзии Лермонтова, Фета, Баратынского, Ал. Толстого, Огарёва. Поразительно, что у всех у них тоска носит характер настоящей ностальгии: все они беспрестанно, с глубокой грустью и верой, говорят о своей небесной родине.

Эта мечта объективно неосуществима: поэт не властен водворить гармонию в мире. Но она осуществима субъективно. Дух человеческий – микрокосм: он потому только ощущает болезненно диссонансы бытия, что они звучат в нем самом. Но есть минуты беззаветного упоения, совершенной полноты души, когда в ней умолкают все диссонансы и водворяется на миг ненарушимая гармония. В этих минутах – счастие поэта, именно они дают душе глубоко-интимное ощущение осуществленной гармонии всего бытия. Каждый поэт мог бы сказать о себе словами Тютчева:

О небо, если бы хоть раз

Сей пламень развился по воле,

И не томясь, не мучась доле,

Я просиял бы – и погас!

Вот почему поэты всегда связывают свое стремление к счастью со своей тоскою по мировой гармонии или по своей небесной родине: «Нам памятно небо родное», – говорит Баратынский: «в желании счастья мы вечно к нему стремимся неясным желаньем». И вот почему любовь, точнее половая любовь, играет в лирике первенствующую роль: не одна она, но она всего чаще и полнее дает человеку то упоение, которое ощущается им, как прообраз мировой гармонии. Эту неразрывную связь между любовью к женщине и мечтою о блаженстве гармонии вскрывает монолог Дон Жуана у Ал. Толстого:

Я в ней (в любви) искал не узкое то чувство,

Которое, два сердца съединив,

Стеною их от мира отделяет;

Она меня роднила со вселенной.

Всех истин я источник видел в ней,

Всех дел великих первую причину.

Через нее я понимал уж смутно

Чудесный строй законов бытия,

Явлений всех сокрытое начало.

Я понимал, что все ее лучи,

Раскинутые врозь по мирозданью,

В другом я сердце вместе б съединил,

Сосредоточил бы их блеск блудящий

И сжатым светом ярко б озарил

Моей души неясные стремленья!

И с полной ясностью, не оставляющей места сомнениям, выражает то же Лермонтов:

Есть рай небесный – звезды говорят;

Но где же? вот вопрос – и в нем-то яд;

Он сделал то, что в женском сердце я

Хотел сыскать отраду бытия.

Поясню свою мысль о «видении поэта» примером, и сразу двойным. Пушкин благоговеет пред красотою совершенства, смиренно сознавая ее недосягаемость для себя, а Лермонтов завидует счастью совершенства, мятежно силится овладеть им: два полюса религиозного сознания, два крайних чувства, неизменно присущих в смешении каждой человеческой душе.

И так ярко их изображение, точно нашим двум величайшим поэтам было предназначено демонстрировать пред всем светом эти две типичные односторонности в их закончен ной форме.

Многие пути ведут к спасению, и каждой душе предуказан свой путь. Они оба ясно видели пред собою солнце, которое большая часть людей только смутно чует, как железо чует магнит: образ совершенства; и оба тосковали о нем, хотя и по-разному. Чистое умиление Пушкина и бурное вожделение Лермонтова равно святы, ибо дело идет о горней красе, не о земной. Молится ли подвижник незлобивый сердцем, проливая слезы умиления и благодарности, или преступная душа скорбит несказанной скорбью о черноте своей и с проклятиями молит исцеления своих мук, – не то же ли небесное пламя там светит, здесь жжет? Поэзия Пушкина и поэзия Лермонтова – два разных служения, и нет смысла судить, чье служение выше. Но нам нужно смотреть и заметить: они оба одинаково знали каким-то недоказуемым, но необыкновенно уверенным знанием, что есть некая норма бытия, совершенство; невольное отступление от этой нормы Пушкин ощущал в себе как грех, Лермонтов – как причину своих душевных страданий. Как сложился в них этот умопостигаемый образ? Их непоколебимая вера в его реальность носит все признаки опытного знания. Вернее всего зримого и осязаемого они видели мир такой, какого внешний опыт и рассудок не знают; очевидно, у них был и другой, более тонкий опыт – иначе их уверенность была бы или притворством, или бредом, чему противоречат страстная искренность и формальная красота их признаний. Они не учители идеалов, а повествователи о виденном ими, очевидцы и свидетели подлинно-сущего. Именно в этой убежденности их свидетельств, в этом всенародном оглашении результатов высшего душевного опыта заключается ценность их поэзии, как и всякого истинного искусства.

Мы все за ежедневным и мимолетным забываем первозданное, и так сильна в нас эта потребность, что мы сумели ретушировать самые слова, напоминающие о тех вещах, – эти страшные слова: смерть, одиночество, вечность, день, ночь, любовь. Живя в городах, мы почти никогда не взглядываем на небо, а иной из нас наверное полжизни после детства, когда он настойчиво допрашивал о небе и Боге, не вспоминает сознательно, что над ним есть небо. И вот приходит юноша – не чудо ли? Его костюм, его манеры ничем не отличаются от наших, быть может, он даже с успехом прошел курс гимназии и университета; между тем, он – дикарь, совершенный дикарь: из всей нашей жизни его всего больше занимают не очередные вопросы культуры, не злоба дня или века, а солнце, небо, приход весны, судьба, вековечные чувства и мысли. Для нас все это банально, для него – страшно ново и увлекательно; он пожирает мир глазами и, увлеченный, начинает рассказывать людям об основе бытия. «И люди шепчут: он поэт».

От напечатанных книг поэта надо вернуться внутрь его замкнутой и одинокой личности. О художественном произведении, как и о всяком другом произведении творчества (а не повторения), можно сказать, что оно живет только в своем творце, хотя существует вне его. Повесть Тургенева конечно имеет свою структуру и форму, свою окраску, фабулу, стиль – словом, всевозможные объективные качества, так же, как и всякая вещь в мире. Эти качества легко определить и описать. Но как бы подробно мы ни описали их, человек, не читавший той повести, не узнает главного о ней, не узнает именно ни ее самой, как живого целого, ни действия, которое она произведет на него; потому что сущность художественного произведения – в одушевляющей его идее страсти, а не в его качественных признаках, которые все соподчинены той «идее». Как всякий живой организм есть своеобразный и однократный план и неповторимое назначение в мире, осуществляемое плотью, так возникший в поэте полуосвещенный сознанием замысел отложился и действует в поэме, которую мы читаем. А замысел человека есть плод всей его воли, всех его предрасположений, опыта, навыков, размышлений. И потому произведение искусства может быть правильно понято только в целостной живой личности своего творца, и совершенно не может быть понятно вне ее, как объективно-существующее.

Художник видит вовне не то, что есть, а то, что совершается в нем самом. Но синтетическим разумом он приводит в порядок созерцаемые им в себе образы своих душевных движений и, складывая их массы, выстраивает из них новый мир, по способу соединений либо совершенно подобный, либо, как у Гофмана, Э. По и др. частично подобный реальному миру – тому, который видят все. Мир «Записок охотника» – ни дать ни взять крестьянство Орловской губернии 40-х годов; но если присмотреться внимательно, легко заметить, что это – маскарадный мир, именно – образы душевных состояний Тургенева, одетые в плоть, в фигуры, в быт и психологию орловских крестьян, а также – в пейзаж Орловской губернии.

Этот закон художественного творчества можно изложить еще иначе. Действительность состоит из несметных и в высшей степени противоречивых частей или признаков; всякое зрение есть отбор и сочетание субъективно-выбранных признаков действительности, а зрение художника есть наиболее субъективный отбор и построение. Черты быта и психики, из которых человекообразно вылеплен Касьян с Красивой Мечи, – они действительно были в Орловской губернии 40-х годов, но лишь среди кишащего множества других, отличных и противоположных черт: Тургенев безотчетно выбрал эти и творческим разумом, подражая природе, построил из них цельный образ. В жизненной драме вкраплены комизм и пошлость; в благодушнейшем лице можно увидать черты свиного рыла, в обаятельной улыбке бывает подобие гиены: все дело в том, какой дух, какое душевное состояние отбирает зрением, как пальцами, из разнородной кучи. Каков он есть в ту минуту, то и отберет. Способ отбора и построения, непроизвольно употребленный художником, сам собою скажется в душе читателя или зрителя – сильной реакцией на его собственное созерцание.

У художника в минуты творчества – свое, особенное отношение к миру. Изображаемый им отрезок действительности извне, может быть, кажется уродливым и грубым, но взгляд извне есть оценка и суд. А поэт не судит. Он любит все вещи, всех людей, любит солнце и непогоду, добрых и злых, и никого не осуждает, но все благословляет и с ласкою нагибается над всяким цветком. Смешно говорить о его равнодушии. Выше наших вялых или жестоких оценок есть другое отношение к миру – та мудрая благость, которая в сознании повторяет самую природу, тоже равнодушную к «добру» и «злу». Точно так же о пессимизме в искусстве может говорить только тот, кто под жизнью разумеет единственно эмпирическую действительность; но кто преодолел этот грубый взгляд, для кого каждое явление есть лишь момент в бесконечном процессе совершенствования и наличная действительность неотделима от идеальной жизни, как движение неотделимо от своей цели, тот знает, что искусство есть высшее утверждение жизни, на какое способен человек. Пусть все фигуры на картине темны, пусть нет на ней источника света, – свет есть, только его источник за пределами картины. Чем фигура темнее, тем отдаленнее источник света от того места, где происходит действие картины.

Беспредельная равнина и серое небо над нею. Здесь за четыре осенних месяца бывают два-три солнечных дня. Как было не родиться в такой стране великому томлению духа, тоске по солнцу, по ярким цветам и по радости? Она и родилась, тоска Северных равнин, и живет в каждой русской душе, вторая после самой земли общая отчизна народа и интеллигенции. Наиболее чуткие – особенно те, в кого заронил свой луч бог солнца и лиры Аполлон, – рвались к солнцу даже физически и бежали из– под серого неба на солнечный юг: Гоголь, Глинка, Иванов; и кто знает, как часто это же смутное влечение к солнцу заставляет крестьянина средних губерний уходить на заработки к Дону, на Каспий, в Закавказье! Не отсюда ли и максимализм русской мечты? Подобно тому, как солнце, стоя в зените, родит себе черного двойника в воде колодца, так отсутствие солнца в зените родит лучезарный двойник солнца в каждой душе – тоску и сон о вечной радости, о счастии общем, о красоте. Эту тоску русский писатель подслушал и в самой природе русской. Пришвин рассказывает, что, лежа в траве далеко на Ветлуге в летний день, ему на миг почудилось, что лежит он где-то на юге, на высокой горе, залитой солнцем; и он прибавляет: «В северных лесах часто бывают такие южные откровения. И потому это, что сосны и ели, и вереск, и мох в глубине своей нерадостной души вечно грезят о юге. Их жизнь – сон и мечта о невидимом». Русский человек расслышал эту мечту сосен и мха потому, что она в нем самом. Она проникает основным звуком всю русскую литературу и всю русскую жизнь. Безыменная тоска всего народа и, как плод ее, осмысленная жажда красоты в немногих – типичные черты русской жизни. Солнце мира – для всех одно, все человечество влечется к одному и тому же совершенству; на Западе это влечение сказывается бесчисленными конкретными стремлениями, в нас оно живет как одно всеобъемлющее и потому не расчлененное желание.

Как из-за Уральских гор вечно несется ветер по великой Русской равнине, день и ночь дует в полях и на улицах городов, так неусыпно бушует в русской душе необъятная стихийная сила, – и хочет свободы, чтобы ничто не стесняло ее, и в то же время томится по гармонии, жаждет тишины и покоя. Как примирить эти два противоречивых желания? Запад давно решил трудную задачу: надо обуздать стихию разумом, нормами, законами. Русский народ ищет другого выхода и предчувствует другую возможность. Неохотно, только уступая земной необходимости, он приемлет рассудочные нормы, всю же последнюю надежду свою возлагает на целостное преображение духовной стихии, какое совершается в огненном страдании, или в озарении высшей правдой, или в самоуглублении духа. Только так, мыслит он, возможно сочетание полной свободы с гармонией. Запад жертвует свободою ради гармонии, согласен умалять мощь стихии, лишь бы скорее добиться порядка. Русский народ этого именно не хочет, но стремится целостно согласовать движение с покоем. И те, в ком наиболее полно воплотился русский национальный дух, все безотчетно или сознательно бились в этой антиномии. И Лермонтов, и Тютчев, и Гоголь, и Толстой, и Достоевский, они все обожают беззаконную, буйную, первородную силу, хотят ее одной свободы, но и как тоскуют по святости и совершенству, по благолепию и тишине, как мучительно, каждый по– иному, ищут выхода!

Человек – царь природы, и царствует он в силу своего разума. Но как дорого он платит за эту власть! Как тягостно бремя разума! Какое счастье скинуть тяжелую шапку Мономаха и стать хоть на одно летучее мгновение простым обывателем вселенной, наравне с ветром и облаком, растением и зверем! А если бы можно было снять ее совсем! Бог с нею, с ее правами и со всем ее могуществом! За властью не успеваешь жить, а так хочется пожить, побыть вольным и праздным. Бессонный разум нудит и гонит ставить цели, достижение одной цели рождает другую, и человек кругом опутан неисчислимыми целеположениями своего принудительного разума; безмерное напряжение сил, ни дня покоя и свободной радости! И к тому еще побочные тяготы власти – сознание прошлого и сознание будущего, то есть тоска и раскаяние о прошлом, и страх, этот проклятый страх – неразлучный спутник всякого владычества, кара за его беззаконность, – потому что космически всякая власть беззаконна и всякий тайно знает это, что и есть страх царей пред крамолой и страх разума пред судьбою.

Вся русская поэзия есть мечта о самозабвении: сложить царский венец разума и зажить беззаботно, стихийно, а если вовсе нельзя, то хоть на миг. Не только Тютчев, чье творчество поистине «Соломоновы притчи» и «Песнь песней» царствующего разума, – нет, таков даже Пушкин, гармонический Пушкин.

Дух человеческий представляет одну сплошную стихию, в которой глубинные течения, темные, органические, непрерывно восходят вверх и определяют как наружные чувства, настроение и мысль, так и внешние проявления человека – выражение лица, речь и поступки. Из этих трех элементов непосредственному наблюдению более или менее доступны только последние два: внешне-психологические движения и телесные проявления; то же, что совершается в тайной глубине чужого духа, мы конструируем лишь на основании этих внешних черт по аналогии с нашими собственными душевными переживаниями. Всякий художник имеет более или менее верное чутье глубинных движений души, и потому, рисуя внешнего человека, умеет верно наметить психологический фон. Но одно дело – верно угадывать в общих чертах, другое – непосредственно воспроизводить детальную картину этих скрытых, неимоверно сложных душевных движений. Для последнего нужен особый гениальный дар, какой был, например, у Достоевского. Не обладая этим специальным ясновидением, художник не должен отваживаться в эту сферу. Лучший пример такого самоограничения – Чехов. Он в изумительной степени владел искусством воссоздавать внешнюю психологию человека и, следовательно, располагал безошибочным чутьем внутренних движений; но он строго держался своей сферы и, за очень редкими исключениями, не осмеливался вплотную изображать самые эти внутренние движения в их подлинном виде.

Искусство слова знает два способа раскрытия и обнаружения человеческой души. Для зоркого глаза внутренний склад наблюдаемого человека обнаруживается в самых ничтожных и обыденных внешних проявлениях, в ординарном поступке, в незначащей фразе, в манере закуривать папиросу или поправлять волосы. Подобрать такой букет этих мелочей и так их изобразить, чтобы чрез них зрителю или читателю стал до осязательности ясен внутренний мир изображаемого лица, – это один из двух способов, притом труднейший; лучшим его представителем у нас является Чехов. Есть другой путь, более благодарный. В жизни человека бывают потрясения, когда глубокое волнение, охватывающее его душу, выносит на свет все тайное ему и нам, что таилось в ее глубине, – когда она расщепливается до дна так, что каждый может видеть ее недра. Таков весь Шекспир: Гамлет, Брут, Отелло, Лир – он рисует их не в обычных условиях их жизни, но в час грозного испытания, выбирая для каждого такое, которое способно наилучше обнаружить основные свойства данного характера.

Художники искони пользовались одновременно обоими способами, и современный роман, со своей сложной фабулой и тонким психологическим анализом, представляет типичный образец такого смешанного метода. Но драма во все времена до последних дней упорно держалась второго, шекспировского способа; и это имело свои серьезные основания. Сцена рассчитана на глаз (посетителей театра мы и называем зрителями); от толпы, сидящей в зрительном зале, нельзя ждать того сосредоточенного внимания, какое возможно для читателя наедине с книгою. Драма похожа на театральные декорации: их видят издали, и потому в них нужны преимущественно основные, резкие линии, сравнительно грубые контрасты света и тени; драма так же отличается от повести или романа, как декорация от акварельной картины. То, что мы называем драматической коллизией или катастрофой, обыкновенно имеет целью только достигнуть обнаружения душевных свойств героя в таких формах, которые ясно видны издали. Правда, в наши дни публика, изощрившая свой взгляд на психологическом анализе беллетристики, уже меньше, нежели в старое время, нуждается для понимания в этой грубой демонстративности; успех пьес Чехова, где нет катастроф и почти нет действия, где характеристика действующих лиц достигается исключительно необыкновенно-искусной мозаикой, свидетельствует не только о таланте автора, но и о законности такого приема в драме. Однако совершенно вытеснить со сцены «катастрофу» ему никогда не удастся: как раз глубочайшие стихийные элементы человеческого духа сплошь и рядом остаются незримыми в обыденной жизни и обнаруживаются только в минуты душевных гроз; иной человек, раз ему не пришлось пережить соответствующей катастрофы, так и умрет, сам не узнав и не показав другим своих тайных, может быть, великих душевных сил.

В изображении критики творчество художника-писателя обыкновенно является подобным английскому парку: чистые и прямые дорожки, стрелой уходящие в даль, среди тенистых деревьев ровный газон, прекрасные клумбы и беседки. Этот удобный и приятный образ легко внедряется в память, и читатель, раскрывая книгу поэта в досужий час, уже уверенно мнит себя празднично-гуляющим по чудесному парку. Он приводит сюда и своих домочадцев или воспитанников; за чайным столом или в классной комнате он приглашает их дивиться изобретательности садовника и наслаждаться красотою пейзажей. Но ты войди сам в творение поэта, окунись горячим сердцем в его образы и созвучья, – не английский парк предстанет тебе, но откроется вид сурового и дикого края, где ничто не развлечет и не успокоит тебя: смотри, чтобы не потерять и последний остаток беззаботности, какой еще есть в тебе. Но так должен входить сюда лишь тот, кто жаждет научиться трудному искусству быть самим собою.

Дело художника – выразить свое видение мира, и другой цели искусство не имеет; но таков таинственный закон искусства, что видение вовне выражается тем гармоничнее, чем оно само в себе своеобразнее и глубже. Здесь, в отличие от мира вещественного, внешняя прелесть есть безошибочный признак внутренней правды и силы. Пленительность искусства – та гладкая, блестящая, переливающая радугой ледяная кора, которою как бы остывает огненная лава художнической души, соприкасаясь с наружным воздухом, с явью. Или иначе: певучесть формы есть плотское проявление того самого гармонического ритма, который в духе образует видение. Но как бы ни описывать это явление, оно навсегда останется непостижимым. Ясно только одно: чем сильнее кипение, тем блестящее и радужнее форма.

Эта внешняя пленительность искусства необыкновенно важна, она играет в духовном мире ту же роль, какую в растительном царстве играет яркая окраска цветка, манящая насекомых, которым предназначено разносить цветочную пыль. Певучесть формы привлекает инстинктивное внимание людей; еще не зная, какая ценность скрыта в художественном создании, люди безотчетно влекутся к нему и воспринимают его ради его внешних чар. Но вместе с тем блестящая ледяная кора скрывает от них глубину, делает ее недоступной; в этом – мудрая хитрость природы. Красота – приманка, но красота – и преграда. Прекрасная форма искусства всех манит явным соблазном, чтобы весь народ сбегался глядеть; и поистине красота никого не обманет; но слабое внимание она поглощает целиком, для слабого взора она непрозрачна: он осужден тешиться ею одной, – и разве это малая награда? Лишь взор напряженный и острый проникает в нее и видит глубины, тем глубже, чем сам он острей. Природа оберегает малых детей своих, как щенят, благодетельной слепотою. Искусство дает каждому вкушать по его силам, – одному всю свою истину, потому что он созрел, другому часть, а третьему показывает лишь блеск ее, прелесть формы, для того, чтобы огнепалящая истина, войдя в неокрепшую душу, не обожгла ее смертельно и не разрушила ее молодых тканей.

Чтобы уяснить сказанное здесь о художественной форме, приведу пример. Для Пушкина размер стиха, по-видимому, безразличен; тем же размером он описывает и расставание с любимой женщиной («Для берегов отчизны дальной»), и охоту кота за мышью (в «Графе Нулине»), встречу ангела с демоном – и пленного чижика, который

Зерно клюет и брыжжет воду

И песнью тешится живой.

Тождественны по размеру «Воротился ночью мельник» и «Жил на свете рыцарь бедный». Он вообще несравненно беднее размерами, нежели любой из современных нам поэтов. Дело в том, что внешнее разнообразие он заменял внутренним, то есть специфическим каждый раз движением стиха. Огромную роль здесь играла, конечно, ритмика, то есть характер чередования ударяемых и неударяемых слогов; но этот принцип, чисто-количественный, сам по себе неспособен обеспечить стиху душевную выразительность; напротив, он формален и мертвен. Он становится могучим орудием поэзии только в сочетании с окраскою звуков, то есть с характером чередующихся гласных, и если ритмика, формальное начало, в значительной мере подчинена сознанию, может быть изучена и сознательно усвоена, то чередование гласных всецело определяется ритмом чувства, то есть какими-то иррациональными движениями, которые совершенно не поддаются анализу и выучке. Здесь господствует строжайшая закономерность, совершенно непостижимая, хотя и вполне ощутительная в своем проявлении; здесь обман невозможен: тонкое ухо безошибочно услышит полноту и своеобразие чувства в закономерности чередования звуков, которой не может подделать даже гениальный поэт. Я не могу объяснить, почему стих: «Для берегов отчизны дальной» кажется мне абсолютно-закономерным, непреложной закономерностью самой природы, но я чувствую, что этот ряд гласных именно в этом порядке, непогрешимо-меток, замена хоть одной гласной другою была бы резким диссонансом.

В этом отношении Пушкин недосягаемо высок. Его лучшие стихи обнаруживают в чередовании гласных – такую непреложную внутреннюю принудительность, которая делает их похожими на явления природы. И признак этот, быть может, – важнейший в поэзии Пушкина, так как он, во-первых, гарантирует совершенную подлинность чувства, выражаемого в стихе, и, во– вторых, обеспечивает совершенную послушность звуков чувству, так что чувство это полностью и незасоренным переливается из души поэта через звук или слух (или зрение) в душу читателя. При слабом настроении разнообразные силы души действуют вяло и небрежно; но могучее напряжение чувства мобилизует их и всецело покоряет себе: тогда всякий орган духа, – а в поэте особенно орган, заведующий звуками, – как бы утрачивает свою самочинную волю, и, подобно подмастерью, который сам загорелся творческим замыслом хозяина, подает созидающему чувству не случайные орудия, а в каждую минуту именно тот инструмент, какой нужен. Так, мне кажется, с непреложною закономерностью служит звуковой орган вдохновению поэта, причем эта работа совершается вполне безотчетно.

Художественная критика – не что иное, как искусство медленного чтения, то есть искусство видеть сквозь пленительность формы видение художника. Толпа быстро скользит по льду, критик идет медленно и видит глубоководную жизнь. Задача критика – не оценивать произведение, а, узрев самому, учить и других видеть видение поэта, вернее, учить всех читать медленно, так чтобы каждый мог увидать, потому что каждый воспримет это видение по-своему. Статья Вл. Соловьёва о поэзии Тютчева, этюд Карлейля о Роберте Бёрнсе – подлинная критика; и всякое исследование в области искусства, направленное к этой цели, есть критика.

По смыслу сказанного может показаться, что критике в указанном значении слова подлежат только гениальные произведения искусства, такие, которые действительно содержат в себе новые прозрения. Несомненно, не все, что выдает себя за искусство, есть искусство, как не все золото, что блестит, но и на низшей своей ступени искусство уже есть откровение, и если только найдется критик, который не пожалеет труда на то, чтобы извлечь и показать людям это малое зерно истины, – благо ему. Чем меньше зерно, тем труднее его показать: неблагодарная, но тем более святая задача. Нужно открыть сокровищницу Пушкина и пустить в общий оборот заключенные в нем богатства, но пусть не пропадет втуне и тот бедный обол, какой принес людям какой-нибудь Туманский; ведь и он выстрадал свой обол, – а всякое даяние поэта есть благо.

Такая критика (а только это, повторяю, и есть критика) неизменно соединена с благочестием[49] к художнику и его труду. Такой критик непременно в чем-то основном конгениален художнику, о котором пишет, потому что иначе он не увидал бы его видения; он чувствует художника мастером, себя подмастерьем, и любит его, и дивится ему в той мере, в какой сам увлечен откровением истины. Бывает, что критик, по силе духа, или же просто продвинутый временем, опередит художника. Тогда, вскрывая тайную мысль художника, он покажет и ее неполноту, ее несовершенство; но и тогда его укор будет звучать благоговением, как в том этюде Карлейля, где Бёрнс не осужден, но оправдан приговором: «В его душе жил Бог, но в сознании не было храма, чтобы молиться Ему».

И потому также критика должна быть в высшей степени осторожна по отношению к созданиям искусства, только что увидевшим свет. Критик по-своему истолковывает видение поэта, и это истолкование ценно тем, что оно вообще вводит людей в глубину этого творчества; но оно же и опасно, так как критик, чем он сильнее и ярче, тем успешнее навязывает обществу свое субъективное толкование. Этим легко можно исказить воздействие художника на его современников. Больше того: иногда такое толкование соблазняет самого художника, вследствие чего художник впадает в рассудочное и потому одностороннее самосознание. Художники былых времен обеспечены не только против второй, но и против первой опасности. Как ни скользка певучесть формы, на большом протяжении толпа, хоть смутно и бессознательно, все же вбирает в себя смысл творения, часто задолго до того, как явится критик, способный раскрыть этот смысл. Так образуется в обществе некое верное чутье, и тогда субъективность критика уже безвредна, даже если она не находит противовеса в самой критической литературе. Притом самая законченность творчества, наличность уже всех и многих произведений покойного художника, является прочным оплотом против фантастических толкований. Напротив, если это начинающий художник, если налицо только одно или немного его созданий, критик легко может впасть в ошибку, а его ошибка может причинить большой вред. Пусть даже критика будет гениальна и представит сама по себе огромную ценность, – она исказила, раздавила своей тяжестью неокрепший талант. Таким образом, в обращении с живыми авторами критика должна быть крайне осмотрительна. Об этом твердо помнил Сент-Бёв; каждый раз когда ему приходилось писать о живом художнике, он предварительно старался лично сблизиться с ним, изучал его, как человека, подолгу беседовал с ним, – все за тем, чтобы не «оклеветать» его, не подменить правды хотя бы и остроумной схемою.

II

Поэзия как познание

Статья Г.Лансона, помещаемая здесь в приложении, рассчитана формально на французских читателей, но она представляет такой большой научный интерес, что перевод ее на русский язык не нуждается в оправдании. История литературы, как отрасль знания, по верному замечанию Лансона, не есть наука и по существу не может быть ею; но научными могут, а следовательно, и должны быть принципиальные основания этой полунаучной дисциплины: определение ее предмета, ограничение ее ведомства и общая формулировка ее методов. Эти научные основы историко-литературного знания и устанавливает статья Лансона с такою, я сказал бы, законодательной непреложностью, которая не может истекать из личного только опыта. Он сам говорит, что законодательствует не от себя: его статья, которую и по всесторонней обдуманности скупых слов можно назвать Уложением истории литературы, есть итог богатого опыта, накопленного французской историей литературы. Сам Лансон – заслуженный и выдающийся работник в этой области; собственный долгий опыт научил его понимать уроки коллективного опыта и извлечь из них эти законы. Его статья от начала до конца дышит тем истинным смирением, которому неизбежно научает каждого специалиста долгая и честная работа, и которое, конечно, не имеет ничего общего с обезличением человека. При всей своей краткости эта статья, после замечательной работы Германа Пауля[50], к сожалению не переведенной на русский язык, – лучшее из существующих руководств по методологии историко-литературного знания.

Для нас она, можно сказать, даже слишком хороша. В деле истории литературы родина Лансона далеко опередила все другие европейские страны. Нигде эта отрасль знания не привлекла к себе за последние полвека столько выдающихся умов, нигде не появилось столько замечательных работ, и нигде она не достигла такого высокого уровня в смысле строгости методов – как во Франции. Общие вопросы там давно решены: что такое литература, что входит и что не должно входить в историю литературы, и пр. Поэтому Лансон не останавливается долго на этих вопросах. Он в первых страницах формулирует соответственные положения только для того, чтобы в дальнейшем опираться на них. Ему нет надобности убеждать читателя, стараться внедрить в него эти здравые общие понятия, – он спешит перейти к более тонким вопросам специальности, к технике дела.

У нас, в России, дело стоит иначе. У нас из десяти человек, пишущих книги или журнальные статьи на историко-литературные темы, едва ли один имеет правильное представление об основных принципах истории литературы, да едва ли имеет и какое-нибудь представление о них. Самая мысль о том, что такие принципы существуют, – у нас почти новинка. История литературы является у нас отраслью публицистики, между прочим, и в смысле полной свободы от каких бы то ни было рамок, принципов, методов и пр. Пиши что хочешь, как хочешь и о чем вздумается: если написанное касается литературных произведений, изданных по крайней мере 20–30 лет назад, оно без околичностей зачисляется в «историю литературы». История литературы есть свободное художество, в котором вправе подвизаться всякий; было бы горячо написано, – больше ничего не требуется.

Белинский когда-то сказал, что у нас еще нет литературы, потому что пять-шесть корифеев не составляют национальной литературы; так и мы можем сказать, что, несмотря на замечательные труды Потебни, Тихонравова, Александра Веселовского, у нас еще нет истории литературы. Она есть там, где по крайней мере основные ее понятия прочно установились на всей ее территории, начиная с диссертаций и кончая учебниками и журнальными статьями; у нас, за немногими исключениями, этим не может похвалиться даже университетская наука, а вне ее – в учебной и популярной литературе – царит уже совершенный хаос. Коротко говоря, история литературы еще не выделилась у нас в особенную отрасль знания, не завела своего хозяйства, и живет еще в родительской семье, как один из видов непринужденного писания о чем вздумается и как вздумается. Семья эта беспорядочная и беззаконная, и детей она взрастила в своевольстве и праздности. С годами им неизбежно приходится выделяться, и тут-то начинается для них трудная наука дисциплины, без которой на воле никак не проживешь. Вся эта семья непринужденного писания управляет большим хозяйством: она регистрирует и комментирует всю духовную жизнь страны; каждый из ее членов заведует какою-нибудь частью общего дела: публицистика – общественной мыслью, критика – текущей изящной литературой, история литературы – прошлым литературы. Это делается кое-как, сообща, по взаимному соглашению, и до поры, до времени дело идет недурно. Но вот какая-нибудь отрасль хозяйства разрослась и усложнилась до невероятности, заведовать ею становится все труднее и труднее, – мешает семейная нераздельность, нужны особые знания и приемы, – нужно специализироваться; тогда данный член семьи выделяется. Настала пора выделиться и истории литературы, как и сестре ее – критике; слишком богата и сложна стала литература, слишком сложно отношение к ней читателей, чтобы можно было и дальше вести дело по-домашнему. Да и общий дух научности, все более проникающий в умственную жизнь общества, толкает к дифференциации.

Всякая отрасль знания, чтобы быть принятой в круг наук, должна прежде всего точно объявить предмет и границы своего ведения. Это самоопределение есть первое условие и вместе первый признак ее самостоятельного бытия. Что есть предмет истории литературы, другими словами – что следует понимать под термином литература? вот первый и главнейший вопрос нашей дисциплины. Пока он не решен – она не начала существовать, а от верности его решения зависит правильность ее приемов, а следовательно и верность и плодотворность выводов, которые она передает обществу в поучение и руководство.

У нас об этом мало думали, да и побуждения не было думать. При той нераздельности хозяйства история литературы должна была, худо ли, хорошо ли, служить интересам целого. Отсюда само собою родилось такое ее определение: литература есть совокупность словесных памятников, в которых выразилась духовная жизнь народа; история литературы есть обозрение этих памятников, имеющее целью выяснить духовную эволюцию народа. Обыкновенно это определение даже не формулировали; оно было настолько общепризнано, что казалось излишним защищать или пояснять его; просто по этому плану писали и пишут до настоящего дня почти все, кто пишет у нас историко-литературные книги, учебники и статьи. А кто и задавался целью теоретически решить вопрос о предмете истории литературы, решал его именно так, как сейчас сказано. Таковы, например, формулы, предложенные проф. Кирпичниковым и проф. Дашкевичем. Впрочем, такие теоретические определения не влияли на общую практику: напротив, они сами сложились под ее влиянием.

Я раскрываю новейшее и лучшее из руководств по истории древней русской литературы: здесь на равных правах трактуются былины, сказки, «Слово о полку Игореве» – и «Поучение» Владимира Мономаха, проповеди Луки Жидяты и летопись Нестора. Раскрываю новейшее школьное руководство по русской литературе XVIII века, и нахожу то же: наравне с Фонвизиным, Крыловым и Державиным – в одной линии стоят «Юности честное зерцало», записки Болотова и «Наказ» Екатерины. Раскрываю новейшую историю нашей литературы XIX века, и нахожу – рядом с Грибоедовым и Пушкиным – Греча и Чаадаева, между Лермонтовым и Гоголем – историю славянофильства и западничества, очерк журналистики 40-х годов, и пр. И какой бы из существующих обзоров нашей литературы я не взял, – везде одно и то же: все словесное творчество рассматривается как однородный материал, будь то публицистика, или философия, или поэзия.

Объединяется этот материал, как сказано, с целью добыть из него данные для характеристики духовной жизни народа или общества в его прошлом. В принципе против такой постановки дела ничего нельзя возразить; задача эта вполне законна, и для решения ее, разумеется, должны быть использованы все наличные памятники прошлого, – в том числе и поэзия. Но она могла бы быть законной только при соблюдении элементарных условий научности, чего у нас, к сожалению, вовсе не делается. Прежде всего, такая «история» не есть история литературы, а есть история духовной жизни или общественной мысли; стало быть, она ни в каком случае не должна отожествлять себя с историей литературы. Между тем у нас она искони отожествляется с последней, и не только по имени, но и по существу. Отсюда проистекает двойное зло: во-первых, она этим незаконно узурпирует чужую область, выдавая себя за историю литературы и не давая места настоящей истории литературы. Скромный читатель, одолев четыре тома Пыпинской «Истории русской литературы», услаждается лестным сознанием, что ознакомился с историей русской литературы, тогда как Пыпин в действительности не дал, не мог, да и не хотел дать ему систематических сведений по этой части, – и я боюсь, что после такой прививки названный читатель уже на всю жизнь становится невосприимчивым к настоящей истории литературы, потому что привык искать в ней историю общественных идей. Второе зло заключается в том, что история общественной мысли, отожествляя себя с историей литературы, тем самым безнадежно запутывает свое собственное дело и обрекает себя на бесплодие.

В самом деле, уже самое звание обязывает ее ко многому такому, что по-существу ей совершенно чуждо. Раз она называется историей литературы и сознает себя исполняющей должность таковой, ей волею-неволею приходится поднимать и чисто литературные темы. Автор одного из упомянутых выше руководств говорит в своем предисловии, что задача его книги – «провести перед глазами учащихся как развитие общественных течений и отражения их в литературе… так постепенное развитие художественных литературных форм, по дороге характеризуя, возможно полно, самих писателей». Вот классическая формула русской истории литературы. Казалось бы, что общего между эволюцией, например, драмы – и развитием общественной мысли в тот же период? Конечно, это общее существует. Нет никакого сомнения, что вся духовная жизнь нации или отдельной ее части за известную эпоху представляет некоторое единство; эволюция общественной мысли и эволюция драмы где-то, в таинственных недрах человеческого духа, несомненно имеют один общий корень, – но разглядеть этот исходный узел мы не в состоянии, и пройдут вероятно еще столетия, прежде чем успехи психологии индивидуальной и массовой (исторической) сделают это хоть в малой мере возможным. Но наши историки литературы и не заботятся об этом; им и на мысль не приходит искать внутреннюю связь между эволюцией литературных форм и развитием общих идей, – они просто, по обязанности неудобного звания, механически перемежают свой основной рассказ – о ходе духовной жизни – отрывочными рассуждениями о чисто литературных явлениях: о языке Карамзина, о заслугах Пушкина в истории русского стиха, и т. п. Они делают это нехотя и кое-как, чтобы только отделаться; и понятно, почему: они сами чувствуют, что для их настоящей цели это совершенно не нужно. Историк поставил себе задачей проследить развитие гуманных идей или общественного самосознания в России; его прямыми материалами являются памятники общественной мысли и индивидуальные документы типического свойства. Он хочет пользоваться, конечно, и изящной литературой данного периода, но только со стороны выражавшихся в них логических идей или социальных чувств. Причем здесь эволюция лирических или драматических форм в данное время? Возможно, что и в ней есть нечто характерное для общего умонастроения эпохи, – но извлечь этот элемент он не может, да и никто не смог бы пока. Нет ничего удивительного, что он спешит отделаться немногими равнодушными словами, чтобы продолжать нить своего делового изложения. Как история литературы, эти отступления большей часть не представляют никакой ценности, и собственно истории в них нет, а историю общественной мысли они портят своей неуместностью, как части, не ассимилированные предметом исследования.

Еще важнее другая ошибка, в которую вовлекает историю общественной мысли незаконно носимое ею звание истории литературы. Нет сомнения, что в этом смешении двух разных отраслей знания большую роль играет лень. По своему существу история общественной мысли должна была бы строиться вовсе не из литературных материалов. Ее настоящие источники – во-первых, сама жизнь, то есть те памятники, в которых рисуется быт эпохи, формальный строй общежития, навыки и вкусы, во-вторых – те, по которым осязательно может быть прослежен рост сознания, опережающего быт. В разряд последних памятников входят, разумеется, и памятники чистой литературы, но они здесь – и не главные, и наиболее мутные; без сравнения важнее их вся рассуждающая письменность, то есть все, что носит характер анализа или проповеди (для новейшего времени – публицистика), и затем – документы интимного свойства, наиболее искренние из всех, как письма и дневники. Но использование такого материала представляет чрезвычайные трудности: именно так разрабатывают немцы историю своей культуры; у нас, при полном почти отсутствии частичных исследований, это сейчас и невозможно, и даже слабая попытка такого изложения потребовала бы громадного труда. И вот история общественной мысли фальсифицируется посредством литературы. Изучать памятники жизни и документы общественной психологии поистине нелегко; а книги так удобны: они не велики, приятны для чтения, выписки сделать нетрудно. Попробуйте в самом деле, по настоящим источникам восстановить картину общественных настроений в 50-е и 60-е годы: какое громадное множество скучного материала надо разработать, и как трудно разобраться в его хаотическом содержании! То ли дело перечитать с карандашом в руках романы Тургенева и Гончарова, и на основании их, сдобрив небольшим количеством случайных реальных фактов, изобразить стройную, ясную, одушевленную картину общественной мысли! И просто, и удобно. Выходит, что незаконное звание присвоено неспроста. Коварного умысла тут, разумеется, не было, – традиция сложилась сама собою, но не без участия лени, и ей же обязана своей долговечностью.

А результат – полунаивная ложь, одинаково искажающая и историю общественной мысли, и историю литературы. Чтобы получить возможность писать историю жизни на основании литературных, то есть поэтических произведений, принципиально объявляется, что поэтический образ – точная фотография жизни, и даже не индивидуальный снимок, а тип, то есть систематическое обобщение наиболее существенных черт действительности. Философская критика уже давно доказала, что это – грубое заблуждение, что поэтический образ воспроизводит не объективную реальность, а только душу самого художника, что реальность отражается в поэтическом образе непременно искаженною, субъективно-переработанною, что даже тогда, когда художник искренно стремится только изобразить действительность, – как это думали делать писатели реальной и натуралистической школ, – это ему никогда не удается, и удается тем меньше, чем больше он художник. Что из этого! Наши историки литературы, общественной мысли тож, не видят и не внемлют: по всей линии идет оживленная работа перегонки поэтических образов в «типы» и «типов» – в историю общественной мысли. Онегин без дальних рассуждений признается «типом» двадцатых годов, лишний человек Тургенева трактуется как неподдельная реальность, филиация литературных образов Онегин, Печерин, Рудин, Райский выдается за филиацию реальных общественных явлений, и пр. и пр. Художественный образ никогда не может быть типом, то есть сводной фотографией с жизни: он – акт самораскрытия и самопознания, вольная или невольная повесть художника о самом себе. Художественный образ сам по себе не типичен, но типично может быть внутреннее состояние самого художника, и тогда постольку же будут типичны и реальные черты, выбранные им для передачи своего настроения. Следовательно, типичность художественного образа нельзя снять сразу, как сливки с молока; чтобы добыть ее, надо произвести очень сложную и трудную работу: надо биографически и психологически исследовать субъективное происхождение образа в душе его автора, и когда этим путем выяснится, между прочим, и исторический смысл образа, этот элемент может быть использован историей общественной мысли, но не иначе, как с величайшим недоверием к его типичности, и только как подтверждение или иллюстрация выводов, сделанных на основании реальных данных (общей истории, бытовых форм эпохи, писем, дневников и пр.)

Ясно, что при таком способе исследование истории духовной жизни превращается в совершенно фантастическую картину, какой она и является у нас на всем своем протяжении. Не менее того страдает и литература. Извлекши из художественного произведения «типичность» его образов и его логическую идею, историк откладывает его в сторону, как окончательно объясненное, и тем внедряет в читателя уверенность, что никакого другого содержания оно не имеет, что в этой его идее и этой фотографичности – вся ценность произведения. Иными словами, подлинная сущность поэзии, ее specificum[51], выбрасывается за борт. Конечно, душу читателя не обманешь; она берет из поэзии именно эту пренебрегаемую историками сущность, как единственно сродную ей, а «общественный смысл» Онегина нимало не трогает ее. Но разум, сознание читателя закабалены историком; разуму читателя предписывается игнорировать художественное содержание поэзии и все свое внимание сосредоточивать на ее идейном или общественном содержании; то есть тот свет, который должен был бы освещать в душе читателя ее сложную работу над воспринятыми от поэзии художественными впечатлениями, историк приказывает вынести вон. Получается двойственность, в результате которой и художественное восприятие совершается тупо, хаотически, и восприятие исторических идей превращается в скучную выучку. Досадно только первое, – о втором, кажется, нечего жалеть; напротив, надо радоваться этому здоровому чувству самосохранения, которое не дает проникать в души умозрениям нашей доморощенной «истории общественной мысли».

Я говорил до сих пор преимущественно о внешнем составе этой гибридной «отрасли знания». Что сказать о ее методах, руководящих началах?

Самая задача исследования предносится нашим историкам в крайне смутных очертаниях. Обыкновенно формула гласит так: проследить развитие «национальной мысли», или «общественного самосознания», или, как цитировано выше, «общественных течений». Народная или общественная мысль движется одновременно по многим линиям, дробится и горизонтально, и вертикально; идет развитие религиозного сознания, развитие политического сознания, развитие моральных идей, развитие вкуса, и пр. и пр., и все эти бесчисленные, все очень существенные «течения» еще резко дробятся по слоям народа или общества, даже до полной противоположности. Как уже сказано, есть и единство народной жизни, есть и единство эпохи. Очень вероятно, что со временем ученые научатся выяснять основную линию общенародного развития за отдельный период, а потом и на протяжении всей его истории. Но какая огромная подготовительная работа нужна, чтобы это стало возможным, какое количество монографий об отдельных, малых и больших отрезках каждой из этих многочисленных эволюций для каждой общественной группы! А пока историк, задаваясь несбыточной целью проследить развитие общественной мысли, естественно и неизбежно впадает в произвол: из нескольких слоев общества он выбирает для изучения тот, который ему хочется выбрать, из многих эволюций, одновременно совершавшихся в данном слое, – ту, которая его лично почему-нибудь интересует. Или вернее потому что здесь во всей силе сказывается закон нераздельного хозяйства, о котором выше была речь, – оба выбора определяются наличным умонастроением того круга, к которому принадлежит историк; другими словами, история систематически превращается в служанку текущего дня, в памфлет, который ищет не познать истину, а только известным подбором и освещением фактов доставить победу предвзятому убеждению. Таковы все наши истории литературы и истории общественной мысли; и надо сказать, что чем они честней, чем откровеннее носят характер памфлета, тем они лучше, потому что в этом случае они наиболее приближаются к настоящей истории избранного автором духовного течения в избранной им общественной группе и наименее вторгаются в область чисто литературного анализа. Таковы, например, «Очерки Гоголевского периода русской литературы» Н.Г Чернышевского. – Сказанное касается преимущественно истории нашей новейшей литературы и мысли. В разработке древней литературы царит столь же механическое смешение истории духовной культуры с филологией и фольклором. Истории литературы и там еще нет.

Итак, за немногими исключениями, у нас нет ни истории литературы, ни истории духовной культуры, а есть только противонаучная смесь той и другой; да есть еще небольшое и медленно возрастающее число детальных методологически правильных, подчас даже замечательных монографий, – залог лучшего будущего.

Что же такое литература и чем должна быть история литературы?

Лансон, предполагая смысл термина «литература» общеизвестным, определяет ее лишь в той мере, в какой это нужно ему для его дальнейших рассуждений, именно – со стороны ее действия. В состав литературы, говорит он, входят только те словесные произведения, «которые в силу особенностей своей формы обладают способностью возбуждать воображение, чувствительность или эстетическое чувство читателя». Центр тяжести этого определения лежит в понятии формы: возбуждающим элементом в литературном произведении является его форма; словесные произведения, возбуждающие своим содержанием, к литературе не принадлежат. Анекдот, волнующий воображение читателя соблазнительными подробностями, отчет репортера, возбуждающий его чувствительность картиною людского горя, не принадлежат к литературе. И уже заранее, по существу, исключаются из нее все те произведения словесности, которые по самой своей природе не способны возбуждать воображение, чувствительность или вкус, а обращаются к логическому сознанию читателя: философия, история, публицистика, популяризация наук и пр.

Что такое история? Хронологически-последовательное описание явлений, сменявшихся во времени, не есть история и не есть вообще какое– либо знание. Каждое явление многосторонне; если бы можно было всесторонне описывать явления, такое описание было бы инвентарем, и только; но это и невозможно: мы не умеем видеть все стороны, и потому, описывая явление, мы неизбежно делаем выбор: мы описываем ту или те его стороны, которые кажутся нам наиболее важными. Значит, все дело в правильности выбора, ибо очевидно, что история, которая есть не что иное, как картина последовательного развития, только в том случае исполняет свое назначение, если она прослеживает развитие явлений в их наиболее существенном признаке. Не хронологически описывать явления со всевозможных сторон, не описывать их смену в произвольно избранной их особенности есть история, но, определив основной признак данной категории явлений, обусловливающий ее единственность, показать весь ряд хронологически сменявшихся форм, как непреложное проявление закономерной эволюции того внутреннего начала, – вот что есть история. Первое дело историка – определить избранную им группу явлений, по общему правилу логики, через род и видовое отличие: это определение должно быть осью его работы.

Если так, то ни хронологически последовательный рассказ о старых писателях, с хаотическим изложением и анализом их произведений, ни хронологически последовательный анализ их творчества с точки зрения, выбранной произвольно, не есть история литературы. Раз основной признак литературы – художественность формы, то очевидно, что изложение эволюции литературы по какому-либо другому признаку не достигает цели. Так, например, проследить развитие гуманных идей или политического свободомыслия в русской литературе – отнюдь не значит писать историю русской литературы. Это будет глава из истории гуманизма или либерализма в России, то есть часть общей истории России, но сущность литературного развития этим нисколько не будет освещена, ни даже затронута.

Тайна искусства есть тайна, и дарование художника можно только описать извне, но не объяснить. Почему обыкновенный человек, постигнутый горестью, весь поглощается ею, а художник о своей споет песнь, живущую потом века? И какие чары заключены в этой песни, почему она так волнует меня, не пережившего ни этой, ни даже подобной горести? Ничего этого мы не знаем. Знаем только, что иным людям присущ дар непосредственного и целостного умозрения, что называют интуицией, и что умозрение это бывает двух родов: метафизическое и художественное. Они сродни и всегда смешаны, но не в равной мере; метафизическое ясновидение всегда сопутствуется способностью к художественной форме, художественное – способностью к раскрытию метафизических сущностей. И вот, отличительное свойство художественной интуиции есть то, что ее содержание неотделимо от формы, в которой оно дается. Ее содержание не может быть изложено в логических терминах: оно может быть только непосредственно передано в образах, красках, звуках или ритме слова, так что назначение и сущность искусства – не в воспроизведении действительности и не в передаче художником другим людям его сознательных идей – философских, моральных и пр., а только в точном воспроизведении его «видения», изображенная же им действительность служила ему только материалом, как, в другом смысле, ему служат материалом краски, мрамор, слова, а идеи ценны лишь постольку, поскольку они необходимо присущи самому его видению.

В художественном произведении можно условно различать три элемента: во-первых, элемент игры в шопенгауэровском смысле, то есть в смысле бескорыстного отношения художника к миру явлений, духовной свободы в созерцании его; во-вторых, элемент вдохновения, или экстаза, неразрывно связанный с первым; и наконец, элемент познания или углубленного видения, которое дается художнику именно в силу свободного вдохновения, присущего ему в минуты творчества. Читателю или зрителю элемент игры в произведении искусства доставляет наслаждение, элемент экстаза сообщает ему общую возбужденность духа, как бы пробуждает его из полудремотного состояния или погруженности в материю, – и оба вместе создают в нем такое бескорыстное и радостно-возбужденное состояние, при котором видение художника, образ мира, им начертанный, остро внедряется в душу читателя и органически перерабатывается в ней, как бы вступает в существенное взаимопроникновение с мировосприятием самого читателя, – потому что не только у художника, но и у всякого человека есть свое видение мира, не столь глубокое и яркое, но также целостное и лично своеобразное. Из этих трех элементов два: игра и экстаз – совершенно не подлежат анализу и обсуждению. Изучать искусство мы можем, в последнем счете, только как особый вид познания. Мы можем постараться только раскрыть видение поэта и проследить эволюцию тех средств, из арсенала которых он сообразно своему видению черпал, – по-своему сочетая их и дополняя новыми, – свои художественные формы.

Когда возникнет такая история искусства, она будет одной из важнейших отраслей человеческого знания, вернее – самопознания. Ее воспитательное значение будет огромно, не только по сравнению с жалкой ролью, какую сейчас играет история искусства, но и абсолютно.

Итак, нет эволюции художественных видений, но есть эволюция художественных форм; невозможна история поэзии в ее существе, но возможна история поэтических форм и средств, и она есть важное подспорье в изучении видений поэтов.

В 1911 году, на философском конгрессе в Болонье, Анри Бергсон произнес замечательную речь о философской интуиции. Изложенное выше было писано мною до ознакомления с этой речью, вероятно даже раньше ее произнесения[52]; тем уместнее привести здесь превосходные страницы Бергсона: его глубокий анализ философской интуиции может быть целиком перенесен на видение поэта, потому что в существе своем оба тожественны, хотя разнятся по характеру, а оттого и по способу воплощения.

Сказав сначала о господствующей привычке разлагать философскую систему исторически, отыскивать ее источники, определять в ней влияния и сходства, он продолжает[53]: «Но если нам приходится часто иметь дело с идеями великого мыслителя, то мало-помалу, процессом какой– то незаметной инфильтрации, мы проникаемся совершенно иным чувством. Я не говорю, что наш первоначальный труд сравнивания был потерянной работой: без такого предварительного усилия, без такой попытки воссоздать философскую систему из того, что не есть она, и связать ее с тем, что было вокруг нее, мы бы, может быть, никогда не узнали, что поистине есть она… Но по мере того как мы все более пытаемся войти внутрь мысли философа, вместо того, чтобы ходить вокруг нее, мы замечаем, как его учение преображается. Во-первых, уменьшается сложность системы. Затем части начинают входить друг в друга. Наконец все стягивается в одну-единственную точку, к которой, как мы чувствуем, можно беспредельно приблизиться, хотя без надежды когда– нибудь достигнуть ее».

В той точке находится нечто простое, бесконечно простое, столь необыкновенно простое, что философу никогда не удалось высказать его. И вот почему он говорил всю свою жизнь… Вся необыкновенная сложность его системы – сложность, которая может простираться до бесконечности – выражает лишь несоизмеримость между его простой интуицией и средствами, которыми он располагал для выражения ее.

«Какова эта интуиция? Но ведь если сам философ не мог найти для нее формулы, то не нам решить эту задачу. Что мы можем уловить и закрепить, так это некоторый образ, промежуточный между простотой конкретной интуиции и сложностью выражающих ее абстракций, неуловимый и каждый раз вновь исчезающий – образ, который, незамеченный, может быть держит в своей власти дух философа, следует за ним, как тень, по всем извилинам его мысли и который если и не есть сама интуиция, то приближается к ней несравненно больше, чем то абстрактное и поневоле символическое выражение, к какому должна прибегнуть интуиция, чтобы доставить “объяснения”».

«Философ, достойный этого имени, за всю свою жизнь сказал только одну вещь; да и то он скорее пытался сказать эту вещь, чем действительно ее выразил. И сказал он только одну вещь потому лишь, что узрел только одну точку; да и узрение это было скорее ощущением прикосновения. Это прикосновение вызвало импульс, этот импульс породил движение, и если это движение, являющееся как бы вихрем определенной частной формы становится видным нашему взору лишь благодаря той пыли, которую вихрь этот собрал на своем пути, то не менее верно и то, что могла быть поднята совсем иного рода пыль и что все-таки это был бы тот же самый вихрь. Таким образом, мысль, приносящая нечто новое в мир, вынуждена, разумеется, в своих проявлениях пользоваться готовыми идеями, которые она встречает перед собой и которые она увлекает в своем движении; она поэтому кажется как бы тесно связанной с современной философу эпохой; но это только видимость. Философ мог явиться несколькими веками раньше; он имел бы дело с другой философией и иной наукой; он бы поставил себе другие проблемы; он бы выразил свои мысли в иных формулах; может быть, ни одна написанная им строка не была бы тогда такой, какова она теперь; и все-таки он сказал бы ту же самую вещь».

На примере Беркли, формулируя четыре основных тезиса его учения, Бергсон доказывает, что «различные части системы взаимно проникают друг в друга, как у живого существа», затем продолжает:

Но если, как я сказал в начале, зрелище этого взаимного проникновения дает нам, без сомнения, более правильное понятие о теле учения, то с ним мы еще не проникли в душу всей системы.

Мы приблизимся к ней, если мы сумеем достигнуть образа-посредника (image mediatrice), о котором я сейчас говорил, – образа, который еще почти материя, поскольку его можно видеть, и почти дух, поскольку его нельзя более осязать, – того призрака, который не покидает нас, пока мы бродим вокруг системы, и к которому следует обратиться, чтобы получить решительный знак, решительное указание, какое нам занять положение, с какой точки зрения начать рассматривать доктрину. Существовал ли когда– нибудь этот образ-посредник, вырисовывающийся в уме истолкователя по мере того как он углубляется в изучение разбираемого им творения, существовал ли он в этом виде и в голове самого изучаемого мыслителя?[54] Если это и не был тот же самый образ, то это был другой, который мог принадлежать к совершенно иному порядку восприятий, мог не иметь никакого материального сходства с ним, и который в то же время был эквивалентным ему, как эквивалентны между собой два перевода на различных языках одного и того же оригинала. Может быть, в голове философа были оба эти образа, а, может быть, были в ней и другие, тоже эквивалентные образы, все зараз, следуя хороводом за философом во всех превращениях его мысли, а может быть, он не заметил ни одного такого образа, довольствуясь тем, что изредка вступал в непосредственное соприкосновение с той, еще более тонкой и воздушной сущностью, какой является сама интуиция. Но мы, как толкователи его мысли, вынуждены восстановить этот промежуточный образ, если не желаем говорить о “первичной интуиции, как о неясной, смутной мысли, и о духе учения”, как об абстракции, в то время как этот дух есть самая конкретная часть философской системы, а эта интуиция самый точный элемент ее».

Эту мысль свою об «образе-посреднике» Бергсон иллюстрирует примером того же Беркли; и как ни затянулась моя выписка, я не могу устоять против искушения привести эти чудесные строки: они слишком идут к делу.

«У Беркли я различаю, как мне кажется, два различных образа, и меня лично особенно поражает вовсе не тот, точное указание на который мы находим у самого английского мыслителя. Мне кажется, что Беркли воспринимает материю, как тонкую прозрачную пленку, находящуюся между человеком и Богом. Пока философы не занимаются ею, она остается прозрачной, и тогда через нее можно видеть Бога. Но лишь только прикоснется к ней метафизик – или хотя бы даже здравый смысл, поскольку он является метафизиком, – как пленка эта становится шероховатой, плотной, непрозрачной, образует как бы экран, потому что позади нее проскальзывают слова вроде Субстанции, Силы, абстрактной Протяженности и пр., которые отлагаются там в виде слоя пыли и мешают нам разглядеть через пленку Бога. Образ этот едва намечен самим Беркли, хотя мы и встречаем у него такое доподлинное выражение: “мы подымаем пыль и потом жалуемся, что не видим”. Но есть другое сравнение, часто употребляемое нашим философом и являющееся лишь слуховой транспозицией описанного мной сейчас зрительного образа. Согласно этому образу, материя есть тот язык, на котором говорит с нами Бог. Метафизики материи, уплотняя каждый из слогов, создавая из него особую независимую реальность, отвращают таким образом наше внимание от смысла речи на звуки и мешают нам следить за божественным глаголом. Но за какой бы образ мы ни ухватились, в обоих случаях мы имеем дело с простым образованием, которое надо твердо держать перед глазами, потому что если оно и не есть интуиция, творчески породившая все учение, то оно вытекает из нее непосредственно и приближается к ней больше, чем любой из тезисов, взятых в отдельности, и даже больше, чем все они вместе взятые».

Что Бергсон извлек из учения Беркли, то и мы должны извлечь из творчества поэта: мы должны раскрыть его интуицию и, если удастся, – найти ее первоначальное зерно, ее «образ-посредник». Эта интуиция есть чувственный образ, и вместе мысль; такова она одинаково у философа и у поэта. Таков у Пушкина образ демона, умиленного перед ангелом, и единосущная с этим образом мысль о совершенстве, как полноте и неподвижности, и несовершенстве, как ущербе и стремлении. Характерно, что Бергсон, философ, называет первичную интуицию философа образом, а Л. Толстой, художник, определяет ее как мысли и их сцепления. Нижеследующие строки Толстого любопытны еще тем, что в них он проповедует по отношению к поэтам в сущности тот же метод изучения, какой Бергсон применяет к учениям философов. В 1876 году, стоя в зените своего художественного творчества, он писал Н. Н. Страхову: «Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собою, для выражения себя; но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна и без того сцепления, в котором она находится. Само же сцепление составлено не мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосредственно словами нельзя, а можно только посредственно, описывая образы, действия, положения… Теперь… когда 9/10 всего печатного есть критики искусства, нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания отдельных мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и по тем законам, которые служат основанием этих сцеплений» (Письма, I, стр. 118).

Внутреннее видение художника, после того как оно оформилось в образах, звуках и пр., становится вещью, реальностью, и как таковая может быть описываема и анализируема. В отличие от видений метафизических, которые даются нам сразу в виде логических утверждений или требований, художественное видение дается нам в конкретной форме: раскрыть его смысл мы можем только путем раскрытия его формы. Поэтому анализ художественных форм есть важнейшее орудие историко-литературного исследования. Но было бы ошибочно думать, что последнее может ограничиваться этим анализом. При всей своей важности он один не может нам все открыть и даже сам не может быть произведен сполна без вспомогательных средств. Чтобы понять видение художника, нам надо стараться – на основании всех доступных нам материалов – уяснить себе его душевный строй и его отношение к миру. Я не буду говорить о том, как важны в этом отношении данные биографические и исторические (художественная традиция, характер чувства, состояние вкуса и мировоззрение современного художника общества): обо всем этом хорошо сказано в статье Лансона. Скажу только о не-эстетических элементах самого литературного произведения. Таких произведений слова, в которых выражена только эмоция художника, без всякой примеси, – чрезвычайно мало. В огромном большинстве поэтических произведений присутствуют элементы не-эстетические, и притом двух родов: во-первых, реальные черты, заимствованные из жизни, во-вторых, сознательные идеи художника – философские, моральные, политические и т. д. Как известно, сами художники очень часто видят цель и смысл своего творчества именно в этих не-эстетических элементах: так, Лермонтов хотел «Героем нашего времени» «указать болезнь» своего века, то есть изобразить и оценить некоторое общественное явление, а Сервантес «Дон Кихотом» – исцелить своих соотечественников от повального увлечения дурной литературою. Для историка эти элементы – только окна, чрез которые можно заглянуть в душу художника. Действительность беспредельна и многогранна; в одном и том же зрелище два зрителя увидят разное и по-разному; определить, какие черты действительности заметил и изобразил художник, и как он их видел, – это для историка одно из важных средств психологического исследования. Точно так же сознательные идеи художника важны для историка тем, что чрез них он может разглядеть обусловливающие их более коренные, органические особенности душевного строя. Историк литературы будет изучать политические взгляды Пушкина не потому, чтобы они сами его интересовали: по существу они для него безразличны; но он видит в них одно из проявлений своеобразного душевного уклада, и он постарается извлечь из них то общепсихологическое указание, какое из них может быть извлечено (например, о чувственном отношении Пушкина к силе и принуждению в мире, или к себе, как единственному, и толпе, и т. п.), чтобы затем сочетать этот свой частный вывод со многими другими такими же выводами из частичных наблюдений над жизнью и творчеством Пушкина, и, может быть, из суммы их сделать вывод еще более глубокий, касающийся уже общего характера этой своеобразной духовной организации.

Здесь-то обнаруживается с очевидностью, где проходит граница между историей литературы и историей духовной культуры, и в чем должно заключаться их взаимодействие. Очевидно, что при исследовании не-эстетических элементов в поэзии история литературы не может обойтись без помощи истории культуры. Чтобы понять, какие черты действительности произвольно выбрал для изображения художник и как он их субъективно изобразил, мы должны узнать, каков был состав данной исторической действительности и как воспринимали ее люди того века и круга, к которым принадлежал художник; без этих общих исторических сведений мы не сможем определить личную роль художника. Точно так же только общая история времени, разумеется – в связи с биографией художника, дает нам возможность выделить в сравнительно чистом виде личный чувственный элемент в его сознательных убеждениях. Наоборот, для истории культуры и восприятие художника, и его идеи важны как раз только в меру их типичности для данного исторического периода; она рассматривает Пушкина не как unicum, а как одного из людей Александровского времени, и Пушкин для нее в обоих смыслах даже показательнее, чем любой Иванов 20-х годов, так как он и зорче видел действительность, и яснее выражал общее мировоззрение. Но именно эти два преимущества грозят истории культуры великой опасностью. Пушкин видел зорче других, зато и субъективнее, понимал отчетливее, зато и своеобразнее. Следовательно, прямо срисовывать с Пушкина типические черты эпохи история культуры не может: она не вправе сказать, что Онегин списан с действительности и что политические убеждения Пушкина типичны для его круга. Только тогда, когда историко-литературный анализ определит лично Пушкинский элемент в этом образе и в этих идеях, и тем дает возможность учесть его, – история культуры может использовать остаток в свою пользу, как об этом было сказано выше.

Из сказанного явствует, в чем должны заключаться ближайшие задачи истории литературы. Прежде всего, у нас в России (как и в Германии и, может быть, в некоторых других европейских странах) она должна, для взаимной пользы, резко размежеваться с историей национальной мысли. Далее, об общей истории литературы, хотя бы по периодам, еще долго нельзя будет и думать: все усилия должны быть направлены на детальную разработку материала. Единственное, что мы можем пока делать, это монографически изучать художественную интуицию в прошлом. Изучение это, как во всех описательных науках, должно вестись в двух направлениях: вертикальном и горизонтальном, то есть интенсивно и экстенсивно. Мы имеем дело, во-первых, с отдельными писателями, во-вторых, с поглощающей их в себе многообразной эволюцией, и потому мы должны изучать, с одной стороны, художественную интуицию отдельных писателей, с другой – развитие художественных форм как таковых. Эта последняя область изучения распадается на множество самостоятельных частей, и все они перекрещиваются между собою или объединяются в конечном счете. Я назову четыре русских работы как образчики методологически-правильных исследований (я говорю только о выборе темы, а не об исполнении): статья Вл. Соловьёва о Тютчеве и книга Д. С. Мережковского о Достоевском и Толстом – в области изучения отдельных писателей, и работы: А. Н. Веселовского по истории эпитета и Андрея Белого о морфологии ритма у русских поэтов – в области изучения эволюции художественных форм. Эти два ряда – пока верхний этаж, выше которого мы в ближайшее время не можем строить, если хотим, чтобы наша постройка была сколько-нибудь прочна. Но и для того чтобы они были прочны, требуется усиленная работа в нижних этажах по укреплению всех бесчисленных стен и подпорок, на которых держатся верхние ярусы: нужна точная и полная библиография, нужны накопление, критическая проверка и анализ фактического материала, о чем так подробно говорит Лансон. У нас в этом отношении предстоит еще сделать, можно сказать, все. Если синтез историко-литературный и на западе еще только брезжит, то техника дела стоит там необычайно высоко и достигла завидных результатов. В Германии не только Гёте издается классически; но и текст Граббе или Ленау установлен с величайшей тщательностью, – не только жизнь Гёте изучена до мелочей, так что больше не остается непочатых тем для исследований, но и биография любого третьестепенного поэта из старых разработана донельзя, и все больше растет число монографий синтетического свойства – о чувстве природы у того или другого поэта или в поэзии известного периода, о метафизике, или философии, или эстетических взглядах поэта, об эволюции стиха, о портрете в поэзии и пр. и пр. О совершенстве библиографии и всевозможных справочных пособий, о многочисленности и совершенстве специальных историко-литературных журналов, трехмесячников, ежегодников – нечего и говорить. – Мы буквально нищи в этом отношении. Наши общие библиографии по истории литературы – а их всего две-три – способны ввергнуть в отчаяние своей неполнотой и неточностью, частичных библиографий мало, журналов совсем нет – они от времени до времени возникали, но быстро гибли в борьбе с общим равнодушием. Большинство наших классиков изданы так, что руки опускаются. Кто сверял с подлинниками Тургенева, Гончарова, Некрасова, Достоевского и других? Восстановлены ли в них цензурные пропуски, известны ли варианты? Самый факт, что наши классики изданы и доныне издаются без редактора — а это у нас почти закон – показался бы западному историку литературы чудовищным. Та же нищета и неурядица царят и в области биографий и материальной истории творчества. Даже биография Пушкина еще вся в лесах, вся строится, и нет ни одной мало-мальски удовлетворительной сводки накопленного уже материала по его внешней биографии. По Гоголю есть только труд Шенрока, к которому лучше совсем не обращаться, потому что он всякого собьет с толку и приведет в дурное расположение. О других писателях лучше не говорить; нет сносной биографии Тургенева, Достоевского, Некрасова, Фета, Полонского, Майкова, Льва Толстого, Салтыкова, – для большинства нет даже сносных пособий: а это все корифеи. Количество исследований по новой русской литературе ничтожно, зато велика и обильна литература «непринужденного писания» о них; где ни тронешь – всюду непочатые вопросы, ожидающие работников, – дебри, куда не ступала нога исследователя. Если бы проэкзаменовать нашу историю литературы согласно тем требованиям, какие устанавливает Лансон, она срезалась бы по всем пунктам в отношении всех писателей.

Нет сомнения, что мутные потоки непринужденного историко-литературного писания – либерального и консервативного, декадентски-эстетического и символического – еще долго будут наводнять нашу историю литературы; но уже видны в ней и признаки лучшего будущего. Деятельность таких людей, как Потебня, Тихонравов, Александр Веселовский, не могла пройти бесследно: они оставили учеников, которые ныне и действуют в подлинно-научном духе. Но и вне академических кругов естественный рост просвещения должен был отразиться и на истории литературы. Издатели понемногу привыкают к мысли, что нельзя просто перепечатывать старые издания сочинений, а надо предварительно проверить и пополнить текст, то есть что мало корректора, который исправляет писателя «по Гроту», а нужен еще редактор-специалист. Идет большая работа над Пушкиным, важная не только по существу, но и как школа историко-литературной техники; появляются дельные труды по частным вопросам, начинающие историки литературы в большинстве обнаруживают серьезное отношение к делу, заботливость в отношении библиографической полноты, конкретности изложения, обоснованности выводов.

Предстоящей работы собирания, очистки, описания и историко-литературного анализа памятников русской литературы (потому что до синтеза, повторяю, еще далеко) хватит не на одно поколение тружеников. Для того чтобы эта работа была плодотворна, она должна быть направлена не в пустоту, а по определенному пути – к своей далекой цели. Исследуя частности, погружаясь в факты, мы никогда не должны забывать, что в последнем итоге наша работа должна служить раскрытию художественной интуиции и развитию художественных форм, подобно тому, как, проводя радиус на глаз, стараешься возможно точнее выдержать прямизну линии, но также ни на минуту не забываешь, что она должна вести к центру.

III

Поэзия в школе

(План реформы)

Теоретические основания реформы. – Одной из тяжелых ошибок современной культуры является распространение научного, точнее естественно-научного метода на изучение поэзии. Научный метод, в какой бы области он ни применялся, принципиально игнорирует целостность явления. Он начинает с расчленения вещи на ее составные элементы или признаки, с тем чтобы, выделив из целости один какой-нибудь существенный элемент, сравнить данную вещь по выделенному признаку со всеми другими вещами; дробление и аналогия суть законы научного метода. Между тем художественное произведение есть продукт целостного индивидуального духа, и оно само целостно. Только в целом оно живо, и действенно своеобразная сила, таящаяся в нем и изливающаяся из него в душу читателя, заключена не в том или другом отдельном признаке его и не в их раздельной совокупности, но в нераздельном составе произведения, – в проникающем его мировосприятии, в колорите и тоне целого. Этого не видят и по своей природе не могут видеть современная наука и руководимая ею педагогика: они пренебрегают в художественном произведении тем именно, что составляет его сущность, в чем скрыта его живая энергия, – его целостной и беспримерной индивидуальностью; они сразу рассекают его на элементы и признаки, и в дальнейшем имеют дело уже не с самим произведением как беспримерной индивидуальностью, а с этими выделенными частями, которые могут быть изучаемы только путем сравнения, следовательно – за пределами самого произведения. Так, выделить из «Евгения Онегина» образ Татьяны для изучения его с какой бы то ни было точки зрения – значит заранее признать этот образ экземпляром какого-нибудь родового единства (типа), подлежащим изучению не в своей целости, а только в том признаке, который общ ему со всеми другими экземплярами данной группы. Здесь внимание равно отвлечено и от целостной индивидуальности всей поэмы Пушкина, и от целостной индивидуальности Татьяны, чтобы сосредоточиться исключительно на одном признаке одной части поэмы в его отношении к миру явлений, лежащих за пределами поэмы. То же самое можно сказать об изучении тех или других идей Пушкина, его ритмики и т. п.

Такое аналитическое, анатомическое, научное изучение художественных произведений, разумеется, совершенно законно и может быть очень плодотворным; но следует раз навсегда признать, что оно имеет дело не с самим художественным произведением, как живой, действующей силой, а лишь с его трупом, и преследует цели специальные и вовсе чуждые назначению поэзии. Молоко есть и предмет потребления, и предмет химического анализа: так, поэма Пушкина делает свое живое дело только через потребление, через восприятие, чем, однако, нисколько не исключается многообразная, но уже не непосредственная полезность ее аналитического изучения. В истории русской общественной мысли вполне уместно и даже необходимо использовать образ Татьяны типологически, в истории русского стихосложения – инструментовку стиха у Пушкина; но душу читателя поэма способна питать лишь как целое и в восприятии целого, все же частичные интересы, устремленные на нее, не имеют ничего общего с ее живым действием на душу. Этот закон целостного воздействия поэзии не только теоретически непреложен, – его действие обнаруживается и осязательно в том наслаждении, в том сладком волнении, какое поэма вызывает в читателе, когда он воспринимает ее целостно, и которое совершенно отсутствует при аналитическом изучении. Это наслаждение – то же, что вкусовые ощущения в еде: оно возбуждает к интенсивному усвоению содержания. Для того чтобы художественное произведение осуществило в душе читателя свою действенную, взрывчатую и питательную силу, необходимо нужна известная настроенность этой души и непрерывная сопутствующая взволнованность ее во все время восприятия, а такое настроение порождается только восприятием целого, но не отвлеченных частей.

Поэзия по существу занимает в школе особенное место: среди предметов школьного преподавания она – единственный духовно-универсальный; она обращается к духу в целом, растворяется в нем вся во всем и вовлекает в общение с собой все его силы до самых глубинных, с тем чтобы, возбудив в нем общее волнение, вонзиться для максимального воздействия в определенную точку его, совершенно индивидуальную, которой сам субъект может быть до этого часа вовсе и не подозревал в себе, как свой locus minoris resistentiae[55], как тайную причину своего недовольства жизнью, своего глухого беспокойства или неодолимого влечения. Для юноши нет дела важнейшего, но и труднейшего, нежели найти в себе самого себя, как беспримерную личность; поэзия тем и ценна, что возбуждая, воспламеняя весь дух, она неминуемо заставляет с наибольшим жаром вспыхуть то место в нем, которое уже и без того наиболее тлело под спудом. Но такое воздействие поэзии возможно только при полной свободе ее восприятия, а вне этого глубоко интимного действия поэзия теряет всю свою силу, как соль свою соленость, и никакие идейные экстракты, извлеченные из нее, не сделают того дела. Если динамитная энергия поэзии почти парализована в человеческом обществе за исключением натур особенно предрасположенных к ее восприятию, то это надо приписать в первой линии нелепым способам, какими современная школа пытается внедрять поэзию в молодежь: аналитическому методу усвоения. Получив в школе от поэзии не духовно-питательное ее воздействие, но только обрывки отвлеченных и сухих обобщений и знаний жалчайшего наукообразного свойства, юноши и девушки выносят из школы понятное отвращение к тем отдельным произведениям поэзии, которые их заставили глотать в химическом разложении, так что взрослый человек уже никогда не вздумает перечитывать «школьных классиков» – Пушкина, Гоголя, Лермонтова, сохранив прочное воспоминание о том, что «Мертвые души» или «Братья разбойники» – школьные и прескучные вещи, – и, что несравненно еще пагубнее, в таком бывшем школьнике школою бесповоротно убита самая способность непосредственно воспринимать поэзию. Школа внушила ему убеждение, что усваивать поэзию плодотворно можно только аналитическим способом: господствующий еще доныне тип критики и истории литературы укрепляет его в этой мысли; и так как в большинстве случаев он не способен самостоятельно проделывать такую работу над читаемым романом, да и не питает к ней никакого интереса, то он естественно предается простому чтению, при полной, однако, уверенности, что поступает легкомысленно, что только прочитать (что по существу и есть важнейшее дело) значит обойтись с произведением беззаконно. И вот, читая роман, он – именно благодаря этому своему презрению к собственному чтению – читает поверхностно, только для развлечения, и не получает от своего чтения той пищи, какую оно дало бы ему, если бы он был школою приучен знать, что поэзию надо именно только непосредственно воспринимать, и если бы он школою же был обучен читать пристально и глубоко.

Защитники современной системы говорят: пусть школа мало делает для художественного восприятия поэзии учащимся, зато она в уроках словесности обогащает его ум важными познаниями социально-философскими, психологическими, эстетическими, раскрывает перед ним целый мир идей и научает его ориентироваться в этой высокой сфере. Аргумент нелепый, потому что бьющий мимо цели. Ведь ясно, что с тем общим, важнейшим воздействием поэзии на душу идейный анализ произведения не имеет ничего общего. Ценность его иная – она лежит в области дискурсивного мышления, и ее никто не думает отрицать как вообще, так и в школьной программе. Идейный анализ художественной литературы найдет себе место в школе. Ничего нельзя возразить против того, чтобы в старшем классе юношам 16–17 лет читался курс истории общественной мысли или общей эстетики; в этих курсах элементы поэтического творчества будут трактоваться аналитически, но то будут не уроки литературы, а специальные курсы анализа и обобщения. Далее, идейный анализ найдет широкое применение и в преподавании самой литературы, только не как единственный метод усвоения поэзии, чем он является ныне, а как пособие к углубленному пониманию ее, как видная часть того комментария к произведению, о котором будет сказано ниже.

Когда литературная беседа в классе попутно коснется преемственности типа Онегин-Печорин, учитель, разумеется, осветит этот вопрос своим объяснением и затем отошлет учеников к соответственным книгам Белинского или Добролюбова, Пыпина или Овсянико-Куликовского и т. п. Возьмутся за эти книги, конечно, только желающие из учеников, те, кого данный вопрос действительно заинтересовал; зато они и вынесут из этого круга идей и этого чтения как бы живой посев, который будет подлинно прозябать и разрастаться в их сознании, не заглушая, однако, важнейшего – интуитивного восприятия поэзии. В настоящее время последнее совершенно изгнано из школы; учебник и учитель в догматической форме сообщают ученику результаты аналитического изучения, скудные, скучные, сухие домыслы доморощенной социально-психологической и эстетической мысли, сообщают безапелляционно и к обязательному поголовному запоминанию под страхом почти телесного наказания, – двойки; и на живую почву отроческой души ложится толстый слой идейного щебня и мусора. В эту почву уже никогда не западет живое семя художественного восприятия, она безвозвратно заглушена для поэзии; да ничего не выиграл и разум, так называемое умственное развитие, от мертвого груза отрывков идей: он и сам засоряется ими и приучается работать механически – только сообразительностью и памятью. Вот для примера заглавия параграфов, проставленные на полях в двух лучших русских учебниках В. Ф. Саводника и В. М. Фишера: разбирается Евгений Онегин. Саводник: «Онегин, как бытовой тип», – «Влияние Байрона», – «Воспитание Онегина», – «Черты полуобразования» – «Характер его разочарованности» – «Его тщеславие» – «Байронизм, как модное явление». – «Отношение автора к Онегину» и т. д. – всех, если не ошибаюсь, 23 параграфа от полустраницы до страницы каждый. – Фишер: «1-ая глава. Ее построение», – «Лирические отступления» – «Язык и стих» – «2-ая глава. Ее особенности» и т. д., обо всех песнях, – и в заключение: «Общий смысл романа», – «Исторический смысл романа», – «Литературное значение романа», всего 30 параграфов в треть и в полстраницы. Если бы подростку просто дать в руки «Онегина», он несомненно увлёкся бы чтением, его очаровала бы и прелесть стиха, и грусть содержания, и глубокая нежность Татьяны; и кто знает, какие тайные струны задрожали бы в его взволнованной душе и отозвались бы смутными запросами его сознания. А ему не дают минуту побыть наедине с поэмой; с первого же мгновения пред его глазами поэму разлагают химически и насильно заставляют проглатывать безвкусные химические жидкости, налитые в эти параграфы; вместо наслаждения и личного восприятия ему достается каторжный труд над поэмой – читать о ней, и слушать, и запоминать отвлеченные банальности вроде следующих (все из тех же двух учебников): «Таким образом Онегин является типичным представителем полуобразования, каких много было в эту эпоху. С этой точки зрения Онегин приобретает значение общественного типа. Нетрудно видеть, почему сложился у нас подобный тип. В то время как на Западе образование развивалось органически, путем долгой и правильной работы мысли, к нам оно было пересажено сразу» и т. д. В живом общении духа с поэмой Пушкина рождается ли естественно вопрос о типичности и причинах полуобразованности Онегина? Конечно, нет; зачем же засорять восприимчивость посторонним и, по крайней мере в данную минуту, ненужным сообщением? Зачем мальчику в жару восприятия узнавать о влиянии Байрона на создание пушкинской поэмы, или о том, что Пушкин первый в «Онегине» «нарисовал картину пробуждения общественного самосознания» и «создал форму общественно-бытового романа?» Подобные сведения могут быть ценны, и даже в школе, но только на своем месте. Никто не согласился бы слушать оперу «Евгений Онегин» Чайковского с непрерывным во время исполнения комментарием о влиянии Мусоргского на музыку этой оперы и о типичности французской песенки Трике, и всякий понимает, что такой комментарий вообще не имеет ничего общего с эстетическим воздействием оперы на слушателя. Если музыке подобает исключительно целостное и непосредственное восприятие, то в отношении поэзии оно должно по крайней мере преобладать; а в современной школе оно совсем отсутствует, к великому ущербу для личного и общественного развития.

Основной задачей преподавания литературы в школе должно быть то общее питание духа, о котором сказано выше, а не лечение духа специальными экстрактами, какие способно извлекать из поэзии аналитическое изучение; питание цельным и вкусным молоком, а не казеиновыми препаратами.

Свобода обучения литературе. – В настоящее время, когда в школе полновластно господствует аналитическое изучение поэзии, литература, наравне с другими учебными предметами, естественно узаконена принудительно. Иначе и не может быть: так как аналитическое изучение поэзии, в той элементарной форме, какую оно неизбежно принимает в школе, совершенно лишено элемента наслаждения, то по своей воле конечно ни один мальчик не стал бы посещать уроков словесности. В настоящее время мальчиков дубиной гонят к Пушкину, как скот к пойлу, и дают им пить не живую воду, а химическое разложение Н_2О. Напротив, восприятие литературы и не допускает, и положительно исключает всякую обязательность. Восприятие поэзии требует, прежде всего, охоты к восприятию, притом – охоты, непрерывно поддерживающейся, не остывающей во все время восприятия, – требует наслаждения; следовательно, первое условие его – свобода, свобода пить только когда хочется, и не пить, когда питье кажется невкусным. Цельная, не разложенная химически поэзия – один из сладчайших напитков человеческого духа, что доказывается историей всех народов от начала времен. Принуждение насыщаться поэзией глубоко противоестественно и вдобавок чрезвычайно вредно; оно было установлено, очевидно, людьми, которые, по искаженности своего духа, сами не чувствовали опьяняюще сладкого вкуса поэзии и поэтому не верили в ее притягательную силу. Это маловерие должно быть заменено твердой верой в притягательную силу поэзии для неиспорченной детской натуры. Поэзия не может и не должна быть обязательным предметом преподавания; пора вернуть ей то место райского гостя на земле, свободно любимого, какое она занимала в древнейшую эпоху, – тогда она снова станет, как в те времена, подлинной наставницей народа в его массе.

В силу укоренившейся рутины необязательность уроков словесности вероятно встретит сильнейшее противодействие. Ее назовут вредной утопией; будут говорить: большинство мальчиков вовсе-де не станут посещать уроков словесности и выйдут из школы, не читав Пушкина, и Гоголя, и Тургенева. Как уже сказано, опыт всего человечества доказывает, что поэзия в высшей степени заманчива для человека, – он всюду жадно пьет ее, где только находит; дайте ребенку только соответствующую художественную пищу, он не откажется от нее, как и взрослый на полной свободе может быть соскучится на второй песне Данте, но с наслаждением прочитает «Мадам Бовари» или «Дон Кихота». Обдуманный и отчасти индивидуальный подбор рекомендуемых произведений и последовательность чтения – первые условия успешности в этом деле. В каждом классе есть несколько учеников, особенно предрасположенных к чтению и художественному восприятию; современная постановка преподавания сплошь и рядом убивает в них не только свежесть восприятия, но и самую охоту к занятиям литературой; напротив, свободное общение с поэзией окрылит и углубит их интерес: они безмерно выиграют и в смысле одушевления, и в смысле понимания. А среди школьников точно так же существует общественное мнение, как в любой группе взрослых; увлеченность избранных будет могущественно заражать массу, их успехи в этом свободном деле и их явное наслаждение поэзией будут возбуждать зависть в отсталых. Невозможно представить себе, чтобы самый ленивый или самый тупой из мальчиков, слыша оживленные толки о «Дворянском гнезде» и пристыженный своей отсталостью от товарищей, не взял этой книги для прочтения, а раз возьмет и прочитает первые страницы, поэзия сама сделает остальное; он дочитает непременно, потому что поэзия сладка, и в этом чтении он ощутит и самую сладость поэзии, – оно поведет его дальше. Самые уроки словесности будут светлы и веселы, как сама поэзия, а не угрюмы, опасны и скучны, как теперь, и рассказы товарищей о первых же двух уроках после каникул, при полной необязательности этих уроков, приведут на третий и четвертый весь класс, хотя бы только для пассивного участия.

Учебник и роль учителя. – Если основной задачей преподавания литературы признать, согласно сказанному выше, исключительно возможно-глубокое восприятие, а не научное изучение поэзии, то очевидно роль учебника и учителя должна быть определена совсем иначе, нежели она определяется теперь. В настоящее время учебная книга по истории литературы ставит себе именно те две цели, какие вообще преследует аналитическое изучение поэзии; она, во-первых, расчленяет художественное произведение на элементы и, во-вторых, вынося каждый элемент за пределы произведения и сопоставляя его с тожественными элементами остального мира, обобщает их в групповые образы или родовые представления. Учитель идет по тому же пути и помогает усвоению не художественного произведения, а анализа, изложенного в учебных пособиях по литературе. Такой систематический анализ действительно был бы не под силу подростку без компетентного руководства, но восприятие как раз совершенно исключает посредничество учебника и в корне меняет посредничество учителя. На долю учебника остается лишь осведомительная функция, важность которой не следует преуменьшать. Знакомство с биографией поэта в ее важнейших фактах и отчасти в ее психологическом ходе, реальный комментарий к произведению, то есть уяснение обстоятельств, при которых оно возникло, раскрытие намеков и имен, заключенных в нем, и т. п., часто сильнейшим образом стимулируют или одухотворяют восприятие. Та же роль естественно принадлежит и учителю, да и учебник означенного типа должен быть лишь орудием в его руках. Основная задача заключается, как сказано, в целостном и непосредственном восприятии учеником художественного произведения, в возможно страстном и глубоком прочтении его, и ни в чем другом решительно; биографический и реальный комментарий должен служить лишь подспорьем к этому делу и потому должен применяться только в безусловно важных случаях с точки зрения основной задачи интенсивного восприятия; поэтому только учитель способен в каждом отдельном случае определить, в какой момент восприятия и в каком составе сведений он должен устно ли сообщить ученикам необходимый комментарий либо отослать их к соответствующей странице учебника. Важнейшая роль учителя состоит, как очевидно, в том, чтобы усиливать в отроках страстность и глубину восприятия художественных произведений, прежде всего предложением такой художественной пищи, которая наиболее способна возбудить интерес и волнение в данном мальчике, то есть умным выбором материала, во-вторых, собственным заразительным одушевлением и, наконец, организацией живой и свободной беседы в классе о прочитанных произведениях, где учащиеся взаимно заражали бы друг друга своей увлеченностью и в обмене мнений между собою и с учителем просветляли бы свое восприятие, первоначально бурное и хаотическое.

План преподавания. – Общая мысль, изложенная здесь, диктует следующие практические указания.

Посещение уроков словесности должно быть объявлено необязательным, и всякие испытания по литературе отменяются.

Отменяется преподавание так называемой теории литературы; занятия по литературе ограничиваются единственно чтением поэтических произведений.

Историко-литературный метод изгоняется из школы, как метод самостоятельный, и применяется только попутно и частично, как вспомогательное средство. Изучается не эволюция русской литературы в хронологическом порядке от «Поучения» Владимира Мономаха до Бальмонта и Блока: мы ее не знаем; а те немногие соображения о ней, какие нам под силу, должны попутно лишь намечаться. Изучается даже не целое творчество поэта: такое обобщение возможно лишь в конце долгого и внимательного чтения его отдельных произведений. Вовсе не изучаются самостоятельно ни биография поэта, ни обстановка его творчества, а только читаются отдельные художественные произведения.

Круг чтения должен обнимать только художественную литературу, то есть устное народное творчество и искусственную поэзию, весь же остальной материал, ныне засоряющий преподавание словесности, как «Летопись» и «Домострой», Радищев и Белинский, должен быть устранен, как относящийся совсем к другой сфере духа. В этом чтении хронологический порядок должен, разумеется, совершенно отсутствовать, так как материал чтения необходимо сообразовать с уровнем развития и с индивидуальными вкусами, интересами и желаниями учащихся. Умелый выбор рекомендуемых для чтения произведений – дело такта учителя, особенно в младших классах, ученики же старшего возраста сами сумеют предъявлять свои духовные запросы и тем наводить учителя на соответственный выбор книг.

Из учебной книги должна быть безусловно изгнана всякая аналитика, то есть разбор как целого творчества, так и отдельных произведений; она должна носить строго фактический, осведомительный характер. В учебнике было бы как раз удобно сохранить безопасный при этом условии хронологический порядок изложения, с теми минимальными фактическими указаниями на преемственность литературных явлений. Точно так же уместно в учебнике расположение материала (для искусственной поэзии) по авторам, приблизительно в таком порядке: биография писателя, с попутным указанием времени и условий возникновения его главных произведений; затем непременно – что теперь отсутствует и что необходимо должно присутствовать в учебнике для того, чтобы учащийся мог ориентироваться в критической литературе, – строго объективная история рецепции данного писателя в ее важнейших этапах, то есть сводка суждений о нем виднейших критиков; и наконец, обстоятельная и систематическая библиография о нем. В общем не более, как справочная книга, только изложенная в связной, повествовательной форме. Разумеется, учебник должен лежать под рукой ученика без употребления до нужды, до свободного желания заглянуть в него, или до указания учителя.

Наряду с учебниками должны быть созданы комментированные издания всех читаемых в школе художественных произведений. Каждая книжка должна содержать: чистый текст произведения или цикла их (например, Былины, или Лирика Пушкина) и после него реальный комментарий, о котором выше была речь.

Наконец, школьная библиотека должна быть широко снабжена важнейшими книгами по истории литературы, общественной мысли и критики, для того чтобы учащийся, смотря по интересу, зарождающемуся в нем, мог по указаниям учителя или по справке в учебнике соответствующим чтением углублять свой интерес и свое понимание, один в эстетическом, другой в философском, третий в социально-психологическом направлении, как кому захочется.

Приложение

Г. Лансон. Метод в истории литературы[56]

Метод, который я попытаюсь очертить, не придуман мною: я только подверг размышлению практику некоторых предшествовавших мне, современных мне и даже младших меня историков литературы.

Этот метод не есть исключительная принадлежность новейшей французской литературы: ему, по крайней мере в его общем духе и основных законах, следовали Альфред и Морис Круазе в своей «Истории греческой литературы», Гастон Буасье в своих монографиях по римской литературе, Г. Парис и Ж. Бедье в своих изысканиях по французской литературе Средних веков[57]. Ему мы обязаны превосходными книгами обо всех европейских и внеевропейских литературах.

Если мои соображения касаются преимущественно французской литературы от Возрождения, то лишь потому, что я ее лучше знаю и постоянно думаю о ней, и еще потому, что во всех других областях польза точных приемов исследования не оспаривается. Но новейшая французская литература является ареною всевозможных причуд, ристалищем всевозможных страстей и, шепотом прибавлю, также пристанищем всяческой лени. О ней считает себя компетентным говорить всякий, кто мнит себя умницей, в ком закопошится восторг или ненависть; и для многих образованных «метод» – пугало. Они считают нужным защищать свои наслаждения и свой способ восприятия от его оскорбительной тирании. – Эти опасения не имеют никакого смысла.

Мы не подкапываемся под наслаждение читателя, который ищет в литературе только изящного развлечения, утончающего и питающего дух. Мы сами должны быть сначала такими читателями, и должны каждую минуту снова становиться ими. Методическая работа примыкает к этому свободному восприятию, а не заменяет его.

Точно так же мы не упраздняем ни одного из традиционных видов литературной критики.

Импрессионистская критика неоспорима и законна, пока она остается в тех границах, какие ставит ей ее определение. Вся беда в том, что она никогда не остается в своих границах. Пусть человек опишет, что происходит в нем, когда он читает ту или другую книгу, и пусть он ограничится только изображением своей внутренней реакции, не утверждая ничего другого, – его свидетельство будет драгоценно для истории литературы и никогда не будет лишним. Но редко критик может устоять против искушения примешать к своим впечатлениям исторические суждения или выдать свое индивидуальное понимание за подлинную сущность предмета.

Как редко импрессионизм бывает чист, так редко он и отсутствует: он вторгается всюду под видом безличной истории и безличной логики; он дает жизнь системам, которые опережают или искажают знание.

Одно из главных назначений метода – выслеживать этот коварный или наивный импрессионизм и вытравлять его из наших работ. Но открытый импрессионизм, отзыв отдельного духа на книгу, мы принимаем: он служит нам.

Мы не ратуем также против догматической критики. Она тоже имеет для нас цену документа. Всякая эстетическая, моральная, политическая, социальная, религиозная догма есть выражение либо личной чувствительности, либо коллективного сознания: всякий догматический приговор о том или другом литературном произведении показывает нам, какое действие оказало то произведение на отдельное лицо или на группу, и, следовательно, становится, при соблюдении известных предосторожностей, документом его истории. Мы требуем только, чтобы догматическая критика, всегда страстная и пристрастная, ежеминутно готовая принять свою веру за мерило не только истинности фактов, но и самой реальности, не выдавала себя за историю и публикою не принималась за историю. Мы хотели бы, чтобы исследователь, прежде чем судить Боссюэ и Вольтера с точки зрения той или другой доктрины или религии, постарался изучить их с единственной целью собрать возможно большее количество надежных сведений и установить возможно большее количество достоверных отношений. Наш идеал – научиться так воссоздавать Боссюэ и Вольтера, чтобы ни католик, ни антиклерикал не могли оспаривать нашу реконструкцию, – представить им такие портреты Боссюэ и Вольтера, которые они признали бы верными и которые они могли бы потом изукрасить какими угодно определениями эмоционального свойства.

* * *

История литературы – часть истории цивилизации. Французская литература – одно из проявлений национальной жизни: в своем долгом и богатом развитии она запротоколировала все движение идей и чувств, которое продолжало развертываться в политических и социальных фактах или кристаллизовалось в учреждениях, да сверх того, весь этот тайный внутренний мир страданий и чаяний, который не мог осуществляться в мире действенном.

Наша главная обязанность – научить читателей узнавать в странице Монтеня, в пьесе Корнеля, даже в сонете Вольтера определенные моменты общечеловеческой, европейской или французской, культуры.

Как и всякая история, история литературы старается добраться до общих фактов, выделить факты типические и указать связь между общими и типическими фактами.

Таким образом, наш метод – по существу метод исторический, и лучшей подготовкой для изучающего словесность было бы продумать «Введение в изучение истории» Ланглуа и Сеньобоса или соответствующую главу Г. Моно.

Однако между предметом истории в собственном смысле и предметом истории литературы существуют немаловажные различия, откуда вытекают и соответственные особенности методов.

Предмет историка – прошлое, притом прошлое, оставившее по себе только известные знаки или обломки, с помощью которых и должна быть найдена его идея. Наш предмет – тоже прошлое, но прошлое, существующее поныне, ибо литература – одновременно и прошлое, и настоящее. Феодальный строй, политика Ришелье, соляной налог, Аустерлиц – это исчезнувшее прошлое, которое мы восстановляем. Сид и Кандид существуют и теперь, в том же виде, что в 1636 и 1759 годах, не как мертвые и холодные, подобно ископаемым, архивные документы, королевские указы или счета по постройкам, чуждые всякой связи с нынешней жизнью, а подобно картинам Рембрандта и Рубенса, живые поныне и все еще действенные, содержащие в себе для цивилизованного человечества неисчерпаемые возможности эстетического или морального возбуждения.

Мы находимся в том же положении, как историки искусства: предметом нашего изучения являются произведения, которые находятся пред нами и которые воздействуют на нас, как они воздействовали на свою первоначальную публику. В этом условии – для нас и выгода, и опасность, во всяком случае нечто особенное, что неминуемо влечет за собою и некоторые специальные отличия в методе.

Правда, и мы, подобно историкам, ворошим целые груды документов – рукописных или печатных, – которые ценны только как документы. Но эти документы служат нам для того, чтобы обрамить и осветить произведения, являющиеся прямым и подлинным предметом наших занятий: произведения литературные.

Довольно трудно определить понятие литературного произведения; однако я должен попытаться это сделать. Можно принять два определения, которые, будучи недостаточны порознь, дополняют друг друга и в совокупности охватывают весь предмет нашего изучения.

Литературу можно определять в отношении к публике. Литературным произведением является такое произведение, которое не рассчитано на читателя-специалиста, не преследует целей специального осведомления или специальной полезности, или которое, имев первоначально такое назначение, выходит за его пределы или переживает его и привлекает к себе множество читателей, ищущих в нем только развлечения или умственной пищи.

Но в особенности литературное произведение определяется своим внутренним характером. Существуют поэмы, по свойствам своей техники пригодные только для весьма ограниченного круга читателей, – в которых большая публика никогда не будет находить вкуса: должны ли мы их ставить за порогом литературы? Признаком литературного произведения является художественный замысел или художественный эффект, то есть красота или изящество формы. Специальные произведения становятся литературными в силу своей формы, которая расширяет их действенную мощь или сообщает ей длительность. Литература составляется из всех произведений, смысл и действие которых могут быть вполне раскрыты только путем эстетического анализа их формы.

Отсюда следует, что в огромной массе печатных текстов нам принадлежат исключительно те, которые в силу особенностей своей формы обладают способностью возбуждать воображение, чувствительность или эстетическое чувство читателя. Вот основание, почему наша дисциплина не смешивается с прочими отраслями исторического знания, и почему история литературы есть нечто иное, чем небольшая вспомогательная отрасль истории.

Мы изучаем историю человеческого духа и национальной цивилизации специально в их литературных проявлениях, и мы стараемся разглядеть движение идей и жизни неизменно чрез призму стиля.

Поэтому осью нашей дисциплины, естественно, являются образцовые произведения литературы, или, другими словами, каждое из них является для нас самостоятельным центром исследования. Но термин «образцовое произведение» не следует понимать в актуальном или субъективном смысле. Изучению подлежат не только произведения, образцовые для нас и для наших современников, но все те, которые были образцовыми в какой-нибудь определенный момент, – все произведения, в которых французская публика когда-нибудь находила свой идеал красоты, добра или энергии. Почему некоторые из них утратили свою действенную силу? Погасшие ли это звезды? или наши глаза уже нечувствительны для известных лучей? Наша обязанность – понять и эти мертвые произведения; а для этого их надо изучать иначе, чем архивные документы: мы должны выработать в себе способность усилием сочувствия постигать действенную силу их формы.

Этот эмоциональный и эстетический характер произведений, составляющих специальный предмет нашего ведения, делает то, что изучение их неизбежно сопряжено для нас с известным потрясением: они волнуют наше воображение и эстетическое чувство. Нам невозможно подавлять наше личное впечатление, и вместе с тем для нас опасно сохранять его. Такова первая методологическая трудность.

Историк, имея дело с документом, старается выделить в нем личные элементы, чтобы исключить их. Но именно в этих личных элементах хранится чувственно или эстетически возбуждающая сила произведения; следовательно, нам должно сохранять их. Историк, желая воспользоваться каким-нибудь показанием Сен-Симона, старается предварительно исправить его, то есть вытравить из него Сен-Симона; мы же должны устранить из него как раз то, что в нем не Сен-Симон. Историк доискивается общих фактов, а отдельными личностями интересуется лишь в той мере, в какой они являются представителями целых групп или меняют ход движений; мы же прежде всего останавливаемся на личностях, так как чувствование, страсть, вкус, красота суть явления индивидуальные. Расин интересует нас не потому преимущественно, что в нем растворился Кино, что он воспринял в себя Прадона и породил Кампистрона, а прежде всего потому, что он – Расин, единственное в своем роде сочетание чувств, воплощенных в красоте.

Говорят, что историческое чутье есть чутье различий. В этом смысле мы – наиболее историчные из историков, потому что в то время как историк устанавливает различия между общими фактами, мы прослеживаем эти различия дальше, до личностей. Мы задаемся целью определять индивидуальное своеобразие, то есть явления единственные, неповторяемые и несоизмеримые. Такова вторая методологическая трудность.

Но как бы ни были велики и прекрасны индивидуальности, наше исследование не может ограничиться ими. Прежде всего, мы и не узнаем их, если поставим себе целью узнать только их. Самый оригинальный писатель все же в значительной мере – осадок предшествующих поколений и приемник современных движений: он на три четверти составлен из элементов, которые не ему лично присущи. Чтобы найти его самого, надо отделить от него всю эту массу посторонних элементов. Надо узнать это прошлое, которое в нем продолжалось, и это настоящее, которое просочилось в него; только тогда мы сможем выделить его подлинную оригинальность, измерить ее и определить. Но и тогда мы будем знать ее пока еще только в возможности; чтобы узнать ее реальный характер и реальную мощь, нам нужно узнать ее в действии и во внешнем проявлении, другими словами – нужно проследить влияние писателя в литературной и социальной жизни. Так очерчивается вокруг великих писателей и образцовых произведений огромный круг обязательных для нас предметов изучения: общие факты, виды литературы, умственные течения, состояния вкуса и чувствительности.

Далее, красота и величие индивидуального гения заключаются также не в его обособляющей единственности, а в том, что оставаясь единственным, он вместе с тем собирает в себе и символизирует коллективную жизнь целой эпохи или группы: в его значении как представителя. Поэтому мы должны пристально изучать все это человечество, выразившееся в великих писателях, все эти общечеловеческие и национальные ходы мысли и чувства, которых направление и вершины они указывают.

Таким образом, мы должны двигаться одновременно в двух противоположных направлениях: очищать индивидуальность и воспроизводить ее в ее единственной, непретворимой и неразложимой субстанции, и в то же время ставить образцовое произведение в перспективу, выставлять гениального человека как продукт среды и представителя группы. Такова третья методологическая трудность.

Дух критики – это вечно настороженный дух науки, который в деле отыскания истины не полагается на естественную добросовестность наших чувств, но руководится в своих приемах представлением о грозящих ошибках. Предшествующие соображения помогут нам установить историко-литературный метод, указав нам главные пункты, в которых сообразно особенностям нашего предмета и условиям нашего изучения нас всего чаще подстерегает опасность ошибиться.

Специальный признак литературного произведения – тот, что оно вызывает в читателе сложные реакции вкуса, чувствительности и воображения; но чем эти реакции сильнее и многократнее, тем меньше мы в состоянии отделить себя от произведения. В литературном впечатлении, которое производит на нас Ифигения, что идет от Расина и что из нас? Каким образом извлечь из нашей субъективной переработки знание, действительное для всех? Не обрекает ли нас самое определение литературы на голый импрессионизм?

Приступая к изображению оригинальных гениев, можем ли мы быть уверены, что нащупаем в них то, «что дважды не бывает зримо?» Индивидуальное уловимо ли вообще? Умеем ли мы познавать иначе, как путем сравнения, – иное, чем то, что вне нас имеет подобие в нас? Все другое мы можем только видеть, констатировать как сущее, то есть оно навсегда остается для нас неизвестным. Мы говорим, что знаем предмет, когда нам удается описать некоторые его воздействия, в которых нас удостоверили чужие и наши собственные ощущения. Но кто поручится нам, что это знание точно и полно? Кто поручится нам, что, изображая воздействие Расина на Тэна и на нас, мы описываем Расина, а не Тэна и нас?

И наконец, когда приходится сводить частное к общему, определять в образцовом произведении доли коллективного и индивидуального, когда дело идет о том, чтобы, не умаляя гения, определить его зависимости, показать в нем синтез, не низводя его до суммы. Представить его выразителем заурядной массы, не понижая до ее уровня, – сколько трудностей ждут нас здесь, какая шаткость! Сколько тонких должно быть сделано изысканий, куда свободно могут прокрасться всякие наши фантазии и личные чувствования!

Так на всех путях нам грозит опасность воображать, вместо того чтобы наблюдать, и думать, что мы знаем, когда мы только чувствуем. Историки также не застрахованы от этой опасности, но документы, изучаемые ими, не подвергают их ей в такой степени, тогда как естественное и нормальное действие литературных произведений – порождать в читателе резко-субъективные отображения. Поэтому весь наш метод должен быть рассчитан на то, чтобы исправлять наше знание, очищать его от субъективных элементов.

* * *

Но и эту очистку не следует вести слишком далеко. Если литературное произведение отличается от исторического документа своей способностью вызывать в нас эстетические и чувственные реакции, было бы странно и непоследовательно, узаконив это различие в определении, не считаться с ним при установлении метода. Вина не узнаешь ни путем химического анализа, ни по показанию экспертов: надо самому отведать его. Так и в литературе ничто не может заменить личной «пробы». Если историку искусства полезно видеть своими глазами Страшный суд или Ночную стражу, если никакое описание или технический разбор не может заменить зрительного впечатления, то и мы не вправе определять и измерять качество и силу литературного произведения, пока мы не подверглись его действию непосредственно и простодушно.

Следовательно, полное устранение субъективного элемента и нежелательно, и невозможно, иначе говоря, импрессионизм лежит в самом основании нашей работы. Отказываясь принимать в расчет наши собственные впечатления, мы неизбежно попадаем в необходимость учитывать впечатления других людей, столь же субъективные по отношению к изучаемому произведению, хотя и объективные по отношению к нам.

Остережемся обольщать себя уверенностью, – как мы это слишком часто делаем, – будто мы творим объективную науку, когда мы просто, взамен своего собственного, усваиваем себе субъективизм какого-нибудь выдающегося собрата. Как бы низко я ни оценивал себя, мое впечатление существует, оно – факт, и я должен считаться с ним не меньше, нежели с впечатлением всякого другого читателя, будь то хотя бы Брюнетьер или Тэн. Я не сумею даже понять слова, которыми они выражают свое впечатление, если предварительно не сознаю своего собственного: смысл их речи определяется для меня только моим чувством.

Я существую в той же мере, как и всякий другой читатель; в той же, но не в большей. Мое впечатление входит в состав истории литературы. Но оно не должно занимать в нем привилегированного положения. Оно – факт, не более как факт, обладающий с исторической точки зрения лишь относительной ценностью. Оно выражает отношение данного произведения к человеку известной чувствительности, известной эпохи, известной культуры: оно может помочь нам определить произведение со стороны производимого им действия.

В этом смысле историк литературы мог бы даже использовать все религиозные и политические страсти, все инстинктивные симпатии и антипатии. Реакция моей ненависти, моего энтузиазма, даже моего фанатизма на данное образцовое произведение, если я не превращаю ее в мерило его ценности и красоты, может служить руководящей нитью при анализе: по характеру взрыва иногда можно угадать состав взрывчатого вещества.

Все сводится к тому, чтобы не делать себя центром, не придавать абсолютного значения своим чувствам, – ни своему вкусу, ни своей вере. Я должен всячески проверять и ограничивать мои личные впечатления, стараясь постигнуть замыслы автора, по существу и объективно разбирая произведение, изучая впечатления, сделанные им на возможно большое число читателей, насколько лишь мне удастся собрать сведения об этом в прошлом и настоящем; эти чужие личные реакции, будучи столь же поучительны и действительны, как моя, введут ее в надлежащие границы. Мой отзвук на Мысли Паскаля или на Эмиля сольется с другими бесчисленными отзвуками, которые они вызвали в культурном человечестве со времени своего обнародования, и эта целостная гармония, полная диссонансов, составит то, что называется действием книги.

Однако допрашивать свое чувство мы должны только по тем вопросам, на которые оно в состоянии отвечать. Это трудно на деле и ясно в теории. Все, что можно знать, мы должны стараться узнать, применяя объективные критические методы. Мы должны собрать сколько возможно точных, безличных, проверенных сведений. В интуиции, в чувстве следует искать только то, чего нельзя добыть никаким другим способом. Больше того: лучше не знать, нежели не зная думать, что знаешь. Будем искать в интуиции, в чувстве лишь того, что по существу им подведомственно и что всяким иным способом не может быть так хорошо уловлено. Другими словами: испытаем на себе действенную силу литературного произведения, его возбудительную способность, красоту его формы, и сравним результат этого опыта с тем, что дают нам опыт других людей и иные методы анализа.

Коротко говоря, если первое требование научного метода состоит в том, чтобы подчинять свой дух предмету с целью организовать приемы исследования сообразно с природою исследуемой вещи, то будет более научно признать и упорядочить роль импрессионизма в нашей работе, нежели отрицать ее. Отрицание не уничтожает того, что на деле существует, и потому этот личный элемент, который устранить невозможно, тайно проникнет в наши изыскания и будет действовать там беспорядочно. Импрессионизм – единственный метод, посредством которого мы можем постигнуть энергию и красоту литературного произведения; поэтому будем пользоваться им для этой цели открыто; но и ограничим его этой задачей безусловно. Удержим его, но научимся отличать его от других приемов исследования, оценивать, проверять и ограничивать: таковы четыре условия его использования. Все сводится к тому, чтобы не смешивать знания с чувствованием, и чтобы принимать нужные меры предосторожности, которые позволили бы чувствованию стать законным орудием познания.

* * *

Историческая концепция вводит субъективный элемент в его законные границы и обеспечивает бескорыстие критика. Моя реакция – для меня все, пока я храню ее в себе; но отраженная вне меня и перенесенная на исторический план, она – уже только факт среди других фактов, нисколько не привилегированный; он их освещает, они его ограничивают.

Но историческая точка зрения часто бывает обманчивой: под нею могут скрываться и вся игра импрессионизма, и все посягательства догматизма. Это или уловка, или самообман.

Когда хронология учит нас не относить все к себе, исследовать каждый век и каждого писателя в них самих, – эта точка зрения дает новое направление эстетической чувствительности, открывает ей неограниченные возможности безопасной деятельности. Обычно наши эстетические реакции во время чтения далеко не чисты: то, что мы называем своим вкусом, есть смесь чувствований, навыков и предубеждений, в которую все элементы нашего морального существа вносят что-нибудь от себя; наши нравы, верования и страсти участвуют в образовании наших литературных впечатлений.

История способна отрешать нас от нашей эстетической чувствительности или, по крайней мере, ставить ее под власть наших представлений о прошлом. Тогда дело вкуса будет ограничиваться тем, чтобы улавливать отношения, какие существуют между произведением – и тем или другим частным идеалом, либо той или другой специальной техникой, и между данным идеалом или данной техникой – и душой того или другого писателя или жизнью того или другого общества. Мы должны научиться чувствовать исторически. Мы должны научиться устанавливать шкалу ценностей уже не по нашим личным предпочтениям, но сообразно мощи и точности, с какими воплощено в литературных произведениях вдохновлявшее их умозрение. Мы должны научиться чувствовать в Боссюэ то, что могли чувствовать люди, строившие колоннаду Лувра, и в Вольтере то, что чувствовали люди, для которых работали Патэр и Мартэн. Нам незачем отрекаться от себя: читая для самих себя, мы будем предъявлять и воспринимать наши личные реакции – как librepenseur’a[58] или католика 1910 года; но надо уметь в другие минуты пресекать сообщение нашей эстетической чувствительности с остальным составом нашей эмпирической личности. Мы должны обладать в литературе, как и в искусстве, двумя вкусами: личным, который руководил бы нами в выборе книг и картин, какими мы желаем окружить себя ради наслаждения, и историческим, которым мы должны руководиться в наших исследованиях и который можно определить, как уменье различать стили и чувствовать каждое произведение в его стиле, соответственно степени его совершенства в последнем.

* * *

Изумительный расцвет естественных наук был причиною того, что в течение XIX столетия неоднократно пытались применить их методы к истории литературы: этим думали сообщить ей прочность научного знания, устранить произвол личных эстетических оценок и априорность догматических суждений. Опыт показал, что эти попытки были ошибочны.

Как раз сильнейшие умы были всего более опьянены великими открытиями естественных наук; я разумею Тэна и Брюнетьера[59]. Я не стану лишний раз разбирать здесь их системы: теперь уже достаточно ясно, что их умышленное старание подражать приемам и пользоваться формулами наук физических и естественных роковым образом принуждало их искажать или кастрировать историю литературы[60] Ни одна наука не строится по колодке другой науки; первое условие их успеха – это их взаимная независимость, позволяющая каждой из них подчиняться своему объекту. История литературы, если она желает стать наукообразной, должна с первого шага поставить себе за правило – избегать малейшего подражания какой бы то ни было иной науке.

Пользование естественно-научными формулами не только не увеличивает научной ценности наших работ, – оно уменьшает ее, потому что эти формулы вводят в обман: они сообщают грубо-определенный вид знаниям, по существу неопределенным, то есть подделывают их.

Будем остерегаться цифр. Ведь то, что текуче и неуловимо в нашем впечатлении, под цифрой не исчезает, а только становится скрытым. Кто сколько-нибудь умеет писать, найдет в обычном языке средства выразить оттенки, без которых в нашем деле точность не может быть достигнута, – а эти оттенки не укладываются в цифры.

Разубедимся в ценности кривых, к которым обычно прибегают с целью символически изобразить развитие литературных идей. Они предполагают в нем или вводят в него, во-первых, единство, во-вторых, непрерывность. Но иные движения возникают, как эпидемии, одновременно в нескольких местах, иные виды литературы рождаются два или три раза, прежде чем утвердиться. Поэтому кривая часто дает неточное представление о фактах.

Не будем поддаваться искушению мелкого тщеславия – прибегать к формулам, априорно устанавливающим генезис творчества. Мы никогда не знаем ни всех элементов, входящих в состав гения, ни точной пропорции каждого элемента в этом составе, и потому мы не в состоянии предугадать продукт, который возникнет из их смешения. Кто конструирует Лафонтена из Шампани, esprit gaulois[61] и поэтического таланта, кто выводит «Ифигению» из придворной учтивости, классического образования и чувствительности, тот либо обманщик, либо наивный человек. Наши выкладки могут быть только приблизительными, и это приближение равно величине гения. Мы знаем состав и построение классической трагедии, мы уяснили себе наши формулы: вот материал для воссоздания Корнеля. Но будет ли это Пьер Корнель или Тома Корнель? Вот элементы, из которых мы должны реконструировать придворную трагедию; но будет ли то Расин или Кино? Наши предвидения не обусловливают личности. Все наши слова, которыми мы обозначаем данные: «поэтический талант», «чувствительность» и пр., содержат в себе огромный X. Итак, наша компетенция ограничивается тем, чтобы скромно анализировать наличный материал, излагать факты; нам не пристало разыгрывать роль ученого, который берется путем химического синтеза воссоздать Федру или Дух Законов.

Научный язык, перенесенный в нашу область, освещает вещи ложным светом, а иногда даже затемняет их. Церковное красноречие в XIX веке превратилось в лирическую поэзию: это выражение имеет смысл только для тех, кто знает факты; для тех, кому они не знакомы, оно не имеет смысла или имеет неверный смысл. Потому что как раз превращение одного рода в другой – в фактах не заключается: это относится уже к системе. Так что мы поступим правильнее, если отказавшись от научного выражения, скажем обыкновенным языком: Лирическая поэзия в XIX веке сделала своим сюжетом те чувства, которые в XVII и XVIII веках выражались во Франции исключительно в церковном красноречии. Это бесцветнее, но яснее, а главное – это точнее.

На деле историк литературы будет поступать всего научнее, если совершенно откажется от стремления строить что бы то ни было по плану других наук и станет заботиться единственно о том, чтобы хорошо разглядеть факты, входящие в круг его ведения, и найти выражения, в которых утрачивалась бы как можно меньшая доля их, и как можно меньше к ним прибавлялось бы. Вот почему наши истинные учителя – Сент-Бёв и Гастон Парис.

Единственное, что нам следует заимствовать у науки, это, как писал Фр. Pay, «не те или другие ее приемы, а ее дух. В самом деле, нам кажется, что нет ни науки, ни общеобязательных методов, а есть только универсальное научное отношение к вещам. Собственно-научный дух долгое время смешивали с методом той или иной науки, из-за тех точных результатов, к которым приводил последний. Таким образом науки о внешнем мире сделались единственным типом науки. Между тем единство наук физических и наук нравственных есть не что иное, как постулат. Но существует определенное состояние духа в отношении к природе, общее всем ученым»…

Вот это-то состояние духа в отношении к действительности и мы можем заимствовать у ученых; привьем себе эту бескорыстную любознательность, суровую честность, терпеливое трудолюбие, покорность факту, неподатливость на веру – как на веру себе, так и на веру другим, – неустанную потребность в критике, контроле и проверке. Я не знаю, станет ли наша работа тогда научной, но убежден, что мы, по крайней мере, будем лучше писать историю литературы.

А если уж сообразоваться с методами естественных наук, то будем сообразоваться только с самыми основными из них, то есть с теми приемами, которые общи всем дисциплинам, исследующим факты, и не столько для того, чтобы с их помощью строить наше знание, сколько для того, чтобы просвещать наше разумение. Будем иметь в виду методы согласия и различия, остатка и сопутствующих изменений, но более ради присущего им нравственного смысла, чем ради тех рамок или фасадов, которые по ним могут быть построены. Из размышлений о научных методах извлечем прежде всего щепетильную добросовестность, понимание того, что такое доказательство и что такое знание, чтобы нам стать строже к своим фантазиям и туже на уверенность.

* * *

Наши главные операции состоят в том, чтобы изучать литературные тексты, сравнивать их с целью отличить индивидуальное от коллективного и оригинальное от традиционного, группировать их по родам, школам и движениям, наконец определять отношение этих групп к умственной, нравственной и социальной жизни нашей страны, равно как и к развитию европейской литературы и цивилизации.

Для исполнения нашей задачи мы располагаем известным числом приемов и методов. Непосредственное впечатление и рассудочный анализ суть законные и необходимые, но недостаточные орудия. Для того чтобы упорядочить и контролировать игру душевных сил в этих реакциях на текст, чтобы уменьшить долю произвола в наших приговорах, нужны другие средства. Главные из них доставляет нам практика вспомогательных отраслей знания, каковы знакомство с манускриптами, библиография, хронология, биография, критика текста, практика всех остальных дисциплин, каждой по очереди сообразно надобности, особенно истории языка, грамматики, истории философии, истории наук, истории нравов. Метод состоит в том, чтобы в каждой отдельной работе комбинировать, сообразно потребностям сюжета, импрессионизм и анализ с точными приемами изыскания и проверки, и каждый раз вовремя призывать на помощь вспомогательные дисциплины, для того чтобы они, в пределах своей компетенции, способствовали выработке точного знания.

Знать текст – значит прежде всего знать о его существовании: предание, исправленное и дополненное библиографией, указывает нам те произведения, которые составляют предмет нашего ведения.

Знать текст – это значит, далее, решить относительно него известное число вопросов, или, другими словами, провести свои впечатления и мысли чрез ряд операций, которые их преобразуют и сообщают им определительность.

1. Подлин ли текст? Если нет, то ни неверно ли он приписан данному писателю, или апокрифичен в целом?

2. Чист ли и полон текст, свободен ли от искажений и урезок?

Эти два вопроса должны быть исследуемы чрезвычайно тщательно в отношении писем, мемуаров и речей и вообще всех произведений, впервые изданных посмертно. Второй вопрос необходимо ставить себе всякий раз, когда мы пользуемся позднейшей перепечаткой, а не изданием, вышедшим из рук самого автора.

3. Как датируется текст? Нужно знать дату его возникновения, а не только обнародования. Нужно знать даты его частей[62], а не только дату целого.

4. Как изменялся текст от первого издания до последнего, выпущенного автором, и какие линии развития идей и вкуса выступают в этих изменениях?

5. Как возник текст, начиная с первого наброска до первого издания в свет? Какие наклонности вкуса, какие художественные принципы, какая духовная работа обнаруживается в черновых и набросках, если они сохранились?

6. Затем должен быть установлен дословный смысл текста: смысл слов и оборотов – при помощи истории языка, грамматики и исторического синтаксиса; смысл фраз – путем уяснения темных связей и исторических или биографических методов.

7. Вслед за тем должно установить литературный смысл текста, то есть определить его интеллектуальную, эмоциональную и художественную ценность. Здесь надо выяснить различие между индивидуальным языком автора и обычным языком его современников, между личными состояниями сознания и господствующей манерой чувствовать и мыслить. Надо разглядеть под общим и логическим выражением идей те моральные, социальные, философские, религиозные представления и концепции, которые составляют как бы подпочву душевной жизни автора, и которые он не чувствовал потребности выражать, потому что, и не выражая их, понимал себя и был понятен своим современникам. Надо уметь в одном звуке, оттенке или обороте улавливать те глубокие, затаенные умыслы, которые часто исправляют, обогащают и даже опровергают явный смысл текста.

Здесь-то особенно следует пользоваться субъективным чувством и вкусом; но и здесь надо не доверять им и контролировать их, чтобы не оказалось, что излагаешь самого себя под тем предлогом, будто живописуешь Монтеня или Виньи. Литературное произведение должно быть понято прежде всего во времени, когда оно родилось, по его отношению к его автору и к данной эпохе. История литературы должна разрабатываться исторически: это самоочевидная, но еще не общеизвестная истина.

8. Как было создано произведение? Какой темперамент создал его, и реагируя на какие обстоятельства? На этот вопрос отвечает нам биография. – Из каких материалов? Это узнается путем изучения источников; это слово надо понимать в широком смысле: необходимо принимать во внимание не только явное подражание и грубую подделку, но все отпечатки, все следы устной и книжной традиции, вплоть до самых тонких признаков внушения или окраски, какие только могут быть уловлены.

9. Какой успех и какое влияние имело данное произведение? Влияние не всегда совпадает с успехом. Определение литературного влияния есть обратное исследование источников: оно достигается теми же средствами. Определение социального влияния еще важнее и представляет также больше формальных трудностей. Библиография повторных и новых изданий свидетельствует о размерах и путях обращения книги; здесь мы застаем ее в исходной точке, у книгопродавца. Каталоги частных библиотек, посмертные описи имуществ, каталоги библиотек для чтения показывают ее нам в точках прибытия; здесь мы видим, какие лица или, по крайней мере, какие классы и районы затронула книга в своем распространении. Наконец, отчеты периодической печати, частная переписка и частные дневники, иногда пометки читателей, иногда парламентские прения, полемика в печати или судебные процессы доставляют нам сведения о том, как читалась книга и какие следы оставляла она в душе читателей.

Таковы главные операции, посредством которых добывается точное и полное – в действительности никогда не полное, но по возможности наименее неполное – знание литературного произведения. Отсюда, подвергнув такому же сложному исследованию остальные произведения изучаемого писателя, надо перейти к произведениям других писателей. Затем надо распределить произведения на группы по родству в отношении содержания или формы. Затем, на основании филиации форм, устанавливается история видов на основании филиации идей и чувств – история умственных и нравственных течений, по признаку сосуществования известных особенностей окраски и известных технических приемов в произведениях, принадлежащих к различным видам и направлениям, – история эпох, отмеченных господством того или другого вкуса.

Чтобы достигнуть сколько-нибудь прочных результатов в установлении этой тройственной истории, необходимо широко, как можно шире, привлекать к исследованию произведения второстепенные и забытые. Они окружают образцовые произведения, подготовляют, вчерне намечают и комментируют их, образуют переход от одного к другому, уясняют их происхождение и размах. Гений – всегда продукт своего века, но и всегда опережает его; средние писатели вполне принадлежат своему времени, всегда имеют температуру своей среды, всегда в уровень со своей публикой. Поэтому мертвые произведения данной эпохи необходимы для того, чтобы ограничить и определить не поддающуюся ни переработке, ни заимствованию оригинальность большого писателя, чтобы определить среднюю эстетику данной школы, обычную технику данного вида литературы, нормальный смысл и обиходное употребление известной литературной категории.

Наконец, завершающим актом истории литературы является изложение отношений между литературой и жизнью; здесь она соприкасается с социологией. Литература есть выражение общественной жизни: вот бесспорная истина, породившая много ошибок. Литература часто дополняет общественную жизнь: она выражает то, что больше ни в чем не проявляется, – сожаления, мечты и чаяния людей. Она и в этом является выражением общественной жизни, но тогда последнюю надо понимать в широком смысле, который обнимал бы не только учреждения и нравы, но включал бы и то, что не воплощается конкретно, то незримое, чего не открывают нам ни факты, ни собственно исторические документы.

И затем недостаточно определить общее отношение между литературой и обществом. Сказать, что она была художественным изображением или только зеркальным отражением жизни – этого для нас мало: мы желаем знать воздействия и реакции одной на другую, – кто из них шел впереди, кто следовал, в какой момент та и в какой другая давала образец или подражала другой. Выяснение этого обмена – дело в высшей степени сложное и рискованное.

Нетрудно понять, что общая проблема должна быть разложена на частные проблемы, и что только установив длинный ряд частных решений, можно найти – не скажу – общее решение, но некоторое подобие формулы, приблизительно соответствующей данному движению или данной эпохе.

Сразу ставить вопрос о влиянии целой группы литературных произведений на целую группу фактов – значит задаваться несбыточной целью. Влияние литературы на Великую революцию можно будет сколько-нибудь выяснить лишь после того, как будут терпеливо прослежены многообразные и непрерывные взаимодействия между литературой и жизнью за время от 1715, даже от 1680 по 1789 год. Литература влияла, но не гуртом, и не на целую категорию фактов гуртом же: ее влияние составилось из несметного множества воздействий на несметное множество отдельных личностей в продолжение столетия с лишком, так что под конец, к 1789 году, литература целого столетия просочилась в коллективное сознание французского народа, разложившись разными долями по разным слоям, и затем уже изнутри снова объединилась в своем специфическом способе воздействовать на факты.

* * *

В каждой из описанных мною операций мы на каждом шагу рискуем ошибиться. Беспрестанно бояться ошибок – вот наш лучший и единственный способ сообщать нашей работе научный характер. Именно в этом отношении метод, излагаемый мною, более всего противоположен литературным приемам самовдохновенной критики. Мы ежеминутно боимся ошибиться, не доверяем нашим идеям – она любуется своими; она заботится о новизне, занимательности и яркости своих идей – мы добиваемся только верности своих; она виртуозно развивает и приукрашивает свои идеи, мы заботимся о том, чтобы наши идеи ни на йоту не превышали установленных фактов. Для них Монтень или Руссо – только гири, которыми они жонглируют: все дело в том, чтобы публика удивлялась силе или ловкости критика. Мы же хотим, чтобы читатель о нас забыл и видел только Монтеня и Руссо, какими они были в действительности и какими увидит их всякий, кто постарается добросовестно и терпеливо вникнуть в тексты. Охотников до субъективной критики именно потому так много, что в ней всего легче самому парадировать по поводу и взамен будто бы изучаемого произведения.

Повторяю, весь наш метод рассчитан на то, чтобы отделить субъективное впечатление от объективного знания, чтобы ограничить, контролировать и истолковать первое на пользу второго. Но в процессе созидания объективной истины ошибка подстерегает нас каждую минуту и на каждом шагу нашего исследования. Я различаю четыре основных вида ее.

Первый случай — когда мы оперируем неполным или ложным знанием; когда мы недостаточно внимательно перечислили тексты, подлежащие изучению, или слишком игнорируем труды наших предшественников и добытые ими результаты. Библиография и здесь является целительным средством: сухая и бессмысленная дисциплина, когда она сама служит себе целью, но необходимое и мощное орудие для предварительной подготовки материала, который должен быть переработан в верные идеи.

Одним из наших грехов является также духовная леность. Мы слишком охотно зачисляем в разряд установленных истин выводы наших предшественников, если эти выводы не противоречат нашим предубеждениям и симпатиям. Часто мы подвергаем их только логической, но не критической проверке. Мы недостаточно углубляемся в тайный смысл книги, мы недостаточно скептически исследуем качество ее доводов. Надо прежде всего дать себе отчет в том, как она составилась, уяснить себе вполне, чем она пользуется и чем пренебрегла, какой оборот она придает тому, чем воспользовалась, и вполне ли утверждение соразмерно со средствами, при помощи которых оно формально добыто; наконец, необходимо точно определить ту долю нового и здорового знания, которую она действительно вносит.

Второй случай — когда мы устанавливаем неточные отношения; иногда это происходит от незнания, – эта ошибка сводится к предыдущей; иногда от нетерпения, – тогда лечение заключается в том, что бы самому дисциплинировать себя, принудить себя к медленной работе, в которой мысль могла бы достигать зрелости; иногда же это происходит от необдуманного доверия к умозрению. Ибо в исторических дисциплинах умозрение – обманщик. Мы почти никогда не располагаем достаточно простыми и точными данными, чтобы поставить умозрение в строго определенные условия. Надо по крайней мере ограничивать его короткими операциями, например, выводя непосредственное следствие там, где всестороннее соображение показывает, что никакой другой вывод невозможен. Но надо остерегаться устанавливать ряды умозаключений, ибо, по мере удаления от начального звена, они слабеют. Достоверность, возникающая на первом шагу из непосредственного соприкосновения с фактами, уменьшается соразмерно удалению от них; как бы тщательно мы ни заботились о строгости умозрения, на каждом дальнейшем этапе дедукции количество возможных построений возрастает, и выбор между ними становится все более произвольным. Поэтому следует после каждой формально-логической операции возвращаться к фактам и почерпать в них столько данных, сколько нужно, чтобы обосновать следующую операцию. Никогда не следует без величайшего недоверия выводить следствие из следствия.

Отсюда ясно, что мы должны прямо истолковывать тексты. Никогда не следует заменять их равнозначными, как мы это часто делаем бессознательно. Мы переводим обсуждаемые нами документы на свой язык; и этот перевод, ослабляющий или искажающий подлинник, бесследно выживает его из нашего духа. «X. пишет а; и а – то же самое, что б. И так, если X. думал б, то…» и т. д.: и мы больше не обращаем внимания на д, между тем как оно – единственный подлинный текст; мы работаем уже только над б, то есть над апокрифическим текстом, который мы подставили вследствие чрезмерной и удобной веры в непогрешимость наших суждений о сходствах и тожествах.

Третий случай — когда мы незаконно преувеличиваем удельный вес наблюденных нами фактов. Подметив аналогию, мы превращаем ее в зависимость: «X. похож на Y» превращается в «X. копирует (или подражает) Y». Подметив зависимость, мы провозглашаем ее прямой или непосредственной: «X. вдохновляется Y’ом»; при этом мы забываем, что существовал или мог существовать некий Y1, который вдохновлялся Y’ом и послужил единственным источником вдохновения для X. Подметив ясную, ограниченную, частичную связь, мы выводим из нее широкое или общее следствие. «Хронология этой фразы определяется такими-то намеками; следовательно, вся глава (или все произведение) датируется так-то». В принципе одно датированное место датирует только самое себя; не очевидно по существу, что оно датирует более обширный отрывок.

Дурно, когда изучаемый факт или разряд фактов временно затмевает для нас все другие; например, когда, изучая английские и немецкие истоки романтизма, мы забываем о французской традиции, или когда, изучая влияние Ламенне на Гюго или Ламартина, мы игнорируем в своем мышлении все каналы, по которым в то же самое время могли притечь к ним те же идеи и настроения. Нелегкое дело – всегда держать пред своими духовными очами карту многообразных умственных и художественных течений с точным обозначением позиций главных писателей и часто темных и окольных путей, которыми они соединены. Между тем ее никогда не следует терять из виду, какую бы область, какую бы тропинку мы ни изучали. Наши специалисты по части установления влияний или розыска источников слишком легковерно убеждены, что только один путь ведет в Рим.

Мы почти всегда расширяем смысл фактов и текстов: наоборот, будем тщательно суживать его. Не надо стараться увеличивать его объем в ущерб точности. Правда, критика достигает самых блестящих своих эффектов именно в этом искусстве извлекать из доказательств больше, нежели они явно в себе заключают; откажемся же от блестящих эффектов и ограничимся только тем, чтобы извлекать из фактов осязательную, неоспоримую достоверность, которую Паскаль, говоря о геометрической истине, называет «грубой».

Факты взаимно ограничивают друг друга: будем всегда выискивать те факты, которые ослабляют значение фактов, поразивших нас, и будем тщательно учитывать «отрицательные факты». Будем рассчитывать на большую утечку: мы никогда не знаем всех обстоятельств явления, всех мыслей автора, и как бы очевидно ни было наше истолкование, возможность ошибки почти всегда существует. Поэтому будем накоплять как можно больше наблюдений, чтобы ошибки в деталях взаимно погашали друг друга. Наметим наш путь как можно явственнее и сократим до минимума интервалы, которые ум должен пробегать между положительными данными.

Четвертый случай — когда мы неправильно применяем частные методы, требуя от одного тех выводов, которые может дать только другой. Грубой формой такой ошибки является утверждение о фактах, основанное на априорной дедукции или на субъективном впечатлении. Но в ту же ошибку мы впадаем, когда, например, пользуемся биографией для определения интеллектуальной или моральной ценности произведения. То же самое относится и к суждениям об авторе: даже его замыслы в данный момент творчества отнюдь не обязательно обусловлены внешними событиями его прошлого. Ни отдача пятерых детей в воспитательный дом, ни случай с лентой Марион не осведомят нас о нравственных стремлениях Ж.-Ж. Руссо в 1760 году, тем менее – о моральной силе и, так сказать, доброкачественности Эмиля. Данные для решения этой проблемы надо искать уже не в биографии автора, а в реакции общества, потому что в этой реакции жизнь и характер Руссо играли роль не сами по себе, в своем действительном виде, а исключительно в форме представлений, верных или неверных, которые читатель составлял себе о них и которые могли более или менее примешиваться к впечатлениям, полученным от его книги.

Очень часто ошибаются при выборе типичных явлений. Не говоря уже о субъективных предпочтениях или пристрастиях, сбивающих нас с толку, весьма обычна иллюзия, в силу которой крайние явления принимаются за наиболее типичные. Но крайние явления как таковые непременно исключительны; другими словами, они типичны только для предела максимального напряжения. Притом в нашей области они всегда содержат в себе крупный личный элемент, который делает их типичность смутной и неустойчивой. Великие произведения суть крайние явления. Федра типична для французской трагедии; но в Федре, может быть, еще больше Расина, нежели французской трагедии.

Наглядной типичностью обладают только средние явления. Когда они собраны в большом количестве, их общий характер легко выясняется; тогда нетрудно выбрать между ними наиболее характерные, то есть те, которые представляют наиболее чистые и наиболее нормальные формы общего типа. И тут образцовое произведение, крайнее явление, сразу освещается: на этом фоне ярко выступает во всей своей силе его знаменательность, и тогда уже легко сказать, в каких пределах оно типично, оставаясь все же единственным.

Но большей частью оказывается невозможным объединить средние явления в однородную группу: этому мешает их разнохарактерность. Морне в своем прекрасном исследовании о чувстве природы в XVIII веке установил своеобразный метод, дающий возможность разглядеть среди противоборствующих течений и водоворотов основное направление умственных движений. Он хронологически группирует противоречивые факты в параллельные ряды: возрастающий ряд представляет новую тенденцию, убывающий знаменует пережитки, в которых продолжается прошлое. Горизонтальный разрез, дающий картину только одного момента, не позволил бы нам решить задачу с уверенностью, так как он представил бы нам почти равнозначные серии противоречивых фактов.

У того же Морне, а также у Казамиана, можно поучиться приемам, при помощи которых решаются трудные вопросы о влиянии писателя или произведения. Мы почти всегда решаем эти вопросы исходя из предубеждения в пользу гения: мы с готовностью приписываем ему почин или успех. Я не стану подробно разбирать те четыре или пять гипотез, которые можно противопоставить этой гипотезе, приписывающей все гению:

а) Образцовое произведение было только благовестом о победе, одержанной другими.

б) Крепость, взятая им, была, может быть, уже ослаблена, и оно было последним, решающим штурмом.

в) Оно было только барабаном, давшим сигнал к штурму.

г) Оно только собрало людей, разбредшихся по всевозможным житейским делам, и поставило известную идею на первую очередь в общественном мнении.

Все эти возможности указывают на одно: что образцовое произведение является после целого ряда литературных произведений, которые также должны быть принимаемы в расчет.

Наконец, так как мы не любим трудиться из-за пустяков, то мы стараемся представить добытую нами достоверность стоящей больше, нежели она в самом деле стоит. В истории литературы только очень немногие документы и очень немногие методы дают истинную достоверность, а степень достоверности обыкновенно обратно пропорциональна общности знания, – вот чего не надо забывать. Но не следует пренебрегать выводами вероятными и приблизительными, и исследователь должен быть доволен, если ему удалось на несколько шагов приблизиться к знанию совершенно ясному. Нужно уметь и ценить добытые результаты, чтобы избегнуть обескураживающего скептицизма, и видеть их незначительность, чтобы не впасть в косное самодовольство. И здесь, как в других областях, релятивизм является одновременно и принципом надежной техники, и основой моральной гигиены.

Наш привычный грех – повышать на несколько градусов, порою даже до абсолюта, всякую несовершенную достоверность, добытую нами в процессе исследования. Возможность становится вероятностью, вероятность – очевидностью, гипотеза – доказанной истиной. Дедукция и индукция смешиваются в фактах, из которых мы их извлекаем, и таким путем приобретают силу непосредственных удостоверений.

Однако за последние двадцать или тридцать лет историки и критики, разрабатывающие историю литературы историко-критическими методами, стали гораздо требовательнее и осторожнее. Рабочее настроение Сент-Бёва, постоянно недоверчивое и настороженное, хотя и не стало еще всеобщим, по крайней мере уже не является исключением. Прогресс обеспечивается уже тем, что учителя, поработав известный срок, находят себе затем учеников, которые идут дальше их и которым почти естественно присуща научная осмотрительность, приобретенная учителями с таким трудом и так поздно.

* * *

Картина, нарисованная мною, пожалуй, может испугать. Если метод ставит такие строгие и такие многочисленные требования, то хватит ли человеческой жизни на изучение французской литературы? А чтобы приобрести полное знание ее, на это, конечно, никакой не хватит. – Но чего не может успеть за свою жизнь один человек, то могут успеть многие. История французской литературы – коллективная работа: пусть же каждый принесет свой хорошо отесанный камень. Это никому не препятствует читать для своего удовольствия все, что хочется.

За исключением мелких вопросов, интересных только для специалиста, нет почти ни одной частной темы, которую один человек мог бы вполне разработать единолично: вот почему надо знать, что другие сделали до нас, и исходить от установленных положений. Поэтому без хорошей библиографии ничего нельзя сделать.

Разделение труда есть единственная разумная и плодотворная организация историко-литературной работы. Каждый должен выбрать себе задачу, соответствующую его силам и вкусу. Одни, в качестве эрудитов, будут подготовлять материал, открывать и критиковать документы, вырабатывать рабочие орудия. Другие будут монографически изучать отдельных авторов или виды литературы. Третьи будут намечать широкие обобщения. Четвертые посвятят себя популяризации выводов, добытых самостоятельной работой.

Впрочем, вопреки мнению Ланглуа, я не считаю полезным полное взаимное обособление исследователей и популяризаторов, ученых, проверяющих частности, и писателей, устанавливающих обобщения. Подробность можно вполне понять только из целого, целое можно вполне узнать только по деталям. Тот, кто не знает, каким образом добывается знание и чего стоит добытый результат, – будет плохим популяризатором. Так что и разделение труда имеет опасные стороны.

Однако, жизнь коротка, а человек хорошо делает только то, что делает с удовольствием и по естественному влечению. Как в интересах работы, которая должна быть исполнена, так и по отношению к рабочим, которые ее исполняют, разделение труда – необходимость.

Но есть время, когда оно и не нужно, и не желательно: это – время выучки. Было бы полезно, чтобы в университете молодые люди, интересующиеся историей литературы, практически ознакомлялись со всеми по очереди операциями, посредством которых она созидается, приучались пользоваться всеми ее методами, научались составить библиографический перечень, отыскать дату, сличить издания, использовать черновики классического произведения, найти источник, проследить влияние, разобраться в зачатках движения, разделить элементы ублюдочной формы; чтобы они пробовали свои силы в установлении частичных синтезов и в изложении, где популярная форма сохраняла бы точность и достоверность подлинного знания. После того, в жизни, они будут работать над чем захотят, над чем смогут; но они поработали во всех мастерских своей фабрики, и за какое бы дело они ни взялись, им известны и техника отдельных производств, и результат целого.

Было бы даже полезно, чтобы популяризатор и специалист по части обобщений ставили себе за правило время от времени решать какую-нибудь узкую ученую проблему, занимались иногда критикой документов или подготовкой издания сочинений какого-нибудь автора. И наоборот, эрудиту полезно и самому пробовать свои силы в обобщении и кое-когда обращать свою речь к большой публике. Такие переходы из одной сферы занятий в другую обеспечивали бы гибкость и силу духа, предохраняли бы одних от излишней утонченности, других от чрезмерной узости, и предотвращали бы то очерствение, которое даже в умственной работе неизбежно обусловливается разделением труда, и от которого специалисты по части легкости гарантированы не более, чем все другие.

* * *

Многие литературные критики опасаются, как бы метод не подавил гения, и чрезвычайно горячатся по этому поводу, словно они лично заинтересованы здесь. Они нападают на механическую работу выписок, на бесплодную эрудицию. Они хотят идей.

Я желал бы успокоить их. Эрудиция – не наша цель: она только средство. Выписки – это орудия; при их помощи мы расширяем область нашего познания или обеспечиваем себя против неточности нашей памяти: их цель – позади них. Ни один метод не узаконяет механической работы, и всякий пригоден лишь соразмерно понятливости работника. Мы также хотим идей, но только верных.

Таким образом, пользование точными методами нисколько не умаляет оригинальную деятельность духа чувствующего, анализирующего и мыслящего. Идеи по-прежнему рождаются свободно, и мы не ограничиваем ни мощи, ни плодовитости чьего-либо ума. Но, ища только верных идей, мы требуем доказательств и поверок; мы требуем, чтобы употребляемый в дело материал был доброкачествен, чтобы предмет, который нам хотят объяснить, был добросовестно изучен самим объясняющим. Там же, где этих доказательств нет, где не видать ни критики материалов, ни точного знания, мы все-таки не пренебрегаем наитиями гения, но мы принимаем их только как гипотезы и стараемся проверить их, отделить в них чистый металл от шлаков и грязи; целые поколения тружеников терпеливо работают над извлечением истины из молниеносных догадок, небрежно брошенных нам гением.

Мы не только не суживаем поле изобретательности, – мы расширяем его вдвое; мы открываем ей новое, беспредельное поприще. Теперь уже недостаточно создавать идеи: надо создавать методы. Универсальных методов не существует. При наличности немногих общих принципов каждая специальная проблема, чтобы быть решенной правильно, требует особого метода, специально для нее созданного, приноровленного к характеру ее данных и ее трудностей. Да проблемы и не ставятся сами собою: идея вопроса часто требует столько же гениальности, как идея ответа. Призывая творческое воображение содействовать изысканию проблем и методов, а не только решений, как доныне, мы расширяем круг его влияния и открываем его деятельности безграничную арену Наши гении могут быть покойны: мы никогда не оставим их без работы.

Но та доля истины, которая может быть добыта в историко-литературной работе, стоит ли она труда, затрачиваемого на ее добывание? Это сомнение многих не покидает до конца. Меня удовлетворяет ответ Монтеня: если нам не дано найти истину, все же мы призваны искать ее. Но говорить о чужих произведениях – это было бы ремеслом невысокого разбора, если бы в результате наших усилий не получалось, кроме удовольствия, испытываемого нами, небольшой доли истины, которая может быть сообщена другим. В частности, для профессора, читающего историю литературы, преподавание было бы только фокусничеством или лицемерием, если бы он преподавал только свои фантазии или свою догму. Есть целая сторона литературы, не могущая служить предметом преподавания; мы можем только сказать студентам: «Читайте, чувствуйте, реагируйте на автора. Мы не хотим заменять вашу реакцию своею. Но мы хотим преподавать вам то, что может и должно быть предметом знания, а следовательно и преподавания; мы сообщим вам весь этот запас знаний, относительных и несовершенных, но отчетливых и поддающихся проверке, – по части истории, филологии, эстетики, стилистики, ритмики, – все эти служебные идеи точного знания, которые могут быть тожественны у всех людей и которые дадут вам средства очищать, исправлять и обогащать ваши впечатления, видеть больше и глубже в тех классических произведениях, которые доныне читаются. Мы покажем вам, как добывается это точное знание. Мы научим вас работать над его увеличением, если вы к этому склонны, или, по крайней мере, внедрим в вас сознание его ценности, для того, чтобы вы могли им пользоваться, не пренебрегая и не переоценивая его».

Однако уже и теперь видно, что все те, кто в течение последнего столетия стремился сообщить литературным идеям некоторую долю устойчивости, присущей научному знанию, – каковы бы ни были иллюзии и ошибки многих подчас даже крупнейших между ними, – трудились недаром. Ни Сент-Бёв, ни Тэн, ни Брюнетьер, ни авторы всех этих многочисленных монографий, диссертаций и статей в критических и научных журналах не потратили даром свое время. Основы историко-литературного знания упрочиваются. Биографии многих писателей очищены от ошибок, многие хронологические данные установлены с точностью, решены или по крайней мере поставлены всевозможные проблемы в отношении источников, влияний, истории стиха и пр.; точнее прежнего определены истоки, развитие и направление главных литературных и эмоциональных течений по стилям и родам. Еще ничего не закончено, все в работе. Эрудиты непрерывно доставляют изобретателям идей все новые проверенные материалы и исправные описи. И скоро не останется никаких извинений для ленивого невежества, которое подчас выдается за самомнение таланта.

Наиболее прочные результаты достигнуты, без сомнения, в вопросах наиболее узких, и степень достоверности, как я сказал, уменьшается по мере возрастания общности: это закон всех наук. Да иначе и не могло быть: дом начинают строить с фундамента. Мало-помалу точное знание растет вширь и вверх и доходит до более широких проблем.

Уже вопросы о характере гениальности того или другого великого писателя, о возникновении и влиянии того или другого знаменитого произведения решаются точнее и до некоторой степени окончательно. В Монтене и Паскале, в Боссюэ и Руссо, Вольтере и Шатобриане и еще во многих других всегда останется элемент неизвестного и соразмерная с этим неизвестным противоречивость. Но кто следил за движением истории литературы в последние годы, тот не мог не заметить, что ареал споров суживается, что область законченного изыскания, бесспорного знания увеличивается, и что поэтому жонглерство дилетантов и предвзятость фанатиков все больше обуздываются, поскольку они не спасаются в невежество. Так что можно вполне трезво предсказать, что со временем установится полное согласие относительно определений, содержания и смысла произведений, и спорить будут только о их доброте или злобности, то есть о тех качествах, которые воспринимаются чувством. Но об этом, я думаю, никогда не перестанут спорить.

Многие историки литературы в настоящее время стараются только хорошо разглядеть прошлое, каким оно действительно было. Но даже те, кто, по страстности темперамента или вследствие жгучего характера изучаемых ими сюжетов, не в состоянии вполне подавить свои личные пристрастия, даже те дельно работают в области истории и критики. Среди неверующих, протестантов, католиков, во всех верах, есть люди – и число их постепенно возрастает, – которые видят в историко-литературной работе научную дисциплину и стараются привыкнуть к употреблению точных методов. Если при всем том в их писаниях видны следы их личных чувств, – довольно и того, что они местами дают объективное и проверенное знание, и так как их изложение добросовестно, то большей частью не трудно бывает отличить то, чему они верят, от того, что они доказывают.

Наконец, историческое познание и критический метод имеют в себе укрощающую силу. В этом отношении мы также можем воспользоваться одной из благодетельных сторон научной работы. В число ее основных начал входит, как известно, принцип интеллектуального единства. Национальной науки не существует: наука общечеловечна. Но стремясь интеллектуально объединить все человечество, наука вместе с тем способствует установлению или восстановлению интеллектуального единства каждой отдельной нации. Ибо, как нет особо немецкой или французской науки, а существует только одна общая для всех наций, так еще менее может существовать наука партийная, – монархическая или республиканская, католическая или социалистическая. Все граждане одной и той же страны, причастные научному духу, тем самым утверждают интеллектуальное единство своей родины, ибо принятие одной и той же системы научных приемов устанавливает общность между людьми всех партий и всякой веры, а принятие результатов, к которым приводит добросовестное применение этой системы, создает прочную почву добытых истин, на которой эти люди, пришедшие с разных сторон, встречаются; наконец, преклонение пред решающим приговором методологических норм устраняет желчную страстность споров и наводит на средства к их примирению. Не отказываясь ни в чем от своих личных идеалов, люди в этом случае понимают друг друга, приходят к соглашению, помогают друг другу в работе, и это ведет к взаимному уважению и симпатии. Критика, все равно какая – догматическая, произвольная или вдохновенная – разделяет людей; история литературы, как и точная наука, духом которой она вдохновляется, соединяет их. Таким образом, она становится средством к сближению между соотечественниками, которых все разделяет и ставит во враждебные отношения, – и потому я решаюсь сказать, что мы трудимся не только для истины и человечества, но и для нашей родины.

Письма к брату{225}{226}

1[63]

Берлин, 11 ноября н.с. 1888 г.

Воскресенье.

Дорогой Женя!

Давненько-таки не писал я тебе, но зато теперь хочу дать тебе некоторым образом связный отчет о том, что со мною было за последние недели. Из Кишинёва я выехал, как тебе известно, 4 окт. В Киеве пробыл пять дней, и в Берлин приехал 14 октября. Хорошо мы провели с братом эти пять дней вместе; все до обеда посвящались экскурсиям по городу, и я, можно сказать, видел весь город. Были мы в опере, в оперетке, в Купеческом клубе (на студенческом вечере). Город произвел на меня самое лучшее впечатление, студенты – знакомые брата – также. Я дал себе слово, при первой возможности, опять побывать в Киеве. В Берлине меня сразу встретили неприятности: к тому времени, когда я приехал, обыкновенно съезжаются все студенты, квартир свободных остается мало, и они поднимаются в цене. Искал я в первый день квартиру, искал до самого вечера, и подходящей не нашел: заночевал у знакомого, на другой день опять искал и нанял комнату, которую в другой раз, конечно, не взял бы.

Знаешь ли? Уезжая сюда во второй раз, я гораздо больше надеялся на… как бы так выразиться – на свою нравственную самостоятельность, что ли. Напротив – я даже был рад тому что буду без брата, что смогу читать и заниматься без помехи. А на деле вышло иначе, особенно вначале: такая бывало, тоска найдет, чувствуешь себя до того одиноким, заброшенным, что хоть плачь – и то в пору. Теперь впрочем это прошло – привычка и работа взяли свое, но и теперь бывают тоскливые вечера (днем я редко бываю дома). Вот я и опять в Берлине. Осматриваюсь – многое ли изменилось за четыре месяца моего отсутствия; нет, по внешности все по-прежнему. Вот только прибавились два новых театра: Lessing Theater и Berliner Theater. Директор первого Oskar Blumenthal, известный драматург, главная сила его – Ernest Possart, директор второго и лучший артист его – Ludwig Ватау. Когда я приехал, кроме Поссарта и Барная, здесь были Миттервурцер, Матковский и Гаазе. Последние два уже уехали. Барная я видел в Уриэле Акосте (он же Акосту и играл), Гаазе в Ур. Акосте играл Rabbi Akiba, Матковского я видел в прошлом году в кальдероновском Leben ein Traum[64].

Миттервурцера увижу завтра в Нарцисе, Поссарта – на днях в драме Ибсена Nora. Имеешь ли ты понятие о норвежском драматурге Генрихе Исбене? Это мой идол; когда я начинаю драму Ибсена, я не встаю со стула прежде, чем кончаю ее. И «Нора» одна из лучших его драм. (Ibsens Gesellschaftsdramen, как их здесь называют). Я пошлю – «Нору» к себе домой, так чтобы на Рождество и ты, и брат могли ее прочитать. Тогда ты напишешь мне свое впечатление, и я напишу тебе свое. Я наперед знаю, что на сцене эта драма будет скучна, но я пойду в театр для того, чтобы видеть игру Поссарта и в надежде увидеть самого Ибсена (он живет в Мюнхене, но к первому представлению приедет, может быть в Берлин). Здесь обыкновенно на каждую premiere собирается вся умственная аристократия, и, если автор присутствует, ему устраивают овации. Недели 3 тому назад здесь открыли памятник Адальберту Шамиссо (поэт начала этого столетия). Так как я отроду открытия памятника не видел, то, несмотря на проливной дождь, присутствовал при открытии этого памятника. Речь (которой я не расслышал, но прочитал потом в газете) держал Фр. Шпильгаген «Ich habe wie es sich gebührt», – сказал он между прочим.

Сегодня я урвал часик и побывал в отделении Королевской Библиотеки для журналов. На днях прибыла ноябрьская книжка «Русской Старины», объемистая и интересная. Но вот беда: это отделение библиотеки открыто лишь до 3 час. дня, а я редко возвращаюсь из Политехникума раньше 6 час., так что, когда хочу почитать журналы, я принужден пропускать лекцию. Поэтому я за целый месяц был здесь всего только 2 раза[65].

2[66]

(Берлин 24/12 февраля 1889 г.)

Дорогой брат!

В этом конверте ты найдешь «извещение», которое тебя удивит или испугает. Это – ответ из министерства на мое прошение. Мысль перейти в русск. унив. на историко-фил. отделение явилась у меня год тому назад, – решение добиться этого во что бы то ни стало – месяцев 6 тому назад, в конце каникул. С тех пор я сделал много промахов: будучи в Киеве, я мог бы пойти к министру – и я, наверное, был бы принят, в декабре я мог бы послать документы в какой-нибудь университет – и я, вероятно, был бы принят. Об этих промахах я узнавал лишь тогда, когда прочитывал в твоих письмах или в газетах, что приняты такие-то. Я все думал, что поздно, что надо ждать будущего августа.

Месяц тому назад в «Новостях» было напечатано, что прошения, присланные евреями на имя министра, некоторые удовлетворены, некоторые – нет. Во мне опять проснулась надежда, я написал прошение в министерство – а вчера консул передал мне приложенный ответ. У меня потемнело в глазах, когда я увидел штемпель министерства нар. просв. и я два раза начинал читать, пока дошел до последних двух строк.

То, что ты писал мне о М., Д. и Б. опять взволновало меня. Значит, еще и теперь не поздно. Ради бога, узнай, не могу ли я теперь еще послать куда-либо, хотя бы в Киев, документы, могу ли я надеяться на прием, если не теперь, то в августе – без экзамена по древним или с экзаменом все равно, и тотчас же сообщи мне заказным письмом. Если можешь, поговори с каким-нибудь начальником, расскажи ему суть дела и спроси совета. Будь я сам в Киеве, я пошел бы к декану истор. – фил. фак. Я прошу у тебя простой товарищеской услуги, какую попросил бы у Леви, у Яновчика.

Ведь если бы они и не одобряли моего поведения, они, пожалуй, написали бы мне об этом, но мою просьбу исполнили бы. Будь же и ты настолько объективен. Ты, может быть, найдешь мой поступок глупым, безнравственным, преступным по отношению к родителям – задавай мне сколько хочешь вопросов – я на все буду отвечать. Об одном прошу тебя помнить – мое решение не есть дело минутного увлечения, я ношу его в себе полгода – и если в этом письме ты заметишь порывистость – то это потому, что я в первый раз вслух говорю то, о чем даже думать не могу спокойно. Я не чувствую себя в силах спокойно, последовательно изложить свои причины – задавай мне узкие вопросы, и я стану отвечать на них.

Тебя удивит, что я до сих пор не писал тебе об этом. До Рождества не писал потому, что ты имел быть дома, и я боялся, как бы ты не проговорился случайно. После Рождества я ждал ответа из министерства.

Не думай, что я сижу здесь сложа руки: я слушаю лекции и черчу по– прежнему, даже больше прежнего. В случае неудачи, я напрягу все силы и ровно через 2 года я окончу политехникум, но инженером все-таки не буду.

Я не хочу быть ремесленником в 19 лет; я чувствую неутолимое желание учиться. Соединить одно с другим я теперь, пока я в политехникуме, не вижу возможности. И потому при этих обстоятельствах из меня не выйдет ни пава, ни ворона.

Соединить одно с другим, мне кажется, я сумею только на историко-филологическом фак.

Еще раз прошу тебя сначала ответить, потом спрашивать – почему и как.

Будь же другом, не пожалей труда и времени.

Обо всем этом никто в свете, кроме тебя, знать не должен, как до сих пор никто не знал, кроме меня.

Весь твой М.

Письмо это я написал вчера в воскресенье, 24, но не отправил вчера, а оставил на сегодня, чтобы свежими глазами посмотреть: все ли так, как я написал. Да, я ничего не могу ни прибавить, ни убавить – ты можешь думать обо мне, что хочешь. Крепко обнимаю тебя – твой М.

3[67]

Кишинев. 1889 г. 26 сентября.

Сижу это я вчера в 6 час. веч. у себя в комнате и мирно читаю стих. Плещеева. Мамаша после обеда (в 12 часов) предприняла генеральную чистку комнат, так что я пил чай у себя же. Мамаша была во дворе у мебели; вдруг слышу кто-то довольно тихо говорит: Миша, телеграмма. Так ли, не ослышался ли, думаю. Однако встаю и иду в переднюю. Мамаша мне протягивает запечатанную депешу. Когда я вскрыл ее, первое, что бросилось мне в глаза, была вторая строчка телегр.:… езжай немедленно. Эти слова я и выкрикнул. Смотрю еще, и читаю: «Поздравляю, принят настоящим студентом любой факультет, выезжай немедленно. Леви». Слово «студент» было подчеркнуто Сашей, за что и уплачено лишних пять копеек.

Это значит, что принят по распоряжению министра: любой факультет сказано, потому что министр, вероятно, дал знать в университет о зачислении Гершензона в студенты.

«Одним словом», завтра, в среду, выезжаю. У тебя пробуду 24 часа (п. ч. если бы ехал не останавливаясь, то в Москву приехал бы в суб. веч., а то приеду в воскр. веч., т. ч. ничего не теряю).

Времени нету много писать. Сейчас отправляю тебе депешу. Πάτηρ ούχ οιδα (Отец не знает.).

4[68]

Москва, 5 окт. 89 г. четверг, 6 час. веч.

Дорогой брат! Теперь я имею время и возможность писать тебе и буду писать подробно. – Прежде всего расскажу тебе, как я был принят.

Между тем как здесь тянулось дело о принятии меня в вольнослушатели, прибыло в университет из Петербурга прошение, которое я послал министру. Там его прочитал секретарь мин. и так как я писал, что мои документы находятся в моск, унив., то он и переслал мое прошение сюда. Здесь на прошении же были сделаны какие-то отметки, и оно было послано назад. Обо всем этом секретарь рассказал Леви и советовал ему взять назад мое прошение о принятии вольнослушат., и что, говорил он, вольносл. я наверное могу быть принятым, а если придет потом распоряжение министра о принятии меня в студенты, то оно останется без действия, а я останусь вольнослушат. – Шаг был смелый. Все это происходило в ту неделю, когда я с таким нетерпением ожидал телеграммы. Ничего не сообщая мне, Леви приостановил действие моего прошения, а через несколько дней действительно пришло распоряжение от мин. – Саша встретил меня на вокзале и взял к себе. В понедельник я пошел с Сашей в унив., записался на лекции и получил право на жительство и входной билет, а со вторника ежедневно бываю на лекциях. Надо тебе знать, как здесь обстоит дело с квартирами. Почти все студенты живут в меблированных комнатах, большей частью по 2 и платят 22–28 руб. за номер. Я хотел во что бы то ни стало жить на частной квартире, потому что от всех этих мебл. комнат пахнет гостиницей и трактиром. После получасового искания я нашел довольно большую комнату в 2 окна, в нижн. этаже, с проходом через переднюю, в 20 мин. от унив. за 15 руб. На ней я остановился, и со вчерашнего утра живу здесь. Но больше месяца не останусь – бегу в мебл. комн. Там всюду стены толстые, в комнате тишина. – Тут же – из моей комнаты ведет дверь в кухню, где вечно что-нибудь готовят, откуда доносятся до меня самые разнообразные звуки и запахи, и сверх всего – плач грудного ребенка (о котором хозяйка при найме не сочла нужным упомянуть). Хозяева мои люди довольно порядочные; хозяин служит в каком-то банке. – Впрочем, если ты думаешь, что все это причиняет мне огорчения, – ты ошибаешься. И даже сам не знаю почему. В Берлине я бы, вероятно, был весь месяц расстроен, а теперь я не обращаю на это никакого внимания. Заплатил извозчику 30 коп. – и переехал.

Виделся я здесь со многими кишиневцами.

Теперь расскажу тебе о столовой, где обедаю. Полное ее название: «Московская Нормальная столовая высочайше утвержденного русского общества охранения народного здравия». Находится она в 10 минутах от унив. и в 10 мин. от моей квартиры. Обедают в ней почти все студенты унив., затем различные фармацевты, консерваторки, холостые врачи и юристы, – словом интеллигентный люд. Несмотря на то, что сразу обедают 200 чел., все носит семейный характер (м.б. именно потому, что обедающие – общество однородное). Чистота и приличие во всем – какие только можно пожелать. Разовый билет стоит 40 коп., абонемент на месяц 10 руб. За это получаю: суп с говядиной, жаркое и сладкое; вместо сладкого можно получать: стакан отличного кофе с молоком или стакан чая со столовой ложкой варенья, или же – просто 5 коп. В последнем случае обед обходится 8½ руб. в мес. – Хлеб, горчица, хрен и квас стоят на столе для безвозмездного пользования. Абонементы все по номерам; каждый абонент получает салфетку, которую прячет в ящичек (по стенам наделаны ящички с нумерами). Все смотрит светло и весело. Прислуживает около 20 девушек – красавицы на подбор, одетые все в белое, как сиделки в больницах; даже кассиршу посадили красавицу. Верхнее платье сдается под нумер в гардероб, за что платы не взимается.

А в случае – обед не хорош – на следующей же лекции студенты окружают Эрисмана и жалуются. А там начинается следствие.

Словом, столовая ничего не оставляет желать лучшего. Один недостаток имеет она: сразу могут сесть за стол только 200 чел., т. ч. ежедневно приходится ждать по крайней мере ½ часа. – Весь обед занимает, таким образом, ежедневно 1¾, а это очень много. – Открыта она около полугода назад.

Теперь я поведу тебя еще в унив., а там пущу на волю. Записался я, первым делом, не на словесное, а на историческое отделение. Здесь читают историю, а там, вместо этого, разные фонетики и так далее; а слушаю вот что:

Лат. писателей (Овидий) – 3 часа в нед.

Греч. пис. (Андокид) – 3 ч.

Упражнения – 2 ч. лат. и 2 часа – греч.

Итого лат. и греч. 10 час.

Далее: История Греции – Виноградов 4 ч.

Новая история – В. И. Герье 3 ч.

Полит. теории XVIII в. – Герье 1 ч.

Древняя история Востока – Карелин 1 ч.

Семинарий по ист. Греции у Виноградова 2 ч.

Семинарий по новой ист. у Герье 2 ч.

Итого: история 13 ч.

Лучше всех читает Виноградов; Герье читает хуже. Сегодня я был в первый раз на семинарии Герье (2 часа). Первый час он посвятил разъяснению темы по нов. истории на золотую медаль (1890 г.). Назначены по ист. фил. фак. 3 темы на соискание золотой медали: По истории просв. в России: Русская комедия в XVIII в.; по новой истории: Карл V и его отношение к главным вопросам его времени; по теории искусства: Жизнь и сочинения Винкельмана. – Так вот Герье объяснял поставленную им тему – о Карле V, указал также всю литературу на всех языках. Гольденвейзер кажется, собирается писать на эту тему. По-моему, глупо браться за такой труд на 1-м сем., когда не имеешь еще понятия о методах исторического исследования. Литература обширная, запутаться не трудно, особенно при таком коротком сроке (13 месяцев). На всякий случай, я подробно записал все, что говорил Герье, и дополнил. Может быть, потом захочется писать; указания такого ученого, как Герье, всегда драгоценны. Лекции его, как и Виноградова, издаются, и я записался на них. Вышло уже по нескольку листов. – На втором часу Герье распределял рефераты из новой истории: один взялся писать о Дидро, другой о Тюрго, третий о реформации католицизма (Савонарола) и т. д. Каждому он указывал источники. Я ничего не взял – по многим причинам: главная из них та, что я завтра должен засеть за грамматики.

5[69]

Москва, 10 окт. 89 г Вторник, 6 час. веч.

Дорогой брат! письмо твое от 4 получил третьего дня. О себе ничего хорошего не могу тебе сказать. Дождь льет вот уже третий день почти беспрерывно, я бегаю в университет в одном мундире. Сегодня утром был такой ливень, что и в шинели, и с зонтиком жутко, а у меня и зонтика нет, да и калоши вчера кто-то в Нормальной подменил – оставил новые, да до того узкие, что за вчерашний и сегодняшний день натер я себе две раны на ногах. Сегодня едва шагал, прихрамывая. Во что обращается мой мундир, брюки и фуражка, легко можешь себе представить. А багаж с шинелью едва ли будет раньше 20-го. Завтра, если будет дождь, я пойду в унив. в пальто, и если сделают выговор, буду сидеть дома до получения шинели. Впрочем еще сегодня пойду к Саше (за письмами) и предложу ему такую комбинацию: его зимняя шинель заложена, а в летней он сам ходит. Так вот, я заложу свое пальто, на эти деньги он выкупит шинель и отдаст ее мне, или сам наденет, а мне даст летнюю.

О, если бы теперь солнечная, хотя бы морозная погода! Первым делом, можно было бы в мундире laufen (бегать), как говорят немцы (слово – в этом случае – самое настоящее), во-вторых, можно было бы насчет занятия осмотреться.

А в такую погоду куда пойдешь?

Были в кармане два рубля; пошел я вчера Кюнера покупать, изошел пол-Москвы, наконец, у Салаевых нашел. В полной уверенности, что придется заплатить копеек 80, велю завернуть – и направляюсь к кассиру. 1 рубль 25 копеечек, заявляет сей звероподобный кацап. «Я дал ему злата и проклял его» – как говорит Пушкин в Черной шали.

А магазин Салаевых – настоящий дворец. Самая лавка – что твой двор. Завернули мне Кюнера, кстати замечу, в 32 страницы одного из романов Вальтер Скотта. В воскресенье был в галерее бр. Третьяковых. Позавидуй, брат! Чего я только там не видел! Крамской, Репин, Маковский, Айвазовский, Шишкин представлены – каждый – десятками двумя картин. Как описать мне тебе бытовые картины Маковского, портреты Репина и Крамского? Их надо видеть. Галерея обширная, светлая, прекрасно устроенная, в два этажа. Наверху несколько комнат, и в последней – Репинский Грозный. Взглянув на него, я содрогнулся. Ситуация вот какая: когда Грозный ударил сына костылем в висок, царевич упал на ковер и залил его кровью. Грозный выпустил из рук костыль, бросился к сыну и приподнял его, так что фигура Грозного – согнутая, нижняя часть тела царевича – на земле, верхнюю охватил Грозный. Левой рукой он зажимает рану на виске сына. Кровь широкой струей течет из-под руки и пробивается сквозь пальцы. Лоб Грозного обрызган кровью. Ужас, который вызывает вид этой крови, бьющей между пальцев, невозможно передать. Грозный как будто в одну минуту опустился, сгорбился; взор его бесцветных глаз бессмыслен. Мгновение потрясающее. Молчание – глубокое, от обеих фигур веет безмолвием. А за минуту этот старик был страшен, яростно стучал по полу костылем, и глаза его метали молнии. Художник как будто бы хотел нам дать понятие об этой предшествующей минуте: тут же лежит стул, опрокинутый, очевидно, в пылу спора (может быть, после каких-нибудь слов сына Грозный вскочил, оттолкнув стул, и ударил его костылем). – Перед картиной толпилось множество народа. Я видел довольно мало картин, потому что пробыл в галерее только два часа.

В театре еще не был, хотя шли уже и Жизнь за царя, и Русалка, и Евгений Онегин, и Фауст, и много других хороших вещей. Не был потому, что денег нет. Сегодня у меня осталось 15 коп., так что я принужден был отдать в кассе Столовой свой билет на завтра (я имею абонемент на неделю), чтобы получить 30 коп. (тут, видишь ли, когда берешь абонемент на неделю, то получаешь семь билетиков, на которых напечатаны числа месяца. При каждом обеде отрываешь билетик того числа и отдаешь кельнерше). Вот у меня теперь догорает последняя свеча из привезенных из дома, завтра надо купить или свечи, или лампу, а в кармане 30 коп. Ты понимаешь, что я могу достать денег сколько угодно: стоит зайти к Харику (он живет в двух шагах от меня) – и будут деньги. Но из каких средств стану я отдавать, когда я должен Леви 20 руб., 12-го кончается абонемент в столовой, а 17-го надо платить за вторую половину месяца на квартире? А я обо всем этом думаю, читаю Кюнера, и Любкера, и Овидия, и Цицерона, и Элегии Тиртея, и книгу «Люи Пастер. История одного ученого», пью по 10 стаканов чая в день, да пишу стихи. И чувствую себя довольно хорошо (за исключением, впрочем, тех минут, когда прозрачные капли небесной влаги орошают зеленое поле моего сюртука, зефиры веют, и звонкие ручьи свергаются со скал).

С квартиры думаю съехать (если будут деньги) уже 17-го, когда кончаются 14 дней (я заплатил 7 рублей). Шум невообразимый: грудной ребенок орет, кухарка поет, девочка плачет, мальчишка скачет, словом – поэма.

Пиши мне письма пока на адрес Леви.

По древним у нас читают авторов, да кроме того 1 час в неделю идет на перевод на лат. языке, и 1 на переводы статей с русск. на греч. На всех лекциях переводят, кто желает, только переводить Меморабилии должен обязательно каждый по крайней мере 1 раз в семестре (переводят его по порядку с I главы. Знаешь, например, что завтра будут переводить вторую главу; приготовишь дома строк 10, а завтра, когда дойдут до этого места, – и вызываешься переводить). – Каждая лекция Герье праздник. Я бы, кажется, не устал слушать Герье пять часов подряд.

6[70]

Москва, 3 ноября 89 г.

Пятница, 7 час. веч.

Дорогой брат! Давно я тебе не писал, давно и ты мне не писал – и оба мы не писали по одной и той же причине.

Вчера вечером получил я твое открытое письмо. Позволь обнять и поздравить. Теперь тебе, кажется, и химии нечего бояться. Две пятерки будут за тебя хлопотать, как лучшая протекция. А я сегодня недурно сдал домашнюю работу по латинскому. Дело было так. Прошлую пятницу прошел у нас слух, что зачеты, может быть, будут. А надо тебе знать, что домашние работы по древним ничего общего с зачетами не имеют. Их во всяком случае надо сдавать, и притом можно сдавать не только в конце, но и в середине семестра. Так вот, из опасения, что внезапно нагрянут зачеты по всем предметам, я решил как можно скорее сдать домашнее чтение, чтобы потом быть более свободным. Лат. яз. сдается у нас очень легко: требуется только перевод избранного тобою произведения, по греч. же требуется, кроме того, синтаксис и даже этимология. Решил я в неделю (т. е. к сегодняшнему дню) приготовиться по латыни и выбрал Cic. pro Archia poeta, которого мы переводили, если помнишь, в восьмом классе экспромтом. У меня оказался и текст, и подстрочник Freund’a. В субботу и в воскресенье я ничего не сделал, а в понедельник сел, и через шесть часов у меня была готова половина речи (я переводил письменно). Во вторник я засел на 7 час. и окончил перевод. Прив. доц., которому сдаем лат. яз., бывает в унив. по средам и пятницам. В среду прихожу к нему в профессорскую, чтобы сдать перевод – «приходите, пожалуйста, в пятницу. Мне сегодня недосуг», – говорит. С досадою я ушел. Сегодня утром еще раз просмотрел и в 12 час. сдал. Зачет самый смехотворный. Сядет он с тобою в профессорской, раскроет твою вещь где-нибудь и приглашает переводить, а сам одним ухом слушает тебя, другим – профессорские толки. Потом откроет еще в одном месте – и дело с концом.

Архия я перевел с подстрочником лишь для скорости. Все здесь перевожу самостоятельно и все более совершенствуюсь в переводе. Как в гимназии, так и здесь я чуть не первый переводчик. Я несколько раз уже переводил перед профессором в аудитории, и ничего – не робел, даже грамматический разбор (по-греч.) с успехом одолевал. Вот только трушу зачета по греч. Больно уж много грамматики спрашивает – не успею приготовиться. Выбрал я четвертую книгу Меморабилий (40 стр.) и думаю сдавать недели через две-три. Завтра засяду за занятия Je schneller, je lieber (Чем скорее, тем лучше (нем.).).

Здоровье только у меня за последнее время расшаталось – и отчего бы ты думал? – от бессонницы. Больше недели засыпал я часа в два, хотя ложился в 11, а под конец стал засыпать в пятом часу. Была ли это простуда, или следствие умственного переутомления после 6-7-часовых занятий Цицероном, не знаю. Но только мучило это меня порядком.

Последние две ночи я спал уже нормально, и голова стала свежее.

Был я на прошлой неделе два раза в Малом императорском театре. В первый раз шла пьеса некоего Александрова: «В селе Знаменском». Пьеса прескверная. Играла Ермолова – и что она создала из своей роли! Нет, таких мы с тобой не видали. Это – сама жизнь. В другой раз («Водоворот» Шпажинского, новая пьеса) играли и Федотова, и Ермолова. Сравнивать их нельзя: как различны их области. Но Федотова под конец потрясла меня. Ей лет под пятьдесят, Ермоловой под сорок. Видел на этот раз и Шпажинского. Так как пьеса шла лишь второй раз, то он был в театре и несколько раз выходил на вызовы, держа за руки Фед. и Ерм. Ничего особенного: высокий господин в темных очках, с сильною проседью в волосах и выражением какого-то недоумения на лице. Пьеса не из важных, хотя эффектная.

Пьеса эта почти дословно излагает дело об убийстве Бефани. Дело это разбиралось здесь в Окр. суде в пятн., субб. и воскр. Ты, вероятно, читал о нем. Я, конечно, с величайшим любопытством следил за ходом дела, и в субботу сам пробрался в Окр. суд, да так счастливо, что очутился в первом ряду публики, все видел (или, вернее, всех) и кое-что слышал. Видел Орлова, его жену, сестру, брата, мать Бефани. На меня обстановка Окр. суда и дело это произвели страшное впечатление, особенно чтение их любовных писем перед всей публикой. – Видел Урусова, Плевако.

7[71]

Москва, 5 ноября 89 г.

Воскресенье, 2 часа дня.

Дорогой брат! Спешу тебя обрадовать. Прежде всего прочитай приложенную здесь записку, а потом слушай. Ты понимаешь, что в записке этой дело идет о моих стихах.

Здановича ты, вероятно, помнишь? Он уже второй год здесь на юрид., живет вместе с Буклукчи. Я у них бываю почти каждый день, также и они у меня. Узнав, что Зд. знаком с Гольцевым, его сестрой и племянницей, я переписал на 2 почт. листках 5 стих. и дал ему, чтобы он через племянницу довел их до сведения Гольцева. Племянница эта – консерваторка, довольно миленькая девочка, Зд. бывает у нее довольно часто. Это было больше, чем неделю тому назад. Сегодня в 12 час. Зд. принес мне приложенную здесь записку и мои стих. Записку эту писала на квартире консерваторки К. А. Гольцева, сестра Гольцева, учительница, живущая у брата. Чтобы пояснить, кто такой Гольцев, скажу еще, что он был орд. проф. моск. унив. по юрид. фак., потом по каким– то обстоятельствам вышел в отставку и в настоящее время состоит «самделишным», т. е. не офиц. редактором Р Мысли и одним из редакторов Рус. Вед.

Как отрадно было мне читать «они ему понравились», не могу выразить. Я теперь нахожусь в том «инкубационном» периоде, который изобразил Фет словами:

Не знаю сам, что буду петь,

Но только песня зреет.

Такой отзыв может меня только заставить работать и работать с надеждою.

Газет я тебе до сих пор еще не посылал, все как-то не собрался: пошлю уже, вероятно, во вторник.

Вчера, после обеда, пошел я с товарищем с неким Пасситом (сын инсп. рижской гимназии, превосходно по-немецки говорит) шляться по пассажам, потом часу в третьем пришли мы к Ивану Великому и начали взбираться. Взбирались около ¾ часа, с остановками на каждом этаже. Видов особенно обширных нет; только уж сверху видно все Замоскворечье. Внутри, до самого верха ведет железная очень узкая, крутая и темная лестница, как видно, новейшего происхождения. Повсюду колокола, громадные и красивые. Наверху мы едва не замерзли; между тем как внизу было не очень холодно, но сыро, наверху свистел и рвался леденящий ветер; мы едва удержали шапки на головах. На всех этажах на белых стенах написали карандашом:

Михаил Гершензон

Леонид Пассит 4 ноября 1889 года

студ. фил. 4 часа.

Надо тебе сказать, что стены белятся ежегодно.

В начале пятого полумертвые отправились мы ко мне, напились чаю и в шесть часов разошлись.

Коклен с труппою уже здесь. Раз надо будет пойти.

8[72]

Москва, 15 декабря 1889 г.

Пятница, 9 час. у.

Итак, я хочу написать тебе такое письмо, по которому ты мог бы составить себе понятие о том, как я прожил последние три недели. Чтобы быть более или менее систематическим, буду писать сначала о науке, потом о театре и, наконец, о всяких мелочах.

Also Cap. I[73]. О том, как я даю науке двигать себя, – потому что сначала наука двигает нас, а когда подвинет достаточно вперед, тогда мы начинаем двигать ее. Совершенно как это бывает между родителями и детьми.

Прочитав почти всего Грановского, я взялся 27 ноября за Токвилля (Старый порядок и революция). Читался он сначала очень трудно, но понемногу я в него вчитался. Прочитал его два раза, причем работал очень упорно, иной раз по 10–11 часов в день. После того ходил несколько дней в Румянцевский Музей, где читал статью Чичерина о Токвилле (статья эта – из От. Зап. 1857 г. – у меня дома есть, но я забыл ее взять с собой; пожалуйста, вышли мне ее сейчас же по почте). И, наконец, в последние дни я прочитал только что вышедшую в рус. переводе книгу Георга Брандеса «Новые веяния» – Moderne Geister. Книга эта представляет том страниц в 500 и заключает, кроме автобиографии Брандеса и оценки его деятельности Гутмана, блестящие характеристики: Гейзе, Макса Клингера, Ренана, Милля, Флобера, бр. Гонкуров, Тургенева, Андерсена, Тегнера, Бьернштерна-Бьернсона и Ибсена. Читается она с неослабевающим интересом и с великой пользой. На Рождество в свободное время прочитаю некоторые из этих характеристик еще раз и тогда буду писать тебе о них подробнее. Книгу эту купил Буклукчи, от него я и имел ее.

Вот уже три дня, как я почти ничего не читаю, кроме газет, да две-три страницы Шекспира по утрам. Объелся я лакомств. Печатная буква мне очертела, и при виде книги меня начинает тошнить. С приезда в Москву я взял привычку записывать все, что читаю. Итак, смотри, что я прочитал за 10 недель:

Октябрь.

Валери Радо. Л. Пастер (История одного ученого).

Тарновский. Половая зрелость.

Ноябрь.

На память о В. М. Гаршине.

Шекспир. Много шума из ничего, Как вам будет угодно.

Грановский – страниц 500.

Русская Мысль за октябрь и ноябрь: Слезы царицы, Своим чередом, Научный обзор, Аскалонский злодей. Из рассказов В. Косякевича и др.

Токвилль. Старый порядок.

Декабрь.

Токвилль (2 раза).

Чичерин. Статья о Токвилле.

Г. Брандес. Новые веяния.

Шекспир. Король Джон.

Все это вместе составит уйму почти в 3000 страниц. Из этого ты можешь видеть, как много я работал, потому что я в то же время занимался латинским и греческим и сдал два домашних чтения. Но, с другой стороны, ты поймешь мою теперешнюю «библиофобию». Пройдет 5–6 дней ничегонеделания, опять явится охота, и тогда я засяду за трехтомную Нибурову Историю Греции.

Кроме обязательных лекций, я в этом семестре слушал еще психологию у Троицкого. Начал я его слушать совершенно случайно: был свободный час, вот и пошел послушать знаменитого профессора. Ну, а с тех пор ходил уж регулярно, и со второй лекции начал вести заметки. В начале семестра он читал историю психологии, и только в середине ноября начал систематический курс психологии. Вот на первую лекцию систематического курса я и попал случайно.

Надо тебе знать, что «философы» нашего университета делятся на две группы: на метафизиков и позитивистов, так сказать, или реалистов. К первым принадлежат Н. Я. Грот, Трубецкой и, кажется, Лопатин, единственным представителем второй школы является Троицкий. Симпатии студенчества явно на стороне последнего. Слушателей у него впятеро против Грота, который тоже читает психологию. Лекции его не раз прерываются громом аплодисментов; последняя лекция в этом семестре тоже закончилась рукоплесканиями.

И есть за что. С удивлением смотришь, как снимает он с ходуль все отвлеченные понятия и бережно ставит их на землю, на общий фундамент. Поразительна цепкость этого старика: взберется это на гору высоко, высоко, того и гляди сорвется вниз, в бездну метафизики (взять хотя бы вопрос о явлениях личности). Так нет; не только сам уцепится, а и нас с собою втянет, что особенно трудно, потому что мы очень мало привыкли к отвлеченному мышлению. Не говоря уже об огромной пользе, я почерпал в его лекциях великое наслаждение. Он работает, как опытный каменщик, прочно, быстро и чисто. Я записывал во время лекции почти все, а после лекции уходил в Румянц. Музей и там, при помощи его же двухтомной «Науки о духе», подробно разрабатывал лекцию. Потом чистенько записывал в тетрадь. Он читал 2 раза в неделю по часу. В будущем семестре читает продолжение.

Из себя он представляет невысокого, довольно толстого господина лет под шестьдесят, с проседью и женственными движениями и улыбками (улыбки эти, как и вообще все телодвижения его, часто бывают весьма неприятны). Бреет бороду и носит звезду. Он – заслуженный орд. профессор и декан филол. фак. Чтобы покончить с наукою, скажу еще, что был раз на лекции Стороженко, раз у Ключевского и, наконец, раз у Сеченова. Сеч. читал по воскресеньям от часа до трех. Как называется его курс – не помню, но в тот раз он говорил об удалении обеих эмисфер (у птиц, лягушек и кроликов) и одного полушария у собак. Невысокий человек с умной и подвижной физиономией, с сильной проседью в волосах, во время лекции беспрестанно ходит, ни минуты не устоит на месте. Понял я почти все, кроме какой-то овтольмоскопии, или как там называется. Случалось уже читать (кажется в Русск. Богатстве когда-то) об удалении полушарий.

Видел при этом случае и анатом. зал с трупами. Громадный, со множеством окон зал, уставленный большими столами, крытыми жестью и с желобками – обыкновенная картина анатомического театра.

Видел там и Тимирязева. Сеченова слушают многие профессора: Столетов, о.п. по физике, Браун – по глазным болезням (старик уже), Тимирязев и др. Тимир. пришел уже во время лекции; Сечен. подал ему руку и пригласил сесть. Тим. сконфузился, покраснел, сел, впился своими большими глазами в Сеченова и не сводил их с него до конца. Ему на вид можно дать лет 35 максимум. Тоже подвижное и удивительно симпатичное лицо. Наконец, видел раз в Нормальной Мачтета. Он там часто обедает.

Вот и вся наука. А так как теперь первый час ночи, то я лягу спать и о театре буду писать завтра.

В театре я был за все это время несколько раз. Два раза был в театре Корша, где раз видел «Сорванца» В. Крылова, и раз «Раздел» Писемского. Я убедился, что лучший после Малого драматический театр в Москве – театр Корша; во-первых, у него есть такие силы, как Глама-Мещерская, Мартынова, Градов-Соколов; во-вторых, ансамбль всегда отличный, и второстепенные артисты добросовестно учат свои роли. – «Раздел» я видел в прошлое воскресенье днем, за гривенник. Здесь во всех трех частных театрах по воскресеньям даются дневные спектакли по уменьшенным ценам, напр., боковая галерея – гривенник. Завтра идет днем у Корша «Гроза»; может быть, пойду. – Потом был раз у Абрамовой; шла пьеса Ладыженского «Ларский». Драма в пять часов, то бишь актов. Мы были целой компанией. Так, как в тот вечер, мы давно уже не скучали. Бедная наша драматическая литература! Сколько я новинок видел: «В селе Знаменском» Александрова, «Разлад» Крылова, «Водоворот» Шпажинского, «Ларский» Ладыженского, – все будто одна мать родила. Во всех царствует какая-то расшатанность нравственная и часто умственная, к тому – почти ничем не мотивированная, разные разлады и водовороты семейные. Все это указывает, мне кажется, не столько на нравственную расшатанность русского общества, сколько на чрезмерную хилость и пустоту русской драматической литературы. Ее может поставить на ноги только юношеский идеал и юношеский задор, как это сделал для своего времени Эрнани Гюго и Разбойники Шиллера.

В понедельник в первый раз был в Большом театре. Шел Лоэнгрин. И постановка, и исполнения были далеко лучше, чем в берлинском Opernhaus. Пели: Бутенко, Власов, Преображенский, Борисов, Скомская. Опера восхитительная; я ее послушаю еще раз. – Театр грандиозный; с галереи артисты на сцене кажутся куклами. Оркестр в 200 человек.

Наконец, третьего дек. был студенческий концерт в пользу недостаточных студентов. Народа было страшное множество. Сначала я стал за колоннами и ничего не слышал; но после антракта Зданович (он певчий) провел меня в «исполнительскую», т. е. в комнату, где прихорашивались певицы и настраивались инструменты. Между прочим играл Брандуков, молодой виолончелист, Давыдов in spe.

Одну пьесу он сыграл по программе и две на бис. Играет удивительно хорошо.

Закончился концерт грандиозным Gaudeamus; из публики подтягивал не один старичок. На лестнице устроили шумную овацию любимому нашему инспектору Доброву. Зал Благородного Собрания замечателен только своей величиной по всем трем измерениям: зато ходы за колоннами очень изящно отделаны лепною работою.

Суббота, 11 час. вечера. Так как я о науке и театре кончил, то перехожу к собственной персоне. С начала декабря я обедал раз 6. Сначала не обедал 2 дня, потом 8 дней, потом сегодня не обедал. Пробовал было обедать в Ляпинке (столовая при студ. общежитии, учрежденном бр. Ляпиными), где обед из двух блюд стоит 15 коп., да на втором же разе расстроил желудок и целый день бегал. – Тебе, верно, говорили уже, что ученик мой уехал, и урока я лишился. Обещали мне другие уроки, да не знаю, к какому времени.

Знаешь ты, вероятно, и о том, что я меняю квартиру. Одно – клопы, другое – дорого. Поливал я скипидаром и кровать, и диван, и стены – ничего не помогает. Больше недели сплю на 4 деревянных стульях, и натурально – все кости болят. Вчера (в субботу) нашел я квартиру, частную; комнатка маленькая об одно окно, ход через хозяйскую комнату. От университета минуты три, плачу 11 руб., да служанке рубль – всего двенадцать; а здесь платил 15 руб., да один рубль 75 коп. двум слугам. Значит, пять руб. в кармане.

На Рождество буду искать занятия по черчению. Кроме того, на этой неделе перепишу рассказ, который на каникулах перевел с французского. Один мой знакомый прочитал его и сказал, что и рассказ хороший, и перевод недурной. Перепишу и отнесу куда-нибудь.

9[74]

Москва. 15 января 1890 г.

Понедельник.

Дорогой брат! Твои письма я все получил и с удовольствием читал. Известие твое, что деньги на лекции вышлют нам недели через две, меня не обрадовало: говорят, у нас последний срок – 25 января. Если Леви, действительно привезет мне только 10 руб., то будет очень печально: у меня в кармане 2 рубля, а 18 надо за квартиру платить, да и билетов на обед у меня со вчерашнего дня нет. Сегодня и завтра не обедаю – подожду, пока узнаю, сколько привез мне Леви. Положение вообще такое, что врагу не пожелаю. Не говоря уже о том, как тяжело брать эти деньги – не позволяешь себе съесть лишний кусок хлеба за чаем, выпить сладкий стакан чая – не в прикуску. Жду вот, как деньги получу – напечатаю объявление в Рус. Ведомостях. До сих пор не мог этого сделать, потому что нужно представить разрешение от обер-полицеймейстера на занятие уроками, и такое разрешение обходится в 3 рубля. Теперь какой-то студент через Здановича обещал дать свое разрешение. Другая надежда на газету Гатцука: если перевода и не примут, то, может быть, дадут какую-нибудь другую переводную работу, если язык понравится.

12 января – день св. Татьяны – день основания Московского Унив. (1775 г.). Что здесь творится 12 янв. – трудно описать. Я еще накануне решил прокутить в этот день 5 руб., которых у меня пока еще не было. Зданович решил заложить часы, а мои давно «лежат». Как раз 11-го вечером – deus ex machina – явилось твое заказное письмо, которого я ждал уже несколько дней. 12-го утром в половине 12-го пришел ко мне товарищ мой – филолог и мы вместе отправились в университет на торжественный акт. Актовый зал не велик и не важен. – Присутствовали: ген. – губернатор, митрополит, профессора в лентах и галунах, члены археологического съезда, множество публики и студентов. Сначала проф. Шереметевский часа полтора убийственным голосом читал речь о чем-то психологическом, потом был прочитан отчет университетский за 1889/9 г. (преподавателей 176, студентов около 4 тысяч); затем выдавались медали за сочинения, представленные на соискание медалей, далее два раза было пропето «Боже царя храни» и 2 раза Gaudeamus. Медали под звуки музыки передавали ген. – губернатор, митрополит, попечитель и др., пожимая руки и поздравляя. Между медалистами (золот. мед.) был один еврей, окончивший в этом году физико-математический фак. По окончании акта, в 2 часа, мы, т. е. Зданович, Веревкин (мой товарищ, филолог, из Твери) и я, поехали в Эрмитаж обедать. Студентов здесь было видимо-невидимо (Эрмитаж – роскошнейший в Москве ресторан). Пообедали, пили рябиновку, пиво, смирновку. Часов в пять уже было очень весело в зале, часам к 7 зала представляла большое разнообразие: здесь кто-то, стоя на столе, силится сказать спич, там дерутся или пускают друг в друга бутылки, в одном углу какой-то пожилой господин казачка отхватывает, в другом – какой-то грузин на четырехугольном столе лезгинку танцует. К тому времени и я порядком нагрузился; пил то у одного стола, то у другого (здесь незнакомых нет), попал в «кабинет», где какой-то пожилой господин «студент» накачал кларетом (недурное вино в 2 р. бутылка). Под конец, часам к 9, я уже целовался со всяким; между прочим запечатлел нежную безешку на толстых губах кн. Урусова – юриста, который, стоя на столе, спич сказал. – В 9 час. поехали мы громадною компанией в Стрельну (7 в. от Москвы). Здесь студентов было еще больше. Здесь же оказались и цыганки, между которыми было не мало истинных красавиц. Попал я и здесь в какой-то кабинет, где было много цыганок и студентов, и при всеобщем одобрении с пафосом декламировал: «Из кулей рогожных мантию etc» и еще многое из Лермонтова и др. Целовал ручки у красивых цыганок, говорил по-немецки с одною из них, родившейся в Венгрии, но часам к 12 почти совсем отрезвел. Здесь было не мало профессоров, большею частью пьяных до положения риз. Поймали студенты профессора Янжула, поставили на стол и требуют речи. У Янжула характерная русская физиономия, нос пуговицей – теперь так и пылал. Стоит это он на столе, едва на ногах держится; руки на животе сложил и кротко смотрит на бушующую вокруг толпу. «Ну что я вам скажу, – говорит. – Вы пьяны, как истинные студенты, и я пьян, как истинный студент. Что я могу вам сказать, как не речь пьяного?» – Из Стрельны поехали в Яр. Здесь та же картина. За одним столом сидели Мачтет, Родзевич (теперь редактор Г. Гатцука), Иогель (беллетрист) и др. Подошли, пожали руку Мачтету. Потом вокруг этого стола собралось множество студентов, говорили огненно-пьяные речи, провозглашали тосты и т. д. – Уехали мы в половине 3-го домой. Дома я лег в постель, но спать не мог. В 4 часа заснул, в 8 проснулся; желудок был немного не в порядке, голова ничего. Весь день занимался, а в 7 час. отправился на филармонический концерт. (Так как Харик не приехал, то я мог воспользоваться билетом.) Превосходный оркестр играл 5-ю симфонию Бетховена – восхитительную вещь, – и многое из оперы Масснэ «Сид». Я млел. Но когда запела Зембрих – растаял. Она пела: «Das Veilchen»(«Фиалка» (нем.).) Моцарта, «Колыбельную песню» Чайковского – 2 раза, Мазурку Шопена, Вальс Ардити (Parla), Соловей мой, соловей, из Лючии – 2 арии, из Сомнамбулы – одну, одну русскую песенку (какую – не знаю), и одну польскую (сама аккомпанировала себе на рояли) – всего на пяти языках: русском, польском, французском, итальянском, немецком. То есть пела – ах! Особенно Колыбельная песнь… Надо было послушать у ней «вечор спрашивала мать – где изволил пропадать»… «Колыбелоньку кашал» произносила она. Одно слово – восторг.

Сегодня в Малом т. в бенефис Федотовой идет «Макбет» с Федотовой в роли леди М. Сижу дома, 60 коп. на билет не могу истратить.

Занимаюсь я довольно много. Прочитал 20 листов лекций Виноградова по истории Греции, а теперь читаю 1-й том Всеобщей Истории Вебера (История Египта, Индии, Ирана, Персии, Китая и т. д., История евреев). Громадный том в 800 слишком страниц. Читаю медленно, окончу к началу следующей недели. Не нравится мне Вебер очень. Впрочем, об этом слишком много пришлось бы писать.

А вот, что с квартиры съезжаю – это коротко. Жил я в маленькой комнатке, хозяйка жила в большой. Теперь она придумала, что за большую можно получать 25 руб., а самой жить в маленькой комнате. Вывесила записочку и сдала комнату. Теперь я 17-го должен переехать. Завтра иду искать комнату.

10[75]

Москва, 30 января 1890 г.

Вторник.

27-го января получил я урок в 20 руб. Занимаюсь с девочкой 10-и лет русским и нем. яз., географией и зоологией, главным образом, немецким. Урок полуторачасовой (5—½ 7-го) ежедневно, кроме воскресений и праздников. Ученица моя премилая девочка, по-нем. говорит бойко, но с ошибками. Дом богатый; мать француженка, но хорошо говорит по-русски. Урок этот получил я по объявлению. Достав у одного студента разрешение, пропечатал я в Русск. Вед. три раза (через день) объявление в 5 строк и за это удовольствие заплатил 90 коп. «Литература» моя гласила: «Студент ищет урока. Предметы гимназ. курса и нем. язык (теорет. и практ.). Адрес… студенту». После 2-го объявления я получил и предложение.

Еще надеюсь достать урок в 10 руб., и тогда шабаш. Сообщаю тебе об уроке лишь теперь потому, что положительно не мог урвать времени написать закрытое письмо. Вчера вечером был я на грузинском вечере (устроен студентами-грузинами) в Благородн. Собрании. Видел прелестные живые картины, слушал недурные народные песни грузин, смотрел лезгинку (вот танец, доложу я тебе! Все отдай, и мало). Даже пьесу грузинскую недурно разыграли грузины-студенты. Потом с 11 часов были танцы. Я ушел в 2 часа. Время провел недурно; у меня между кавказцами много знакомых.

В театре я за эти две недели был всего лишь один раз: шел Макбет (в Малом т.) с Федотовой и Южиным. Я видел М. в Берлине Max Pohl и Marie Pospischil. Техническая обстановка в Малом театре супротив Берлина из рук вон плоха. Pohl играл гораздо лучше Южина (за исключением последнего действия, где Южин был очень хорош). Федотова на мой взгляд, в леди Макбет не годится: в ней слишком много женственности, которой она не утрачивает и в этой роли. Макбет шел в середине января в бенефис Федотовой; ей тогда поднесли множество выигрышных билетов и шкатулку, полную червонцев. Я был на третьем представлении Макбета и за то, чтобы стоять в райке, на самом верху, заплатил 60 коп. Билет на галерею, стоимостью в 35 коп., барышники продавали по 1 рубл. – 1 рубл. 25 коп. Завтра Макбет идет в 7 или 8 раз, а сегодня утром уже были распроданы все билеты. Сегодня бенефис Ермоловой. Она выступила на сцену впервые (в Малом же театре) 30 января 1870 года 15-летней девочкой. Идет «Федра» Расина. Билеты все были распроданы неделю тому назад. Овации будут, вероятно, грандиозные.

Занимался я за это время много. Теперь слушаю лекции и весьма подробно записываю лекции по римской истории (Герье) и средневековой (Виноградов); лекции по психологии (Троицкий) возобновятся в субботу. У Герье записался я на семинарий по римской истории. В прошлом семестре я колебался выступить с рефератом, теперь вызвался. Работа будет состоять в чтении и анализе сочинения Азаревича: «Патриции и плебеи в Риме». Теперь у меня опять пропала охота к книге, и, вероятно, опять вследствие усиленных занятий. Сегодня я уже просто лежал на диване, скрестив руки, и мечтал. Читал Пушкина и мечтал. Дня три не стану заниматься.

11[76]

Москва, 6-го марта 1890 г.

Вторник.

Я здоров, хожу на лекции, на урок и дома читаю. В последнее время я увлекся философией, и вот уже две недели ничего другого не читаю. Прочитал я несколько книжек и как раз теперь, когда увидел возможность решения многих и многих загадок, – я принужден оставить эти занятия, к которым привязался страшно, и которые дали мне много счастливых минут. Если устроюсь на каникулы несколько удобно, то они целиком будут посвящены философии (и Шекспиру).

Работы предстоит много. Экзамены у нас (по греческой, римской, средневек., новой истории) – 11, 17, 23 и 28 мая. К экзамену надо пройти 200 литограф. листов, да эпизодические курсы прочитать. А до этого надо еще сдать по домашнему чтению из лат. и греческого; с этим я хочу развязаться поскорее: на этой неделе постараюсь сдать латинский (10-ую сатиру Ювенала), а на будущей – греческий (возьму, вероятно, какую-нибудь книгу из Меморабилий). К субботе на той неделе (17-го) должен я приготовить реферат по Азаревичу, который едва начал. Словом работы неотложной так много, что заниматься посторонними вещами, как бы важны они ни были, – грех.

В итальянской опере был я уже три раза. В первый раз пошел я на «Отелло» Верди – с уч. Медеи-Мей и Фигнера – по билету Инглези (мой товарищ, племянник кишиневского И.). Он слышал «Отелло» несколькими днями раньше по разовому билету, а потом купил абонемент на 5 спектаклей, и так как первый из них был «Отелло», то он и предложил мне любезно свой билет. Через несколько дней шла опера Гуно: «Ромео и Джульета» (без Фигнеров) – и я за билет заплатил – как-то нечаянно – 1р. 10 коп. Еще через несколько дней шел «Фауст» с участием берлинской Паттини, я взял билет в 30 коп. и стоял. Голоса Фигнеров понравились мне весьма мало. Как он играет – это невозможно описать: Барная в этой роли он за пояс заткнет. В «Отелло» понравились мне особенно последние два акта. «Ром. и Дж.» ты, кажется, слышал. Вот опера!.. Последние два акта привели меня в настоящий восторг. О «Фаусте» и говорить нечего. Я, кажется, писал тебе, что о Пасхе будет здесь играть Росси с мейнингенцами. Мейнингенцы будут играть в одном театре, а Росси со своей труппою – в другом. Как первые, так и последний из Москвы едут в Киев и Одессу.

Лилипутов еще не смотрел. Собираюсь пойти.

В субботу вечером был на заседании Этнограф. – антропологического общества. Рефераты были интересные, особенно два («О религ. представлениях чукчей» читал студ. Ивановский, и «Об антропоморфических представлениях у малороссов» – о доле, о злыднях и т. д., Васильев). В воскресенье, в 1 ч. дня, было публичное заседание Общества любителей российской словесности. Случайно узнав об этом ровно в час, я – как был – в тужурке, бегом пустился в университет, где происходило заседание, – подоспел еще до начала. Большая зала была полна публики, в которой преобладал женский пол, и студентов. Я пробрался вперед к самой кафедре. Читали: 1) Стороженко статью Максима Ковалевского «О народе в драме Лопе-де-Вега “Овечий источник” (Звезда Севильи)», посвященную памяти Юрьева, 2) Г. А. Мачтет свой новый рассказ «Первый гонорар» и 3) К. Станюкович – две главы из своего нового романа «Первые шаги». Статья Ковалевского мне не понравилась – в приложении к драме Л-д-В. Сама по себе, как психология.

Вторник, 6 марта, 6½ час утра.

Пусть не удивляет тебя, что письмо прервано на полуфразе. Тут целая история.

Сегодня 6 марта, когда я должен, с одной стороны, получить заказанные на прошлой неделе сапоги и заплатить 5 руб. (5 уже уплачено), с другой – купить обеденный абонемент на полмесяца (5 руб.), т. е. должен выложить 10 руб., причем и сам не должен остаться без денег. Вчера было 5-ое марта, т. е. день, когда я с сокрушением думал о 6-ом марта, потому что в моем кошельке всего 7 руб. Та же мысль сокрушала мое настроение и вчера вечером, когда я сел писать это письмо. Вчера вечером, в начале 11-го часа, в ту минуту, когда я написал слово «психология» – се, разверзается дверь, и грядет муж некий во славе своей. Муж был почтенный, но мне неизвестный. Спрашивает он меня, не могу ли я перевести с немецкого статейку. – Могим! – говорю. – Оказывается, что ему к 8 час. утра надо иметь перевод статьи в 15 стр. для какого-то инженера (о канализации); он поехал в лепешкинское общежитие в надежде найти там студента, знающего по– немецки, но там такового не нашел, а встретил Здановича, который и направил его ко мне. Я понимал, что сколько запрошу за работу – он даст, и это именно побудило меня быть как можно скромнее в своих требованиях. Я запросил 6 р., на что он тотчас же согласился. Без передышки, хотя бы на 5 м., я диктовал (он писал) с 11 до 5 – и окончил. Как трещала голова после этого – можешь себе представить. Он расплатился, многократно благодарил и обещал вскоре такую же работу, но не столь спешную. После того я лег спать и проспал 1 час – до 6, потом встал – и вот, я пишу тебе обо всем этом. Я спал бы часов до 11–12, если бы в 9 час. не было Психологии, а в 11 Истории нем. лит. (Фауст).

Как уместны теперь эти 6 руб., ты, конечно, чувствуешь. Но только голова, сидящая на моих плечах, чья-то, но не моя. Как пойду в 5 час. на урок – не знаю.

Итак, продолжаю прерванную фразу.

Сама по себе, как опыт психологии народной, статья Ковалевского интересна.

Рассказ Мачтета, превосходно прочитанный, представляет собою нечто столь пленительное, столь проникнутое хорошим чувством, что я и передать не могу. Это лучшее из всего, что я у него читал.

И когда Станюкович, шамкая и гримасничая, начал после этого перла читать противные разговоры своих великосветских героев, я готов был размозжить ему голову. А публика аплодировала ему даже больше, чем Мачтету.

Все заседание продолжалось от часа до четырех.

12[77]

Москва, 17 марта 1890 г.

Суббота; 9 час. веч.

Читаю теперь мало. Прочитал на прошлой неделе «Два поколения» (студенты 30-х и 80-х годов), книжку, написанную кончающим студентом-юристом (Щетининым) и вышедшую в свет несколько недель тому назад. У автора, как мне кажется, есть талант, но это не мешает его книжке быть чрезвычайно вздорной. Прочитал еще около половины 12-го тома Толстого и далее поэму Шелли «Аластор». Но все это, между прочим, урывками, главное же мое чтение – лекции прошлого семестра.

Не знаю, слышал ли ты уже, что у нас на прошлой неделе были крупные студенческие беспорядки. Я теперь слишком утомлен, чтобы подробно рассказывать о них (я едва пишу, так меня клонит ко сну). На сходках 7, 9 и 10 марта было арестовано более 500 студентов, во вторник их судили унив. судом и многих присудили к увольнению до августа с тем, чтобы они тогда перевелись в другой университет. Этих высылают на родину; число их простирается, как говорят, до 200. Остальные выпущены на свободу и отделаются 7-дневным карцером.

13[78]

Москва, 12 сентября 1890 года, среда, веч., 10 час.

У нас лекции начинаются одна за другой, на этой неделе открываются почти все. Я писал тебе, какие лекции мне приходится слушать. Особенно хороши были вступительные лекции Грота и Ключевского. Лекции Грота (психология) я даже собираюсь издавать, т. е. если найдется издатель (студент, конечно), который возьмет на себя собственно издательскую деятельность, то я за известную часть прибыли возьмусь доставлять готовые лекции.

О себе могу сказать, что я здоров и даже поправился за последнее время. Поправка эта последовала отчасти от улучшения пищи. Кстати, я приготовил для тебя несколько фельетонов, из ряда вон выходящих. Это статьи проф. Иванова о театре. Что-то новое по своей бодрости и свежести. Что-то отрадное дышит в них. Читать их истинный праздник. Увидишь сам. Когда будешь иметь время, напиши, – я пришлю.

Еще от чего я поправился, это – от улучшения состояния духа. У профессора я не был – все не соберусь. Хандра же прошла сама от себя. От времени. Я снова, по-прежнему, читаю весь день, и это меня не утомляет. Прочитал я Дон-Карлоса (Шиллера), Путешествия Гулливера (Свифта), Ченчи, Королеву фей и лирические стихотворения Шелли, стихотворения Платена, Очерки Испании Немировича-Данченко и многое другое. Теперь читаю Дон-Кихота, полного, читаю по малу, страниц по 30 в день, с благоговением, внимательно. На днях прочитал «Болезни памяти» Рибо, читал два раза, многое выписал и вообще усвоил. Много занимаюсь франц. языком, читаю Аккерман и Сафо Додэ. Хотел было даже взяться за английский, да денег нужно. Большую часть времени сижу дома за книжкой, хожу мало куда, гуляю ежедневно. В театре, кроме тех двух раз, был еще раз третьего дня, кажется, – все у того же Корша. Шла пьеса между скверными скверная. В опере еще не был – денег нема.

Еще могу о себе сообщить, что на прошлой неделе впервые переписал в одну тетрадь все стишки, которые написал за последние два года. Целых, более или менее отделанных, 13; отрывков и недоделанных довольно много. Переписал я все, что было на клочках бумаги. Эта переписка имеет, так сказать, символическое значение. Если я буду писать тебе о той смене сомнения и уверенности в себе, которая мутит меня часто, но никогда так, как за последние недели, то я повторю то, что тебе, без сомнения, случалось читать. Я пытаюсь решить этот вопрос объективно и честно; я, кажется, готов, решив его отрицательно, подавить в себе даже потребность выражать волнующие меня чувства.

Но я могу решить его лишь наполовину; я, пишущий стихи, и я, судящий их, – все ведь один и тот же. И отсюда эта мука. Но в последнее время я все– таки кое-что решил; я решил, что такими стихами все же не улицы мощены, и что не у всякого, слагающего стихи, бывают минуты такого вдохновения, как у меня, и вот, что дало мне силы решиться переписать свои стихотворения в одну тетрадь. Потому что так велико было во мне раньше сомнение, что даже на такое ничтожное дело не хватало у меня решения.

Теперь я спокойнее жду случая услышать об этих стихах мнение знающего человека. Гольцев теперь за границей. Как только он вернется, я снесу ему несколько стихотворений.

14[79]

Москва, 7 окт. 90 г.

Воскресенье, 9 час. веч.

Сегодня утром был я у редактора журнала и говорил с ним насчет моих стихов. Он говорит, что задатки таланта есть, но надо еще поработать над содержанием и над формою. Говорил я с ним около получаса, но разговор касался такого множества предметов, что об одном важном пункте я забыл его спросить: именно, насчет того, напечатать ли мне несколько стихотворений в каком-нибудь еженедельном журнале, или еще подождать. Теперь я очень сожалею об этом. Впрочем, – он предложил мне, если я напишу что-нибудь и захочу узнать его мнение – зайти к нему с этой вещью; так что, может быть, через некоторое время мне представится снова возможность видеться с ним. Кроме того, он дал мне несколько советов чисто-технического свойства: насчет размера стиха и т. д.

15[80]

Москва, 31 окт. 1890 г.

Среда, 8 час. утра

Дорогая мамаша!

Вы читали, вероятно, что вскоре соберется новая комиссия по еврейскому вопросу, которой будут представлены результаты деятельности предыдущей комиссии (графа Палена); от этой новой комиссии ожидают много недоброго: разных ограничений в торговле и т. д. Очевидно, ввиду этого, в Москве затеялось такого рода предприятие: граф Л. Толстой (знаменитый писатель) и Соловьёв (философ) составили адрес, протестующий против современного взгляда на евреев и обращения с ними и требующий расширения их прав. Под этим адресом будут приглашены подписаться лучшие люди России (профессора, ученые литераторы и т. д.), затем он будет представлен государю и распространен в обществе во множестве списков.

Нет сомнения, дело это удастся: подписей соберется не мало; все лучшие профессора нашего университета подпишутся. И каков бы ни был практический результат его, верно одно: оно будет иметь громадное влияние на общественное мнение. Ввиду этого факта отныне ни один сколько– нибудь интеллигентный человек не решится худо говорить о евреях. Пусть– ка теперь какой-нибудь студент скажет слово «жид» – тотчас ему можно напомнить, что лучшие русские люди, перед которыми и он преклоняется, выступили в защиту евреев.

Самого адреса я еще не читал. Как только буду иметь возможность, пришлю Вам точную копию. Весь город (и не одни только евреи) говорит об этом. Одна здешняя газета даже напечатала уже ругательную статью по этому поводу: говорит, что евреи всех этих ученых и писателей подкупили и т. п.

16[81]

Москва, 17 ноября 1890 г.

Суббота, 10 час. веч.

Дорогой брат!

В последнее воскресенье я был с одним медиком 5-го курса в Психиатрической клинике. Ты знаешь, вероятно, что все клиники здесь новые, даже не вполне еще оконченные. Расположены они отдельными корпусами на пространстве квадратной версты (на Девичьем поле). Психиатрическая клиника занимает полкорпуса; другую половину занимает клиника по нервным болезням. Обе они находятся под верховным владением Кожевникова, но в частности Псих. клин. заведует прив. – доц. Корсаков. Не стану описывать тебе внутренность клиники; скажу только, что необыкновенно просто (повсюду крашеное дерево) и в то же время удобно и изящно.

От 12½ до 1¾ по воскресеньям Корсаков обходит со студентами клинику и потом до 3-х читает лекцию. Я был и на демонстрации и на лекции. Окруженный толпою студентов, переходил от больного к больному, вступал с каждым или каждой из них в разговор и направлял вопросы так, что нетрудно было догадаться о роде помешательства того или другого. Человек он чрезвычайно добрый, и больные любят его несказанно. Я повсюду говорю: больные, – потому что истинно помешанных в клинике сравнительно немного; большая же часть (особенно женщины) – меланхолики, ипохондрики и т. д. Одну свела с ума мысль, что нет занятия и нельзя его найти; другую муж бил палкой по голове, и у нее развилась травма, голова трясется и все она боится ударов в голову; третью после родов преследует нечистый и ночью вступает с ней в половое сношение, и все в этом роде. Помешанные далеко не производят такого тяжелого впечатления, как эти больные: все они при полном рассудке, хорошо понимают свое положение и потому вдвое более несчастны. Каждая рассказывает совершенно толково о своей тоске, о своих видениях, бросается перед доктором на колени и просит спасти ее или же дать ей морфию («ведь я знаю, что для меня нет спасения, я читала в книгах, – говорила одна, – дайте же мне морфию, доктор! Господа студенты, попросите вы за меня», и т. д.). У окна стояла с неисходной тоской в глазах одна из таких больных – чудной красоты девушка лет 18-и. «Тоска?» – спросил ее доктор мимоходом. «Скука!» ответила она, слабо улыбнувшись.

Я мог бы описать тебе в отдельности каждого больного и каждую больную, но это ни к чему ни привело бы. Все это надо видеть самому.

Лекция состояла в демонстрации одного из помешанных и теоретическом объяснении данного случая. Между прочим Корсаков сказал, что последние исследования привели к убеждению, что главная функция печени состоит в обеззараживании или нейтрализации (не помню как он выразился) ядов, циркулирующих в организме. Так как мне сказали, что это что– то совсем новое, то сообщаю тебе.

Несмотря на свое неустойчивое расположение духа, занимаюсь много, и вообще мог бы быть доволен последними двумя месяцами. В прошлом году я еще слишком разбрасывался; теперь же главное внимание сосредоточил на истории. Беллетристики почти совсем не читаю. В октябре прочитал по истории более 1500 страниц, а именно: Соловьёва, История гос. Росс. т. II; Костомарова – Бунт Ст. Разина; Ключевский – Сказания иностранцев о Моск. государстве; Станкевич – Биография Грановского, – и журнальные статьи: Трачевский – Современные задачи историч. науки; Виноградов – Ранке и его школа; Кареев – Теория культурно-историч. типов.

В этом месяце читаю еще больше. Начал читать Ranke’s Geschichte Deutschlands in Zeitalter der Reformation[82]; читаю Гизо Историю цивилизации во Франции – кончаю 1-й том. Взял на днях у Герье тему для реферата (о Бернарде Клервальском из эпохи 2-го крестового похода) и для этого прочитал статью Стасюлевича в Москвитянине 53 г. и одну немецкую книжку о Бернарде. Но сегодня Герье предложил мне другую – более обширную тему – сопоставление Бернарда Кл. с ветхозаветными пророками, и поработать теперь придется не мало. Обо всем этом напишу тебе в следующий раз, так как тут есть различные обстоятельства, о которых следует написать. Замечу только, что это будет у меня первая работа по французским источникам. Кроме того, занимаюсь языками; за сентябрь и октябрь прочитал роман Додэ – Sapho; это по-французски. А по-итальянски – хожу на лекции, дома учу грамматику и читаю, хотя очень мало за недостатком времени.

В театрах бываю довольно часто. Видел за последние недели «Двенадцатую ночь» Шекспира, в прекрасной постановке у Корша, 2 или 3 пьесы у Горевой, «Бедный Ионафан», прекомичную оперетку у Парадиза (о чем впрочем, может быть, уже писал). 14 ноября в имп. театрах давались бесплатные спектакли для воспитанников и воспитанниц столичных учебных заведений; в университет было прислано 150 билетов, а записалось, говорят, 1000 человек. Билеты доставались по жребию, и я получил кресло партера в Малом театре, где шла Орлеанская дева (Ермолова), так что я видел ее уже в 3-й раз: раз (в прошлом году) в этом же исполнении, и раз у Мейнингенцев. Это было днем. А вечером в тот же день был студенческий концерт, где участвовали многие лучшие артисты и артистки Москвы. Слышал много прелестного пения. Народа на этом концерте было 8 тысяч. Большинство билетов было продано при входе 2 раза, а часов в 9 совсем прекратили при входе продажу билетов.

17[83]

Москва, 20 ноября 1890 года.

Вторник, 8 час. утра.

Дорогая мамаша!

У меня все по-старому. Я здоров и занимаюсь много, больше обыкновенного. Я писал Вам, что работаю над рефератом по истории, – вот эта работа и отнимает у меня все время. Кончить реферат надо к 8-му или, самое позднее – к 15 декабря. Тема очень интересная, и работа доставляет мне большое удовольствие. Вчера получил, наконец, повестку на деньги.

Факт интересный, может быть, и для Вас: в настоящем году в наш университет поступило гораздо больше студентов, чем поступает обыкновенно. Между ними, конечно, много бедных, и результат был тот, что Комитет для вспомоществования недостаточных студентов был в состоянии уплатить по 50 р. (за слушание лекций) едва за половину студентов, обратившихся к нему, и на этой неделе целая масса студентов должна была быть исключена за невзнос платы. На днях в здешней газете Рус. Вед., была напечатана статья по этому поводу, где взывали к щедрости московского общества. На другой день в редакцию поступило в пользу недостаточных студентов 208 р., две дамы принесли инспектору 300 р. и студенты медицинского фак. собрали между собой 700 р.; в один день – 1.200 руб. Не только за всех было уплачено, но еще остались деньги. Такие вещи возможны только в Москве, где благотворительность очень развита. Целую Вас и остаюсь любящий Вас М.Г.

Дедушке кланяюсь сердечно.

18[84]

Москва, 14 декабря 1890 г.

Пятница, 11 час. веч.

Дорогие мои!

Только что вернулся я от профессора, где читал свой реферат. Человек он такой, что никак не узнаешь, доволен ли он чем-нибудь, или нет. Он сделал несколько замечаний, задал несколько вопросов и, вероятно, остался доволен рефератом, так как просил оставить тетрадь ему.

История этого реферата такова. Начиная с этого года писание рефератов обязательно для всех студентов 3-го и 4-го курсов, для нас же – студентов 2-го курса – нет. Так как на 3-ем курсе в этом семестре читали довольно интересные работы (по средневековой истории, главным образом, о Бернарде Клервальском), то я и стал с начала года ходить на семинарий Герье, но принимал лишь платоническое участие. В одну из суббот (недели 4 тому назад) Герье предложил еще одну тему: Взгляд Стасюлевича на Б.К. по статье Стас. в Москвитянине 1853 г., и так как никто из студентов не вызвался, то я, хотя и не имея права, попросил тему для себя. Герье очень охотно согласился, дал мне книгу (Москв.), и я уже собирался писать эту работу, как вдруг через несколько дней Герье встречает меня в коридоре и говорит, что он меня именно ищет, чтобы спросить, прочитал ли я статью Стас. Я сказал, что прочитал, но что затрудняюсь писать реферат, так как статья ничего интересного не представляет. – И прекрасно, – говорит. – Вот если Вы интересуетесь Бернардом, я хотел Вам предложить другую работу. (На основании писем Бернарда характеризовать его обличительную деятельность.) Я отказаться не мог и согласился. Срок был назначен через 3 недели, т. е. вчера (13-го). В реферате он, очевидно, принимал большое участие, т. к., встретив меня раз на улице, начал расспрашивать, как идет работа, кое-что разъяснил и т. д., и предложил, если мне что-нибудь будет неясно, зайти к нему. Действительно, в прошлое воскресенье я пошел к нему, но лишь для того, чтобы просить отсрочки, так как положительно изнемогал. Но он все-таки просил приготовить реферат к 13-му, причем сказал, что он будет прочитан не в аудитории, как обыкновенно, а у него на дому. Вчера я подал реферат, а на сегодня (в 7½ час. веч.) он пригласил к себе тех студентов 3-го курса, которые не уехали, и я от 8 до 9½ читал свою работу. Принял он нас (было 10 чел.) очень вежливо, пили чай и т. д. Реферат был большой – 6 листов, начисто я не успел переписать, и так и отдал ему – черновую, с поправками и т. д.

Эти три недели стоили экзаменов. Большую часть этих дней я вставал в 10–11 час, работал до 2, потом шел в унив. расписаться и обедать, а от 5 до 3–4 – снова занимался. Работать пришлось, главным образом, по латинским источникам, а также по франц. и немецким. Больше всего времени отнял перевод с латинского отрывков из писем. Из 6 листов почти 5 заняты этими отрывками.

19[85]

Москва, 23 января 1891 г.

Среда, 8 час. вечера.

Дорогой брат!

Так как до 11-го ты еще читал мои письма, то начну с 12-го числа. Этот день я провел почти совершенно так, как в прошлом году. В 12 час. был акт; речь читал пр. Тольский (О влиянии школы на ее воспитанников). Тольский – мед., читает детские болезни. Потом читали отчет, из которого привожу наиболее интересные цифры: профессоров и доцентов – 185, студентов без вольносл. и аптек. помощн. – 3473; пожертвований на стипендии, клиники и т. д. унив. получил в этом году 211 тысяч! Потом раздавались медали, потом хор пел «Боже царя храни» и Gaudeamus, причем не обошлось без инцидента, который к счастью, дальнейших последствий не имел. – В отчете под рубрикой: «Ученые труды преподавателей университета» сказано, между прочим, что проф. Веселовский приготовил к печати биографическое исследование о Гоголе.

Часов в 5 отправился я с соседом своим по квартире в Эрмитаж; здесь довольно долго скучал, и даже не скучал, а как-то тосковал, но часу в седьмом напился и сделался очень весел. Поколотил много посуды, многих обнимал и целовал, и со многими пил. Часов в 10 отправились мы в Стрельну, за город; я был очень пьян и пил уже немного; но зато был очень хорошо расположен, чуть не свалился в бассейн, тушил свечи фуражкой, отчего и теперь на донушке сверху большое стеариновое пятно; здесь встретил Сашу и одесситов, хотел было объяснить Саше причину своего веселья, для чего взял его за пуговицу мундира, и должно быть не совсем деликатно, так как она осталась у меня в руке; посему объяснения своего не окончил, о чем впрочем со свойственным пьяному легкомыслием тотчас забыл, ибо в эту минуту увидел перед собою некоего толстяка с длинной русой бородой, которого раза два видел раньше на литературных чтениях и о котором знал, что большой друг Станюковичу. Взяв его (как мне потом говорили) одной рукой за бороду, другою за лацкан, и заставив таким образом стоять смирно под страхом лишения бороды или одной из важнейших частей сюртука, я просил его передать Станюковичу, что хотя прочитанный им в прошлом году отрывок из романа был очень плох, но тем не менее я люблю и уважаю его за рассказы из морского быта. Он был, по-видимому, очень тронут (опасным ли положением своей бороды и лацкана, или моей похвалой – достоверно не знаю) и обещал в точности передать Станюковичу мое замечание и мой комплимент, после чего, нежно облобызавшись, мы расстались. Очутился в Стрельне и Ключевский, но его буквально рвали на части, ему сделалось дурно, и насилу увели его в какую-то комнату. – Часу в 1-м поехали в Яр, где было очень скучно. Здесь потерял стекло из очков и в 4-м часу об одном стекле вернулся с соседом домой. Ночь провел прескверно, рвал и икал, и заснул часов в 8 и встал в час дня. Стоила мне вся эта история всего коп. 50, ибо больше капитала и не было.

Дня через два после этого начал я искать квартиру, и скоро, благодаря одному знакомому, обрел сию обитель. Если возьмешь обыкновенный мужской зонтик и повторишь его на полу два с половиной раза, то получишь длину моей кельи; такова же и ширина. Это не мешает ей быть очень чистой, теплой, уютной; вход превосходный, т. е. чистый и без запаха, тишина весь день могильная, хозяйка и прислуга – ласковые, от унив. минут 20, – а главное: цена ей с прислугою 9 рублей.

Благодаря тишине и отсутствию соседа, беседы с которым отнимали немало вечерних часов, занимаюсь много. Окончил три тома Тьерри, прочитал Американские очерки Диккенса и недавно вышедшую биографию его – Плещеева (печаталась в Сев. В. прошлого года). Теперь читаю, вернее – учу «Боярскую думу» Ключевского. Каждую главу читаю 2, даже 3 раза, и делаю обширные выписки. В день прохожу не более 25–30 стр., а всех 510. Пока прочитал 125; работа – наслаждение. Это будет, вероятно, последняя книга по истории, которую я прочитаю до экзаменов. К последним начну готовиться в конце февраля; но и до тех пор не мало работы. Сегодня взял у Троицкого тему для реферата; она гласит: Смысл современного отрицания метафизики у многих европейских ученых. Не думал я теперь связываться с такой необязательной работой, да не вытерпел: уж очень заманчивый предмет. Другие темы были, пожалуй, не менее интересны: 1) Прирождены ли челов. духу так наз. законы мышления? 2) Значение спора о прирожденности некоторых идей чел. ума в теорет. и практ. смысле (особенно в деле веры). 3) Значение слова «позитивизм» в англ. философии.

Представить эту работу думаю не раньше марта месяца. А теперь у меня такой план: в этом году Исаковская премия принадлежит историч. отделению нашего факультета. Премия эта 82 р. 50 к. выдается за лучшее из представленных сочинений; выбор темы предоставлен студенту, срок подачи – апрель. Колеблюсь – писать или не писать, и думаю в субботу спросить у Герье об объеме подобного сочинения. Чтобы заработать 80 руб. нужно 4 месяца бегать по урокам, а тут по крайней мере работа полезная не только в денежном отношении, и приятная.

Итальянским занимаюсь мало, английским – больше; читаю на последнем, по словам моего учителя, уже сносно; выучил несколько стихотворений.

За лекции еще не платил; подал прошение об освобождении, прошение подают обыкновенно в университет и в Общество для пособия нужд. ст.: не там освободят, так здесь. К первому прошению надо приложить свидет. о бедности, ко второму – ничего. Не мало хлопот стоило мне получить у оберполиц. такое свидетельство, а вчера мне возвратили его вместе с прошением: ун. из казенных сумм не освобождает евреев. Теперь надежда на Общество. Жду посещения одного из членов для сообщения нужных сведений: сколько получают, кто родители и т. д. Если не освободят, придется телеграфировать домой за деньгами. Чтобы покончить с унив., скажу еще то, что на место Корша переведен к нам из Казани чех Луньяк, который вчера и читал вступительную лекцию: читал прескверно, но лекция была написана превосходно. Это хорошее приобретение для нашего университета. Корш, как говорят, перевелся в Одессу.

В театре был за это время два раза; в Малом т. видел: Старую сказку Гнедича и Проделки Скапена Мольера. Первая пьеса – неважная, вторая – менее смешна, чем я ожидал. Игра была верх совершенства; у Малороссов видел Назара Стодоля Шевченко. Садовский играл, на мой взгляд, совсем плохо, Заньковецкая недурно, но зато прекрасно играл некто Василенко. Вообще играют неважно; обстановка довольно жалкая; хорошеньких много, и особенно хороша г-жа Манько. Теперь в Малом т. играет Савина, а денег – шиш. Так и не увижу, как не видел на запрошлой неделе Давыдова.

В воскр. и сегодня печатал объявления – и нет ничего. Хотел бы написать еще о многом, есть и стихи, да места, вот, нет.

20[86]

Москва, 3 февр. 1891 г.

Воскресенье, 10 час. веч.

Дорогой брат!

У меня ничего нового. Работы на Исаковскую премию не взял, так как времени осталось слишком мало. В феврале надо начать готовиться к экзамену, а у меня еще на плечах реферат о метафизике, – когда же я могу успеть?

Для этого реферата пока еще ничего не сделал. До нынешнего дня занят был «Боярской думой», чтения которой не хотел прерывать. Сегодня вечером – после двухнедельного штудирования я ее, наконец, окончил и с завтрашнего утра деятельно принимаюсь за метафизику, которую думаю обработать в две недели: с 20-го числа начну готовиться к экзамену. Экзаменов у нас, как теперь достоверно известно 4: 1) латинский яз., 2) греческий яз., 3) русская история (Ключевский) и 4) философия; последний предмет разделяется на две части: логика (Троицкий) и психология (Грот). Всего, выходит, пять предметов. Что придется учить к экзаменам, пока и сам не знаю; напишу, когда узнаю. Больше всего придется поработать по древним яз., которыми я за весь прошлый семестр не занимался и двух часов. Начнутся экзамены, вероятно, сейчас вслед за Пасхой – в начале мая.

Дни мои проходят в совершенном однообразии. Почти все время, пока бодрствую, сижу за книжкою. Все эти две недели, кроме Боярской думы и газет, читал очень мало: за чаем и на сон грядущий прочитывал несколько стихотворений Платена, или Петефи, или Ленау, да в последние дни читал «После Пушкина» – сборник стихотворений, изданный в прошлом году редакцией «Русской Мысли». Несмотря на такую сидячую, далеко не поэтическую жизнь, Муза посещает меня довольно часто, являясь большею частью к вечернему чаю, и приводит мою фантазию в столь игривое настроение, что мне нередко стоит больших усилий прогнать ее (не фантазию, а Музу) за дверь и снова сосредоточить все внимание на строках своей книги. Такую борьбу мне приходится выдерживать всегда в течение всей весны.

Гуляю очень мало, бываю у 2–3 товарищей. В театре не был – с каких пор, не помню. В воскресенье, 27 янв., был на торжественном заседании Психологического общества (предс. Н. Я. Грот). Оно было устроено ввиду исполнения второго трехлетия со времени основания общества и происходило в актовом зале. Надо заметить, что почти все ученые общества в Москве (между прочим и общ. любителей росс. слов.) примыкают к университету, и заседания их всегда происходят в здании университета, а годичные отчеты печатаются в унив. отчете.

Народа на заседании было множество. Читали: Каленов – О взглядах Шиллера на красоту и эстетическое наслаждение; Гольцев – Идеалы и действительность, и Баженов – О пределах внушения. Я слушал только первых двух (от 1 часу дня до начала 4-го); речь Каленова была в высшей степени интересна и хорошо прочитана; Гольцев, говорящий везде и обо всем, говорил не очень содержательно, но речь его, как всегда, была проникнута честной мыслью и теплым чувством. Как всегда, и в эту речь он вплел много стихов, что у него, благодаря необыкновенному умению читать стихи, выходит очень эффектно; надо было послушать, когда он среди речи прочитал эти стихи Пушкина:

Цели нет передо мною,

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Казалось, он плакал, и мне хотелось плакать.

А когда он закончил стихами И. С. Аксакова:

Благо всем, ведущим к свету,

Братьям, с братьев снявшим гнет,

Людям мир, благословенье;

Долгих мук исчезнет след,

Дню вчерашнему забвенье,

Дню грядущему привет!

произошло нечто невиданное и в Москве. Аплодисменты и крики продолжались почти 10 минут. – Собственно речь этого не стоила; она вся очевидно, была, рассчитана на эффект; но можно было аплодировать Гольцеву.

Третьего дня – 1 февраля – соблазнил меня один поляк пойти на польский вечер. Их бывает за зиму три, все в пользу нуждающихся рим. – кат. вероисповедания. Ничего особенно интересного там не было. Если бы я не знал, что это польский вечер, рассматривая все эти лица, и даже прислушиваясь к их речам, я принял бы их за самое космополитическое общество; нельзя было заметить ничего польского. Это меня очень огорчило, так как я пришел увидеть именно польское общество. Любители недурно сыграли 3 одноактные пьесы на польском яз., а после того начались танцы. Я зело скучал (так как и красивых было очень мало) и рвался домой, но мой поляк все удерживал меня, пока – часу в первом – началась мазурка. Тут уж я и сам не хотел уходить. Мазурка эта вознаградила меня за все: я видел настоящих (может быть, и не вполне) поляков и полек. Была одна пара: красивая молодая женщина и немолодой господин, – им все отдали пальму первенства; и как они танцевали! Вот, взяв друг друга за руку, несутся они через залу: она в каком-то упоении, то будто удаляясь от него, то снова грудью приближаясь к нему и встречаясь с ним глазами; он – в экстазе, топая ногами, вскидывая свободную руку; то вдруг, обхватив ее стан рукою, он завертит ее вихрем, – и опять уже несутся они по-прежнему, взявшись за руку, она томно и плавно, будто изнемогая от избытка счастия, он словно в бешеном восторге.

Я никогда раньше не видел этого танца, и тем сильнее было впечатление, которое произвела на меня эта пара. Однородное впечатление испытал я в прошлом году, когда в первый раз видел, как грузин с грузинкой танцевали лезгинку.

21[87]

Москва, 27 февр. 1891 г.

Среда, 11 час. веч.

Дорогой брат!

Уже почти неделю готовлюсь к экзаменам – читаю 25-ую книгу Ливия, которую завтра и кончаю. Всего по классикам придется прочитать около 6 тысяч строк – я выбрал – по латыни 1-ую книгу Посланий Горация и 25-ую книгу Ливия, по-гречески – Филоктета (др. Софокла) и какую-нибудь книгу Фукидида (не наверно). Ливия прочитал без подстрочника, с одним словарем, почему на каждые 100 строк уходило 2 часа; все остальное буду читать с переводом в руках. – Кроме того, придется еще зубрить по грамматике (мне особенно – по греческой). По латыни – хотя я грамматику и забыл, но сохранил какое-то чутье, и на прошлой неделе перевел с одним словарем полстраницы из сборника Ходобая без единой ошибки. Я даже сам удивился.

На прошедшей неделе вывесили у нас проект распределения экзаменов – удобного, но растянутого. Вот оно:

1-го мая – греч. авторы.

10-го – философия.

18-го – лат. авторы.

27-го – рус. история.

Может быть, его еще изменят.

Читал в последнее время мало; в свободные часы занимаюсь англ., итал. и польским.

По англ. беру 3 урока в неделю, по часу; итал. продолжаю слушать в университете, 2 раза в неделю по 2 часа; по-польски научил меня читать мой бывший сосед, и я со словарем почитываю мелкие стихотворения Мицкевича. Этот язык нравится мне все больше и больше.

В театре бываю мало. Видел «Снегурочку» – сказку Островского с прелестной музыкой Чайковского, – в высшей степени поэтическую чудесную пьесу.

В воскресенье (24-го) было открытое заседание Общ. любит. росс. словесности. Билета я не мог достать, пришел и стоял до тех пор, пока впустили. Заседание происходило в актовом зале; на дворе стояло около 200 студентов и посторонних мужчин и дам; дело доходило чуть не до драк. Заседание продолжалось от получаса 2-го до начала 5-го часа. Читали по порядку: г-жа Маклакова, Мачтет и Иванов. Первая читала отрывок из своего романа, который, говорят, появится в мартовской книжке В. Е.[88]

Мачтет читал отрывок из своего рассказа «Личарда», где фигурируют студенты 60-х годов и т. д. Отрывок очень милый и автору хлопали много.

Иванов читал «О романтизме нашего времени». Об этом человеке, которому предстоит, может быть, роль нового Белинского в нашей литературе, я хотел бы рассказать тебе побольше, и именно потому должен отложить свой рассказ до другого письма. Его встретили аплодисментами; он читал об Ибсене, читал тихо и до того невнятно, что, стоя в 10 шагах от него, я едва уловил половину; вполне его слышало, может быть, 10 человек: и тем не менее, когда он окончил, ему в течение нескольких минут аплодировали так сильно, как не хлопали ни одному из первых двух чтецов. Очевидно, аплодисменты эти относились не к референту, а к автору «Отголосков сцены». И. – чел. лет 26–27, года 3 назад окончил ун. и был оставлен по 2 кафедрам: всеобщей истории и всеобщей литературы. Он защищал диссертацию, теперь магистрант, и с будущего года будет читать в ун. Сын крестьянина, живет в скверных мебл. комн., обедает в Норм. ст., зарабатывает огромные деньги. Великий поклонник Ибсена. Кстати об Ибсене. Сегодня мне рассказали об одной карикатуре, появившейся недавно в Ulk’e. Памятник Шиллера перед Schauspielhaus’ом. Шиллер, задрапировавшись плащом на подобие умирающего Цезаря, уже сошел с пьедестала и с ужасом оглядывается на Ибсена, который небрежной поступью и небрежно-одетый, в халате, всходит на пьедестал. По 4 углам памятника, вместо 4 муз, помещены: Psychopathie, Atavismus, Hysterie, Alkogolismus[89].

22[90]

Москва, 23 марта 1891 г.

Суббота, 12 час. ночи.

Открыв твое письмо от 17-го числа и найдя в нем трехрублевку, я не знал, чему более удивляться: твоему ли легкомыслию – как ты не задумался послать деньги в простом письме почти на верную пропажу, или стоической честности почтовых чиновников. Но если на этот раз эксперимент и удался, то не советую тебе проделывать его вторично.

Буду откровенен: при виде кредитного билета у меня от радости, как говорится, «в зобу дыханье сперло», и никогда еще, кажется, я с таким удовольствием не читал твоего письма. Мило, не правда ли? Но, может быть, меня хоть сколько-нибудь извиняет чистота и благородство предметов, на которые эти деньги предназначались. Ты знаешь эти предметы: две итальянские оперы, порванные сапоги и Поссарт. Держа в руках твою трехрублевку, я не мог без улыбки читать твое грозное вступление и отказываюсь отвечать на него: ибо победителей не судят.

Я думаю, самый лучший способ отблагодарить тебя – это во всех подробностях описать тебе те крупные и мелкие удовольствия, которые доставила мне твоя присылка. Твое письмо я получил в 12 ч., как раз тогда, когда одевался, чтобы идти в университет и обедать. Я уже сказал, в какое радужное настроение духа привело оно меня; этой радостью я не замедлил поделиться со своим хорошим приятелем, медиком 2-го курса, грузином, зайдя к нему по дороге. Славный малый, но, как я же, страдающий застарелым и неизлечимым хроническим катаром кармана (впрочем, и желудка тоже). Насладившись досыта контрастической картиной своего могущества и его зависимости, и из чистого сожаления к живой твари оставив ему третью часть своих богатств, я с гордо поднятой головой мимо университета отправился обедать, и с превосходным аппетитом пообедал. В начале четвертого часа я вернулся домой нагруженный, как «Трагик поневоле» в водевиле Чехова. Тут были: 1) два фунта сахара; 2) на гривенник конфет; 3) лимон; 4) на 4 коп. молока; 5) на 5 коп. перьев; 6) полдести бумаги и мн. др. более или менее необходимые в хозяйстве предметы. «Паштенный! отпущай товар: на две копейки хлеба, на грош соли, на копейку луку да на копейку квасу; пытаму мы нынче имянинник». Таковы были первые плоды твоего великодушия. К сожалению, и в тот вечер, и в следующие до нынешнего Поссарт дает пьесы, на которые я решил не ходить: Freund Fritz, Faust, Richard der Dritte[91], etc.

Поэтому, до времени я его оставил и обратился к опере. У нас играют теперь две первоклассные, с небывалым составом артистов, итальянские оперы: в одной (у Корша) – Зембрих, Ферни Джермано, Литвин, Мазини, Котоньи; в другой (у Шелапутина) – Ван-Зандт, Адель Борги, Фигнер, Кашман, Риера и др. У Корша цены невозможные на обыкновенный спектакль – последнее место на галерее, откуда ничего не видно, – 1 руб.; а на «особенные» представления – то же место – 2 р. 10 коп. У Шелапутина все же сравнительно по-божески: стоять позади галереи, откуда недурно видно и слышно – 50 коп. иногда 60. В этом-то театре я и был вчера в первый раз; шла опера Гуно «Ромео и Джульета» с Фигнером и Ван-Зандт. Я провел вечер в раю. Божественная музыка, божественные голоса Фигнера, Ван-Зандт и Риеры, чудная игра Фигнера и Ван– Зандт, ангельский образ последней – «как их передать в обыденных словах?» Никогда, кажется, не испытывал я такого глубокого наслаждения и не был так близок к состоянию полного счастия, хотя бы на одну минуту. За вход в этот рай я заплатил полтинник. Но надо признаться, в этом раю было жарко, как в аду; платье держишь при себе, все время стоишь в галошах, потолок низко навис над головой, народа много… Что делать? Спасибо и за то. Я сегодня же взял билет на понедельник, когда идет «Фауст» с Ван-Зандт, Фигнером, Кашманом и Танцини. Билет на тот же чердак – 60 коп.

После всего этого (между прочим, уплатил за «Царя Колокола») осталось у меня семь гривен, и до получки денег (около 15 апреля) я думаю задолжать только 3 рубля, а ожидал задолжать гораздо больше. Это меня не смущает; в марте я получил только 28 руб. – это раз, потом на этот месяц (15 марта – 15 апреля) приходятся эти оперы и Поссарт; в следующем же месяце получу, вероятно, 30 руб., и в театр буду ходить гораздо реже. Я очень рад, что урвал в прошлом месяце 5 рублей и вы купил кое-какие вещи; теперь у меня в залоге еще на 6 руб., за которые на днях заплатил одних процентов (с октября) 98 коп.

Занимаюсь умеренно – часов 6–8 в день, преимущественно русской историей, к экзамену. Читаю довольно много, прочитал в последнее время: Флобера – Госпожу Бовари, Шатобриана – Последний из Абенсерражей, Ж. Зандт – Консуэло, Сервантеса – Девять интермеццо, Kleist’a – Der zerbrochene Krug[92]. Погода большей частью скверная, осенняя.

23[93]

Москва, 13 апреля 91 г.

Суббота, 10 час. веч.

Вы, должно быть, читали новое распоряжение о постепенном выселении из Москвы всех евреев-ремесленников. Вы легко представите себе, какое впечатление произвело здесь это распоряжение. 8–9 тысяч семейств обречены на голодную смерть.

Постепенное выселение – это значит, что ремесленник должен выехать тогда, когда окончится срок его паспорта, будь это хотя 1 мая. Уже вчера можно было видеть на улице еврея в сопровождении 2 полицейских; у него должно быть паспорт истек третьего дня. Тот господин, с сыном которого я занимаюсь, теряет полсостояния благодаря этому распоряжению.

Исполняю Ваше желание и присылаю Вам несколько стихотворений, большей частью переведенных мною с немецкого. А затем крепко целую Вас и остаюсь весь Ваш М.Т. Дедушке сердечный поклон.

1.

Плачет дитя в колыбели,

Песенку няня поет;

Скоро умолкнет ребенок,

Тихо и сладко уснет.

Тяжкое горе таится

В думах моих и мечтах,

И убаюкать хочу я

Песнею горе и страх.

2.

По поляне вдоль катится

Светлый ручеек,

По щеке твоей струится

Светлых слез поток.

Пусть ручей струится дале:

Где течет ручей,

Там пурпуровые розы

Расцветут пышней.

Но не падай ты на щеки,

Горьких слез роса:

Блекнут розы на ланитах,

Где течет слеза.

3. На Дунае

Широкую грудь и бездонное лоно потока

И судна, и бури взрывают и режут глубоко.

И так глубоки эти раны на влажном просторе,

Как нежного сердца не ранит и тяжкое горе.

Но буря умчалась, судно охватили туманы,

И снова закрылись глубоко зиявшие раны.

Лишь вы никогда, никогда не закроетесь снова

Незримые раны печального сердца людского.

24[94]

Москва, 8 окт. 1891 г,

Вторник, 12 час. ночи.

Дорогой брат! Твое письмо от 3-го я получил, но до сих пор не имел времени ответить.

У меня мало нового. Работаю с утра до полуночи – точно перед экзаменами. Семинарии, т. е. практические занятия, бывшие до сих пор необязательными, с этого семестра обязательны: до конца курса в каждом семестре мы будем иметь другой семинарий. В настоящем семестре семинарий наш у Герье по всеобщей истории (т. е. по истории зап. – евр. государств в средние и новые века). Нас человек двадцать (на историческом отделении 3-го курса, есть еще 3-го курса отделения словесное и классическое, чел. 12 и 7); Герье разделил нас на две группы – на знающих нем. и франц. и на незнающих. Я принадлежу, конечно, к 1-ой группе. Семинарий для нашей группы – по истории английской и французской революции, для второй группы – по истории пап. В этом семестре я должен представить 4 реферата: 2 по истории первой английской революции (1640—49 гг.) и 2 по истории франц. революции. Один реферат мы представили в последнюю субботу. Там рассуждали об этой теме, поднимали вопросы, по которым все должны были сказать свое мнение и т. д.; все это довольно интересно, но мало полезно. Вообще Герье далеко не умеет так хорошо вести семинарий, как Виноградов (по истории Греции и началу Средних веков будет вести наш семинарий в следующем семестре). К этой субботе, 12-го, каждый получил реферат другого студента и должен представить о нем рецензию. Мне достался огромный реферат одного очень самонадеянного, умного, нахального, любящего спорить, но мало знающего господина. Сам он, по недостатку сведений, утверждает все огулом, в общих трескучих фразах; а спорить с ним нельзя иначе, как с выписками в руках, иначе его не переспорить. Поэтому рецензия отнимает у меня довольно много времени. Между тем уже ждет новая работа: 2-ой реферат по истории англ. революции надо представить 26-го числа. Опять и на этот раз придется прочитать страниц 500. Словом, работы по горло – работы в высшей степени интересной и привлекательной; но здоровье необходимо должно потерпеть. Вот уже две недели, как я ложусь после часа, обыкновенно в 2, тогда как встаю не позже половины 8-го. Впрочем, я не ропщу: я нахожу в работе такое наслаждение, я так поглощен процессом проникновения в глубь истории, что не замечаю, как летит время. Я чувствую, что с каждым днем мысль моя становится глубже, что во мне как будто растет нечто новое: и это чувствую не я один – об этом говорили мне и некоторые из товарищей. А какое наслаждение вчитываться в Ранке, в Маколея – и сравнивать их; Герье рекомендовал одного Гизо, но я, кроме того, пользуюсь – и даже в большей мере, Историей Англии Маколея, Geschichte Englands im 17. Jahrh. Ranke[95](целых 4 тома, не легких для чтения, но доставляющих тем большее наслаждение, когда доберешься до основной мысли), наконец, Историей реформации Гейссера.

Понятно, что при таких занятиях я не хожу никуда. В университете бываю ежедневно на час, на два, гулять не гуляю, ни в театр, ни к товарищам не хожу. После того, как тотчас по приезде видел у Корша «Ученых барынь» – больше в театре не был. 1-го числа, во вторник, был на франц. выставке, снова все осмотрел и простился с нею: она закрылась третьего дня, 6-го. По той же причине ничего постороннего не читаю. Газеты не получаю, а читаю в библиотеке, где абонировался, чтобы достать Гизо, – всего 25 коп. в месяц.

25[96]

Москва, 21 окт. 1891 г.,

Понедел. 5 час.

Дорогие мои!

Могу ли передать Вам ту радость, с которою я нынче, в 11 час. утра, бежал из университета на телеграф сообщить Вам и Буме о стипендии? Она явилась сюрпризом не только для Вас, но и для меня. Я буду получать до окончания курса 285 руб. ежегодно; 5 ноября мне выдадут первую часть – за 5 месяцев, т. е. около 120 руб. Самое большое преимущество этой стипендии то, что она не казенная, а частная; в университете есть стипендии казенные (которых евреям не дают) и частные: за казенную стипендию (в 300 руб.) надо по окончании курса отслуживать учителем, где прикажут, по полтора года за каждый год стипендии; Вы понимаете, что это не очень приятно. Частная же стипендия решительно ни к чему не обязывает. Мне дали стипендию имени князя Воронцова.

Признаться, я все лето очень мало надеялся на получение стипендии. Прошение я подал еще в конце июля, перед отъездом домой, и приложил к нему свидетельство об имущественном состоянии, выданное мне исправником Московского уезда – потому что я тогда жил в уезде (в Люблине). Между тем такое свидетельство совершенно недостаточно: я должен был представить свидетельство от кишиневской полиции, где было бы подробно указано занятие отца, число членов семьи и т. д. Но так как это для меня было невозможно, то я предоставил все дело на волю божию – дадут – хорошо, не дадут делать нечего. Это, во-первых. Во-вторых, я, как вам, может быть, известно, еврей; а на весь университет имеются всего 4 еврейских стипендии, которые, конечно, всегда заняты. Стипендий для христиан есть очень много – для таких стипендий университет имеет больше миллиона рублей – все частные пожертвования; Вы, вероятно, знаете, что стипендии выдаются как проценты с пожертвованных сумм. Чтобы существовали смешанные стипендии, т. е. без различия вероисповедания, – этого я не знал. Поэтому у меня было очень мало шансов получить стипендию. Совет о стипендиях имел быть еще в сентябре, но по различным причинам все откладывался и состоялся в конце прошлой недели. В субботу у меня были лекции до ½ 4-го. Выходя с лекции, я узнал, что совет уже был, и можно узнать о его результатах. Но канцелярия открыта только до 2-х часов; мне было очень досадно, что придется ждать два дня. Но я очень скоро успокоился, потому что надежда у меня была маленькая. Однако, я сегодня пошел в университет пораньше, в половине 11-го; Вы без труда представите себе мое изумление, когда я увидел в ведомости слова: Гершензону 5-го сем. Воронцовская 285 руб. Я до сих пор не могу понять, как это мне, еврею, дали нееврейскую стипендию. Может быть, потому, что еврей на филол. факультете такое редкое явление, а, может быть, ради хороших отметок. Как бы то ни было, подарок оказался неожиданным и тем более приятным. Ведь это за два года составит 570 руб.

26[97]

Москва, 29 окт. 1891 г.

Вторник, 10 ч. веч.

Дорогой брат!

Сегодня днем опять много времени отняло постороннее обстоятельство – ходил слушать защиту диссертации на степень доктора философии нашим прив. – доцентом Лопатиным. Заглавие диссертации: «Закон причинной связи, как основа умозрительного знания действительности». Я в первый раз был на диспуте, меня интересовала больше его внешняя сторона. Из унив. вернулся в 6 час., потом пришел Гольденвейзер и оставался до сих пор. А теперь я утомлен: напишу письмо и лягу спать, а завтра с 8 до 2 буду сидеть и строчить, и потом с 5 до тех пор, пока окончу. Твое письмо от 25-го я получил только сегодня. Оно очень подробно, за это спасибо. Отвечу на все вопросы вкратце. С Бадридзе мы настоящие друзья, но он живет подле клиник, целый день занят в клинике, так что я не видел его уже больше месяца. Я был раз, собираюсь после субботы зайти снова. О «Госпоже Бовари» я писал тебе в прошлом году, кажется, в марте. Я был в восторге от этого романа. Шарль – лучшее лицо в нем – до сих пор стоит предо мной, как живой. А сама г-жа Бовари? – Это поэма, а не роман. Один из переводов «Г-жи Б.» издан с приложением описания процесса, которому был подвергнут Флобер за безнравственность своего романа. Этот ли перевод у тебя? – Газеты не получаю, а читаю в библиотеке, где абонирован. «Нуму Руместана» видел даже два раза, в запрошлом и прошлом году – оба с теми же исполнителями. Н. Рум. – лучшая роль Петипа, он в ней неподражаем. А кто играл у вас свояченицу Нумы, чахоточную молодую девушку? У нас ее играла г-жа Велизарий, самая женственная и миловидная из женщин. Для нее я и ходил во второй раз смотреть Нуму. – «Майорша» мне понравилась; я видел ее с Глебовой в главной роли. Там есть одна превосходно задуманная сцена – чаепитие на открытом воздухе.

Обедаю все там же, в Нормальной столовой, а в оперу ходить нет времени. На прошлой неделе был в Большом театре на «Онегине». Опера мне очень понравилась; если бы ты видел, как играли — Хохлов Онегина, Дейша-Сионицкая Татьяну, ты забыл бы и о музыке. Это были именно пушкинские Онегин и Татьяна. В четверг идет 1-й раз «Пиковая дама» с Медведевым, дирижирует Чайковский. Теперь у меня нет времени, но Чайк. будет дирижировать, вероятно, раза три – четыре, т. ч. я еще надеюсь его видеть. У нас с начала октября нововведение: Малый и Большой театры стали присылать в университет – первый до 30, второй до 70 билетов в 35 коп., платных, конечно; они раздаются по жребию, надо за 2 дня записываться. Это очень удобно – прежде билеты в 35 коп. были только у барышников, которым приходилось платить за них по 70–90 коп. Только надо иметь счастье, чтобы выпал жребий; желающих всего 150–200 чел. Манчо и сожитель его были у меня на днях, просидели весь вечер. Я буду у них вечером в субботу, 2-го числа. 3-го студенч. концерт в пользу голодающих. – Жаль, что ты не можешь читать Моск. Вед.; реферат Соловьёва поднял бурю в Москве; М. Вед. ежедневно полны всякой чепухи о нем, ежедневно есть письмо в редакцию или Соловьёва, или Грота. Сегодня, на диспуте был и Соловьёв. Тут же я впервые видел его сестер – дочерей историка. Когда, после прений, Троицкий – декан – объявил решение факультета о признании диспутанта доктором философии, Соловьёв первый бросился к кафедре, обнял Лопатина и трижды горячо поцеловался с ним. Такой обычай: в присутствии многочисленной публики все присутствовавшие профессора и доценты поочередно подходили к Лопатину, обнимали и целовали его, – а он был бледен и изнемогал от трехчасовых прений. Это было очень трогательно: этим целованием они как бы выражали, что с этой минуты он член их семьи, брат им. Когда-то и мы с тобою… а? Ничего, ничего молчание.

27[98]

Москва, 20 ноября 1891 г.

Среда, 10 ч. у.

Дорогой брат! Только что получил твое письмо от 16-го (как почти все твои последние письма, оно вышло из Киева через два дня – 18-го). Не откладывая в долгий ящик, отвечаю сейчас. Теперь 10 ч.; до 11 буду писать письмо, потом пойду в Публ. Библ., оттуда в 2 часа к француженке, потом обедать, а дома буду назад, вероятно, в 5-м часу Тогда стану пить чай и перечитывать Die Cameliendame Дюма – потому что сегодня вечером – знай это и завидуй – я буду смотреть Элеонору Дузе в роли Маргариты Готье. Дузе была здесь в мае, в тяжкое время экзаменов. Тогда критик Иванов совсем обезумел от восторга; то же было и в Петербурге с Сувориным.

Так как уже речь идет о театре, то скажу еще, что 15-го был в опере и слышал «Пиковую даму». Опера мне понравилась, но Онегин, кажется, лучше и «независимее». Пастушка в Интермедии у нас была идеальная, Лиза – божественная; вообще все роли обставлены отлично… кроме Медведева. Он мне вовсе не нравится; в игре он слишком искусственный, да и голос его не ахти какой. У вас, должно быть, не с кем было его сравнивать, он и был наилучший; а поставь его рядом с Хохловым, с Корсовым, с Преображенским, и он окажется хуже их всех. Лучше всего вышла у него ария в сцене со старухой: Если вы когда-нибудь знали чувство любви… Сцену с призраком он ведет отвратительно; за хохот при словах: Тройка, семерка, туз – его следовало бы высечь. – Помнишь ли ты романс Томского о проигрыше молодой графини (в первом действии), как она вышла из беды: но какою ценой! – этот романс прелесть! Его основной мотив все время преследует Германа, в самые сильные минуты он слышится в оркестре, как будто вынырнул в памяти. А романс Гретри, который поет старуха? А дуэт в комнате Лизы? А хор приживалок: Благодетельница наша, как изволили гулять? А сцена на Канавке? Медведев очень удачно гримируется Наполеоном (об этом говорит и Пушкин). Ему очень сильно шикали; хотя много и аплодировали и даже лавровый венок поднесли. Был еще в воскресенье на Средне-Азиатской выставке, которая в понедельник закрылась. Студентам вход бесплатный. Для меня интересного было мало, но все было так красиво: ситцы, шелки, атласы, ковры и пр., все ласкало глаз. Витрины были устроены с отличным вкусом. Все было ярко, но очень красиво, и было очень приятно бродить по залам. Играла музыка, народа было много и много хорошеньких.

Я здоров и занимаюсь; впрочем, в последние 3–4 дня занятия были неважные, больше времени уходило в бегании по библиотекам. Ах, эта проклятая Москва! Пока книгу достанешь – полдня потеряешь. Придешь в Унив. Библ., простоишь два часа и книги, конечно, не получишь. Пойдешь в Публ. Библ., закажешь книгу, через 3 часа придешь, а книга или еще не принесена, или принесен третий том вместо второго, или вместо 3-х книг принесены две – требований, мол, было много. Смешно сказать: Унив. Библ. уже 10 лет не получает ни одной новой книги, кроме журналов; средств нет; это я говорю со слов библиотекаря. Из изданий этих 10 лет есть лишь то, что принесено в дар различными лицами. Попросишь перевод Тацита, разумеется, модестовский или по крайней мере клевановский, – тебе дадут издание 13-го года, и прочее в том же роде. Журналы студентам не выдаются – ты думаешь новые? – нет, все, хотя бы 30-х или 50-х годов, хотя бы специальные. А служители – господи боже – где только набрали такой штат ослов? Напиши имя автора через е вместо ае или через eau вместо eaux на конце, и книги, конечно, не окажется. Надо видеть, как они книгу ищут на полке: медленно, методически, глубокомысленно. Каждый раз, когда мне нужна книга, я с завистью вспоминаю о Королевской библиотеке в Берлине.

В последнюю неделю я занимался больше всего крестовыми походами; эта область истории, очень мало разработанная, интересует меня чрезвычайно и очень давно: если припомнишь, я еще в Кишиневе, лет 10 назад, читал Мишо, которого мне давала жена толстого Вейнберга (они тогда жили у нас во флигеле). Я прочитал несколько исследований о первом походе (по-немецки; наша историч. литература совсем не занималась крестовыми походами; только час тому назад я узнал из газеты, что существует очерк Грановского о крестовых походах; это была, вероятно, публичная лекция; она будет напечатана в Сборнике для голодающих, который выйдет в декабре); очень сожалею, что другие работы отвлекают меня от этого предмета. Прошедшую неделю я хотел посвятить реферату по русской истории; но, увы! достав Историю Крест. пох. Kugler’a (из Allgemeine Geschichte Onken’a), я не мог устоять против соблазна и запоем прочитал первый том – Geschichte des ersten Kreuzzuges. Это очень печально, потому что, если Ключевский не разрешит нам подавать рефераты по рус. ист. после Рождества, то я принужден буду здесь сидеть лишнюю неделю. Ближайшие дни до 30-го числа уйдут на работу по Archives parlem., о которой писал тебе в последнем письме.

Оставляю письмо, чтобы идти в библиотеку, где меня ждет Taine – Les origines de la France contemporaine (ист. франц. революции). Письмо окончу после обеда или после театра.

Да, я кончаю его после театра, и хотя между тем временем, когда я написал последние слова, и настоящей минутой прошло всего 12 часов, кажется, я пережил годы. Я не в силах передать впечатление, которое производит игра Дузе. Тоска сжимала сердце, хотелось плакать. Но я должен сказать одно: es ist überspannt[99] (не подберу русского слова). Она воплощает не тип женщины, а только трагический элемент этого типа, усиленный в десять раз. Таких женщин нет, но в каждой женщине этот элемент присутствует. Есть он и в Маргарите Готье, может быть, в большей степени, чем у других женщин, но он только одна сторона ее существа; у Дузе же он наполняет весь образ Маргариты, так что настоящей Маргариты мы не видим, а видим только гениальное воплощение всего, что есть трагического в женском существе.

Ее игра переходит за грань сценического искусства и становится жизнью. Она плакала истинными слезами. Кто передаст впечатление, которое производит вид ее чудных глаз, наполненных слезами? Она совсем не хороша собой, но перед ее улыбкой, перед звуком ее небесного голоса Ромео забыл бы свою любовь к Джульете, Отелло свою ревность. Она закидывает голову назад и говорит о своей любви с такой жгучей страстью, так безумны ее ласки, что сердце обливается кровью. Когда после таких моментов она выходит на бешеные вызовы, лицо ее страдальческое, и она что-то шепчет, кивая головой. Ни один мужчина, способный чувствовать, не может уйти из театра, не влюбленный в эту женщину и без чувства смутной, щемящей тоски. Я говорю тебе – это ужасно. Чувству не на чем отдохнуть, потому что даже ее радость мучительна, ее счастье полно трагизма. Я видел, как многие плакали, и я сам страдал ужасно.

Я не окончил письма вчера, потому что было поздно. Теперь четверг, 10 час. веч. Дорого мне обошлась Дузе. Сегодня я не прочитал и 20 страниц – я был в каком-то чаду; если бы я мог плакать, мне стало бы легче. Все отступило перед этим образом, все опостылело, житейские мелочи казались ненужными и раздражали меня. Слава богу, теперь я немного успокоился. Во время чая я заставил себя читать, потом почтальон принес каталог Бортневского, и я его часа два просматривал. Потом – ты будешь смеяться, если я скажу тебе, что сделал потом: я пошел к хозяйке и попросил ее сыграть Trauermarsch[100] Мендельсона. Я весь день был в таком состоянии, как будто вчера похоронил свою возлюбленную; я знал, что Trauermarsch примирит и успокоит меня, и не ошибся. Я конечно, не удержусь, чтобы не пойти на спектакли Дузе еще и еще раз, но дай Бог, чтобы подобное со мной не повторилось. Повторяю тебе, она плакала на самом деле: слезы текли по щекам. Мне кажется, что человек, вчера видевший Дузе, сегодня не способен ни на какую подлость: ему было бы стыдно перед ней, перед этим «невыразимо-женственным» образом (слова Иванова), который невидимо присутствует в его душе.

Я здоров и с завтрашнего дня непременно засяду за работу. Каталог сегодня вечером получил; большое спасибо за хлопоты. У нас профессора читают лекции в пользу голодающих (собираются, кажется, и у вас?). У Корша Потоцкая в свой бенефис поставила «Нору»; игру ее очень хвалят, но я не пойду: Дузе тоже играет Нору – кажется, резон.

28[101]

Москва, 28-го февраля 1892 г.

Пятн., 9 час. веч.

Дорогой брат! Как только я написал эту строку: Москва и т. п., я подумал, что обычай, который заставил меня ее написать, не имеет никакого смысла, по крайней мере в наших письмах. В деловом письме она, пожалуй, уместна; в таком же письме, какое я пишу обыкновенно, т. е. где я рассказываю не только о своих внешних делах, но и о своем настроении, она и не нужна, и недостаточна. Не нужна потому, что ты, получив письмо, хорошо знаешь, где и в какой день оно написано, а недостаточна потому, что эта фраза ничего не скажет твоему уму, не послужит к объяснению содержания или тона моего письма. Я думаю, что единственная необходимая строка во главе моего письма была бы та, которая заключала бы в себе название книги, которую я отодвинул от себя для того, чтобы писать письмо, и название пьесы, которую во время моего писания играет моя хозяйка (потому что письма я пишу вечером, когда она обыкновенно играет). В таком случае вместо слов: Москва, 28 февраля 1892 г., пятница, 9 час. веч., я должен написать: Карлейль «Герои», и Соната Бетховена, посвященная Крейцеру. Я и всегда должен был бы придерживаться такого обыкновения, потому что – при бедности внешней жизни – чтение и музыка одни только дают направление моим мыслям и чувствам; в особенности же я должен это сделать сегодня, когда пишу под впечатлением лучшей музыкальной пьесы, которую когда-либо слышал, и лучшей книги, которую когда-либо читал. Да, самой лучшей книги, по крайней мере для меня; именно такой книги, которая мне была нужна теперь и которая будет моим Евангелием, моей доброй вестью. Каждая книга на каждого из нас влияет тем сильнее, чем больше опорных точек она находит в запасе наших собственных мыслей. Всыпь кислоту в стакан с водою; потом сыпь сверху муку, соль или какой-нибудь другой порошок – он не произведет никакого действия; но всыпь соду – и ты получишь шипучий напиток. Неслыханно и странно, но эта книга была для меня откровением; не все, но важнейшие вопросы, мучившие меня особенно, в последнее время, она раз решила, она была содою для кислоты. Нет, не разрешила; она сделала гораздо больше. Я готов заплакать от благодарности к этому угрюмому шотландцу за то, что из состояния вопроса он толкнул меня на путь решения и указал верную дорогу. Я сам давно задал себе вопрос – в этом я вижу предмет гордости и залог дальнейшего развития. Но вопрос это – нечто пассивное, кроме минуты своего рождения. Эта книга указала мне путь решения, привела мою мысль в деятельное состояние, и она решит вопрос, насколько в ее силах. Никакое состояние не может быть тягостнее, мучительнее того, когда в уме родился вопрос, от которого, ты чувствуешь, зависит твоя жизнь и смерть, и когда мысль не знает, как подступить к нему, и он один царит над духом, как раскаленное солнце над песками пустыни. В таком состоянии я был до сих пор.

Сегодня, еще больше, чем прежде, я сожалею о пропавшем недавно письме. Из него ты узнал бы о том, какого рода это был вопрос, и мне не было бы надобности теперь об этом говорить, – об этом трудно говорить. Впрочем, ты, может быть, не забыл нашего разговора этой зимою, когда мы ходили по улицам, и тогда ты знаешь главное. А главное вот что: я знал, что назначение человека – жить, т. е. действовать, что действие есть главное, а все остальное, т. е. мысль и проч., есть только вспомогательное орудие – во всяком случае второстепенное. Жить, т. е. действовать, мне казалось невозможным без твердого миросозерцания, потому что деятельность состоит в творчестве и выборе; а творить можно только с ясным сознанием цели и средств (в сущности, это тот же выбор), выбирать можно только при ясном сознании, что хорошо и что дурно. Жить, как живут почти все, т. е. беспринципно или что то же: без веры, я не считаю возможным, потому что такая жизнь есть вечная нерешительность, вечное колебание; напротив, твердое миросозерцание раз навсегда определяет не только всю деятельность, но каждый отдельный шаг. Кроме того, жизнь без веры я считаю самым тяжким преступлением против природы и природы человека…

(Конец письма утерян).

29

Москва, 20-го октября 1892 г.,

вторн., 4 ч. д.

Дорогие мои! Пишу Вам в каком-то тумане, едва связывая свои мысли, едва подбирая слова. То, что тяжелым камнем лежало на моем сердце, – того больше нет. Я рад, что могу Вас обрадовать, и не меньше рад тому, что могу Вам доказать, что не по капризу пошел на филологический факультет. Коротко, но важно говоря – моя будущность решена.

Я только что вернулся от проф. Виноградова, которого случайно встретил в университете; я шел с ним от университета до его квартиры, вошел и сидел с ним. Было бы долго передавать все его слова. Он сказал, что очень хотел бы оставить меня при университете, но это совершенно невозможно, потому что на этот случай есть особое распоряжение; но он сделает все возможное, чтобы я мог спокойно заниматься. Он предложил мне следующее: в этом году я не держу экзаменов, а пишу сочинение на золотую медаль (которую он же будет присуждать); этот год я существую отчасти на свою стипендию, которая с 1 января опять будет в 250 руб., отчасти на сторонние заработки, которые он по мере возможности будет мне доставлять. А, начиная с будущего года, я буду жить 1) на стипендию в 300 руб., которую он берется мне выхлопотать, 2) на жалованье в 25 руб. за работу секретаря у него самого (два часа ежедневно, кроме праздников); это место я получаю с сентября месяца. В будущем же году буду сдавать и экзамены. Медаль нужна для того, чтобы иметь основание требовать для меня стипендию по выходе из университета на два или три года. В перспективе – командировка за границу. Нравится ли Вам это, довольны ли Вы? Нечего говорить, как я-то рад, но над вопросом о медали я еще подумаю. Мне было бы очень выгодно писать на медаль, потому что я был бы почти уверен в ней, но, занимаясь самостоятельно, чем хочу, я могу успеть больше. Об этом еще надо подумать; я попрошу его узнать, не дадут ли мне этой стипендии без медали, просто в виде поощрения или за заслуги на факультете, а то, если будет другой заработок, то можно и без стипендии обойтись.

Он рассказал мне подробно, как было дело с уменьшением стипендии. Оказывается, что он знает обо мне такие подробности, что я и не предполагал (т. е. относительно моего прошлого). Он первый, прервав другой разговор, завел речь об оставлении при университете, и сказал: «Если бы не было распоряжения – не оставлять при университете нехристиан, а дело было только в сопротивлении факультетского совета, то я не остановился бы даже перед демонстрацией и добился бы своего». Он был настолько умен, что ни одним словом не намекнул о переходе в христианство. Сегодня он дал мне для перевода с французского статью (небольшую), за которую я получу руб. 10–12.

Буду ли держать на медаль, или нет – одно верно, что экзамены буду держать в будущем году; теперь мне спешить нечего. Еще потому не хотелось бы писать на медаль, что это заставило бы меня все лето прожить здесь, что было бы и неудобно, и неприятно.

30[102]

Москва, 4 ноября 1892 г.,

среда 1 ч. н.

Дорогой брат!

Теперь могу сообщить тебе еще кое-что новое. До субботы я дьявольски работал над рефератом, в субботу подал его Виноградову, а в понедельник был семинарий по моей теме. Виноградов назвал мою работу «очень хорошею», «в некоторых частях прямо замечательною», «образцовою». Сказал, что я избрал правильный метод и хороший план; сказал еще: «я в этой работе ценю особенно то, что она написана совершенно самостоятельно, не обращая внимания на то, что я до сих пор говорил и писал об этом предмете; но должен наперед сказать, что со многими выводами не могу согласиться, и, надеюсь, референт не будет на меня в претензии, если я против его доводов буду выставлять свои». А я сидел рядом с ним (как референт) и слушал, опустив глаза на раскрытую передо мною книгу, и точно замер. Вчера вечером я отнес ему перевод статьи, которую он мне дал (я писал тебе). Он снова подтвердил, что находит мою работу отличною: «к сожалению, сказал он, я не могу согласиться с вашими выводами, иначе я напечатал бы ее; она того стоит». Советовал мне обратить внимание на стиль, потому что у меня будто бы язык иностранца. Это объясняется просто спешностью работы и тем обстоятельством, что я три недели читал исключительно по нем., франц. и гречески. А доля истины, может быть, есть.

Завтра я должен быть у него вечером; у него есть какая-то работа для меня.

Удача реферата и отзывы о нем Виноградова доставили мне большое удовлетворение. Эти два дня – от подачи работы до семинария, – т. е. от субботы до понедельника, я страшно волновался; я просто не находил себе места. Две недели назад, когда он сказал, что оставит меня при себе, я откровенно выразил ему свое удивление, откуда он меня знает? На это он, между прочим, ответил: да ведь я знаю, что вы можете дать. Тогда я сказал, что это он узнает вполне после прочтения моего реферата; «конечно, сказал он, я резервирую свое мнение». Теперь тебе понятна причина моего волнения.

Твое открытое письмо сегодня получил; завтра утром вышлю Клауса. Не писал – до субботы – за недостатком времени, в воскресенье – потому что был в ожидании, а до нынешнего дня – потому что завертелся: то у меня кто-нибудь, то ухожу, то занимаюсь. Ты не пишешь, привил ли себе оспу; также – доволен ли квартирою, как проводишь время и проч.

Дорогой брат! Дописываю письмо в четверг, в 7 час. веч. Вчера было очень поздно, и я лег спать. Весь вечер, до 12 час, я провел у одного молодого человека, окончившего университет два года назад и оставленного при университете министерским стипендиатом. Он тоже бывает у Виноградова, но я был знаком с ним и раньше. Он уже год как занимается Αθηναίων πολιτεία; в октябрьской книжке Ж. М. Н. П. начала печататься его статья об авторе ее – статью отвозил в Петербург сам Виноградов, а скоро выйдет из печати его объемистое исследование об источниках “А. π., издаваемое на счет университета. Несмотря на свою молодость, он уже теперь – один из самых талантливых русских ученых. Его имя – Мих. Мих. Покровский. Вчера я был у него в третий раз; каждый раз прихожу к нему в 8–9 и ухожу в 12. Часы, которые провожу у него, принадлежат к счастливейшим в моей жизни; его глубокие знания, живой и светлый ум, недюжинное остроумие делают беседу с ним очаровательною. Один вечер проведенный с ним, обогащает меня более, чем год университетских лекций. Он дает мне драгоценные советы и рукописи своей ненапечатанной еще работы. Уходя от него, я обретаюсь всегда, если можно так сказать, в научном вдохновении или просто в вдохновении, если ты вспомнишь то, что я писал тебе когда-то о вдохновении идеею. Живет он от меня на расстоянии полутора часа ходьбы, но вчера – вот какова сила вдохновения! – выйдя от него, я взял извозчика, невзирая на то, что денежный капитал мой измеряется не рублями, а копейками.

Итак, вот почему я не окончил вчера письма; притом я хотел сообщить тебе уже заодно о работе, которую Виноградов хотел мне сегодня дать. Полчаса назад я вернулся от него. Он приготовил мне неожиданный сюрприз. Дело в том, что, окончив реферат по 'θ. πολ. я имел в виду взяться за сочинение для зачета шести семестров – то самое, которым занимался летом: об английской революции. Оно мне уже давно, по правде сказать, надоело: я знаю события чуть не каждого дня, да и вообще предмет отлично знаю, так как в прошлом году на ту же тему писал рефераты. Оказывается, что Виноградов на днях сказал Герье, что я подал ему отличную работу, и он считает возможным, на основании этой работы, зачесть мне шесть семестров. Герье, которому одному принадлежало это право, изъявил свое согласие – и теперь я свободен для более интересных работ. Неправда ли, это очень любезно?

Сегодня же решился другой важный вопрос: я начинаю работу на медаль. Если экзамены (как ходят слухи) будут осенью, то я успею и сочинение написать, и экзамены держать, если весною, то отложу их на год. Тема – не Виноградова, но по его предмету, так что сочинение будут читать оба профессора. Ты понимаешь, что недурно писать сочинение на медаль по совету самого профессора, и когда он объясняет план и метод (он это сделал сегодня). Тема следующая: «Об отношении цитат из Аристотелевой Αθηναίων πολιτεία в биографиях Плутарха к показаниям изданного Британским Музеем под этим заглавием трактата». Некоторые ученые утверждают, что трактат, дошедший до нас без заглавия, вовсе не есть знаменитая в древности Αθηναίων πολιτεία Аристотеля, а какое-то другое сочинение; сопоставляя ссылки, которые делает Плутарх на Аристотелеву Αθηναίων πολιτεια с изданным теперь трактатом, нужно доказать, что это именно и есть сочинение Аристотеля. Трудность состоит в том, что Плутарх редко называет Аристотеля и еще реже цитирует его буквально, а большею частью, взяв у него несколько слов или строк, передает их своими словами.

Работа будет трудная и интересная. Главное, что она даст мне твердый метод для критики текстов, что самое важное для историка. Я и Виноградову сказал, что это соображение больше всего побуждает меня принять его совет, но что я никогда не посвящу себя греческой истории. Если работа будет хороша, я почти могу быть уверен, что она будет напечатана.

Он принимает во мне, как видно, большое участие; на днях он говорил с деканом о моей стипендии, и декан сказал, что мне, вероятно, нельзя будет выдать прошлогодней стипендии – в силу весеннего указа о стипендиях для не-христиан. Ввиду этого Виноградов как бы снимает с меня заботу о моем материальном положении и берет ее на себя. Он опять подтвердил, что с осени рассчитывает на меня, как на своего секретаря, а пока тоже не оставит меня без работы. Ближайшие три дня, т. е. завтра, в субботу и воскресенье – я буду вечером работать у него – он будет диктовать какую-то статью.

Вот как обстоят дела: все это нахлынуло так неожиданно, что я еще не совсем опомнился. Обо всем происходящем я почти никому не рассказываю; просто боюсь, как бы не подумал кто-нибудь, что все это делается по моим просьбам, что я заискиваю в Виноградове. Между тем – видит Бог – все делается без моего участия. Сегодня, слушая его, я ни разу даже не благодарил его за участие, которое он во мне принимает, и только при прощании, пожимая его руку, прошептал едва слышное: «благодарю вас». Если не другие, то ты мне поверишь, что теперь, сидя у себя за столом, со стаканом чая, я чувствую себя гораздо лучше, чем час тому назад, когда сидел у него в кабинете и слушал его комплименты и слова участия. Он – очень симпатичный человек, очень простой и деликатный, но комплименты – от кого бы то ни было – заставляют меня краснеть, а признаки участия обязывают к благодарности. Свобода мне дороже всего в мире; я с подозрением слушаю его лестные слова, опасаясь, что они похищают мою свободу; поэтому, когда он дает мне какой-нибудь совет, я – может быть, иногда даже с излишней горячностью – привожу свои доводы. Я ревную свою свободу.

31[103]

Москва, 20 декабря 1892 г.

Воскрес., веч.

Дорогие родители!

По недостатку времени пишу Вам немного. Самое важное, что я имею Вам сообщить, есть то, что я твердо решил держать экзамены в этом году, а сочинение на медаль писать летом. Со вчерашнего дня я начал готовиться. Работы предстоит столько, что у меня дыбом волосы встают; авось успею. Если в марте увижу, что не хватит сил, то оставлю этот план и займусь сочинением; во всяком случае я ничего не теряю. Теперь от меня ждите по одному письму в неделю; я буду вероятно писать чаще, но если неделю не будет письма, Вы не должны беспокоиться. Вообще Вам нечего за меня беспокоиться; я буду готовиться с легким сердцем, зная, что каждую минуту могу бросить работу и ничего не потерять. Еще могу Вам сообщить следующее приятное известие. У нас на факультете есть пожертвованный кем-то капитал, проценты с которого ежегодно употребляются на то, чтобы лучшему или лучшим из кончающих студентов давать на память книги. Этих денег всего 21 руб.; в этом году они присуждены двум – Гольденвейзеру и мне; выбор книг предоставляется нам. Тут дело, конечно, не в деньгах и не в книгах. – Я уже писал Вам, кажется, что Гольденвейзер подавал сочинение на медаль; она ему действительно присуждена (золотая). Присуждение состоялось в среду, и мы это знали, но не знали, что там решили. Гольденвейзер и вся семья страшно волновались, а между тем не было никакой возможности узнать, что присудили. Так прошли среда, четверг, пятница. В пятницу вечером мне надо было быть у Виноградова, и у него я узнал, что Гольд. получил золотую медаль. Выйдя от него, я немедленно поехал к Гольд. и принес им эту приятную весть. Можете себе представить, каким дорогим гостем я там был. Дело для них не в медали, а в том, что благодаря ей он будет, вероятно, оставлен при университете.

Я здоров. Со вчерашнего дня и до 9 января на уроке не буду. Вчера получил за 8 уроков 48 руб. Теперь я буду целые дни сидеть дома и заниматься. На этих днях заплачу за Ниву, чтобы не вышло остановки с первыми нумерами.

32[104]

Москва, 19 февраля 1893 г.

Пятница.

Дорогой брат!

У меня мало нового. Мой ученик был болен, и я потерял 4 урока; думал даже, что совсем потерял урок, но вчера получил телеграмму – приходить в субботу. На прошлой неделе получил новую работу: участие в Энциклопедическом словаре Гарбеля и К°. Редактор этого словаря недавно обратился к Виноградову с просьбою рекомендовать ему сотрудников по историческому отделу, и Виноградов указал между другими и на меня. Плата хорошая – по 3 коп. со строки (страница в два столбца, но шрифт мелкий), а работа совсем легкая: в основу кладется Мейер (Conversat.-Lex.), который переводится и сокращается. Так поступаю и я, за исключением немногих слов, о которых пишу самостоятельно. О каждом слове приходится писать строк 10–20, что занимает (с перепискою набело) не более десяти минут. Я написал уже рублей на пять; но расплата производится по отпечатании, впрочем выдают и авансы, в чем я пока не нуждаюсь. Теперь печатается буква М; я написал слова: министериалы, Moniteur, Низар, Ниссен, Ниппердеи, Нейман, Нибур, Норденшильд, Осокин и др., взял слова: 1) новогреч. язык и 2) литература, новолатинские поэты, о которых надо будет написать строк по 50 или больше. Главное затруднение состоит в добывании Мейера; пока я беру его в редакции выпусками. Если у кого-нибудь из твоих знакомых имеется этот словарь, и ты мог бы выслать мне дней на 10 букву О, то очень облегчил бы мою работу.

Кроме этой работы и небольших занятий у Виноградова (на прошлой неделе), я отдаю все время сочинению. Последние дни, пользуясь свободою от урока, занимался часов по двенадцати и сильно подвинулся вперед. Если занятия будут идти так же успешно, и гипотеза моя оправдается, то сочинение выйдет очень хорошим и его можно будет напечатать. Я нахожусь в положении химика, который поставил свою колбу на огонь и должен долго ждать результатов опыта, с тою разницею, что ожидание химика – пассивное, а мое активное. Полгода назад я не поверил бы, если бы мне сказали, что я буду в состоянии с утра до вечера просиживать исключительно за греческими книгами, только изредка оставляя их для справок в диссертациях, написанных по-латыни; а теперь не нахожу в этом ничего странного. Но окончу сочинение – и греческая история пойдет по боку, потому что я все больше убеждаюсь, что в этой области мы дальше остроумных предположений не можем идти. Причины Крестовых походов и результаты татарского завоевания на Руси – две нетронутые области исторической литературы, – привлекают меня больше всего. Только бы мне здоровья да душевного покоя, я не устану работать. Теперешний труд доставляет мне истинное удовольствие; из этого я заключаю, что не ошибся дорогой. Ты, как медик, должен лучше всего знать, что удовольствие есть показатель естественной потребности; не так ли?

Кроме университета почти нигде не бываю. 11-го числа был на публичной лекции Виноградова; он очень хорошо читал о Грановском. В театре был один раз: здесь гостит теперь немецкая труппа (из Мюнхена), играющая бытовые пьесы на баварском наречии – совсем как наши малороссы. Их довольно трудно понимать, но зато они много и очень хорошо поют и танцуют. Играет еще итальянская опера с Мазини, Мравиной, Прянишниковым, но цены высокие; я пойду, вероятно, только один раз, когда Мазини будет петь в Лоэнгрине.

33[105]

Москва, 21 февраля 1893 г.

Воскресенье.

Теперь только 11 часов, я встал с постели в десять, а уже тело утомлено, и ум отказывается работать. Но если бы я мог передать тебе всю прелесть моих занятий! Я не могу ни гулять, ни читать, ни спать, потому что я уже близок к концу, к угаданной цели. Если я не сойду с ума от работы… то через месяц или два в Филологическом Обозрении будет напечатана статья, подписанная нашей фамилией. Было бы долго слишком рассказывать все; мне посчастливилось не только найти источник Αθηναίων πολιτεία и всех остальных Политий Аристотеля, но и восстановить всю философию истории этого источника (Эфора, от которого до нас дошли только отрывки). То, о чем я давно догадался и что давно стараюсь доказать, обратилось в факт вчера вечером, когда я прочитал одну немецкую диссертацию, написанную 23 года назад.

В блаженных мечтах я повторял вчера вечером золотые слова Лонгфелло о каждом труженике:

Spuren lässt sein rüstig Schaffen

Oft im Sand die Zeiten hier —

Spuren, die vielleicht ein andrer,

Der durch Lebenswüsten zieht,

Ein verirrter armer Wandrer,

Freudiggrüsst, wenn er sie sieht[106].

Не думай, пожалуйста, что я обманываю себя – нет, факты налицо. Не на этой, а на будущей неделе, когда работа будет наполовину готова, я скажу о ней Виноградову. О ней не знают даже Гольденвейзер и Покровский.

34[107]

Москва, 29 апреля 1893 г.

Четверг, 8 час. веч.

Дорогой брат!

Mirabili auditu и horribile dictu![108] В наш железный век еще возможны чудеса, как ты об этом сейчас услышишь правдивую повесть.

Вчера, на факультетском заседании, была мне присуждена за сочинение Исаковская премия в полном размере (т. е. 82 р. 50 к.), и постановлено напечатать это сочинение в Ученых Записках Моск. Унив., на что и ассигнована была соответствующая сумма. Если первого и можно было ожидать, то второе является настоящим чудом. Несмотря на намек Виноградова, о чем я тебе говорил, я очень мало надеялся на то, чтобы сочинение напечатали, и думал, что в лучшем случае Виноградов рекомендует его редактору Филол. Обозрения, что равносильно принятию рукописи. Относительно Унив. Записок я не решался и думать, по двум причинам: во-первых, потому что в них, насколько мне известно, еще никогда не помещались работы студентов, а исключительно – профессоров и прив. – доцентов[109], во-вторых, потому что я еврей, решение же о напечатании чьей бы то ни было работы в Учен. Зап. зависит от факультетского собрания, в котором есть не мало юдоедов. И тем не менее, неожиданное случилось. Виноградов, от которого я только что вернулся, рассказал мне, и как это случилось. Этот успех мне вдвойне дорог потому, что я им никому, кроме себя, не обязан, не обязан, прежде всего, личной симпатии, которую, может быть, питает ко мне Виноградов. В., прочитав мою работу, отдал ее на прочтение другому профессору (Шефферу), который меня совсем не знает и который, между тем, в науке и литературе является одним из самых придирчивых критиков (он пишет по греческой истории преимущественно в немецких журналах). И этот самый Шеффер дал о сочинении такой хороший отзыв, что факультет не посмотрел ни на то, что я еще студент, ни на то, что я еврей. Я не решаюсь передавать тебе всех комплиментов, которые были сказаны по моему адресу (и по адресу Вин., у которого есть «такие» ученики!). Очень далекий от самомнения (порок, в котором меня многие обвиняют, но которого во мне поистине нет), я беру их как запасный фонд, чтобы расходовать их в те, столь частые у меня минуты, когда я с отчаянием говорю себе, что я ни на что неспособен, и из меня ничего не выйдет.

Работа будет печататься в начале будущего учебного года, потому что теперь уже невозможно успеть: год близится к концу, а печатание займет месяц, если не больше. Притом, я хочу еще кое-что прибавить. Платы я, конечно, никакой не получу, но получу порядочное количество оттисков (кажется, 200).

Что касается премии, то она теперь будет совсем не лишняя, потому что я сижу без денег. Надеюсь, что дела не будут тянуть, а выдадут ее на этих же днях. Первая книга, которую я куплю из этих денег, будет Ленау, первая вещь – фунт конфект. Что сказал бы, узнав об этом, vir doctissimus et eruditissimus, Valerianus Schaefferus, quem hosce primitias meas gaudere gaudeo[110]?

Для будущего года темы на медаль имел назначить Виноградов. Узнав об этом, я ему в шутку сказал: поставьте тему из истории Крестовых походов, и я буду вторично писать на медаль. Вчера он сказал, что исполнил мое желание и назначил темою: Общественные классы Иерусалимского королевства. Это для меня большое искушение. Если бы я не зашел так далеко в своей работе по греч. истории, то, может быть, еще подумал бы, о чем писать. Теперь ничего нельзя решать, но посмотрим, как сложатся обстоятельства в октябре, после подачи сочинения. Эта тема не будет мне давать покоя.

Вот все мои новости. Я здоров и занимаюсь. Погода у нас дивная; днем на солнце 30°. Сегодня мы с Гольденвейзером и еще одним нашим хорошим приятелем после обеда совершили экскурсию в окрестности Москвы. Гольд. держит экзамены; было два письменных и 1 устный, вчера, по греч. ист. (Виногр.). Гольд. получил, конечно, 5. Как только получу деньги, куплю летнее пальто, потому что на улице обливаюсь потом.

Если у тебя есть знакомый студент, который на лето остается в Киеве, то достань мне из Унив. библ. на каникулы след. книги: Müller, Fragmenta historicorum graecorum[111] 4 тома, Diodor, в изд. Дидо, Plutarch, в том же издании.

Еще до подачи сочинения Виноградову я втайне надеялся, что его напечатают: это видно из того, что, переписывая начисто, я писал только на одной стороне страницы, как пишут для печати. Действительно, теперь я избавлен от мучительной работы – переписывать наново.

35[112]

Москва, 1 октября 1893 г.

Пятница, 6 час. веч.

Дорогой брат!

Только что я запечатал конверт, в котором лежит листок с моей фамилией, и написал на нем мой девиз. Теперь – все! Как у меня билось сердце, когда я писал на листке: М. Гершензон, 9-го семестра! Через полчаса сочинение уже будет у декана, а завтра у профессора. Я думаю, что буду спокоен. Переписку окончил вчера к вечеру, сегодня перечитывал, причем испытывал то, что сказала Татьяна у Пушкина: Кончаю – страшно перечесть! Сегодня был у Виногр.; поздравлял меня, советовал несколько дней ничего не делать, уверял, что беспокоиться нечего: такую большую работу сделали, говорит. Вышло, как я и думал, около 120 стр. печ. Как я провел эти 4 дня, можешь себе представить. Удивляюсь, что еще жив остался; писал я с 8 утра до часа ночи. Вчера вечером за три дня в первый раз вышел на улицу и чуть-чуть не упал в обморок – так слаб стал.

Переписано красиво, на плотной почтовой бумаге большого размера. Вот мой девиз – поломай голову над ним: Εί τις με έλέγξαι και παραστησαι μοι οτι οδκ όρθως υπολαμβάνω, δυναται, χαίρων μεταθήσομαι. Ζητώ γάρ την αλήθειαν ύφ’ ής ουδείς πώποτε έβλαβη. Βλάπτεται δε 6 έπμένων επί της έαυτοϋ απάτης καί άγνοίας[113] – из Марка Аврелия.

36[114]

Москва, 11 ноября 1893 г.

Четв.

Дорогая мамаша!

Ваше письмо с припиской дедушки я сейчас получил. Сердечно благодарю Вас за большое и милое письмо. Мое вчерашнее открытое письмо, вероятно, доставило Вам удовольствие. Я знал, что Виноградов справляется у Шварца, читает ли он мое сочинение, и раза два Виногр. говорил мне: «Шварц начал читать Ваше сочинение, и оно ему очень нравится», или «Он дочитал до половины и говорит, что вы пишете не как студент, а как ученый». Вчера вечером я, по обыкновению, пришел к Виноградову в 6 час.; первые слова его были: «Сегодня Шварц сказал мне, что окончил ваше со чинение, что находит его отличным, даст золотую медаль и предложит напечатать на счет университета».

Теперь я успокоился; вчера вечером я вначале был очень весел, а потом мне стало очень грустно при мысли, что возле меня нет ни одного близкого человека, кто порадовался бы моей радости. Сегодня Виногр. сказал мне, что сочинение будет печататься не позже января. Кроме того, сегодня же он предложил меня в сотрудники журналу «Русская Мысль», и в декабрьской книжке уже будет напечатана моя небольшая статья.

Теперь могу написать Вам мой второй план насчет Рождества. Медаль получают 12 января; следовательно, в этот день я должен быть здесь; притом мне хотелось бы, чтобы при этом был и Бума, которому пора побывать в Москве – я здесь живу уже 4 года. Вместе с тем я хочу побывать и у Вас. Поэтому, я хочу соединить и то, и другое, т. е. дней 7 погостить у Вас, а на обратном пути захватить Буму и привезти его в Москву, где он и останется с неделю. Как Вам нравится этот план?

Официально я узнаю о присуждении медали только 10 декабря, потому что тогда на факультетском заседании вскроют конверт, в котором находится моя фамилия. Дедушке скажите, что я тысячу раз целую его и благодарю за письмо, а отвечу ему в другой раз, потому что теперь утомлен (действительно, я в эту ночь очень мало спал).

37[115]

Москва, 13 января 1894 г.

Четверг.

Дорогая мамаша!

Сегодня я отправил Вам медаль ценной посылкою. Теперь расскажу Вам, как мы провели вчерашний день. Акт в университете начался в половине 1-го. Я был в мундире и в первый раз в жизни – со шпагою, Бума – в штатском; он имел место очень близко, так что мог все видеть, а я сидел между получающими медали, впереди, в полукруге. Акт начался, когда вошли в залу ген. губернатор великий князь Сергей Александрович с женою, попечитель, архиерей и др. Сначала один из профессоров читал речь, потом прочитали отчет университета и, наконец, начали раздавать медали. Это делается таким образом: секретарь прочитывает фамилию студента, ректор берет со стола медаль и передает или великому князю, или великой княгине или архиерею; студент идет к столу, ему передают медаль, и он должен поклониться или поцеловать руку (у вел. княгини и архиерея); в это время оркестр играет туш, и присутствующие аплодируют. Так повторяется с каждым студентом. Я был по очереди второй; те несколько минут, которые прошли перед моим выходом, я волновался – боялся, что сделаю какую-нибудь неловкость или шпага выпадет. Но все обошлось благополучно, и Бума говорит, что я держал себя довольно хорошо; медаль мне дала вел. княгиня, но руку у нее я забыл поцеловать. Акт окончился в 2 часа; придя домой, мы с Бумой напились чаю, потом – часов в 5 – пообедали и в 6 час. отправились в самый большой ресторан Москвы, где обыкновенно студенты празднуют 12 января – день основания Московского Университета. Здесь было очень много пьяных студентов, которые пили, плясали, пели и целовались. Бума был доволен, что видел эту картину. Часов в 9 мы оттуда отправились к Гольденвейзерам. Здесь собралось много гостей, главным образом, молодежи: играли в разные игры, пели и танцевали – между прочим и мы с Бумою танцевали кадриль. Домой мы попали только в 2 часа, сильно уставшие, и тотчас же крепко уснули. Сегодня мы встали только в 11 часов.

38[116]

Москва, 24 сентября 1894 г.

Суббота, 9½ ч. веч.

Сегодня весь день поправлял и писал статейки для Словаря и совсем очумел. Если в конце месяца Гранат не даст 75 рублей, непременно и окончательно брошу эту работу. Работа Виноградова доставляет возможность ежедневно в течение 2–3 часов разговаривать с замечательным человеком о всевозможных материях. От неприятности словарной работы и скуки чтения корректур я отдыхаю за книгой, а по вечерам иногда в гостях.

Статья о Петрарке, которую я собираюсь писать и к которой теперь готовлюсь, доставляет мне еще до рождения большое удовольствие, во-первых, потому, что приходится иметь дело все с приятными вещами – стихи и письма Петрарки, – во-вторых, потому, что давно хочу испробовать силы в характеристике.

Я бываю теперь ежедневно у Граната и Виноградова, – остальное время сижу дома; вечером, если глаза утомлены, иду в гости – к Гольденв., Гиршбергам или Вейнбергу. В театре не был, да и позже буду бывать редко, потому что далеко ходить. В четверг провел у Гольденв. вечер, какие и в театрах не часто бывают. Есть здесь малоизвестный композитор Гартевельд, певец, несомненно обедающий раз в неделю и замечательно талантливый человек. Он написал года три назад оперу Альманзор, которую нигде не ставили; теперь написал он другую – Песнь торжествующей любви. Либретто составил по тургеневской повести тоже талантливый поэт Мундштейн (псевд. Монд), и оно написано прелестными стихами. В четверг этот Г., в присутствии публики в числе 20 чел., сам исполнил свою оперу (с роялью) у Гольденвейзеров. Он хорошо играет и поет. Это было нечто столь чарующее, что я весь день потом был как во сне. Прелесть ли мелодичной музыки действовала на нас, или вдохновенное исполнение собственного произведения, или то и другое вместе – не знаю. Притом, этот удивительный сюжет! Не знаю, помните ли Вы содержание повести. Валерия – жена Фабия, Муций – друг его детства. Он вернулся из Индии – он любит Валерию и силою своей песни заставляет ее приходить к нему по ночам. Через всю оперу звучат эти упоительные звуки этой роковой песни – Песни торжествующей любви. Лучшее место оперы – когда Валерия ночью встает с постели, подходит к окну и размышляет о своем положении. Она в ужасе вспоминает происшествие прошлой ночи и молится об освобождении от дьявольских чар. Но в эту минуту опять раздаются звуки песни, сначала едва слышно, потом все сильней и властней, пока вырастают в бурю звуков – душевная борьба Валерии, – сквозь которую прорывается мелодия Песни.

О, боже! Звуки песни снова

Мутят мой ум, вселяют страх.

Я не могу от зла земного

Найти спасенье в небесах.

Сильней и громче льются звуки,

Мутится ум… я вся в огне…

Стан обвивают чьи-то руки…

О, боже! душно, душно мне!

Г пел 2 часа (с 10 до 12), с перерывом после каждого действия (их 3). Опера вскоре пойдет в Тифлисе и Харькове. О своих будущих делах он говорит не иначе, как: после колоссального успеха, который будет иметь моя опера, и т. д.

Дописываю письмо в воскресенье в 5 час. дня. Сегодня опять все утро читал корректуру и слова вплоть до 3 час. А на дворе погода удивительная – совсем весна. Сейчас окончу письмо, закажу самовар и до 7 час. буду читать автобиографию Ранке, потом пойду к Гиршбергам, у которых не был неделю, а от них, если не засижусь долго, заверну еще, может быть, к Гольденвейзерам. Собственно говоря, мне необходимо каждый вечер уходить в гости, чтобы не читать по вечерам.

Скажите Буме, что я почти перестал кашлять.

Вчера заходил в универ. правление справиться насчет печатания моей работы. Оказывается, что и тут нельзя обойтись без неприятностей: печатать я должен непременно в унив. типографии (Моск. Ведомостей), одной из худших в городе. Там же печаталась в прошлом году первая моя статья, и я был рад, когда разделался с нею. Теперь думал печатать у Яковлева, где печатаются учебники Виноградова – оказывается нельзя. Между тем, здесь, вероятно, взяли бы всего рублей 300–350, тогда как в университетской правление заплатит за мою книжку не менее 500. Во всяком случае поговорю с деканом и Виноградова попрошу поднять вопрос на факультете. Кроме всего прочего, здесь дадут такую скверную бумагу и такой неприятный шрифт, что неприятно будет смотреть на книжку. Печатается 600 экз., из них 200 дадут мне, а из остальных я по прошению получу, вероятно, еще штук 300. Всем знакомым раздам для хозяйственных надобностей. Вообще я решил, женясь, выбрать такую барышню, которая завивает папильотки, чтобы свои книжки не пропадали даром. Что останется – приберегу к тому времени, когда куплю дом: говорят очень хорошо ученые исследования клеить на стены под обоями. Впрочем, Виноградов предпочитает класть их на том месте, где потолок протекает: вследствие большой сухости, говорит, отлично впитывают воду.

39[117]

Москва, 6 ноября 1894 г.

Воскр., 7 час. веч.

Дорогая Белла!

Я здоров и работаю много; все время идет на заработки, и для себя ничего не остается – не только для занятий, но и для сна, для отдыха. Теперь опять Виноградов завалил меня скучнейшей работой, и, кроме того, много приходится писать в Словарь, который есть главный мой заработок. С тех пор, как Бума был в Киеве, и вы читали мои письма, у меня не произошло ничего описания достойного – день идет за днем с удручающим однообразием. Ложусь в 1–2, встаю в 9-м часу, весь день пишу или читаю, пью по 8—10 стаканов чая в день, сжигаю 20 папирос, принимаю со скрежетом и тайными проклятиями 2–4 гостей, на полчаса выйду проветриться, – вот все. По воскресеньям, а изредка и среди недели хожу в гости – к Гольденвейзерам, где говорят о музыке, к Гиршбергам, где говорят о женитьбах и замужествах, к Вернерам, где говорят о политике, и к Эфруси, где говорят о политической экономии. Одна мысль, одна мечта, одно желание: вон из Москвы, по возможности на целый год и непременно в деревню. Здесь жизнь отнимает здоровье, деньги отнимают время, люди отнимают мысль и чувство. Здесь две вещи, которых я не признаю: труд и долг; я думаю, что нет работы, как работы, а есть жизнь; нет долга, как такового, а есть любовь. Здесь люди исполняют долг без любви, или живут без труда, или трудятся не для жизни – все навыворот и, чего доброго, сам вывернешься мехом наружу. И, кроме того, чувствуешь, как портишься от этих людей, и понимаешь, что нужно было бы поучиться, подумать, уйти в себя и найти там точку опоры для будущего, – а вместо того весь выходишь мелочами наружу. Скверно. К весне достаю деревенский урок на целый год, рублей за 75 в месяц, и марш отсюдова! А пока пойду с тоски к Гольденвейзерам послушать разговоров о музыке. К счастью, там, кроме этих разговоров, есть пара красивых глаз, один тонкий и изящный ум, отличная рояль и десять музыкальных пальцев.

Ей богу – хоть бы влюбиться! Такая пустота!

Вот Вам обо мне – и факты, и настроение. Того же жду от Вас. И довольно было бы считаться с письмами. Мои глаза так плохи и так утомлены, что грешно писать лишнюю строчку. Я и мамаше теперь пишу реже прежнего.

40[118]

13 октября 1896 г.

Рассказывал студент, взятый во вторник и сегодня выпущенный. Их взяли в манеж в 5 час. веч. и только в 6 час. утра перевели в Бутырки. В манеже было холодно, сыро, сверху капало; дали немного скамеек, и приходилось сидеть поочередно; иные лежали на сыром песке. Чины полиции тут же и ругаются, что терпят из-за студентов. Один офицер рассуждает: «Вот был бы теперь Николай I, он бы вас всех перепорол». Из толпы выступает студент и говорит: «Вы, кажется, г-н офицер, недовольны правительством?» Тот, конечно, в ужасе: «Что вы, что вы».

В Бутырках их сидело человек 500, все в одном коридоре со множеством камер (незапертых – только весь коридор был заперт). Разделились на землячества и извне получали земляческие деньги на прокорм. Насчет времяпровождения достаточно привести слова этого студента: «Такого хорошего времени я уже больше в жизни не увижу». Смотритель тюрьмы заявил им, что ему приказано их не трогать. Пели, декламировали, сочинили оперу, ставили импровизированные диалоги самого радикального свойства, и «начальство» сидело в первом ряду и аплодировало. Были искусные рисовальщики, и по рукам ходила масса карикатур. Газеты было издано 4 номера, с серьезными передовиками, фельетонами и проч. и протоколами происходивших тут же сходок (несколько человек сидело в другом коридоре, так за ними посылали сторожей, скажите, мол, чтобы шли на сходку, и сторожа шли). Тут оказалось, что студенты делятся на три партии: соц-дем. (большинство), народники (требования: чтобы землячества рассылали книги в народ, содействовали воскр. чт. и проч.) и чупровцы – культуртрегеры. Это последнее восхитительно!

Медики заняли особую камеру и на дверях приклеили бумажку: Клиника. Родовспомогательное заведение для студентов. Прием по кожным и венерич. Плата колбасой по соглашению.

В газете немедленно появилась пламенная статья о корыстолюбии врачебного сословия и проч. Тогда медики приклеили еще бумажку: Прием бедных бесплатно. Репортеров будут гнать в шею и тут же рисунок, как врач гонит кулаком в затылок газетчика. В газете немедленно статья о том, что врачи боятся гласности и по своему невежеству не понимают великого общественного значения прессы и т. п.

41[119]

[1897 г.]

В среду вечером я сделал интересное знакомство, о котором забыл вам написать. Недавно здесь в мебл. комн. поселилась сестра одного моего знакомого – историка Котляревского. Как-то в коридоре я встретил их, и он нас познакомил. Потом я несколько раз раскланивался с нею. В среду лакей приносит мне записку от нее: «Не зайдете ли как-нибудь ко мне? А то наше знакомство уж очень абстрактно (!)». Вечером я зашел к ней. Она девица, лет под 40, собой некрасивая, но чрезвычайно скромна и неловка. Она уже шесть лет живет в Самарской губернии, в деревне, в крестьянской избе, и вся ее деятельность состоит в том, что она дает мужикам советы, большею частью, конечно, мятежного свойства (кому пожаловаться на земского начальника, как выжить из деревни кулака и т. д.), но при этом постоянно держится на совершенно легальной почве, так что власти не могут подобрать никаких фактов, которые свидетельствовали бы о ее неблагонадежности. Тем не менее, она им крайне неудобна, и ее уж из одного уезда выжили, так что она переехала в другой. Борьба идет беспрестанно, и она уже не раз объяснялась с губернатором и даже с Горемыкиным. Ходит к ней весь уезд – столько народа, что у нее уходит на это весь день. У нее целый ящик книг для юридических справок, и изучила она все эти апелляции и проч., очевидно, до тонкости. Здесь в Москве она изучала экономический материализм; она цепка и упорна, как чорт, и в споре доводила меня до бешенства. Она, правда, умна. Вчера она уехала в Тульскую губернию, где голод, чтобы на месте посмотреть голодовку и написать о ней. – Она небольшая, худенькая, конфузится мужчин, очень проста, хотя по временам резка. Во всяком случае, замечательная женщина.

42[120]

Вторн. 28 янв., [1897 г.]

12¾ ч. ночи.

С утра весь день писал о немец. журн. для Русск. Вед.; с 3 до 5 ходил – был в типографии; после обеда опять писал и почти окончил – осталось еще на ¼ часа, но помешал Булгаков, который пришел в 9½ час. Приехал в ажитации специально для того, чтобы посоветоваться насчет того, какую цену проставить на своей книжке. Он написал этой зимой, необыкновенно быстро, книжку в 16½ листов (правда маленьких) о рынках при капиталистической форме производства, начал печатать ее 10 янв. и сегодня подписал уже последний лист. Издает Водовозова, и у них идет борьба великодуший: она хочет заплатить ему рублей 800, и тогда, чтобы у нее не было убытков, за книжку надо назначить 1 р. 50 коп., что непомерно много. Мы целый час считали и пришли к заключению, чтобы он взял только 600 руб. и книжку пустил по 1 р. 25 коп. Еще вопрос, пропустит ли ее цензура. После 48–50 г. цензура еще не была у нас так придирчива, как теперь. На днях Щепкин показал мне цензорский экземпляр предисловия Эфруси к его переводу Сисмонди: десятки страниц пошли под красный карандаш, ничтожнейшая фраза вычеркнута, раз в ней встречается имя Маркса или Родбертуса. Кстати, один из пикантнейших новых анекдотов. Перед Рождеством, наконец, вышел рус. пер. III тома «Капитала»; своим появлением он обязан как говорят, следующему случаю. Он лежал в цензуре целый год, и все старания переводчика (Даниельсон – Николайон) не приводили ни к чему. Вдруг Соловьёв (начальник цензуры) получает бумагу из жандармского ведомства, где последнее пишет, что, узнав о готовящемся выходе в свет III т. Капитала, оно считает нужным предупредить, что эта книга опасная, что ее находят у всех арестованных и т. д. Соловьёв рассвирепел: «Учить меня хотят?! Выпустить книгу!», и III т. был выпущен.

Булгаков только сейчас ушел, а мне давно пора спать. – Его, вероятно, на днях утвердят, как преподавателя политич. экон. в техническом инст.

Среда, 12 ч. Опять поздно лягу. День прошел так: с утра читал корректуру (накопилось 5 листов корр. Рамбо), в час отнес в ред. статью о нем. журн. Потом опять читал корр., а в 6 час. пошел к Гольден. узнать, нет ли письма.

Не оказалось. Но тут же Коля отдал мне свой билет в концерт д’Альбера, т. к. он не может идти; я был кстати в свежей манишке и манжетах. От них зашел к Щепк. повидаться с молодым Щ., который должен был сегодня приехать. Тут уже посидел до концерта; они тоже все ехали туда, с ними и сидел в концерте. Играл д’Альбер то, что мне было доступно, божественно. Имел большое удовольствие. Спокойной ночи! Но отчего нет письма?

Сегодня весь день читал корректуру, и завтра буду делать то же, а с субботы начну переводить 10-й лист. С 12½, до 2 гулял (погода все так же хороша, пороша); встретил Романова (учитель гимназии, специалист по истории искусств). Читает теперь Белоха, превозносит перевод. Недавно он виделся с Шварцем; Ш. ругал переводчиков и переводы – все, за исключением Белоха, «единственный перевод, на который можно вполне положиться, и который читаешь с удовольствием», и многое другое в том же роде. – Завтра напишу Барышеву – попрошу еще несколько экз. и спрошу, как идет продажа.

Нибура первый лист набран, корректура у меня. – Вчера узнал, что Стейниц сошел с ума и находится в Психиатр. клинике. Утверждает, что изобрел снаряд, посредством которого можно сноситься с целым светом. Очевидно, он был болен уже во время игры. Каково Ласкеру! Его победа – победа над королем Шахматов, – оказывается победой над сумасшедшим.

43[121]

Четверг. 13 февр. 1897 г.

Вчера вернулся от Маклакова в 3 часа. Эти журфиксы отнимают не только вечер, но и следующее утро. Впрочем, там было очень весело. Пришел я туда в 9; посидели в гостиной, потом сели пить чай. Было человек 15 – Вормс, Ермилов, Моравский, несколько пом. прис. пов. и барышень. Часов с 11 началось музыкальное отделение; тот самый певец, который пел у Петрушевских, пел и здесь грустные малороссийские и русские песни, потом одна певица пела романсы прелестным голосом, потом она с Василием (пьянино) и Моравским (скрипка) исполнили трио – серенаду Брага. Около часа сели ужинать. В промежутке Ермилов до слез смешил своими рассказами – неподражаемо изображал провинциального радикала, позитивиста, завалящую курсистку и пр. После ужина насели на него и заставили спеть с аккомпанементом пьянино Камаринского («Двадцать девять дней бывает в феврале. В день последний спят Касьяны на земле»). Мы чуть не умерли со смеха, один хватался за другого, а с одной из Маклаковых едва не сделалась истерика. Это было, действительно, классически. Потом он пел еще «Побывай, куманечек, у меня, – Животочек, побывай у меня» с привизгиванием по-бабьи и басом по-мужски. Потом он прочел «Речь генерала Оплеухова 12 янв. 1897 г.» – в своем роде художественную вещь. Хохотали мы до упада. Едва в конце 3-го часа выбрались; тот певец на гитаре забирал трепака, в столовой отодвигали стол и стулья, и Васька с младшей сестрой готовились пуститься в «русскую».

Сегодня я занимался до обеда и после обеда до 6; тогда я пошел к Виногр., которого давно не видел, и рассчитывал в 8 быть дома. Прихожу к нему, оказывается, что сегодня заседание историч. комиссии дом. чт., а мне повестка, верно, послана по старому адресу и попадет ко мне завтра. Посидел у В. до 7½ и тогда мы поехали на заседание. Оно было и интересно, и оживленно-весело. Кроме текущих вопросов, обсуждали программу 3-го года (Колумб – до франц. рев.). Были Фортунатов, Покровский, Шамонин, Петруш., Хвостов, Сторожев и др. – человек 12. Пили чай, обсуждали и острили: это делается очень непринужденно. Решено летом переиздать программы 1-го и 2-го года; для истории Греции обязательным будет сделан Белох (вместо Аландского).

Часов в 11 мы с Виногр. уехали; я довез его и сейчас вернулся домой. Я взял на себя в комиссии интересную работу, которую вам сейчас разъясню. Только выпью молока.

Итак, как обнаружилось уже с самого начала, наши программы по объему не по силам читателю; он должен усиленно работать год, чтобы одолеть какой-нибудь период в 300 лет; правда, тогда он может смело идти к магистерскому экзамену. Это зло настолько очевидно, что мы еще в начале зимы решили, не сокращая своих программ, присоединять к ним еще сокращенные программы, которые содержали бы самое существенное, требовали прочтения только 1–2 книг и могли быть пройдены в сравнительно короткий срок. Так как мы составляем теперь программу 3-го года, то и решено было начать с нее, т. е. придать к ней сокращенную программу, затем то же самое сделать с программой 4-го года будущей зимой, и после того прибавить сокращенные программы и в 1 и 2 годах. Сокращенную программу 3-го года взялся составить Виногр.; эта работа очень трудная по выборке и расположению материала. На последних двух заседаниях его программа была обсуждена и утверждена; она состоит только из крупных отделов, которые теперь должны быть разработаны, снабжены проверочными вопросами и проч. Эту работу я и взял на себя. Это дело будет полезнее больших программ.

До какой степени полезна вообще Комиссия домашнего чтения, вы можете судить по тому, что в ней участвует до полуторы тысяч человек (несколько земских начальников, 1 полицеймейстер, даже 1 начальник какой– то области, кажется, Тургайской). Я думаю, в Новоросс. универ. меньше студентов.

Наряду с этим «письменным универс.» при Комиссии образован недавно и настоящий – устный университет. Дело устроено таким образом. Подкомиссия составила список профессоров (из разных унив.), которые желательны в качестве лекторов. Затем к каждому обратились с предложением, и почти все согласились; каждый из них сообщил подкомиссии, какую лекцию он хочет прочитать или какой цикл лекций (иногда курс в 6–8 час). Список всех лекторов и их тем подк. сообщает провинциальному городу, где путем знакомств составлены особые комиссии. Такая местная комиссия выбирает себе тот или другой курс и сообщает об этом московской подкомиссии. Последняя служит посредником между лектором и провинциальным городом, а местный кружок ведает всю практическую сторону дела, т. е. приготовляет аудиторию, добывает разрешение, продает билеты, вознаграждает лектора и т. д. Лектор получает по 20 руб. за час, путевые издержки и полное содержание. До сих пор лекции были прочитаны в 4–5 городах, а во время поста будут читаться сразу во многих городах. Бузескула пригласил Чернигов.

Недавно праздновался юбилей Вахтерова, который в последние годы поднял вопрос о всеобщем обучении. Ермилов послал ему такую остроумную телеграмму:

«Сердечно сожалею, что неотложная поездка помешала мне лично приветствовать дорогого Василия Порфирьевича, как явление на Руси редкое и диковинное: живой человек, хотя и официальный педагог; враг схоластики и рутины, хотя и инспектор Московских Городских Училищ; талантливый человек, хотя и сотрудник русских педагогических изданий; убежденный гражданин и энергичный общественный деятель, хотя и живет в наше время».

44[122]

Воскр., 16 февр., 1897 г.

11½ ч. веч.

Сегодня отлично занимался до часа; тогда пришел Виногр., посидел немного, пока я переоделся, затем мы пошли гулять. Гуляли долго, так что я порядочно устал; между прочим, зашли в Охотничий клуб и взяли на завтра билеты – идет «Много шума из ничего» Шекспира, пьеса, которая теперь, кажется, нигде не ставится в Европе. В 4-м часу мы расстались, я пошел обедать, зашел домой, полежал на диване, перечитывая Versunkene Glocke[123] и после 6 пошел к Щепкиным. Там были Фабрикант, как всегда, и Анжелика Францевна, подруга барышни, молодая француженка, о которой я вам рассказывал, и еще какая-то дама. Ну, мы приятно и весело разговаривали, вспоминали Италию и проч., пили чай, потом ужинали, и теперь я вернулся домой. От меня – один переулок пройти. Барышня в прошлый раз дала мне тетрадь своих стихов, и сегодня я раскритиковал их ей.

Виноградов отказался от места председателя училищной комиссии, которую предлагали ему в Думе, и согласился быть председателем комиссии домашн. чтения, в которой хочет произвести большие реформы; о них мы сегодня больше всего и говорили.

Председателем моск. цензурн. комит., вместо умершего Федорова, назначен Назаревский, который в Словаре Граната когда-то вычеркнул слова «свободное течение рек».

Вторн., 1 ч. дня. Вчера с утра позанялся с Miss Томсон (занимаемся каждый раз часа два), потом переводил и читал корректуру весь день довольно добропорядочно до 6 час. Тогда пришел Володя и посидел до 7. Потом я пошел в театр. Вхожу (это не театр, а клуб – зало со стульями и сценой), смотрю, кавалеры во фраках, военные в параде; дамы в атласных платьях, барышни в белом – бог знает что такое. Даже испугался и стал в тени пальм; на счастье был в сюртуке. Оказалось, что спектакль парадный – с Сергеем Алекс. и супругою. Фойе маленькое, так что я хорошо рассмотрел присутствовавших. Было очень много красивых дам. Поразила меня внешняя изящность и благородство аристократических лиц и аристократ. обращения. Дамы напомнили флорентийское общество у Боккачьо. Значит, если, как говорят, есть гадость, то она внутри, а вне много красоты и благовоспитанности. Большая простота – никаких ужимок, ни тени аррогантности.

Играли любители, между ними два с большими талантами (Станиславский и Алеева); они и были главн. действ. лицами. Таких артистов нет и на Малой сцене. Пьеса полна остроумия, но очень слаба. Так давно не видел драмы, а Ст. и Ал. были так хороши, что имел много удовольствия.

После спектакля я тотчас ушел, хотя были танцы до 3 час. ночи. Сегодня утром ходил в типогр., теперь перевожу. Пью средний чай, а комната полна солнца.

Среда, 11¾ дня. Вчера в 7 час. зашел к Моравскому, чтобы он считал со мною корректуру: думал сейчас вернуться домой, но он ни за что не отпускал. Он был расстроен случаем, происшедшим в Мариинск. институте, где он преподает историю, и хотел отвести душу. Потом мы очень горячо спорили о том, что лежит в основе борьбы социальных групп – интересы или идеи, и пришли к очень важному результату, который можно изобразить так: 1) интерес личный – он не лежит в основе этой борьбы; 2) следующая стадия, индивидуумы начинают сознавать солидарность этого интереса в прочих членах группы – коллективный (сословный) интерес – это и есть основа борьбы; пример – коллективный интерес дворянства теперь – сохранить свое поземельное положение; также, колл. инт. нашего купечества насчет протекционизма. От этого коллект. интереса надо отличать идею, т. е. в сущности теоретическое обоснование этого колл. инт., – обоснование путем одной из немногих общих аксиом (справедливость вообще, в частности свобода, равенства). Колл. инт. часто объединяет себя с идеей (напр., колл. инт. буржуазии в эпоху франц. револ. – с идеями равенства и свободы, но ферментом является только колл. инт. Потом мы с этой стороны обсуждали еврейский вопрос и чуть не подрались, потом говорили о вере и неверии, потом он рассказал о своей теще, с которой он в ссоре, и о своей жене.

Потом уже за ужином и чаем между нами произошел следующий диалог. Я рассказал о пышности вчерашнего спектакля и о том, что аристократки продавали афиши за столиками.

Я. – И потому я остался без афиши. В самом деле, как вы тут положите на тарелку гривенник?

Мор. – Даже с двугривенным неловко, к пальцам прилипнет.

Я. – Белый двугривенный, и тот покраснеет.

Мор. – …и обнаружит свое медное происхождение.

Это было великолепно сказано. Я заметил: вот острота, блестящая, как новый двугривенный.

Потом мы говорили о женской красоте и о шее Венеры Милосской, потом он стал читать свои афоризмы, под заглавием «Игра ума» с эпиграфом: В добром хозяйстве и навоз идет в дело. Напр., Хорошо доктору выслушивать; кого он слушает, тот молчит. Или такие интересные 3 стиха:

Он руку мне пожал так ласково и нежно,

Что сердце дрогнуло во мне.

Я вспыхнула…

Тут вся 15-летняя девочка.

Или. Мой знакомый X. похож на коронационного герольда: он торжественно объявляет о том, что всем давно известно.

X. похож на мои часы: они показывают больше, чем есть на самом деле, и бьют еще больше, чем показывают.

Потом я прочитал ему несколько своих шутливых стихов. В 11½ мы вышли; он проводил меня до моих дверей и мы расстались, условившись, что в субботу он в 12 час. придет ко мне и мы пойдем на Девичье поле посмотреть народные увеселения.

Он – самый симпатичный и самый талантливый из молодых историков. Мы близко сошлись, хотя нет еще и года, как познакомились; но мы раньше слышали друг о друге.

Самовар шипит, буду переводить. Сегодня у Черняевых вместо обеда – блины в 2 часа. Пошла теперь блинная история на целую неделю.

5½ часов. Блины были на славу; я съел 5 штук и выпил стакан вина. Студентов, их знакомых, собралось семь человек, все больше медики 5 курса; выдули три бутылки водки, нализались, как сапожники. Сила-то какая! Трое из них эту ночь танцевали до 5 час, потом два часа спали, потом пошли в клинику, и теперь выпили по дюжине рюмок водки, да стакана по 3 вина и блинов съели штук по 7–9. На сытый желудок и опьянев от водочной атмосферы, я, придя домой, лег и спал час.

Теперь в «Континентале» обычный обед либералов по случаю 19 февр.; только я не пошел: охота два рубля платить, да часа четыре либеральную болтовню слушать.

45[124]

Четверг, 20 февр., (1897 г.)

11½ ч. утра.

Вчера веч. зашел ко мне сын хозяйки Уильям (по-рус. Василий Федорович) и просидел до 12 час. – играли в шахматы. Так как я днем спал, то, улегшись, не мог заснуть почти до 2, а сегодня встал по обыкновению, в 8. Поэтому встал с порядочной головной болью; впрочем, сел переводить, приняв фенацитина…

4½ ч. Перед обедом пошел в редакцию Р В.[125] Там Петровский рассказывал о вчерашнем обеде. Было человек 150, много дам; были Чехов, Златовратский, Станюкович, Мамин-Сибиряк, Эртель, Скабичевский и др. Руководили Ермилов, Доброхотов, Гольцев и Тихомиров. Обед протянулся часов до 10, со всякого рода тостами, речами и проч. Потом небольшая группа перешла в отдельный кабинет, и тут-то была самая пикантная часть. Был и Сытин, издатель, простой купец, но умный. Тихомиров, сам издатель из ловких, но либерал, говорит тост за Сытина и прибавляет колкое пожелание, чтобы его шуйца уменьшилась, а десница увеличилась (т. е. коммерч. интерес – и либерализм). Сытин отвечает: «Я, что! Мое дело маленькое. А будь у меня миллионов 5 капитала, да будь мое дело большое, – никому не поклонился бы в ноги, чтобы руководил моим делом, как вам, первому практику нашего дела». Это было не в бровь, а в глаз. Потом садится и говорит своему соседу, Петровскому: «Он-то, конечно, шестидесятник, да только с хвостиком».

Говорит Тихомиров о народе и колотит себя в грудь: «Народ нас кормит! Каждую нашу кроху должны мы отдавать ему», и при этом плохо рассчитанным жестом смахивает со стола бутылку шампанского в 9 руб.; и проч. в этом роде.

Пятн., 4 час. В 1 ч. пришел студент от Черняевых звать меня на блины, и я охотно пошел. Приходим, оказывается, что еще только печку растапливают. Пошли мы пока на Девичье поле (тут близко), зашли в балаган, послушали Петрушку и посмотрели девицу-Геркулеса. Народа тьма. Тут же купил себе две красивые вещи из карельской березы: бокал для перьев и карандашей и изящную коробочку для почтовых марок, первое 25, второе 15 к. Вернувшись, ели блины; на шестом блине меня прервала моя служанка – пришла звать, гости, мол, ждут. Я всегда, уходя обедать, говорю, чтобы меня звали, если кто придет; это через дорогу. Ждал меня Наконечный; он только сейчас ушел. Рассказал он мне такой случай. Где-то, в Саратове или Самаре отставной солдат украл в церкви золотой шлем (оклад) с иконы Ивана Воина? Его поймали и предали суду. На суде он объяснил, что, будучи в большой нужде пришел к Ивану Воину помолиться и просил его помочь ему; святой на иконе поднял руку к своему шлему – «бери-мол». Ввиду такого чуда суд стал в тупик: отвергнуть возможность чуда он не вправе; значит, оправдать явного вора? Суд решил обратиться в Синод за разъяснением. Синод вышел из затруднения блестящим образом: он приказал суду навести справки о прошлой жизни солдата – был ли он по своему прошлому достоин чуда святителя. Оказалось, что солдат был пьяница и вор; очевидно, что такому человеку Иван Воин не стал бы помогать, и солдата засуди ли. Чисто суд Соломона!

Еще рассказал, зачем Л. Толстой ездил недавно в Петербург. Ездил прощаться со своим старым другом Чертковым, который вздумал заняться делом о духоборцах и за это был приглашен выехать за границу. Когда Толстой уезжал из Петербурга обратно в Москву, ему устроили на вокзале огромную овацию. Ехал он на этот раз в I классе; прощался с публикой, стоя в дверцах вагона. Перед самым отходом поезда из публики раздался голос 11-летней девочки: «Л.Н.! Мой брат очень хочет познакомиться с Вами». – «Где же ваш брат? пусть выйдет сюда» – и из публики выходит гимназистик лет 14. «Так ваш брат такой большой? Ну, будем же знакомы» – и жмет ему руку. Это так наэлектризовало толпу, что все бросились к Толстому жать ему руку. Проводили его криками, пожеланиями и проч.

46[126]

[1897 г. 17 марта].

Понед., 6 ч. Ох, грешен я перед Богом и перед людьми! Закутил опять. Начну сначала. Итак, в пятницу я обещал Щепкиным зайти в субботу вечером проститься. Пришел довольно поздно и застал большую компанию: сестры Маклаковы, домашний врач Щепкиных Флеров, старший сын, приехавший проститься, Фабрикант, Анжелика Францевна и др. Накануне приехала, выписанная для того, чтобы вести хозяйство за отъездом хозяйки, сестра Щепкина, Лопацинская, веселая и болтливая старуха, владеющая половиной какого-то уезда в Виленской губ. За чаем старик занимался тем, что натравливал барышень на меня и, наоборот, говорил вольности по-стариковски и заставлял девиц краснеть, и пр. В 11 поужинали и разошлись, чтобы дать отъезжающим выспаться. Я обещал быть на вокзале, т. к. до осени, вероятно, не увижу их.

Итак, вчера в начале 11-го утра я вышел из дома, сел на конку и отправился на Курский вокзал. Там застал М-me Щепкину и Анж. Фр., а немного погодя наехали и остальные – барышня, старик, оба сына и Фабрикант. Проводили их очень весело (уехали мать и дочь). Когда поезд ушел, решили мы отправиться к старику на «холостой» завтрак. Приехали, позавтракали, потом старик пошел спать, а я засадил Анж. Фр. читать мне корректуру, которую я с утра захватил с собой в надежде изловить кого-нибудь. Прочитала она корректуру, а тем временем старик встал, подали средний чай. Это было часа в 3; за чаем заговорили о старине, и М.П. как пошел рассказывать, так не успели оглянуться, – уже 6 час. и обед. Эти рассказы для меня лакомства. Рассказывал, как по окончании университета был домашним учителем в знатной семье, как держал магистерский экз., о своей первой любви и проч., демонстрировал фотограф. группу 8 студентов, из которых один – Герье, другой – Кананов, теперь директор Лазаревского Института, третий – Рачинский, теперь директор Петровской Академии, затем два брата Чичерины, Ипполит Павлов и др. Незаметно просидели до 7 час; Лопацинская тоже вспоминала свою молодость; она выросла в доме знаменитой тогда красавицы Апраксиной, дочери той самой «княгини Марьи Алексевны» (гр. М. А. Толстая), которою кончается «Горе от ума». Рассказывали о внуке Пушкина, земском начальнике и соседе их по имению (сын поч. опек. Ал-дра А-ча Пушкина, который стесняется, когда его отца называют поэтом – мол, унизил фамилию сочинительством), у которого в кладовой стоит 12 заколоченных ящиков с книгами поэта – целый клад, потому что Пушкин всегда испещрял заметками поля читаемых книг. Между тем у Анж. Фр. оказалось два билета на вечер в память Островского, на который я очень хотел попасть, но не мог, потому что билеты все были расхвачены в первый день. Она дала мне один, и после обеда, в 7 час. я пошел в Историч. музей, проведя у Щ-ных весь день. Вечер был очень милый. Нем. – Данч. (драматург, Владимир) прочитал легонький, но изящный рефератец об Остр., потом прескверно пели, потом артисты Малого театра читали отрывки из пьес Островского, большею частью скверно; зато Ермолова, Садовский и его дочь прелестно прочитали отрывок из «Снегурочки», и еще лучше оттуда же прочитала Никулина. Публики было тьма, в 11 окончилось. Нынче встал, по обыкновению, в 8 и до 3 переводил. Около 3 пришел Петрушевский; он только вчера вечером приехал из Киева, где в четверг защитил диссертацию. Расцеловались, поздравил я его, рассказал, как все было и пр. По этому поводу у него нынче «бал», и я должен пойти. Пойду часам к 10. В результате я за последние 4 дня перевел пустяки – стр. 7. Свинство! А на этой неделе еще заседание ист. – юр. кружка.

47[127]

Воскр., 6 апр., 1897 г.,

12 ч. дня.

Вчера не записывал, потому что утром был в цензурном комитете и потом весь день был болен. Говорил с председателем ценз. ком. – он же и цензор Мейера, Назаревским. Тупость и невежество, каких я еще не встречал, – но не в этом беда. Ужасно сознание бессилия своей правоты перед роковой силою его власти, эта лицемерная форма ученого спора, который совсем не нужен, потому что ведь он все равно может сделать со мною все, что хочет. Я добился того, что он еще раз просмотрит запрещенные им места и вызовет меня для объяснений. Чтобы развлечься, пошел из цензуры на вербу и стал рыться между книгами, увлекся и пробыл там целых три часа; правда, и погода была невиданной красоты, а народа – тьма, едва можно было протискаться. Купил 3 книги: соч. Капниста, автора «Ябеды» за 20 коп., соч. Нелединского-Мелецкого и Дельвига – за 25 коп., и соч. Грибоедова, бывшее приложением к Ниве – за 50 коп. Вернувшись домой и пообедав, читал, а вечером пошел к Гольденв., откуда вернулся в 11½ ч.

Сегодня встал в 8½ и до сих пор читал апрельскую книжку В. Е.[128], а теперь пойду, оденусь и отправлюсь на завтрак к Фортунатову.

Воскр., 10 ч. веч.

У Фортунатова просидел до 3¼, Были Шамонин и полдюжины курсисток, большею частью очень симпатичные. Весело болтали. Форт. в ночной сорочке, с расстегнутыми пуговицами штанов (пардон!) хихикал, потирая ручки; бегал по комнате и проч. Этот курьезный, умный, несомненно талантливый человек чрезвычайно занимает меня. Ему лет 47–48, он сед, малого роста, необычайно подвижен, невероятно растрепан и нечистоплотен, холостяк, живущий с ветхою тетенькой в барской квартире, которая внутри почти пуста. Выдержав магистрантский экзамен, он в 75 году представил диссертацию, которая была забракована; та же участь постигла и вторую его работу – 79 года (он дал мне вчера обе эти книжки). С тех пор он учительствует, массу читает и ничего не пишет. Он лучший в Москве учитель истории; в унив. доцентом, читает очень поверхностно и занимательно, так что у него бывает по 400 чел. на лекции. Зарабатывает большие деньги и одет, как нищий; радикал старого пошиба. Он рассказал сегодня прелестную сценку. На его урок истории в 4 женск. гимназии явился начальник гимназии, почетный опекун, граф Протасов-Бахметев. Ученица отвечала урок об июльской революции. Протасов спрашивает ее, к какой партии принадлежал Гизо. Учен.: «Он был вождем консервативной партии». Протас.: «А какая есть партия правее консервативной?» Учен., задумывается, и Прот. сам отвечает: «Абсолютистская». Прот.: «Еще какие есть партии?» Учен.: «Либеральная». Прот.: «А более крайняя?» Учен.: «Радикальная». Прот.: «Мой учитель Блюнчли сравнивал эти 4 партии с 4 возрастами человеческой жизни. Радикалы – это дети (инспектор приятно улыбается); либералы – это молодежь, это – вы; это хорошо (инспектором на секунду овладевает столбняк, но потом он соображает, что это говорит высшее начальство, и расплывается в улыбке); консерваторы – это люди зрелого возраста (и жестом любезно указывает на Фортунатова), а абсолютисты – это мы, старики, мне 62 года».

Разве не прелестно? Дело было в феврале, а Форт., до сих пор повторяет этот рассказ при каждом удобном случае. От Форт., я с Шамониным пошел к Моравскому, выпили чая и посидели; потом я пошел к Водовозовой рассказать ей о результате моего разговора с цензором, а затем вернулся к Моравск. обедать; после обеда пришел Вормс, и мы просидели до сих пор.

Понед., 8 ч. веч. Нынче продиктовал 7 стр. Потом, прочитав газету, пошел обедать, а затем пешком отправился в типографию. Там забрал 290 экз. Нибура, взял извозчика и пустился в странствие – развозить их по книжн. магазинам. Результатами очень доволен: все продавцы говорят, что книжка пойдет отлично; Карбасников взял даже тут же за наличные 100 экз. (скидка 30 %, как всем). Затем оставил у Суворина 50 экз., у Дейбнера 25, у Вольфа столько же, в кн. маг. «Труд» – 50. Последний в пятницу напечатает в Русск. Вед. объявление на свой счет; я сам напечатаю верно в среду или в четверг. 40 экз. привез домой, чтобы раздать приятелям и сохранить для себя.

Щепкин оставил мне чек на 100 руб. Получу их в среду. Теперь хочу пойти ненадолго на журфикс к Петрушевскому.

Вторник, 7 час. веч. У Петруш. было скучно, но до ужина не отпустили, и я вернулся домой в 2 ч., так что не выспался. Диктовал от 9 до 1, потом сделали перерыв: мне нужно было поехать в контору Солд. отвезти Солд-ву и Барышеву по 2 экз. Нибура в виде подарка. У Барышева посидел, потом пешком отправился в типографию, а оттуда обедать. С 4 опять диктовал до 6; всего нынче 7 стр. Скоро пойду на заседание истор. – юридич. комиссии (или кружка).

Завтра получу деньги в банке и пошлю вам.

Перевод я сильно двинул; теперь набирается уже 17-й лист. Пожалуй через месяц смогу уехать. Думайте о паспорте, мамаша!

48[129]

[15–20 апреля 1897 г.].

Вторн. 7 час. Сейчас получил письмо от Булгакова, письмо, которым я буду гордиться и которое переписываю вам, как лучшую характеристику этого замечательного ума и редкого сердца.

«Дорогой М. О.! Здесь были Калмыкова с Семеновым[130] и мы вместе пытались привлечь к журналу имена многих “славных русских лиц”, но почти везде получили нос. Имя одного из славных еврейских лиц – Гершензона – с дозволения последнего отдал для пропечатания[131] и на обложке в качестве сотрудника (рецензента и автора статей). Если, паче чаяния, Вы забрыкаетесь, черкните. – Сейчас уезжаю в Ливны до пятницы. Один брат безнадежен здесь[132], у другого, кажется, та же болезнь там. Вот что: позондируйте почву у Виноградова, согласится ли он дать свое имя на обложку журнала? Предоставляю все Вашему такту; в случае его благосклонности, обращусь к нему официально от имени Нов. Сл. Предполагается сделать попытку привлечь ряд имен, напр., М. Ковалевского и под. Конечно, не эти имена будут выражать направление, но для большой публики известного сорта они важны. Нужно еще будет поговорить с Петрушевским и К. Хотя они почти безнадежны в качестве рецензентов или авторов статей по экономич. истории. – О результатах переговоров с Виногр., которые, пожалуйста, не откладывайте в долгий ящик, черкните мне немедленно.

Про себя и писать не хочется: настолько тошнехонько. Консилиум подтвердил безнадежное состояние этого брата, и я еду домой ангелом смерти за родителями и не знаю, не безнадежен ли и второй брат. Обнимаю Вас. Ваш Булгаков».

А сам едва держится на ногах, лихорадочный румянец на щеках, лихорадочно работает, точно торопясь выразить побольше перед близкой смертью. Пока здоров, но наследственность – алкоголизм и туберкулез.

Мейера Водовозова отвезет в Петербург, где цензура мягче; здесь без крупных изменений не разрешают. Что буду делать в Гейдельберге? Меньше всего – слушать лекции; на что они мне? Сделаю ли какую-нибудь работу, не знаю еще; планов много. А главное, хочу отдохнуть, много читать, очень много читать; был бы рад, если бы можно было не писать ни строчки. Отдохнуть надо, необходимо – заработался. Видите мамаша, что Вы должны поехать со мною: Вы не будете мне давать много работать, и я лучше поправлюсь. – Насчет печатания Белоха еще ничего не знаю; поговорю с Щепкиным. А что если Солд. умрет, Белох пропал, это пустяки: 1 том настолько вызывает удивление качествами перевода, что любой издатель с радостью примет на себя издание 2-го.

Перевожу ежедневно регулярно 7–8 стр.; чтобы покрыть аванс, осталось еще на 10 дней. Я немного придержал печатание, потому что до обе да так устаю, что после обеда сидеть еще над корректурами невмоготу. После этих 10 дней, напротив, прерву перевод и сразу напечатаю все переведенное.

Я не записывал регулярно, во-первых, потому, что живу теперь очень монотонно, а главное потому, что мне ненавистно брать перо в руки – так надоело разговаривать с бумагою. Живу изо дня в день так: встаю в 8, мне приносят зажженную машину примус, и я быстро завариваю кофе и яйца, молоко кипятит мисс, и мне приносят его уже готовым, чтобы не пришлось самому возиться. Пью кофе, прочитываю телеграммы – ровно в 9 звонок: Черняева. Тотчас же начинаю диктовать; все время мы лишь изредка перекидываемся фразою. В 12 подают самовар, и мы за работою пьем чай. Начинаю диктовать всегда с великой неохотой, к 12 разойдусь и диктую почти вдвое быстрее, чем утром. В 3 ровно кончаем, и я немедленно переодеваюсь и иду погулять до 4, когда обедаю. После обеда лежа читаю и иногда засыпаю; в 5 опять выхожу, гуляю или захожу в типогр., к Моравскому и т. п., иногда остаюсь на вечер, иногда возвращаюсь домой и читаю. Сегодня в 3 зашел Коля, и мы пошли за Девичий монастырь погулять на поле, а потом по конке поехали к ним, пообедали и сыграли 2 партии в шахматы, причем я оба раза дал ему два хороших мата, что всегда доставляет мне большое удовольствие. Я очень люблю шахматную игру.

Этой ночью умерла мать Щепкина, 98 лет от роду, умиравшая уже целый месяц. Митр. Павл., который был с семьей у Неручева в Кишинёве, вызвали срочной телеграммой, и он приехал вчера веч. с женою и младшим сыном. Теперь здесь все дети покойной – все старики 62–68 лет. Красивая картина. Я был у них вчера в 10 час. веч., и старуха еще была жива, а нынче утром в газете уже прочитал объявление о ее смерти. Завтра утром пойду на панихиду Сегодня Коля вспоминал стихи из Пушкина (сцена из Фауста):

И всяк зевает да живет,

И всех вас гроб, зевая, ждет, —

и заметил, что эти стихи невозможно перевести на немецкий. Я немедленно перевел их:

Ein jeder gähnt sein Leben ab Und gähnend harrt auf euch das Grab Abgähnen – как ableben[133].

Ленау говорит в одном месте: Wie man das Leben verraucht, vergeigt, verschlaft[134]

Новейший афоризм Моравского: He скажи «гоп», пока не перескочишь (а когда перескочишь, скажи «слава Богу»).

Воскресенье, 9 час. утра. Глупый день провел я вчера. Утром, в 10-м часу, отправился на отпевание, а потом незаметно шел с Митр. Павл. до самого Донского монастыря и был на похоронах. Это было, впрочем, интересно.

Назад мы ехали в великолепных колясках. В город вернулись около 2 час. У них был поминальный обед, но я зашел только на минуту, выпил стакан чая и ушел к Моравскому, по делу ком. дом. чт. Было 3 часа, а он еще не вставал. Жара вчера была невыносимая, как вообще всю эту неделю. Я крепился-крепился, думал купить пальто уже в Берлине, но, наконец, стало невмоготу ходить в зимнем. И вот вчера я поднял Моравского, взял его за эксперта и отправился с ним к Мандлю, у которого и купил черное летнее пальто, очень приличное, за 14 руб. Сидит на мне отлично. Два лета послужит – чего же больше?

Потом мы пошли за Девичий монастырь погулять, в 6 вернулись к нему (пришел еще Каллаш), пообедали и болтали. Потом я зашел к Гольденв., и мы условились предпринять сегодня поездку в Кунцево – кстати, они должны поговорить с хозяином своей дачи. Выедем в 4 и в 10 веч. будем обратно.

Насчет заграницы думаю сделать так: отсюда проеду прямо в Берлин, где пробуду недолго – maximum 10–12 дней; затем – на юг, вероятно, в Гейдельберг, может быть, в Дрезден; но жить думаю не в городе, а где-нибудь поблизости, где можно будет найти еврейский стол для мамаши. Сперанский очень хвалит Ziegelhausen в 15 мин. езды от Гейдельберга; но если там нет кашерной пищи, то мамаше по субботам, когда она не сможет ехать, придется быть без обеда. Во всяком случае, это мы увидим на месте. В Берлине я осмотрюсь, разузнаю, поеду на место, найму квартиру, и только тогда Вы выедете, мамаша.

49[135]

Москва, Воздвиженка, «Америка».

6 ноября 1897 г. Четв., 6 ч. веч.

Дорогие мои!

Новостей, интересных для вас, мало. Вот одна. Издатель С. Петербургских Ведомостей – Ухтомский, близкий друг императора, на ты, и, говорят, разговаривает с ним по телефону. Тон его газеты – очень смелый, и это создало ему много врагов. Недавно мин. вн. д. Горемыкин призвал его и поставил ему на вид, что его газета систематически становится в оппозицию взглядам правительства. Ухтомский ответил, что не знает, кого надо разуметь под правительством, и если, как он думает, – прежде всего государя, то ему известно, что государь вполне разделяет его взгляды. Когда Ухтомский затем рассказал в своей газете о шавельской истории (что поляков-гимназистов, вопреки указу, заставляли ходить на православную молитву), то это еще больше восстановило против него министра. Тотчас во все редакции был разослан циркуляр, запрещавший писать об этой истории. Ухтомский повидался с государем, и последний громогласно заявил свою солидарность с ним и желание, чтобы он продолжал вести газету в том же духе. Результатом было то, что в редакции был разослан циркуляр, отменявший первый, а в Пет. Вед. явилась горячая статья на ту тему, что между царем и его верными подданными все больше вырастает китайская стена бюрократии, и как это печально. Эта статья была дней 5–6 назад.

50[136]

Москва. Воздвиженка, мебл. комн. «Америка»,

17 ноября 1897 г. Понед., 1 ч. дня

Дорогие мои!

Нынче непременно жду от вас письма. Напишу пока, чтобы к вечеру письмо было готово. Все эти дни я был занят составлением оглавления, переводом и проч. Очень хотелось бы кончить Рамбо на этой неделе. В пятницу веч. квартет у Гольденв. был скучнейший. В субботу вечером у меня были гости: Булгаков, Ник. Сперанский и Ландау; сидели до 11, потом мы пошли погулять. Вчера в 2 часа Вернер принес мне билет на обед Златовратского, и мы условились, что я к 4-м зайду к нему (он живет возле Эрмитажа). В 5 мы были уже в Эрмитаже. В большой колонной зале все места уже были заняты; Вернеру один из его приятелей приготовил место, а мне оставалось сесть в боковой зале, где ничего не слышно. Это было очень досадно. Но в это время я увидел Маклакова, и это спасло меня; один из его приятелей занял на всякий случай мест десять и теперь раздавал их друзьям. Маклаков и добыл мне одно из этих мест – очень хорошее, у того самого стола, где сидел Злат. и где говорились речи. Обед начался около 6. После жаркого начались речи; об этом вы можете прочитать в сегоднешней газете. После речей и телеграмм говорил сам Злат. – говорил изумительно нескладно, но и удивительно искренне; вообще его речь, как и его фигура – медвежья, в старом и плохо сидящем сюртуке – отнюдь не имели юбилейно-торжественного характера. Почти все, что говорилось (кроме него) можно охарактеризовать одним неприличным словом: п… Аффектация в каждом слове, самодовольство, убожество мысли и слова – просто поразительно. Читает адрес «рабочий» в сюртуке, манишке и изящном сером галстухе, немедленно Карышев вскакивает на стул и вопиет: «Сегодня знаменательный, исторический день: сегодня реально совершается слияние народа с интеллигенцией, с литературой». Читает адрес студент Петровской Академии, франт-белоподкладочник; только он кончил, Карышев держит речь: «Этот адрес, мол, высоко знаменателен; он показывает, что есть преемственность между поколениями, преемственность русского идеализма». – Злат. наговорил кучу нелепостей (сопоставил марксизм с декадентством и проч.), но говорил от глубины сердца, с искренней болью и волнением. Кончил он тостом за идеалы 60-х годов; демократизацию учреждений, демократизацию социального строя и демократизацию образования. По правую руку от него сидели Скабичевский и Кривенко, которые для этого приехали из Петербурга, по левую – Веселовский, Шенрок и др. Отличный адрес был от русских женщин. Часов в 8 окончился обед; кто ушел, а большинство перешло в соседнюю залу, и снова началось вино и чаепитие. Ермилов отлично прочитал отрывок из «Деревенского короля Лира» Злат-го. В 10 часов я уехал домой вместе с Муравьевым. На его вопрос о впечатлении, я ответил: у меня разболелась голова – не знаю, от речей или от вина; и то, и другое было фальсифицировано. Я обратил его внимание на такой факт: за обедом было около 240 чел. С персоны стоило 3 р. 75 коп.; кроме того, все пили вино и многие шампанское; я выпил только 2 рюмки, и это обошлось мне в 1р. – всего, значит, 5. С уверенностью можно сказать, что большинство оставило по 6–8 руб. Итак, всего – около 1500 руб. – один обед. Затем тьма телеграмм, разъездов, подношений, и проч. Юбилей обошелся minimum в 2000 руб. Разве это не ужасно? На 2000 можно учредить целую школу. А на школу имени Злат-го собрано всего рублей 400.

Когда я вернулся домой, ко мне зашел Булгаков. Я передал ему свои впечатления, а он рассказал о том, что было у Злат. утром. В крошечной и бедной квартирке (у Злат. жена и четверо детей) набилось множество народа – все депутации с адресами. В ответ на адрес Нов. Сл. Злат. сказал примирительное слово: что-де теперешний раскол – временный, вызванный ненормальными политическими условиями, а настанет время, и все опять будут заодно.

Но я не сожалею, что пошел. Я убедился, что между остатками шестидесятников и нами психологически гораздо больше общего, чем между ними и промежуточным между нами поколением; это общее – искренность, честность мысли и слова. Люди 70-х и 80-х годов за очень немногими исключениями – в лучшем случае равнодушные болтуны. Тип Гольцева и Карышева преобладает между ними, тогда как между нами преобладает тип Булгакова или Водовозова, приближающиеся к Добролюбову по чистоте и искренности.

Пятн. 6 ч. веч. Вчера я остановился на этом с тем, чтобы подождать 5 ч., когда приходит почтальон. Действительно, получилось ваше письмо от пятницы.

Обед Златр. затянулся, говорят, до 4-х часов ночи и ознаменовался дракой. Подробностей пока не знаю.

Вчера, часов в 7 веч., пришел молодой Щепкин и просидел до часа ночи, так что я не успел дописать письма. Нынче часа в два пришел ко мне Ник. Сперанский с предложением от Сабашниковых – взять на себя редактирование рус. перев. книги Бюхера – Arbeit und Rhytmus[137], по 12½ руб. с листа (листов будет 9—10). Я просил его достать мне оригинал и рукопись, чтобы посмотреть перевод, и тогда дам ответ. Если будет много работы, то не возьму.

С корректором я уже совсем расплатился; пришлось ему кроме тех 20, еще 8 руб.

Перевожу последние 30 стр. и очень медленно. Надоело.

Будьте здоровы и пишите часто. Крепко целую вас и мальчика и остаюсь любящий вас М.Г.

51[138]

Понед. 29 дек. 1897 г.

12 час. дня.

В субботу вечером был я у Вернеров и очень скучал; домой вернулся в 11 час. Вчера с утра читал корректуру, затем, около часа пришел Фабрикант и потащил меня к Щепкиным, где я уже засиделся до 7 час. У них все время были гости. Познакомился с Неручевым, который теперь проездом в Петерб. гостит у них. Он был когда-то проф. Петровской Академии, потом вместе с Щепк. принужден был уйти оттуда, и вот уже лет 12 живет возле Кишинёва в своем саду. Очень хороший, честный и умный старик, убежденный антисемит, у которого лучшие приятели в Кишиневе – евреи, человек незлобивой души. Там же слышал о почти невероятном событии, которое случилось на днях здесь в женском Николаевском Институте. Ночью одной ученице 5-го класса (значит 3-го) приснился сон, будто стоят в классе директриса с инспектрисой и первая говорит: вот стены очень почернели, надо будет выкрасить их, – а инспектр. отвечает: не надо красить – они скоро обагрятся кровью учениц. – Утром девочка рассказала это товаркам, они стали обсуждать этот вопрос, и у них сложилась такая мысль, что приедут убивать их студенты, и приедут на лодках по Москве-реке (институт стоит на берегу), а инспектриса из окна даст им знак. – В тот день у них было чтение с туманными картинами для старших классов; во время чтения инспектриса как-то подошла к форточке – одна ученица крикнула не своим голосом, и все в паническом страхе бросились вон из залы, падая и наступая друг на друга. В результате искалеченные и окровавленные, которых перенесли в лазарет. Маленьких спасли только тем, что немедленно собрали на молитву. – Недурная характеристика воспитания и нервности учениц в закрытых институтах!

Вечером зашел ко мне Романов и рассказал, что произошло вчера на заседании историч. общества. Читал какой-то дурак о Лампрехте, которого ругал. После реферата Романов выступил в защиту Лампрехта, ссылаясь на мою статью в РМ. (1896, № 10). Герье заинтересовался узнать, чья статья, и Ром. неосторожно назвал меня (на что не имел права, так как подписано М.Г) После закрытия заседания Герье подходит к Ром. и говорит ему: «Я уже давно ищу Герш. и думал, не придет ли он сегодня сюда. Вы видите его?» Ром. ответил, что да. Тогда Герье просил его передать мне приглашение придти к нему или в пятн. веч., или в воскр. днем. Без сомнения, хочет выудить у меня реферат; но тщетно. Однако, я пойду к нему вместе с Роман. же.

Сегодня (понед. 6 час.) у меня весь день были гости: сначала Черняев врач (в прошлом году я обедал у него); он вчера приехал из земства и поселился здесь. Он кончил в этом октябре и рассказал интересные вещи о Данилевском, который был у них председателем. С ним держало 18 женщин (15 евреек в том числе кишин. Цвибель и 3 христ.). Между еврейками была некто Гурвич, которая уже 6 лет работает в московском земстве, то на эпидемии, то вольно. Чуть не накануне 1-го экзамена полиция сообщает в комиссию, что Гурвич не может держать экзаменов, так как она неблагонадежна. г. бросается в полицию, к председателю губ. зем. управы, который ее лично знает, к губернатору, – доказывает, что ей два месяца назад выдано свидетельство о благонадежности, что она жила там-то, что ее знают такие– то – ничего не помогает. Тогда Данил. сам едет к губернатору, но тоже узнает, что ей нельзя держать экз., а почему – никто не знает. Между тем начинаются экзамены. Гурвич едет раз в Петерб., едет другой – ответ тот же. Данил. телеграфирует министру, но получается категорический отказ. В то время Аничков был где-то в московском округе; Данил. добивается того, что помощник попечителя едет к Аничкову узнать, в чем дело, но тот тоже ничего не знает. Данил. решает в промежутке между экзаменами лично поехать в Петербург, но в это время дело разъясняется: полиция смешала эту Гурвич с какою-то ее однофамилицей. Все теоретические экзамены уже прошли, но Данил. назначает для нее особые комиссии, она держит по три, по четыре предмета в день и получает диплом. – В самом разгаре экзаменов полиция потребовала, чтобы все еврейки покинули Москву, но Данил. поехал к обер-полиц. и уговорил его. – Девицы на прощание отдельно снялись с Данилевским; провожали его с овациями.

52[139]

Москва, 2 января 1898 г.

Пятн., 9 час. веч.

Дорогие мои!

Вчера утром получил Вашу открытку от понед. и успокоился. У меня нет ничего нового. Третьего дня я решил было встретить новый год у себя в комнате, но после 9 час. мне стало скучно и около 10 я пошел к Гольденв., где тоже было очень скучно. Я уж был рад, когда часы пробили 12; пили шампанское, и m-me Гольденв. предложила тост за Вас, мамаша (они знали, что я в последние дни очень беспокоился о Вас). Вчера я никаких визитов не делал (накануне разослал 9 визитных карточек), а вечером пошел к Щепкиным. Нынче приходили Фабрикант, Вормс и младший Щепкин. Вот новость: по ходатайству Серг. Александр. теперь в Петерб. рассматривается проект о выселении из Москвы евреев фельдшеров, фармацевтов и, говорят, также всех купцов, не исключая и первогильдейных; этому проекту очень сочувствует лично мин. вн. д. Горемыкин. Ничего нет невероятного, что в конце концов выселят и окончивших университет.

Моя статья о Ларре вероятно пойдет, если редактор не испугается; Мануйлов считает ее возможной.

Насчет «Трудовой помощи» – вот прелестный эпизод. Этот журнал издается под ближайшим наблюдением и по инициативе молодой государыни. Когда он только основывался, Янжул был приглашен в сотрудники и обещал дать статью для первого №. Действительно, он прислал статью «О попрошайничестве в России». Статья была набрана, Янжулу прислали корректуру и только перед самым печатанием там прочли статью. Оказалось, что Янжул развивает в ней ту мысль, что в России есть три попрошайничающих сословия: дворяне (клянчут субсидий и проч.), купцы (просят покровительственных пошлин) и нищие. Прелестно, не правда ли? Ему предложили изменить статью, но он написал им очень грубое письмо, наотрез отказался менять что-либо и отдал статью в книжки «Недели», где она и появится в январе, если только цензура разрешит ее.

53[140]

Субб. 3 янв. 1898 г.

11 час. веч.

Сегодня до 4 занимался; в это время пришел Моравский со своим мальчиком и потащил меня к себе обедать. По дороге встретил старика Щепкина, который сказал, что дочь больна. В 7 час. от Моравского зашел к Щепк. Там просидел с час.

Понед. 11 ч. утра. В 10 час. я вышел погулять, пока уберут комнату, и, сойдя вниз, нашел у швейцара ваше письмо, которое и прочитал на ходу, на Пречистенском бульваре. День чудный; ослепительно яркое солнце и градусов 12–14 мороза; у меня окоченела рука, державшая письмо.

Третьего дня Щепк. сказал мне. что завтра (т. е. вчера, в воскресенье) у них хотел быть к завтраку Забелин, и я решил тоже прийти, чтобы познакомиться с ним. Пришел я в 1¼ и уже застал его; он просидел до 3. Это ветеран русской истории, много и хорошо поработавший в ней. Ему 77 лет, но он еще крепок и занимается ежедневно до 2–3 час. ночи; пишет теперь Историю Москвы. Он много и с большим юмором рассказывал о своих покупках для Историч. музея (которым он управляет), о том, как он принимал от Семирадского его большие две картины, что теперь в Истор. муз., и пять часов рубился с ним, доказывая, что «эта лошадь – деревянная» и что шатер, покрытый войлоком верблюжьего цвета – ни дать ни взять берег глиняный, и как Сем. выходил из себя и ни за что не согласился исправить; потом, как он в 30-х годах ходил на Смоленский рынок, где продавались тогда старые книги, с четвертаком в кармане, и покупал «все больше альманахи: книжки маленькие, копеек 20–30 дашь». «Я свое образование получил на Смоленском; придешь и начнешь рассматривать книги, вот и знаешь, что есть такая книга. В библиотеке книги стоят на полках – ничего не увидишь, а здесь лежат рядышком, ну и смотришь. Я своими знаниями Евг. Фед. Корша поражал, а тот собаку съел в библиографии». – Забел. из крестьян, кончил городское училище, и только, а теперь доктор русской истории honoris causa киев, и моек. унив. Он очень умен и образован, хотя не знает ни одного иностр. языка. Любимое его слово – «глядите»; так он большей частью начинает свой ответ, если спросить его.

10½ веч. После обеда я зашел к Ник. Сперанскому и недолго посидел; получил от него в подарок отличную книгу – III (первый вышедший в свет.) т. Соч. Тихонравова, изд. Сабашниковых, в редактировании которой Сперанский принимал участие.

Сейчас заходил Вормс. Он вчера на журфиксе у Муромцева видел Дерюжинского (редактора Журн. Мин. Юстиции) и тот рассказывал, что самый вероятный кандидат в мин. нар. просв. – Петров, товар. мин. путей сообщения, инженер, бывший председателем комиссии по технич. образованию; его кандидатура стоит в связи именно с намерением правительства двинуть вперед техническое образование.

В четверг заседание истор. – юридич. комиссии, а в пятницу, вероятно, пойду на журфикс к Герье.

Вторн., 11 час. веч. Нынче все еще исправлял корректуру Мейера, только много мешали. Часов в 12 пришел Романов и сидел с час, в 4 пришел Шура Гольденв., но мы скоро ушли, так как мне надо было идти обедать, в 6 пришел Черняев, а как только он ушел, пришла его старшая сестра. Это очень интересная девушка; она уже немолода (за 30), была толстовкой, несколько лет прожила в толстовской общине, потом была сельской учительницей; теперь занимается литературным трудом: написала в прошлом году книжку «Австралия» для «Посредника» – и в один год разошлось издание в 10 тысяч экз. Теперь пишет Африку. Она очень симпатична. Просидела она у меня больше двух часов; в начале 10-го часа пошел я ее проводить, а потом зашел к Гольденв., так как Шура сказал мне, что нынче после обеда будут делать операцию Map. Бор.: она недавно страшным образом обожгла себе обе руки, и сегодня ей срезали пузыри. Сейчас вернулся домой. Обещал Черняевой нанести ей визит в субботу. На пятницу назначено заседание историч. группы ком. дом. чтения (сегодня получил повестку), так что едва ли пойду к Герье.

54[141]

Воскр. 25 января 1898 г.

11 час. утра.

Сейчас приходил Булгаков, принес свои «Рынки»; они вчера выпущены цензурой и за ночь ему сброшюровали 3 экз. – один отдал жене, другой мне, третий Михайловскому. Дрожит, как в лихорадке. У него, кажется, голова кружится от избытка удач. Сегодня обедаю у него. Нынче опять морозно. В 1 ч. пойду к Виноградову.

Вторн., 10¼ ч. веч. Сейчас снес к ящику газету и открытку, но ящик был так полон, что кончик открытки остался наруже; пожалуй, кто-нибудь вытащит.

Вчера весь день читал – можете себе представить – Пушкина. Мне пришла в голову такая странная мысль: определить роль зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса в творчестве Пушкина, т. е. физиологическую подкладку поэтического творчества вообще. Открываются любопытные вещи: вкусовые ощущения игнорируются почти совершенно (даже там, где поэт подходит к ним вплотную) так, в Кавк. плен.:

И путник, брошенный ко дну,

Глотает мутную волну…

Даже здесь вкусовое впечатление заменено зрительным; осязание иногда отмечается, но самыми грубыми, элементарными чертами (Под влажной буркой, в сакле дымной…); обоняние очень тупо. Главную роль играют зрение и слух, но последний сильно уступает первому. Иногда поэт совсем забывает отметить звуковой элемент – действие происходит как бы в беззвучном пространстве (чего ведь в действительности никогда не бывает) – напр., в стих. Кавказ. Там же, где он отмечает звуки, это делается несколькими крупными штрихами, и нигде нет той тонкости рисунка, как в изображении зрительных впечатлений, – даже отдаленно. Над всем царит зрение. Что меня особенно взбесило, это то, что в описании дуэли Онегина с Ленским П. забыл отметить звук выстрела. Между тем, при страшном нервном возбуждении всех присутствовавших среди безмолвия, этот звук должен был произвести потрясающее впечатление.

Теперь надо взять Козлова и посмотреть, насколько выдвинуты у него звуковые ощущения; его слух, как слепого, должен был быть очень тонок, также и осязание.

Любопытно знать: слышим ли мы во сне звуки, или наши сны безмолвны. Надо справиться. У Пушк. описаны два сновидения: сон Татьяны и в стих. «Три дня купеческая дочь Наташа пропадала»; в обоих сны полны звуков.

Среда, 2 ч. дня. Сегодня читал Лермонтова. У него слух играет очень большую роль. У него есть множество стихов, посвященных исключительно описанию впечатления, производимого тем или другим звуком; у Пушк. их 1 или 2 (напр., «Зорю бьют. Из рук моих…»). Любопытно вот что: в стих. «Когда волнуется желтеющая нива» Лерм. изображает свой идеал – и в нем звуки играют большую роль; П. тоже два раза рисует свой идеал («Безумных лет» и «Из VI Пиндемонте») – и ни разу не упоминает о звуках – все только о зрительных впечатлениях.

Можно сказать, что в прозе Пушкина звук имеет ничтожное значение, а у Лерм. большое.

8 час. веч. Об этих моих Vorstudien[142], пожалуйста, не говорите никому, еще кто-нибудь похитит мою мысль.

У меня нет ничего нового. Как видите, не работаю. Три года я не знал свободного дня – почему мне не взять себе теперь хоть неделю и делать то, что мне приятно? Вы обеспечены, у меня деньги есть (последнее время довольно много пишу в Р В.), а долги подождут.

55[143]

Москва, 4 февр. 1898 г.

Среда, 7 ч. веч.

Мне предложили урок в Уфимской губ., и я думаю его взять. Дело идет через того же Сперанского. За Уфой есть станция Симская, где находится Симский рельсопрокатный завод, директором там состоит Умов, двоюродный брат проф. Умова. У него двое мальчиков, из которых старшего надо готовить в 5-й класс, а с младшим просто заниматься. Место горное – Урал; они очень богатые люди, сам Умов в своей округе вроде царька. Теперешний репетитор – тоже еврей, юрист, знакомый Сперанского, теперь получил место библиотекаря при учен. комитете Мин. финансов. Я читал его письмо: он с восторгом отзывается о детях и очень хорошо об условиях жизни (он прожил там 1½ года). Он получает 75 рубл. в месяц, а я потребовал 100. Летом дается двухмесячный отпуск с сохранением жалованья. Я поставил условием, чтобы с 10 июня по 20 августа быть свободным (чтобы жить с мамашей).

Вы спросите, что меня побуждает взять этот урок? Вот что. Мой организм, мои нервы настоятельно нуждаются в отдыхе; мне непременно надо было бы пожить в деревне, а как это сделать? Там я буду иметь горный воздух, хорошее питание, а главное – там нет волнующей обстановки городской жизни. По всей вероятности, я прожил бы там только до июня; за это время я отдохнул бы и приготовил бы часть Белоха. А осенью мне захочется поработать, так что я должен буду жить в Москве или (как я рассчитываю) в Берлине.

Во всяком случае, вопрос еще далек от решения; на днях Спер. пойдет со мной к Умовым (проф. физики, раньше в Одессе). Они часто гостят в Симском заводе и смогут рассказать мне все подробности. На четыре месяца – почему и не поехать? 400 рубл. тоже пригодятся. Думаю прямо сказать, что еду только до 1 июня; если согласятся – хорошо.

А раньше днем пришел Булгаков с предложением от проф. Вернадского (тамбовский земец) – взять место заведующего сиротским приютом в Тамбове, за 1500 руб. на всем готовом. Я, конечно, только посмеялся.

Давно уже – с зимы 94/95 г., когда писалась статья о Петрарке – я не работал с таким увлечением и наслаждением, как теперь. По поводу Arbeit und Rhytmus Бюхера, о котором готовлю реферат, т. е. статью, я забрался в вопрос о происхождении искусства вообще, обложил себя обширной литературой и копаю вглубь. Что искусство явилось потому, что человеку присущ некий ästhetisher Trieb[144], это, конечно, совершенная нелепость; между тем именно так этот вопрос решается в литературе. В настоящее время эстетическое чувство нам, конечно, присуще, но откуда явилось с самого начала? О-це заковыка! У меня есть кое-какие мысли. Пока я только читаю, на днях начну писать.

56[145]

Москва, 6 февр. 1898 г.

Пятн., 9 час. веч.

Дорогие мои!

Сегодня я не мог ни написать вам большое письмо, ни послать деньги, по следующей причине. Как вам известно, я совсем забросил перевод, так как у меня были деньги из Р В. Вчера утром я заметил, что деньги у меня на исходе – значит, надо что-нибудь написать. Утвердившись в этой мысли, я стал думать, о чем бы такое написать, и, надумав, днем отправился в редакцию Р. В. и спросил Мануйлова, не уместно ли будет по поводу дела Золя напомнить публике другое такое же дело – заступничество Вольтера за Каласа. Он нашел эту мысль замечательной, и мы условились, что в субботу (т. е. завтра) я принесу фельетон. В редакции, между прочим, видел Толстого, который пришел поговорить о голоде в Тульской губ. Серая блуза, серые штаны, очень сутуловат и робок.

Вечером я был занят. Сегодня утром я еще не имел представления о том, где можно найти материалы по делу Каласа. В 10 час. я пошел в Унив. библ., и в 12 у меня весь стол был завален книгами. До сих пор я читал и буду еще читать часов до 12, а утром придет ко мне переписчица Вормса, и я надеюсь до 4 часов продиктовать весь фельетон. Вот почему я не послал вам денег; сделаю это уже в понедельник.

Вчера вечером я пошел с Котляревским к Умовым узнать насчет урока. В результате я решил так: урок этот я возьму, потому что там, по-видимому, есть все данные для успокоения нервов и вообще для поправки. Но беру его только до 1 июня, потому что осенью мне захочется работать, а это в Уфимской губ. невозможно. Поеду 20 февр., так что пробуду там 3½ месяца. Жалованье – 100 рубл. в месяц, проезд во II кл. на их счет. Семья проф. Умова в марте едет туда гостить весну. Пишите, что вы думаете.

Уфа от Москвы удалена настолько же, как Одесса (1½ тысячи верст), но из Уфы прямо в Одессу всего 2500 в. (на Пензу). Климат, говорят, очень здоровый; можно ездить верхом и т. д.

Насчет еврейства не будет неприятностей, потому что они люди образованные и потому что теперешний учитель – тоже еврей.

57[146]

Москва, 21 февраля 1898 г.

Субб., 10 час. веч.

Дорогие мои!

Наконец, я собрался написать вам. Еду не завтра, а в понедельник; дел по горло.

Итак, в четверг вечером я читал реферат. Предварительно, днем, я пригласил Ник. Сперанского и Котляревскую и прочитал его им, после чего часа два обсуждали его. Вечером я читал, говорят, недурно, не заикался, но спешил; а спешил потому, что реферат был велик – я и то читал около часа. Было 15 человек; прения заняли около полутора часов. С моими выводами согласились все, но указали на одну частную ошибку (определение термина «гармония» в музыке) и показали мне, какие части надо сильнее подчеркнуть. Теперь буду перерабатывать эту вещь в журнальную статью.

Устал я за этот день ужасно. Вчера ходил по всяким делам, а вечером собрались у меня гости; были Володя, Вормс, потом Моравский, Котляревский, Романов. Котляревский изображал Мунэ-Сюлли, декламирующего монолог, Виноградова, читающего лекцию, и т. д., и мы покатывались со смеху. Сначала пили чай, потом поели чем бог послал. Уж соседка стучала-стучала в стену; разошлись они в начале 2-го. Романов рассказывал, как он вчера на уроке истории в реальном училище в 7 кл., рассказывая о Вольтере, прочитал ученикам мой фельетон о деле Каласа. Во время чтения второй половины фельетона – чувствую, говорит, что слезы вот-вот потекут; черт знает что такое! однако, слышу, мои ребята начинают усиленно сморкаться, а иной и просто вытирает платком глаза. – Когда окончился урок, к нему подошел один из учеников и спрашивает: «И кто это, Николай Ильич, так хорошо написал? Молодец, право!» – Романов объяснил ему, кто это писал. – Трогательно, не правда ли?

Сегодня я все утро укладывал книги, а потом отправился по делам. Был в редакции, простился и заплатил за газету для вас на 3 мес. (с 1 марта), потом был в типографии, потом купил теплые брюки за 6 руб. потом в Жирард. мануфактуре купил полдюжины откладных манишек по 60 коп. и галстух за 60 коп., потом купил теплые и прочные перчатки за 1р., потом купил 4 пары шерстяных носков по 55 коп. В 7 час. пошел к Гольденв. и просидел до 8½ час; Татьяна Борисовна тоже говорит, что при чтении дела Каласа она едва могла удержать слезы. От них пошел к Щепк., где сидел до 10 час. Завтра надо уложить остальное и побывать у Водовозовой, а вечером буду у Щепк.

Оставался я на день отчасти потому, что много дел, отчасти для того, чтобы ехать с Котляревской; она едет в понедельник и нам ехать вместе до Сызрани, т. е. полторы суток. Где оставлю свои пять ящиков книг – еще не знаю. За эти три месяца у меня прибавилось штук 60 книг – большинство подарков от авторов, а кое-что и сам купил. Между прочим собрался, наконец, купить себе Библию (Ветхий Завет). Стоит 2 руб.

Завтра днем верно опять у меня будет народ – все те, кто хотел быть на вокзале, и кому я сегодня написал, что еду не завтра, а в понедельник. Перед Щепкиными зайду еще к Моравским.

Завтра Водовозова хотела прислать мне по 1 экз. всех ее изданий.

58[147]

[Симский завод] 18 марта 1898 г.,

Среда, 10 час. веч.

Хочу написать вам о здешней обстановке.

Чаще всего я вижусь с Ионасами; с несколькими лицами познакомился, но ни с кем не разговариваю и живу совсем уединенно. Здешние «хорошие» люди (интеллигенты или либералы), кажется, нисколько не занимательны, а самый интересный человек, насколько я мог заметить, – один старший мастер, бывший «интеллигент», очень умный, очень озлобленный и злой против всего хорошего – не an sich, а ради защищающих его людей. Я видел его в воскресенье на собрании уполномоченных потребительного общества, где обсуждался вопрос о переделке устава и где рядом с этим Вериго – Ионас и все другие либералы играли самую жалкую роль. Я был на собрании в качестве простого зрителя. Само это общество не лишено интереса: оно выдает 27 % на пай (крупные пайщики, в 200 и 400 р., конечно, все богачи, а у мужиков паи все в 5р.) – и 4 % на рубль забранного товара (забирают, главным образом, мужики, а богачи выписывают все из Уфы; один субъект, имеющий пай в 200 руб., забрал в течение года товара на 69 коп.); недурно? Пятирублевых пайщиков – 216, что составляет 1080 руб.; остальные 6920 руб. – в руках 41 чел. Подбиваю Ионаса написать об этом обществе в Р. В., тогда и прочитаете; в письме писать об этом невозможно – надо написать листа четыре. Прибавлю только, что в воскресенье билль о пересмотре конституции блистательно провалился, против него действовал земский начальник, судья и – отдельно от них – Вериго; он и провалил. После чего либералы, собравшись здесь, у Умовых, оживленно и шумно пообедали и затем приятно провели время до 1½ ночи в раз говорах о бывшем собрании; я, по обыкновению, ушел к себе тотчас после обеда.

Здесь в селе 5000 человек населения, из которых около 1000 (почти все взрослые мужчины) работают в заводе или на завод (последних большинство: обжигают уголь, возят руду и проч.). Все население – безземельное, безнадельное, только земля под дворами принадлежит крестьянам, остальное балашевское: насчет улиц даже нет ничего документального, и заводоуправление по произволу трактует их то как собственность общую у крестьян с заводом, то как полную собственность Балашева. Полтора года назад, когда завод решил построить народную аудиторию, у крестьян спросили согласия на урезку части площади, а прошлой осенью проложили по улице рельсы для узкоколейной ветки без всякого спроса, несмотря на сильный ропот крестьян, которым эта ветка к тому же подрезала извоз (раньше руду возили со станции круглый год на подводах, теперь – только в зимнее время, а то все по ветке). Умов говорил мне, что крестьяне при освобождении сами наотрез отказались взять наделы; будто тогда на сходе один старик снял с ноги лапоть и, тряся им в воздухе, кричал «вот эстолько твоей земли не хочу». Откуда он почерпнул это известие – не знаю: вероятно, ему говорил так Балашев, который сам едва ли помнит 61-й год. Теперь крестьяне землю арендуют у Балашевых, а еще чаще – получают ее в прибавку к плате за обжиганье угля, – на каких условиях, этого не могу сказать точно.

Б. здесь царь, Умов – всесильный сатрап, у которого заискивают все, начиная с зем. нач. и станового, – и для сатрапа он очень хорош: по его настоянию Б. выстроил две школы, роскошную аудиторию-театр с чайной и бесплатной народной библиотекой, потребит. лавку, больницу и теперь строят прекрасную двухэтажную школу с ремесленным отделением. Лично он очень гуманный человек, однако, я слышал, что население не любит его, почему – не знаю. – С Ионасами обыкновенно вместе гуляю и иногда после ученья пью у них чай.

А что лучше всего здесь, это – природа, славные дети и уединение. Горы, равнодушные и надменные, смотрят на меня с пренебрежением, когда я иду среди них такой маленький и слабый; а там, подальше, их контуры смягчаются, и вид становится ласковее. Теперь я их знаю каждую в отдельности, а сначала они сливались для меня в одну толпу без индивидуальных черт; теперь я мог бы написать характеристику каждой из них (конечно, антропоморфически). Именно достигнув такого различия, Лермонтов написал свой «Спор», а Тургенев – разговор Юнгфрау с Финстера-аргорном.

20 марта, пятница, 5 ч. дня. После занятий полтора часа вместе с детьми откапывал снег с кегельбана, потом вернулся весь мокрый – 2° (солнце сильно греет), переоделся, потом написал для Р. В. о немецких журналах, теперь до обеда напишу вам письмо, а вечером буду читать.

Ваше письмо от субботы получил вчера вечером. Чай днем, мамаша, есть – именно, сейчас после завтрака; но я не всегда пью его, потому что пока уберут со стола, пока подадут самовар, заварят чай и т. д. уходит много времени. В последние дни я после завтрака уже не валяюсь; в 12½ – 1, т. е. вскоре после завтрака выхожу гулять или отгребать снег, в 3 возвращаюсь и до обеда читаю. Читаю теперь новую книгу, которую выписал себе еще в Москве, Rich. Meyer – Deutsche Caractere, опыт по народной психологии.

Вчера Умов водил меня осматривать завод. Это что-то циклопическое, все эти доменные печи, из которых бьет пламя сажень в диаметре, и которые пожирают каждая, через каждые 20 минут 40 пудов угля и руды, эта мартеновская печь – точная копия той, которую мы видели на стеклянном заводе, и т. д. И везде огонь, кипящее железо, реки расплавленного чугуна. Это один из самых больших заводов на Урале; он производит два миллиона пудов железа, чугуна и стали. Руда возится за 100 верст, из балашевских рудников, которые мне, к слову сказать, тоже очень хотелось бы посмотреть; авось на Пасхе улучу время.

59[148]

Симский завод, 17 мая 1898 г.

Воскрес, 10 ч. веч.

Дорогие мои!

Экзамены начались 15-го и кончатся 6 июня. Я надумал было уехать раньше, так как в сущности мальчик может держать экзамены без меня, а даром брать деньги я не хотел. Но тут Умовы внезапно решили, чтобы и второй мальчик держал теперь экзамены – в 1-й класс; полетели телеграммы в Уфу, и оказалось, что он должен держать 26-го, 28-го и 29-го. Он почти готов, но теперь уже, вероятно, придется досидеть здесь до конца мая, т. е. по крайней мере пока этот выдержит экзамены. Сегодня было письмо от Ионаса – старший на письменном по-гречески сделал всего одну ошибку, но ему поставили только 3+, потому что он экстерн. В Уфу придется поехать числа 25-го.

Погода последние дни была плохая, но сегодня опять было прелестно.

Сегодня получил письмо от Айхенвальда, он сообщает много новостей. Прежде всего, наше предположение относительно Р. В. оказалось верным. А придрались к пожертвованиям в пользу духоборов таким образом. Явился в редакцию чиновник от обер-полиц. с требованием передать пожертвованные деньги казначейству и назвать фамилии жертвователей. Секретарь редакции отправляется к Толстому. По совету последнего, чиновнику отвечают, что деньги уже у Толстого, что жертвователи пожелали остаться неизвестными и что за дальнейшими объяснениями просят являться лично к Толстому. Толстого не решились потревожить, а газету приостановили. Анучин (один из редакторов) был у великого князя, объяснял, что требование о конфискации денег исходило не от «его высочества», а от его превосходительства, т. е. обер-полиц., и что только поэтому оно не было исполнено. Но вел. кн. объявил, что он и полиц. – одно и то же, что оба они администрация, и что обоих их надо одинаково слушаться.

«Вчера, – пишет Айхенвальд, – с великой грустью подписал я (в качестве секретаря “Вопр. фил. и псих.”) циркуляр Главного управления по делам печати, запрещающий газетам и журналам сообщать какие-либо сведения о предстоящем юбилее 50-летия литер. деятельности Л. Н. Толстого. – России, по-видимому, очень стыдно, что Толстой принадлежит ей, и она хочет замолчать его».

«Есть основание думать, что закроют Вольно-экономич. общество. Был циркуляр, запрещающий газетам и журналам печатать что-либо о рефератах, которые там обсуждаются – “в виду предстоящих изменений в уставе Общества”».

60[149]

Берлин, 8 (20) Апреля 1899 г.

Четв. 4 ч. дня.

Дорогие мои!

Только сегодня я, наконец, отослал Виноградову свою статью: переписка была готова еще вчера, потом надо было еще просмотреть, написать заключение и проч. Напишу Вину, чтобы велел прислать мне корректуру в двух экз., тогда один экземпляр пришлю вам.

Только теперь я в первый раз действительно чувствую себя свободным, и мне ничего больше не хочется, как подольше сохранить эту свободу, т. е. не брать на себя никакой срочной работы. В ближайшие месяцы буду преимущественно читать, а писать, если и буду, то только то, что захочется, без мысли о заработке. Для заработка же, как уже писал вам, напечатаю какие-нибудь материалы о Герцене. Хочется теперь побывать в театрах, в музеях, повидать людей; ведь я полтора месяца прожил отшельником. Кроме Саши у меня здесь есть только один знакомый – Гросман, очень симпатичный и неглупый человек. Вчера я был у него и очень приятно провел вечер. Теперь в ближайший раз, когда Кайнц будет играть, пойду в Deutsches Theater. В Тиргартене уже все зелено, и по утрам, когда там еще нет немцев, там очень хорошо. Я здоров и по-прежнему страдаю от избытка аппетита.

Од. Нов. получил, но там правительственное сообщение напечатано лишь в извлечении. Говорят, что Толстой высказался в печати, что не одобряет перепечатки «Воскресенья» другими печатными органами из «Нивы»; будет очень жаль, если придется ждать окончания романа, когда он выйдет отдельной книгой. Я нахожу, что чтение «Воскресенья» – очень болезненное состояние, все равно, как если приблизить к глазам и рассматривать очень мелкие вещи. Тут уже не искусство: он снимает кожу и пинцетом поднимает один за другим каждый слой мускулов и каждый мускул разбирает по волокнам и каждое волокно показывает нам отдельно; и, в конце концов, это уже не художественное произведение, а ученое исследование, где добываются детальные материалы, потому что если мне покажут все мускулы, кости и артерии руки, каждое в отдельности, то я все-таки не буду видеть перед собой руки. Это – не художественное воспроизведение жизни, это – сама жизнь, рассматриваемая в увеличительное стекло. Поэтому читать эту вещь – какая-то сладострастная боль; эта естественность меня обжигает точно я кладу палец на обнаженный нерв, на обнаженное от кожи живое мясо, но обобщающих впечатлений, в которых и заключается все успокаивающее, художественности, – нет. Такова всегда была манера Толстого, но теперь она застыла в его старческом уме и не смягчается поэтичностью его чувства, как в более молодые годы. Отдельные места, конечно, гениальны.

61[150]

Москва, 11 ноября 1899 г.

Четв., 7 час. веч.

Дорогие мои!

Коллекция моя растет; вчера снова истратил 75 коп.; купил 7 портретов, в том числе большую редкость – портрет Александра Бестужева-Марлинского (декабрист). А сегодня притащил два огромных листа картона, купил какой-то отличной коричневой без ворса материи 1½ аршина и начал мастерить большую папку для своей коллекции; от обеда до сих пор все резал картон, и теперь рука дрожит. Позднее сам изготовлю рамки для портретов. Завтра свадьба хозяйской дочери, и я уступаю им свою большую комнату от 1 ч. до 11 веч. Обедать буду у Щепкиных. Теперь в квартире станет совсем тихо – останется старуха, да я. Старуха (лет 55, но старообразна) любопытная: всю жизнь вращалась в кругу писателей, преимущественно народников, умна и хорошо рассказывает. Недавно рассказала она мне такой эпизод. Муж ее в 80-х годах был пайщиком Рус. Бог. Вот были они как-то в Петерб., и происходило заседание редакции. Все сидели за столом, и Скабичевский о чем-то разглагольствовал. «Стало мне как-то грустно, – рассказывает она, – я вышла в соседнюю комнату, от крыла форточку и стою, освежаюсь. Из той комнаты входит Гаршин, подходит ко мне и спрашивает: «Что же это Вы, Екат. Антоновна, ушли от общества?» Я и говорю: «Встосковалось мне как-то». – «Вот то же и со мной, говорит он; а ведь это цвет наших умственных сил». – Смотрю, а у него по щекам текут две слезы». – Она крестная мать всех детей Г. Успенского, была близка с Златовратским, Засодимским, Эртелем, Гариным и др. – И когда я спросил ее: какое же общее впечатление оставило в ней общение с этими людьми – она ответила: Усталость, и только.

Муж ее в Сибири: управляет делами Сибирякова.

62[151]

Москва, 24 ноября 1899 г.

Среда, 2 ч. дня.

Дорогие мои!

Вчера были именинники Щепкины отец и старший сын (Митрофаны); вечером я был у них. Часа полтора почти сплошь хохотали до боли в боку (было еще несколько человек): Щепкины рассказывали о своем соседе по имению, ветхом старике, закоренелом крепостнике, Азанчевском-Азанчееве, как он, будучи в начале 60-х годов вице-губернатором в Астрахани (а губернатор, говорит он, сказано в законе, должен быть приятен всем), когда там вспыхнул чумной или холерный бунт, отправился усмирять бунтовщиков. И вот он пышно приехал на пароходе, остановился, велел спустить трап и, сойдя до половины трапа, остановился и торжественно, опуская указательный перст, воскликнул: на колени! – в ответ на что раздался пронзительный свист и крики: осел! дурак! скотина! Тогда он торжественно повернулся, опять взошел на палубу и приказал повернуть назад. – Сидя в земском собрании с младшим Щепк., он наклоняется к нему и со сладкой улыбкой говорит: «Вы не поверите, как приятно быть губернатором! Каждый день чувствуешь себя точно именинник. Все пред вами почтительно расступаются, все двери пред вами открыты, всюду ковры, цветы, дамы в изящных туалетах. Совершенно как бы каждый день именинник». Он все еще собирается взыскивать 200 тысяч, которые «ограбили» у него 19 февраля: царя оболгали, народ обокрали, говорит он по поводу освобождения, затем идет, приносит медаль, выбитую в память освобождения, на которой изображены слева боярин с эмблемами наук, искусств и пр., справа крестьянин с сохою, лопатою и т. д., оба подали друг другу руку, а между ними, положив обоим руку на плечо, государь, – и говорит (толкуя это ретроспективно): «Это кто мне вернет?!» Дескать, было тогда. Земства он не признает и, состоя гласным, называет себя «гласный по указу е. и. величества». Лет 15 назад избрали его в Бронницах, Моск. губ., мировым судьей (там его разоренное имение). Он не стал судить в камере; это, говорит, театральные подмостки, это все с Запада, а в русской истории этого не было. Велит вынести стол на базарную площадь, наденет цепь и скажет: Иди! я сужу. Однажды судился у него какой-то кабатчик; сам не пришел, а явился адвокат. А. спрашивает: – Почему сам не явился? Адвокат предъявляет доверенность. – Почему сам не явился? – Болен. – Призвать его сюда, сам освидетельствую. – Силою привели кабатчика, ввели в камеру. А. велел ему раздеться, постоять на одной ноге, постоять на другой, и положил – здоров! отвечай сам! Ну, натурально, адвокат подал в съезд. Дело дошло до Сената, и дело замяли, уговорив его вовремя подать в отставку. Постоянно занят составлением проектов разрешения экономического вопроса. Основа их такова: вернуть крестьян в крепость помещикам для приготовления (или воспитания) к свободе; застраховать всех обывателей российской империи в Коммерческом обществе страхования жизни (он теперь агент этого общества). А. в простом разговоре, говорят, человек очень неглупый. Ему лет 75.

Тоже и старик Щепк. вспоминал старину. У него есть брат, Николай, бывший Уфимский губернатор (раскрывший знаменитое дело о расхищении башкирских земель); теперь он старик, живет в Петербурге; у него жена. Так дядя его теперешней жены в 1861—2 г., когда Николай Щепк. был мировым посредником в Лихвине, Калуж. губ., гнался за ним с револьвером, чтобы застрелить за либерализм и потачку крестьянам. Еще рассказывал он по поводу Чичерина: когда он (Чич.) напечатал свою магист. диссерт. об областных учреждениях в России, Щепк. как-то обедал у Грановского и зашел разговор о самовластности, непокорности ума Чичерина. Грановский ответил: «Что же вы хотите? Господин Чичерин!» т. е. натура крепостническая, самая дурная, барская.

Ну, однако, в таком роде я мог бы писать без конца, а сейчас пришел Саша, пьет себе чай, пока я окончу письмо. Портретов у меня 38; под Сухаревой купил, между прочим, портрет великого польского патриота Ворцеля, трагическую историю которого рассказал в «Былом и Думах» Герцен; это редкость. Остальные – исключительно русские писатели.

Вчера получил огромное письмо от Сперанского; между прочим, предлагает переводить для Сабашниковых.

63[152]

Москва, 27 ноября 1899 г.

Субб., 5 час. дня.

Дорогие мои!

Сейчас подадут обед, и я хочу успеть написать хоть пару слов, потому что сейчас после обеда придет, я знаю, Шамонин, который был третьего дня и которого я просил узнать у Гольцева, будет ли напечатана статья Бузескула, присланная им в Рус. М.: Бузескул написал мне письмо с этой просьбой, а я просил Шамонина, и сегодня он принесет ответ. А потом мне надо отправиться к Ивановскому утвердить составленный Вормсом план нашего контракта с «Трудом», которому мы, действительно, продали нашу хрестоматию за 10½ тысяч, а оттуда я зайду на час к Щепкиным; вот и весь вечер.

А переписчица сейчас ушла.

Нового нет ничего. На завтра (воскресенье) – гора корректуры – Рамбо и моей статьи о худож. литературе.

Ну, вот я пообедал, полежал минут 10, а Шамонина нет. Почтальон принес письмо от Фабриканта из Петербурга, который ругательски ругает меня за то, что я сух, черств, учен, прочитал слишком много книг, одним словом отвратительный схоластик, советует бросить книги, учиться фехтованию, влюбиться, ходить колесом – и тогда, обещает он, у меня разовьется широкий кругозор: всего 12 страниц, написанных отвратительным почерком и полных презрения к логике и русской грамматике. Это он всегда пишет в таком духе.

Сидит Шамонин, просматривает книжку, а я окончу письмо. Кошка, das ist eine Katze, aber окошка das ist schon ein Fenster, Nastja (Настя) das ist ein Mädchen, aber Nenastje, das ist schon schlechtes Wetter[153]. Хорошо, не правда ли? Это я вчера слышал. – «В старину были зернистые люди, и писали зернисто», – говорит Бартенев (редактор Русск. Арх.), а Щепкин старик говорит о Русск. Вед.: «Эти передовицы кафедрального свойства…» Отлично!

На днях иду вечером по бульвару, идет проститутка самого низкого разбора, в платочке, уже пожилая и говорит громко хриплым голосом, с большим удовольствием, – а перед нею, гляжу, быстро удаляется худощавая девица из тех же:

«Минога! Минога! Протечная! Выдра! Боисся участка?: Чахотошная!»

Вот язык! Прелесть!

А то стоит у ворот старая баба и хочет разломить дощечку! одним краем уперла в тумбу, другой положила на землю, и, ударяя каблуком, силится переломить. Проходящий дворник смотрит секунду и говорит: «Эх, бабушка! Топнуть нечем!», т. е. мяса в тебе мало.

Я стал записывать такие вещи, потому что сколько их уж знал, и все перезабыл, а ведь это прелесть.

64[154]

Москва, 9 дек. 1899 г.

5½ ч. дня.

Дорогие мои!

Сегодня, наконец, получил ваше письмо от 6-го.

Работаю я теперь немного; так как глаза еще не совсем вылечены, то по вечерам стараюсь совсем не работать и чаще ухожу из дому. Третьего дня, во вторник, я вечер провел дома; часов в 8 зашел к хозяйке, которая до 10 час. занимала меня рассказами о Гл. Успенском, Златовратском и пр.; она знает их интимную жизнь до мелочей. Вчера диктовал всего 2½ часа, остальное время читал корректуру. После обеда, в 6 час., снарядился в путь: надо было зайти во множество мест, все на одной улице – по Арбату. Сначала пошел к Сабашникову и, не застав его дома, оставил ему Огарёва для просмотра (книгу взял из библиотеки). От него – к букинисту, у которого накануне торговал Огарёва, но не сошелся в цене; теперь купил (за 40 коп. – вырваны первые 12 страниц, а полный экземпляр стоит 2 руб.; это библиографическая редкость). Оттуда зашел в редакцию Вестн. Восп., где застал и самого редактора, Михайлова, с которым тут впервые познакомился; милейший человек: посидел с полчаса. Обещал доставить статью Паульсена к 20-му, чтобы пошла в январской книжке. Оттуда зашел, все на Арбате же, к другому букинисту, у которого третьего дня купил 6 портретов; тогда я видел у него портрет Грибоедова, какой и у меня есть: но мой обрезан по краям, а его цел. Так вот я занес ему мой портрет и, доплатив 10 коп., обменял. От него зашел, наконец, к Щепк., у которых сидел с 7¾ до 10½ час. Лег в 11. Сегодня до 1 ч. читал корректуру, с 1 до 4½ диктовал, теперь пообедал, полежал, кончу это письмо и поеду за тридевять земель к Саше. Он с супругой справедливо обижаются, что я ни разу не был у них.

С 18 ноября я перевел 116 стр., переписчице заплатил 16 руб. Я написал Струве, не издаст ли Попова книгу Моно, из которой я перевел биографию Тэна; я буду редактировать перевод, чтобы не пропали мои листы.

Толстому лучше, он уже выходит. Недели полторы назад, когда он еще лежал, пришел к нему раз младший Гольденвейзер, его впустили к Толстому, который, кажется, относится к нему хорошо (он играет у них). Толстой лежал в постели: разговорились. Т говорит: «Вот перечитываю Тютчева, и есть у него стихотворение, которого не могу читать без слез». Взял книжку, стал читать, и захлебывается слезами. Вот эти стихи.

Сумерки

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул;

Жизнь, движенья разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул…

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном…

Час тоски невыразимой!

Все во мне – и я во всем.

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства мглой самозабвенья

Переполни через край,

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай.

Это глубокое стих. С наступлением сумерек, когда «цвет поблекнул, звук уснул», т. е. когда прекратился приток ощущений, – личность, которая есть лишь след и цепь ощущений, чувствует себя обессиленной, полуумершей; только в глубине еще бьется, как подстреленная птица, уцелевший комочек человеческой личности – и молит об одном: дай и мне слиться с космосом, перестать существовать особняком, дай приобщиться к общему уничтожению. Понятно, почему эти строки должны были так сильно потрясти Толстого, который готовился умирать.

65[155]

Москва, 12 янв. 1900 г.

Среда, 1 ч. дня.

Дорогие мои!

Опять я немножко запоздал с письмом: думал написать вам вчера, но с утра до обеда был занят тем, что писал предисловие к статье Паульсена, а после обеда пришли сначала Саша, а потом Вормс.

У меня нет ничего нового; я здоров. Статью Паульсена в субботу отнес в ред. Вестн. Восп.; там мне сказали, что на февральскую книжку у них много продолжений и залежавшихся статей, так что едва ли останется еще место для Паульсена. В воскресенье я виделся с Сабашниковыми. Я еще раньше решил выпустить эту статью, после напечатания в В. В. отдельной брошюрой, и написал об этом Вормсу, который участвует в редакции «Вопросов жизни, литературы, науки и пр.» – серия маленьких зеленых книжек, издаваемых Кнебелем. Вормс виделся с Кнебелем и тотчас сообщил мне, что Кнебель согласен. А тут оказалось, что Саб. охотно издадут ее; это удобнее, потому что статью, ввиду ее большой важности, надо издать как можно дешевле и даром разослать по редакциям провинциальных газет и пр. Мы решили, что если В. В. не поместит статью в февральской книжке, то взять ее оттуда и прямо издать отдельно, а если поместит, то издать ее в конце февраля. В понед. я был в ред. В. В. и сказал об этом; секретарь обещал поговорить с редактором и на днях сообщить мне их решение. Предисловие вышло недурно, но едва ли цензура пропустит его. Написав, я переписал его на машине. Пишу теперь приблизительно в три раза медленнее, чем рукою. Ежедневно немного перевожу, печатая на машине. Рука не болит, потому что работаешь обеими руками и всеми пальцами.

В воскресенье был день рождения младшего Щепкина; я обедал там и провел вечер. Тут познакомился и много говорил с Неручевым, садовладельцем в Кишинёве, теперь уполномоченным мин. земледелия, бывшим сотрудником Новор. телеграфа.

В воскресенье была годовщина смерти Герцена – 30 лет. За Герцена 30 лет назад старик Щепкин и Неручев были уволены из профессоров Петровской Академии. Они тогда только что затеяли издание «Русской Летописи», выходившей в формате «Недели», если не ошибаюсь, два раза в неделю. 9 янв. 1870 г. умер Герцен, и через два дня, в № 3 Рус. Летоп. от редакции был помещен краткий некролог. Тотчас после этого они были уволены за эти десять строк. Неручев мне очень понравился: умный, серьезный, доброжелательный старик, сама простота в беседе и манерах. Лучшее в нем то, что видишь, что этот человек органически неспособен на иронию, на насмешку. Личная жизнь его была очень несчастлива, и он грустный человек. Долго сидит молча и грустно, а когда заговорят – ласкает тебя своими добрыми глазами.

66[156]

Москва, 23 янв. 1900 г.

Воскрес. 6 ч. веч.

Дорогие мои!

В. Восп., конечно, отказался поместить мое предисловие, и я предоставил им поместить перед статьей несколько слов от редакции. Мое предисловие, если цензура его пропустит, пойдет перед Сабашниковским изданием.

Был эти дни, где полчаса, где час, у Щепкиных, Моравских и Гольденвейзеров. Везде люди живут в поразительном однообразии, везде скучно, везде спрашиваешь себя: зачем люди живут? – и как они могут жить, не задавая себе этого вопроса?

Недели три назад, в начале пятого часа, я встретил на Волхонке Л. Н. Толстого. Он был в шубе с меховым воротником, который был полуотложен, так что грязно-седая борода частью была захвачена воротником, частью клочьями торчала наружу. Был изрядный мороз; он шел, тяжело опираясь на палку и с некоторым усилием переставляя ее, напружившись от холода, который был ему, очевидно, очень неприятен. Серые маленькие глубокие глаза скользнули по моему лицу.

А месяца два назад я шел в сумерки по Арбату, и вдруг даже замедлил шаг: показалось мне, что господин, прошедший мимо меня, был Антокольский (я сужу по Репинскому портрету). Должно быть, действительно не ошибся, потому что несколько позднее я узнал, что Ант. в Петербурге и болен, кажется, тифом. Он приезжал в Россию позаботиться об отправке в Париж нескольких своих произведений, находящихся в России. Между прочим, он отправляет туда свой Pax[157], который находится в Третьяковской галерее: очень вероятно, что он для этого заезжал в Москву.

67[158]

Москва, 26 янв. 1900 г.

Среда. 10 ч. веч.

Дорогие мои!

Пишу вам два слова у Щепкиных. Вот уже три дня, как я с головой погрузился в Герцена, Огарёва и пр. – решил писать об Огарёве (прежде всего характеристику поэзии, а потом, может быть, и биографию). Сижу до 3 ч. в Румянц. музее, ищу и нахожу массу нового и интересного. Сегодня нашел ряд статей Герцена, напечатанных в русском журнале, конечно, под псевдонимом, о которых не знает даже сын. Вот подлинно: не знаешь, – где найдешь, где потеряешь; материалы о Пушкине, которые я собрал в Берлине, открыли мне все двери в музее – и директор, и библиотекари знают меня и теперь относятся с величайшей предупредительностью. Сегодня Стороженко дал мне письмо к Некрасовой, которая в последние десять лет напечатала множество писем Герцена и пр. Я сейчас от нее; просидел у нее с лишком три часа, как во сне слушая ее рассказы, рассматривая подлинные письма Герцена, Огарёва, Кетчера, Некрасова и пр., портреты их всех и пр. Истинно сон.

68[159]

Москва, 28 янв. 1900 г.

Пятница, 9 час. веч.

Сегодня я отправил старухе Огарёвой письмо, где просил ее содействия для моей работы и где писал ей также об издании; я предложил ей приехать для переговоров к ней в Саранск. На моем письме Щепкин приписал несколько слов, что она может вполне довериться мне, сообщая материалы и сведения, что я был бы также хорошим редактором сочинений Огарёва и пр. Во всяком случае я хочу написать художественную характеристику стихотворений Огарёва, и остановка у меня только за лондонским изданием их, которого я до сих пор не достал. Эти дни совсем не перевожу. До сегодняшнего дня по утрам сидел в Румянцевском музее, а потом читал – все о художественной критике, либо этюды о различных поэтах, чтобы увидеть, как другие люди делают это дело. Вообще за этот месяц я перевел всего три листа, да и те еще не напечатаны. Сегодня весь день исправлял гранки статьи Паульсена; вечером отнес их в редакцию В. Восп., а оттуда зашел к Сабашниковым отдать мое предисловие к этой статье, чтобы его тотчас отправили в цензуру (самую статью цензура для отдельного издания прямо пропустит, потому что ведь статья будет раньше напечатана в В. Восп.). В 7½ вернулся домой и до сих пор пил чай и прочитал в старой книжке «Нового Слова» статью Овсянико-Куликовского о задачах художественной критики. Завтра в 9 ч. утром пойду отправить деньги, оттуда – в Музей, где пробуду недолго; главное, хочу спросить Стороженко, нет ли у него лондонского издания. Затем хочу часа три переводить. Вчера вечером я зашел к Щепкиным, чтобы старик приписал к письму; посидев с ним с час (других никого дома не было), я пошел к Моравским, у которых засиделся до 12. А перед тем, как я ушел из дому, приходил ко мне мой бывший массажист Бодянский, только что вернувшийся после Рождества из дому, из Житомира, он привез мне 6 портретов, два – от себя в подарок, а 4 он там купил для меня (по 25 коп.): Херасков, Лажечников, Загоскин, Вельтман, Каратыгин и его дед, Бодянский. А Щепкин дал мне вчера портрет В. Теплякова (мы меняемся дублетами). Теперь у меня всех 68 портретов, да с дюжину маленьких фотографических карточек, все – русские писатели. Потратил я на них массу энергии и 8 р. 40 к. денег (я веду точный счет); в театре я не бываю и на удовольствия вообще не трачу ни копейки, так можно себе позволить. А если их развесить по стенам, как у Щепкиных, то получается настоящий пантеон русской литературы и, говоря высоким слогом, комната обращается в храм. Все бы хорошо, только одиночество, одиночество! Наработаешься за день, хочется прочь от книг, и идешь к «знакомым» просто оттого, чтобы не сидеть одному в безмолвной комнате, и знаешь, идя, что это будет чисто формальное общение с людьми, и возвращаешься еще с большей пустотой в сердце. С каждым годом это чувство сильнее.

О вечере, который я провел у Некрасовой, я охотно написал бы вам подробно, если бы это было возможно. Оба мы до мельчайших мелочей знаем обстановку и жизнь Герцена, Огарёва и пр., и именно таких мелочей она рассказала мне множество, а для вас это будет неинтересно.

69[160]

Москва, 7 февр. 1900 г.

Понед., 6½ ч. веч.

Вчера утром получил ответ от Огарёвой, очень любезный; поэтому я решил, не откладывая в долгий ящик, на этих же днях съездить к ней. Это не очень далеко. Посмотрите на карте железнодорожный путь от Москвы на Казань: Москва – Рязань – Троицк – Саранск. Поеду, может быть, послезавтра; в Саранске останусь, смотря по надобности, день, два или больше. Беру у младшего Сабашникова его шубу, которая точно на меня шита, и валенки. Денег у меня достаточно: 50 руб.; думаю истратить не больше 25. Поеду во 2-м классе, потому что стоят порядочные морозы (утром до 24°).

Все эти дни переводил не больше, как по две страницы, да и то не каждый день. Много времени потратил на поиски лондонского издания Огарёва, и все без успеха. Авось найдется у старухи. У Некрасовой есть (я вчера вечером еще раз был у нее), но она ни за что не хочет дать.

Нынче я обратился к управляющему университетской библиотеки, известному библиографу Д. Д. Языкову. Длинный, тощий, голову держит вперед, лицо – узкий костяк, обтянутый желтой кожей, сильно развитые челюсти, на носу золотые очки. Вот изумительный человек! Коротко сказать – по отношению к русской печатной бумаге он знает все. «Огарёв? Как же, как же. Он у меня в тетради 1877 года. Видите ли? Пока писатель жив, за ним трудно следить; но как только он умер, он всецело становится моим достоянием; как же, как же. У меня для каждого заведена тетрадка под годом его смерти; страницы перегнуты пополам – слева, что он писал, справа – что о нем». Завтра эта тетрадь будет у меня в руках, и я жду от нее многого. Человек имел терпение всю книжку стихотворений Огарева разметить, в каком журнале, годе, нумере и на какой странице появилось каждое стихотворение. И так с каждым писателем!

На «Журнал для всех» я подписался. Рус. Вед. не посылаю, потому что в них решительно ничего нет. Здесь говорят, будто русское правительство ссудило английскому 60 милл. руб. и взамен получило право занять Кушку. Завтра ждут студенческих беспорядков – вероятно, вздор.

Я из Саранска, конечно, буду писать вам, а вы пишите сюда; только в самый час получения этого письма напишите бессодержательную (только насчет здоровья) открытку в Саранск, Пенз. губ., мне, до востребования, на случай, если я поеду не в среду, а на не сколько дней позже.

Крепко целую вас и Сашку и остаюсь любящий вас М.Г.

Сию секунду, когда хотел заклеить конверт, подали телеграмму от Милюкова: «Присылайте немедленно, пойдет марте». Это насчет моей находки. Я очень рад. Это мне облегчит доступ к материалам о Герцене, которые находятся у сына и пр. Сегодня напишу предисловие и завтра пошлю его. Но вот вопрос: статья была в трех нумерах журнала; надо ли списать ее здесь и послать им, или они сами могут там взять в Публичн. библиотеке эти нумера и прямо с них печатать? Думаю, что надо списать здесь. Завтра засажу, по возможности, трех барышень сразу, чтобы в два дня сделали. Это на пару дней задержит меня здесь. Первый блин – соловьем! Небось, обрадовались! Находку эту я сделал теоретически, летом в Одессе. Просматривая твой, Бума, 3-ий том Пассек, стр. 214 и конец 208, я тогда же подумал, что шесть точек должны обозначать «Неделя»; спрашивал Неделю в Одеск. Публ. библ. – ее там не оказалось. Здесь нашел.

70[161]

Москва, 15 февр., 1900 г.

Вторн., 9 ч. веч.

Дорогие мои!

Вот два дня опять почти ничего не делал. Вчера у меня полдня отняло путешествие к М. Боровской. В 4 часа вернулся домой очень усталый; пообедал, потом читал до 8 час; тогда отправился на заседание к Лепешкиной. Здесь застал уже всех в сборе; из «генералов» был один Ключевский, затем пять человек молодежи.

Рассказать о самом заседании не стоит. Нелепый первоначальный план распался от первых десяти слов Ключевского. Теперь план отличный, но трудно исполнимый. Что сделалось с Ключ., что заставило его пойти в салон барыни и в течение четырех часов рассуждать об «истории женщины» – для меня загадка.

Истинное наслаждение было видеть его необыкновенно подвижное, хитрое лицо; в каждом слове сквозит тонкий, острый ум, с величайшим «себе на уме». Я в первый раз видел его так близко. «Заседание» продолжалось до 12½, причем пили чай; затем хозяйка пригласила в столовую, где роскошно был сервирован обильный ужин. Разошлись мы в 1½ ночи. Я обещал организовать первый выпуск (Восток, Греция, Рим, принятие христианства), что и сделаю, – т. е. подберу сотрудников и составлю с ними план; сам писать не буду.

Сегодня до завтрака читал, затем отправился в Унив. библ., где Языков обещал принести мне новые материалы; часа полтора я списывал их, затем собрался уходить. Тут встретил Вормса и Новгородцева, натурально поболтали.

С Вормсом вместе и ушли; на улице тепло, снег темно-серый, разрыхленный, народа много – масленица. Зашли к Мюру и Мерилизу; мне нужен был галстух для стоячего воротника; купил за 65 коп. Оттуда к Суворину; Вормс покупал книги, а я получил по комиссионной квитанции за Нибура 9 руб. и тоже купил книжку за 1 р. (Батюшков, Критич. очерки); рядом в газетной лавке я купил № Бессарабца, из которого узнал, что Губернская улица на днях переименована в Пушкинскую. Дальше пошли по Кузнецкому – там есть старьевщик, торгующий картинами. Тут еще постояли, и Вормс ушел, а я продолжал рассматривать портреты. Разорился совсем: купил редкостный портрет Гоголя и 18 других за 1 р. 55 коп. – Отсюда отправился в книжн. магазин «Труд» тоже получить за Нибура – получил 6 р. 65 коп. – Нибур дал мне уже 74 руб.

В 4 вернулся домой и читал Батюшкова.

Завтра пошлю 3 №№ Verzeichniss, В. Восп. и автобиографию Кохановской (купил у букиниста за 40 коп.). Я читал ее еще в Рус. Обозр. – чудесная вещь; если бы была написана несколько более сжато, то была бы один из перлов нашей литературы.

71[162]

Саранск, вокзал, кажется, 22 февр. 1900 г.

1 ч. ночи, вторник.

Дорогие мои!

Что вам много рассказывать? Увожу несколько сот писем 40-х и 50-х годов – одного Огарёва фунта два, затем Грановского, Герцена, Некрасова, Кавелина, Чаадаева, Варнгаген фон Энзе и пр. – все из Акшена, где провел двое суток, разбирая тысячи писем. Поймете ли мое настроение? Вернулся из Акшена только сегодня в седьмом часу вечера, до сих пор сидел у Огарёвой. Теперь еду в Москву. В Акшене сидел на огарёвских стульях, ел с огарёвских тарелок, и весь был охвачен атмосферой тех времен. Этого не заменят никакие книги, никакое размышление. Вообще увожу чудесные впечатления (и расстроенный желудок). Главное – увожу письма.

72[163]

Москва, 25 февраля 1900 г.

Пятн., 3 ч дня.

Дорогие мои!

Итак, я начинаю мое повествование. Сохраните, пожалуйста, эти письма – они будут мне нужны.

Выехал я из Москвы, как вы знаете, 17-го, 11½ ч. ночи; в Саранск приехал на другой день, в пятницу, тоже около 12 ч. ночи. Еще в вагоне оказался лесопромышленник, хорошо знающий Саранск; он и посоветовал мне остановиться в гостинице Полякова, в доме Умновых на Московской улице. Вокзал – в полуверсте от города. Договоривши извозчика, я поехал по какому-то пустынному оврагу; темно, ни зги не видно, еду и думаю, не ограбит ли? Но вот показались тусклые фонари, далеко друг от друга, – въехали в «город». Через четверть часа санки остановились перед двухэтажным белым домом. Я велел извозчику нести за собою вещи, взошел на второй этаж и принялся звонить. Наконец, дверь отпер нам молодец, одетый по-городскому, но босой. Стал он мне показывать комнаты скверные, подешевле, но я попросил получше. Тогда он ввел меня в очень хорошую, высокую комнату, с зеркалом, мраморным умывальником и пр. Этот номер я и взял за 1р. в сутки. Молодец оказался самим хозяином гостиницы. Я тотчас лег спать; постельные принадлежности я привез с собою, т. е. простыню, маленькую подушечку и плед. Утром напился чая и читал до 11½; тогда послал работника с записочкой к Огарёвой. Ее не оказалось дома; я из окна рассматривал улицу. В 2 часа пошел в клуб, где сносно пообедал; затем принялся пить чай, но тут пришли сказать, что Огарёва просит меня к себе. Я оделся и пошел – это поблизости.

В небольшой комнате, больше похожей на крестьянскую хату – стены из бревен без штукатурки и обоев, потолок низок – поднялась мне навстречу невысокая, сгорбленная, чистая старушка. Благодаря ли старческому горбу, но лицо ее опущено вниз, и когда она подняла глаза, это был как бы взгляд исподлобья. Исподлобья, впрочем, смотрит она и на всех почти карточках молодых своих лет. Глаза большие, должно быть были красивы, теперь белок красноватый; белые красивые волосы, на которые надета черная кружевная косынка, сползающая вниз. Лицо умное, без добродушия; яснее всего выражена на нем сдержанность, может быть, осторожность. Во время разговора она не дает себя вся, а размышляет о том, что говорит, и часто прислушивается к тому, что в соседней комнате делают дети, – даже когда увлечется рассказом. Голос старческий, дребезжащий; довольно сильно глуха. Она – дочь декабриста Тучкова, одного из благороднейших людей крепостного времени (1800–1878), брата московск. ген. – губерн. 60-х годов[164]. Она родилась в 1829 г. и, кажется, в 1854 вышла замуж за Огарёва, в 1856 г. уехала с ним за границу, в Лондон; они жили в доме Герцена, и уже через год она стала жить с Герценом, а Огарёв продолжал жить с ними же. От Герцена у нее было трое детей. Старшая дочь, Лиза, лет 16 отравилась, младшие двое – близнецы – оба умерли в 1864 г. С Герценом она жила до его смерти, в 1870 г. После этого, потеряв и всех детей, она еще 7 лет прожила то в Италии, то в Швейцарии, и в 1877 г. ей выхлопотали разрешение вернуться в Россию, к родителям, которые еще оба были живы. Она поселилась у отца, в Яхонтове, Пензенск. губ. Сначала умер отец, затем, всего лет 6 назад, мать, урожденная Жемчужникова. Тем временем она взяла на воспитание девочку нескольких недель, Олю; теперь Оле 14 лет; она не производит впечатления очень умной, но так добра, так женственна и деликатна, и улыбка ее так прелестна, что я влюбился в нее. Позднее она взяла на воспитание еще одну сироту девочку, Саню, дочь одного из своих племянников, Сатиных. – Дело в том, что ее сестра, Елена, вышла замуж за друга Огарёва, поэта Сатина (переводчик Шекспира и пр.). Родовое имение Огарёва, Старо– Акшено, лежит тоже в Пензенской губернии. Уезжая за границу, Огарёв продал это имение на выплату своему шурину Сатину. Из всех детей Сатина в живых осталась только одна дочь, Наталья Николаевна, девушка лет 50; она теперь и владеет большей частью акшенского имения. Она, следовательно, приходится племянницей Огарёвой.

Надо признать – судьба старухи была необычайна. Почему она перешла к Герцену, и как, несмотря на это, между Герценом (и ею) и Огаревым остались прежние братские отношения, – это тайна. Она говорит, что пишет теперь эту историю, чтобы ее напечатали после ее смерти. Она была близка и в дружбе с Бакуниным, Мадзини, Тургеневым, Гарибальди, и пр. Теперь у нее, кроме Сатиной, нет никого родных и никого друзей; у нее есть 12 тысяч и имение в 290 десятин, принадлежащее одной из девочек. Она довольно скупа и даже несколько алчна – как она говорит, ради девочек. За квартиру она платит 8 руб. в месяц; это – ради близости к прогимназии, где учатся девочки (Оля в 3 кл., Саня, 10 лет, – в старшем приготовительном). В Саранске у нее нет ни одного человека знакомых; только изредка заходит к ней начальница прогимназии. О том, кто эта старуха, в Саранске, конечно, никто не догадывается. Она не получает и никогда не читает газеты, вероятно, из бережливости; не покупает и книг. Она слышала, что Елизавету Австрийскую кто-то убил, слышала, что убит Карно, но думает, что президентом Феликс Фор; слышала, что англичане воюют с бурами – вот, кажется, все новости, которые она слышала за последние 6–7 лет. Но она удивительно сохранила ум и благородство души; в ней цело то, что дал ей Герцен. Живет она исключительно для детей, дрожит над ними и, как событие, рассказывала мне, как 12 лет назад она единственный раз оставила на четыре дня Олю, на попечение своей матери и Натальи Ник. Она говорит: я живу с мертвыми. Но она смотрит и на то, что делается вблизи от нее. Недавно она написала письмо мин. земл. Ермолову, советуя ему принять меры к тому, чтобы земли умирающего дворянства переходили не к купцам, не к кулакам, а к крестьянам: «они – наши естественные наследники». Ей, конечно, не отвечали. Она дала мне свою статью о земских начальниках: Письмо из деревни, за подписью: Откровенный, где излагает множество случаев произвола и проч., и, в конце концов, как противоядие, советует, чтобы земские начальники служили без жалованья, как предводители дворянства. Конечно, понятия ее во многом очень устарели, но дух жив. Она говорит, что с детства чувствовала призвание к уходу за больными и что имеет к этому несомненный талант («моей отличительной чертой всегда была преданность»), и думает, если обстоятельства позволят, устроить в деревне родо-вспомогательный приют. Она постоянно пишет, она дала мне прочитать: «Письмо из деревни», Три очерка (характеристики трех старших детей Герцена, написана пока только одна – сына) и интереснейшую статейку – дневник ее отца, 1818 г., из командировки в Одоевский уезд. Кроме того, у нее написан большой рассказ о Нечаеве; я не успел его прочитать, – его теперь нельзя печатать, пока живы дети Герцена. Затем, она дала мне сюда (вместе с Письмом и Дневником Тучкова) – рассказы о своем пребывании, в 1876 г., в больнице в Болонье.

Вторая комната – побольше, но лишь полстены отделяет ее от кухни; у этой полстены стоит ее кровать. Кухня маленькая, грязная; кухарка маленькая, грубая, бойкая и глупая крестьянка, Матрена, вечно вмешивается в наш разговор. Огарёва жалуется, что от кухонного чада у нее часто болит голова, что Матрена грязна, груба и скверно готовит (а сама она ничего не умеет делать по хозяйству), тогда как ей хотелось бы, чтобы дети хорошо питались. Детей (это уже мне рассказывала Сатина) она очень балует и вместе ужасно тиранит, так что, когда они приезжают на день без нее в Акшено, они счастливы. Она, по словам Сатиной, вспыльчива, капризна и вообще очень неровна. Раз младшая девочка, сидя между нами, как-то прервала ее рассказ; старуха на секунду остановилась, метнула на нее коротенький гневный взгляд и затем, очевидно, преодолевая гнев, начала медленно, с трудом, собирая мысль и ища слов. В другой раз та же Саня, сидя рядом со мною, держала на коленях кошку и принялась своим платочком вытирать ей усы. Я сказал ей, что этого не надо делать, старуха подтвердила. Та спрятала платок, но продолжала возиться с кошкой; через четверть часа старуха – потому ли что ей самой надоело, или она думала, что мне неприятно смотреть на это – вырвала у нее кошку и спустила на пол. Оля рассказывала Сатиной, что однажды старуха отпустила ее куда-то в гости до такого-то срока; девочка, конечно, опоздала. Когда она вернулась домой, старуха за дала ей такую трепку (т. е. кричала), что девочка долго плакала и потом говорила Сатиной: «Если бы знала, никогда бы не поехала». И так, говорит Сатина, во всем. Так же тиранит она и ее, Сатину; по пустякам напишет ей такое письмо, точно высечет. И пилит постоянно.

Она читает и пишет без очков, только немного отодвигает от себя книгу. Ест, говорит, мало, еще меньше спит; «проснусь – еще темно; лежу и думаю, думаю. Я живу в прошлом».

Мебель в «гостиной» жалкая: старый черно-кожаный диван и такое же кресло, два стула, кушетка старая, ломберный стол, правда, огарёвский, красного дерева, но крышка качается; полки для книг – на них книг нет, а лежат бумаги, ее рукописи, тетради детей; в углу небольшой старый парусиновый чемодан, запертый на ключ: там – реликвии: портреты, письма и пр. Этот чемоданчик – большая драгоценность.

В большой комнате – стол у окна, стулья, кровать и большой деревянный ящик, ширмы, за которыми спит младшая девочка, старшая спит в каморке рядом с гостиной. На окнах занавесок нет. Всюду беспорядок, грязь. А сама чистенькая и дети чисты.

Приняла она меня с видимым смущением; она годами не видела свежих людей, особенно из столицы. Очевидно для меня, на столе кипел самовар; она заварила чай, налила мне и придвинула сахарницу; я положил сахару и хлебнул – невыносимо пахло керосином. Тут же стояло в тарелке немного бисквита и лежал на блюдце кусочек лимона; чтобы заглушить запах керосина, я потянулся к лимону; она отрезала несколько кусочков и не вытерла ножа – он скоро покрылся черными пятнами. Понемногу разговорились; я просидел у нее в этот первый раз часов 6. Несколько раз спрашивал, не устала ли она, но она говорила, что нет и что она охотно рассказывает. Многие из ее рассказов я потом записал. Она сама говорит, что память ее ослабела. Притом, она – женщина, и с умом не широким. Ее рассказы – большею частью житейские происшествия, мелочи, и никогда не идут дальше общих наблюдений: «он был необыкновенно снисходителен ко всем», или «я не знаю более обаятельной улыбки и взгляда, чем у Тургенева» или «он (Тургенев) умел сидеть за столом несколько часов и буквально не замечать присутствия многих лиц; это было какое-то удивительное manque de savoir vivre (недостаток обходительности, вежливости)». Многое и я ей рассказывал; рассказал вкратце свою биографию. Вечером она показала мне много портретов (из чемоданчика). Притом она забывает, что она уже сама напечатала или Т Пассек с ее слов, и рассказывает это, а я все это до мелочей знаю.

Она посоветовала мне съездить в Старое Акшено, говоря, что там есть хорошие портреты Огарёва. Я сказал, что поеду завтра же, пробуду там часа два и в тот же день вернусь, а затем еще останусь в Саранске на день.

Ушел я, должно быть, в 11 час. Она дала мне на ночь прочитать некоторые свои рукописи и сказала, что к утру приготовит мне письмо к Нат. Ник. Сатиной. Утром в воскресенье я пришел к ней в 10½час. Письмо уже было готово. Я просидел часа полтора, затем вместе с младшей девочкой пошел на почтовую станцую нанять лошадей. Был последний день масленицы, и все ямщики были пьяны. Тем не менее обещали через полчаса подать лошадей, договорился за 2 р. 50 к. – считается 35 верст. Оттуда пошел с девочкой в потребительскую лавку и купил ей и Оле по коробке конфет с сюрпризами. Затем вернулся в гостиницу, переоделся, т. е. надел тужурку, и принялся ждать лошадей. Не решился идти обедать, – думал, сейчас подадут. Прошел час, полтора – нету; посылаю человека из гостиницы. Оказывается, еще и не думали запрягать – он только разбудил ямщика. Наконец, в 2½ ч. подали лошадей; ехать часа три, а я, кроме пустого чая утром, ничего не ел. Ну, зашел в «кондитерскую», купил фунт хлеба и две плитки шоколада, сел и поехал. День был теплый, я был в шубе и ноги покрыл пледом. Как выехали из города, я стал щипать хлеб и прикусывать шоколад; ел с жадностью, хотя рука замерзла. Вообще в поле оказалось очень холодно, особенно ногам. Картина была для меня удивительная: эти две белые равнины с обеих сторон, деревни, татарские села с мечетями и пр. – в первый раз видел все это. Ехал с колоколом, и народ кланялся. Часов в 6 подъехали, наконец, к господскому дому; это хутор (Шалма по имени реки) в полутора верстах от Старого Акшена. Дом большой, новый (деревянный, конечно). Выходит горничная, спрашивает, оказывается Нат. Ник. уехала в Акшено. Я попросил, чтобы за ней послали, дал посыльному письмо Огарёвой (так советовала последняя), а сам, промерзший до костей, вошел в дом; горничная предложила поставить самовар, я не протестовал.

Я успел выпить уже два стакана чая, когда приехала Сатина. Большая, плотная, без передних зубов, на лице – доброта и мягкосердие. Прием ее меня удивил: после нескольких минут неловкого молчания, она говорит: Вы хотели видеть портреты Огарёва – вот они висят на стене. Пошла, сняла и положила на стол; потом пошла в другие комнаты и еще принесла портретов. И ничего не говорит. Потом я понял, что она просто оробела. Едучи, я решился, как только приеду, первым долгом попросить поесть, но этот прием напугал меня. Пока я рассматривал портреты, пришел мой ямщик спросить, поеду ли сегодня назад. А было уже начало 9-го. Сатина предлагает не ехать ночью, а переночевать; меня же так страшила мысль сегодня же снова проехать 35 верст, ночью и в мороз (к ночи заморозило), что я, не церемонясь, сказал: с величайшим удовольствием – и объяснил, почему. Она велела накормить кучера и дать есть лошадям. Слово за слово, разговорились, и я спросил, нет ли у нее писем каких– нибудь. Она говорит: да есть, горы целые, только я никогда не разбирала их, не знаю, какие такие. – Можно мне их посмотреть? – Сделайте одолжение. Пошла и принесла охапку связок. Я развязал одну и обомлел: рука Огарёва, год 1853-й. Села и она помогать, потом поужинали – она все извинялась за ужин; тут я заметил, что она краснеет и смущается; потом еще просматривали письма до начала 2-го. Мне была приготовлена постель в угловой комнате.

Ей пришлось поделить Акшенское имение с вдовой своего брата. Притом, старый, огарёвский дом был уже очень ветх. И вот она выселилась на хутор три года назад и отстроила себе отличный дом в 6 просторных комнат, на солнечную сторону; вид далекий и летом, вероятно, очаровательный. Мебель она перевезла из того дома (его недавно развалили); мебель вся – еще отца и деда Огарёва, роскошная, вся красного дерева, комфортабельная, прочная – главное, старинная. Я не мог наглядеться. Даже сервиз столовый, – отца Огарёва. На стенах – старинные, превосходные гравюры – и портреты, портреты! Огарёв, поэт, двухлетним мальчишкой – божественно. Затем его же три портрета, все масляными красками, в 25–35 лет; портрет его первой жены, портреты Тучковых, Сатиных и пр., и пр. Удивительный карандашный портрет Римского-Корсакова, из семьи которого взяты типы «Горе от ума» (Софья – жена его брата).

Проснулся я в 9½ ч. Сатина встала, по своему обыкновению, в 7. Подали самовар, она наливает чай и говорит: «А я нашла связку еще более старых писем». Принесла – смотрю: Грановский, Кетчер и пр. Волновался ужасно. Без передышки разбирал письма (их в двух комодах оказалось много тысяч) до обеда, в 2 ч., и затем до ужина, в 9; в 4 еще пили чай. Она хлопотала по хозяйству, а в свободные минуты подсаживалась разбирать письма. Перед вечером, чтобы освежиться, я вышел с нею, и она обвела меня по своему хозяйству – на скотный двор и пр. У нее полторы тысячи десятин, 37 лошадей, 53 коровы и пр. – хозяйство огромное. Но оно ей не в радость: братья оставили ей столько долгов, имение чуть не трижды заложено; в 1889 году к ней до 50 раз приезжали описывать имущество. Письма со времени освобождения крестьян (тучковские и особенно сатинские) – живая иллюстрация к «Оскудению» Атавы: сначала письма и документы насчет выкупных платежей, затем заклад этих платежей, затем ужасающие счета торг. дома Бодмер (земледельч. машины), затем, без преувеличения, тысячи векселей (конца 80-х и начала 90-х годов) и закладные листы земельных банков. Сатина платит 24 %, а тетка, Огарёва, не дает ей взаймы ни копейки.

Вечером приехали из Ст. Акшена жена станового и ее сестра; я тут же за столом разбирал письма и тут же нашел по одному письму Чаадаева, Кавелина и Григоровича (где Григ. из деревни извещает Сатина, что написал повесть совсем в новом роде – из крестьянской жизни; это «Антон Горемыка»; письмо драгоценное), несколько писем Беттины фон Арним, которую так любил Гёте. Легли спать в 1 ч., утром я опять разбирал – до 12. Сатина сказала, что ей все равно, а чтобы я отвез эти письма к Огарёвой и если она отдаст их мне, то так и будет. Можете себе представить, как я волновался. Часов в 12 приехал кто-то из Саранска и привез Сатиной письмо от Огарёвой. Она, смеясь, показала мне: там было написано: «Гершензон – очень милый труженик пера. Не бойся его: Щепкин его рекомендует». Это, хотя и мало, обнадежило меня. Мы пообедали, завязали в узел с пуд писем, и я, сердечно поблагодарив, уехал. Была порядочная метель и ветер; на меня сверх шубы надели чепан – бурка такая, огромная хламида из очень толстого и грубого сукна. Кроме того дали полость, но ею я закрыл узел с письмами. Писем я взял с собою трех категорий: Огарёва и имеющие ближайшее отношение к нему (его первой жены, Некрасова – по поводу ее имения, Н. Ф. Павлова и пр.); сюда же вошли все вообще важнейшие письма других лиц; затем письма поэта Сатина и, наконец, письма старика Тучкова и его семьи. Сюда вошли все письма с конца 40-х по 1865 год приблизительно. Просмотр мой был, конечно, очень поверхностен, иначе пришлось бы просидеть недели две; но важнейшее я взял. И вот еду, мерзну ужасающим образом, а в голове неотвязная мысль: даст или не даст? – В Акшене я вышел из саней у церкви и осмотрел могилы Сатина, отца Огарёва и няни Феклы Егоровны. Остальные были покрыты снегом. У Сатиной я забыл свой плед. В Саранск приехал полуживой уже в темноте. Подъехал прямо к Огарёвой. Она и дети встретили меня очень радушно и стали хлопотать, чтобы согреть меня. Я быстро выпил стакана чая. Говорили мы много и уже дружески, потом поужинали (она ужинает неизменно тертой редькой на хлеб с маслом); наконец, дошло до вопроса, когда я думаю ехать; я сказал, что хотел бы ехать сегодня, если она даст мне письма, и предложил сатинские и тучковские письма оставить ей на просмотр, так как там много семейных писем и не мало ее собственных. Она согласилась; итак, я получил фунтов 15–20 писем – важнейших. Поставила только одно условие: что если я не буду писать биографии Огарёва, то чтобы вернул эти письма. Было уже почти 12 часов, и девочкам давно пора было спать. Я завязал свои письма в тот же чехол, который дала мне Сатина, и, простившись сердечно, поцеловав руку у старухи и обещав еще приехать, ушел во тьму ночи с тяжелым узлом и переполненной душой. В гостинице переложил письма в чемоданчик, а вещи скомкал в узел, расплатился (очень скромно: за 4 суток, с 4 самоварами, с яйцами на завтрак и пр., всего 4 р. 55 к.) и поехал на вокзал. Я не находил себе места, а ждать приходилось до 3½ ч. ночи. В дороге спал мало; один раз пошел в буфет пообедать – и чемоданчик взял с собой. В вагоне был интересный спутник – бывший режиссер одесского театра, теперь антрепренер в Херсоне, Ивановский. Тотчас по приезде отнес письма на хранение к Сабашниковым. И до сих пор не пришел в себя. Поездка обошлась в 33 рубля. Сегодня послал Огарёвой «Воскресение» и Рус. Вед., которые буду посылать ежедневно.

Меня прервала служанка – подала пакет от Лепешкиной: в нем – протокол нашего заседания (для прочтения и возвращения) и прелестный портрет Моммсена. Дело в том, что перед заседанием у нее я просматривал лежавшие под зеркалом портреты Моммсена, Зудермана и пр., а она подходит; я говорю: Какие чудесные портреты, особенно Моммсен. А она говорит: Если он Вам нравится, я очень рада сделать Вам удовольствие. Я был удивлен – это было с ее стороны не очень деликатно; поблагодарил, конечно. Когда мы во 2-м часу ночи разошлись, я, конечно, «забыл» портрет, т. е. не взял его со столика. Теперь она его присылает.

Но вот я вам за один раз написал все; правда рука очень болит. Вчера, вскоре после моего приезда, пришел Володя; он приехал узнать, когда следующие экзамены.

Вчера получил ваше письмо от 21-го. Газеты все получил. Вот что, Бума: не думаешь ли ты заблаговременно похлопотать, чтобы на лето на Станцию тебе назначили кого-нибудь в помощники, о чем у вас с Дю-Буше речь была в прошлом году? Ведь это – дело большой важности; особенно, если бы ты мог устроить так, чтобы ночевать в городе. Дю-Буше так много помогал тебе – а это важнее всего другого, на мой взгляд; ведь это каторга у тебя летом, пусть бы он постарался. Лучше предложи из своего жалованья 100 руб., да правление пусть назначит 100 – вот и есть врач на 3 месяца. Подумай об этом основательно. Ну, я очень устал. Отошлю это письмо завтра, заказным.

Субб., 11 час утра. Я очень запустил свой перевод, главное – корректуру. Сегодня с утра сижу за гранками.

Вот что, Бума. Так как я собираюсь скоро в Одессу и там хочу работать, то мне необходимо знать: 1) можешь ли ты мне достать сочинения Герцена, 2) есть ли в Публичн. библиотеке Отеч. Зап., Современник и Русский Вестник 40-х и 50-х годов (об этом надо справиться по всем каталогам библиотеки – это работа на 10 минут). Будь так добр, узнай это. Герцен, ты говорил, есть у Лапидуса – даст ли он его мне? Спроси его также, есть ли у него или не знает ли он, у кого есть лондонское издание стихотворений Огарёва. И обо всем этом, как можешь скорее, напиши мне.

73[165]

Москва, 15 марта 1900 г.

Среда, 11¼ ч. веч.

Дорогие мои!

Работаю много – все перевожу. От Милюкова вчера получил ответ. Оказывается, что статья была набрана для мартовской книжки, но цензор не пропустил ее: есть циркуляр, запрещающий печатать произведения эмигрантов. Тогда они обжаловали в Цензурный Комитет – и там запретили, и даже не согласились с мнением цензора, что это запрещение может быть обжаловано в Главное Управление по делам печати. – Просит извинения, просит дальнейшего сотрудничества и т. д. Итак – первый блин комом. Это печально потому, что, значит, Герцен теперь России не увидит, как все надеялись. Надо было указать на то, что этот циркуляр в последние 15 лет был десятки раз нарушен, и пр. – они не знают этого (письма Герцена в Р. М., стихи Огарёва у Пассек и пр., и пр.). Надо бы мне теперь съездить в Петербург, да денег жаль. На всякий случай, Бума, напиши мне тотчас фамилию и адрес родственников Беллы в Петерб. и, если считаешь нужным, напиши и им, что я, может быть, приеду.

Здесь говорят, что Россия объявляет войну Англии, что Герат уже занят и пр. Несомненно верно, что на Кавказ передвинуты огромные войска. Если что будет, то, по моему, из-за Персии, т. е. Россия захватит какой-нибудь порт на сев. берегу Персидского залива. Государь приезжает сюда на Пасху; это ставят в связь с войною.

Паульсен готов – преизящен. Выйдет, вероятно, во вторник. Это мой полезнейший и мой лучший перевод. Будет разослано 400 бесплатных экземпляров. Это – специфическое средство против педагогического тупоумия, как хинин против лихорадки или, вернее, как персидский порошок против блох.

Погибшую статью привезу вам в корректуре, которую Милюков обещает на днях прислать. Горькой иронией звучит приложенная им записка, в которой душеприказчики Павленкова, купившего право на издание в России Герцена, заявляют, что ничего не имеют против напечатания статей Герцена вновь найденных. Их «право» равно нулю.

74[166]

Москва, 15 июля 1900 г.

Субб., 6 час. веч.

Дорогие мои!

Полчаса назад я приехал сюда (на квартиру Моравского, конечно), умылся с дороги и теперь в ожидании самовара сел писать вам. Чернила заплесневели, и перо заржавело. В квартире пыль, духота, никого нет; пахнет нафталином.

Ехал с приключениями. Но надо начать со вчерашнего дня. Вчера часам к 5 прояснилось (а то все шел дождь), и мы с младшим Щепк. поехали в таратайке; из-за дурной погоды я видел мало, и он хотел показать мне интересные места. Проехали две деревни, потом заехали в Авдотьино, где жил и умер Новиков; там я видел каменные избы, весьма нелепого свойства, которые он более ста лет назад построил, желая облагодетельствовать крестьян. Вернувшись домой, мы застали гостя – местного земского начальника. Да, еще по дороге встретили мы одну московскую барышню, знакомую Щепк. и мою; она гостит летом в соседней усадьбе, у Пушкина (внука поэта) и часто бывает у них. Мы ее прихватили и привезли с собой. Часов в 9 я пошел провожать ее; разговор за ужином и чаем затянулся до 11½. Земский ночевал со мною во флигеле, и мы, уйдя туда, еще разговаривали до 1 ч. Сегодня я встал в 8; сидели за чаем до 11, и в 11 я уехал. Я должен был еще заехать к Пушкиным за этой барышней, которая просила довести ее до Бронниц. Тут видел усадьбу Пушкиных. Как известно, жена поэта после его смерти вышла замуж за Ланского; так вот это и есть имение Ланского, которое перешло к старшему сыну поэта, а затем к этому молодому Пушкину. Усадьба великолепная, с чудесным парком и яблочным садом. Видел и жену П., молодую, очень симпатичную женщину. Ну, значит, поехали мы, а вскоре пошел дождик. Я, хотя и был в непромокайке (мекинтош по-здешнему), но промок, особенно ноги промочил. Дорога испорчена дождями, ехали 20 верст более 2 часов. Доехав до Бронниц, барышня предлагала поехать к ним (она тут у дяди на даче), переодеться и чаю напиться. Но я не пожелал, а отправился в шорную лавку Мелкова, где нашел вашу открытку от 9-го; тут надел чистые чулки и пошел в клуб, где выпил большую рюмку водки и стакан горячего чая, так что сразу согрелся. На стене увидел, к своему удивлению, хорошую копию Рембрандта (портрет его), спросил полового насчет того, не продадут ли, тот побежал за хозяином, пришел хозяин и запросил 5 руб.; я предложил 3. Значит, не купил. До поезда оставалось еще час с лишним, а от города до вокзала 10 верст, т. е. час езды. Поехал, еще немного дождик мочил, но приехал вовремя; в 5 час. 5 мин. был в Москве.

Итак, я прожил у Щ. ровно неделю; перевел свыше двух листов и узнал миллион новых вещей. Жаль, что не записывал на месте – теперь всего не припомнишь; одного того, что рассказали вчера вечером Щ-ы и земский хватило бы на целую книгу. В общем впечатление ошеломляющее; я разумею жизнь крестьян. Многое, вероятно, объясняется близостью Москвы, но в общем ужасно.

В деревне Щ-х, Алексеевском, ситценабивная фабрика Мамонова, где работает до 200 чел. – и двухэтажный кабак. Пьянство повальное. Баба хочет идти на поденщину к Щ., а муж не пускает ее: давай на полбутылки, тогда пущу. Полбутылки – 27 коп., а она получает за день 25. Один пьяный мужик стал требовать с жены на полбутылки, та не давала. Тогда он схватил грудного ребенка за ногу и говорит: расшибу о печку. Однако бросил ребенка, но уперся плечом в стену и выворотил угол избы: На тебе, теперь будешь мерзнуть зимой. Другой, при таком же случае отнес своего ребенка в кабак и говорит целовальнику: Давай бутылку, возьми Ваську; жена, небось, придет, выкупит (кабатчик, однако, отказался). Есть в Алексеевском горький пьяница по прозванию Токала, бездомный и бесприютный, спит в канаве, – наносит дров на фабрике, его накормят. Живет для рюмки. Когда кабатчику нужно мясо, он посылает за ним Токалу в Бронницы – 20 верст туда и 20 назад с полпудом мяса, конечно, пешком, и за это Токала получает рюмку авансом, рюмку у мясника в Бронн., и рюмку по возвращении. По Алекс. нельзя пройти, чтобы не услышать ни за что, ни про что: Барин, позвольте на баночку! (т. е. на шкалик). Бабы воют. При мне одна баба рассказала г-же Щ. новую выдумку кабатчика. Он стал выдавать более солидным своим клиентам книжки для забора водки. Книжку эту клиент может передавать кому угодно для забора рюмки, полбутылки и т. д., но за деньги отвечает он лично; зато он получает с кабатчика по 10 коп. с рубля забора по его книжке. Настоящее комиссионерство. Народ покупает себе калоши, но калоши стоят под образами, и их надевают только для прогулки в сухую погоду.

Недавно в соседнем селе была ярмарка: бабы и девки побежали покупать себе зонтики и, вернувшись, прогуливались под зонтиками, а, когда пошел дождь, закрыли зонтики, чтобы не испортились, и подняли сзади подолы юбок на голову. Были недавно смотрины; пришел жених, красивый парень, разряженный с иголочки. И когда, по обычаю, их оставили вдвоем, жених спросил невесту: Ну что ж, нравлюсь я вам? На что она ответила: Если все, что на вас, ваше, то нравитесь (большею частью эта одежда действительно прокатная). Больше ее, очевидно, ничего не интересовало – только платье. При мне же баба жаловалась, что муж – пьяница, бьет ее смертным боем и пр., а на вопросы объяснила, что когда ей надо было венчаться – уже были куплены все припасы для свадьбы, когда ее родителям сказали, что ее жених негодяй, мать хотела расстроить свадьбу, но отец сказал: С ума сошла, что ли. Хлебов напекли, ветчины да водки, может, на 15 рублей купили, а ты – не хочу. – Так и сыграли свадьбу. – Мамонов со своей фабрикой высасывает последние соки. Денег он почти совсем не платит – все продуктами; случалось, у тех же Щепк. купит рожь по 80 коп., а с рабочими рассчитывается ею по 1 р. 20 к. Это противозаконно и потому делается устно, без книжек. Он теперь очень богат, а сам из алексеевских мужиков. Их было два брата, и этот (младший) забрал фабрику в свои руки. Брат сам рассказывал, как это сделалось. – Говорит он мне тогда: поклонись мне в ноги, сейчас с тобою всю власть поделю, хозяином сделаю. – Брат не захотел кланяться и остался нищим. Теперь его сыновья работают у дяди на фабрике, как все. Знакомый Щепк. и мой, коломенский санитарный врач, однажды, в одной дальней деревне разговорился с какой-то богатой бабой насчет М-ва. – Она говорит: первый он в деревне душегуб, чтоб ему помереть без причастия, и пр. – Он и спрашивает: вы что ж, знаете его? – Как не знать! Он мой отец. – А сам М-в рассказывал приказчику Щ-ных, как он выпросил у старшего фабричного инспектора отмену штрафа, наложенного на него младшим инспектором: Пришел я и в дверях бух на колени: смилуйся, ваше благородие, защити, обижают меня. В нашем положении, сами знаете, иначе нельзя. Не встану, говорю, пока не помилуете, а сам ползу к нему на карачках. Ну, и простил. – Вся деревня провоняла краской, люди болеют от нее, все грязные воды спускают в единственную речку Северку.

Насчет попов земский начальник рассказал два анекдота, случившихся при нем. Экзаменует он в церковно-приходской школе; спрашивает ученика, как надо праздновать праздник; ответ: пойти в церковь и дать на содержание причта. – В одной богатой деревне мужики захотели ради благолепия нанять дьякона (у них был только священник и псаломщик); так как это сократило бы доходы священника, то поп воспротивился: Внесите 7 тысяч на содержание причта, тогда похлопочу. Мужики обратились в консисторию; та запросила попа насчет доходности, и он отписал, что, дескать, приход и без дьякона плох, за венчание дают 3 руб. (а в действительности такса была 10), за крещение 30 коп. (вместо рубля) и пр. – Тем не менее, дьякона прислали; а мужики тайно от попа получили в консистории копию его донесения. И вот при первой же свадьбе ему, вместо обычных 10 руб., дают 3. Он возопил, а они ему: Нет уж, батюшка, вы сами написали – вот и копия. А тебе дьякон на 7 руб. – Так они его года два морили.

И все в таком роде. Щепкины рисуют картину невероятной лени мужиков. Старик объясняет это тем, что при крепостном праве труд был принудительный, затем внешнее принуждение исчезло, а внутреннего побуждения к труду, даваемого культурой, нет.

Очень сильно на меня подействовали эти рассказы.

Это я пишу уже в 9 час. вечера. Напившись чая, пошел я на квартиру Щепкиных узнать, нет ли для меня писем, а также купить перьев. Нашел там письмо от Бузескула. А тут по приезде нашел ваше письмо от 1-го. Ты спрашиваешь, Бума, о Потёмкине и издании сборника в пользу евреев! Именно об этом я и писал недавно Бузескулу (и через него Овсянико-Куликовскому), и теперь он отвечает. Потёмкина я довольно хорошо знаю лично. Он окончил несколько позднее меня и сразу занялся, – как ни странно, – еврейской историей. Издание, без сомнения, состоится, и сборник будет не хуже всех других таких же сборников. Так и скажи Сакеру: пусть безбоязненно присылают. Янжул, Мельшин, Короленко, Бальмонт, Лохвицкая и др. уже прислали статьи и стихи, затем обещали Чупров, Ковалевский и мн. др. Бузескул тоже пришлет. Овс. – Куликовскому он написал об этом в Париж. Старик Щепкин, которого я тоже просил, отговаривается недосугом. Кроме них, я взялся достать статьи еще от Виноградова и др.

75[167]

Москва, 21 окт. 1900 г.

Субб.; 5½ час. веч.

Итак, продолжаю. Еще из Петерб. я писал вам, что видел в Союзе писателей. С любопытством рассматривал Михайловского, Мамина, Бориса Глинского и др. На другой день в 10 час. тоже пришел ко мне Элиашев и мы поехали в Эрмитаж; ходили там до изнеможения, и около 3 поехали к нему; там закусили. От них я к 5 час. пошел к Фальборку обедать. Обедали с ним и женой Чарнолусского (сам Ч. в Крыму – отдыхает); она симпатичная. И Фальборк у себя дома симпатичен. От них вернулся в гостиницу, пил чай, читал и рано лег спать. В понед. утром я отправился в контору О. Н. Поповой и виделся с ее управляющим. Это красивый, ловкий господин, очень недавно, говорят, забравший в руки Попову и все ее дело; он инженер, имел водочный завод. Не хочется излагать весь наш разговор, а характерно. Говорил я с ним насчет предпринятого Поповой издания стих. Огарёва. Спрашиваю: кто же редактирует? – Какой-то учитель русского языка в кадетском корпусе, Переселенков. Я предлагаю безвозмездно свои услуги по редактированию. Говорит – очень рады, позвольте заехать к вам с Переселенковым. Назначил ему 8 час. вечера. Оттуда пошел в Публ. Библ., по уговору с Браудо. Действительно, он проводил меня в рукописное отделение и познакомил с хранителем Бычковым (сын покойного академика). Я часа два читал письма к Краевскому, нашел очень интересную вещь и выписал, затем пошел к Браудо и от него получил рукописную биографию Бакунина, которую тщетно силился читать – так она неразборчива. Затем поговорил с ним, и он обещал постараться, чтобы Библ. выслала лондонское издание стих. Огарева для меня в Румянц. музей на некоторое время. Из Библ. пошел обедать; после обеда зашел в ред. Мира Божьего и отнес привезенную из Москвы рецензию о Печерине. Тут Богданович начал говорить, что вот я готовлю такую интересную работу, отчего бы мне не напечатать ее у них. Я сказал, что могу печатать у них некоторые документы, которые не войдут в мою работу, и обещал прислать что-нибудь для декабрьской книжки. Они справедливо обиделись, очевидно, что компиляцию я им предлагаю, а хорошие статьи отдаю в В. Е. Но что же делать, если их журнал не завоевал себе такого положения: они сами кругом виноваты. Издательница Давыдова кладет в карман ежегодно чистых 50–60 тыс., а скупится привлечь Чехова и Горького, скупится хорошо платить.

Оттуда пошел к себе в гостиницу, и стал размышлять. От Петер. я устал, делать мне здесь больше нечего, деньги на исходе, неужели сидеть до среды из– за В. Е. И вот вложил я свою статью в конверт, написал письмо Стасюл., что нахожусь здесь проездом, не могу ждать среды и состою к его услугам завтра до часа. Затем сел на конку и отвез это Стасюлевичу. Вернувшись к себе, выпил чая и читал, ожидая Переселенкова. Часов в 8 подали телеграмму от Стас., что ждет меня завтра. До 9-и Переселенков не пришел; мне надоело сидеть в номере и я пошел к Элиашеву. Домой вернулся часов в 12. На другой день в 11 час. я отправился к Стас. Живет роскошно, чудесный кабинет. Встретил меня приветливо, стал рассказывать, что был болен. Теперь оправляется, потом показывал вещи из кабинета Чаадаева, потом поговорили о статье – говорит, что она пойдет в следующей книжке, т. е. в декабрьской. Умен, отличные манеры, любезен, но – дипломат; ему, я думаю, за 70. Холодный человек. Как Венгеров меня предупреждал, так и было: говорю, что хотел бы печатать у него свою работу об Ог. Он уклоняется и говорит: когда это будет schwarz auf weiss[168], тогда посмотрим. Т. е. никаких обязательств. Затем говорит: контора у вас в долгу (т. е. за дневник Тучкова). Вы когда хотите ехать? Говорю: в 3 ч. 30 м. – Ну, еще успеете заехать в контору. И дал карточку, объяснив, как проехать. Затем пожелал счастливого пути, и аудиенция кончилась. Чисто аудиенция. Поехал я в контору и к своему изумлению получил 60 рублей. Половину пошлю Огарёвой. После этого я уже весь день ездил на извозчиках, потому что в предыдущие дни устал преимущественно от ходьбы пешком; да и время было теперь дорого. Был уже почти час, а в час я должен был по условию быть у Венгерова. Поехал я к нему и уже застал на особом столике разложенными три конверта с сотнями библиограф. бумажек: исчерпывающая библиография об Огарёве. Вижу: не поспеть мне на поезд 3—30. Сел переписывать и писал быстро. Когда кончил, Венг., добродушный и медлительный, стал, не торопясь, считаться родством и вести приятные разговоры. Он очень мил и держал себя по-родственному. В 2 часа я, на конец, вырвался, заехал проститься к Фальб. и обещал, если не уеду, обедать у него. Приезжаю в гостиницу и хочу велеть нести вещи на вокзал (а уложился я еще утром) – швейцар подает письмо от Переселенкова, который приходил утром, извиняется, что не пришел вчера веч., ждал меня и теперь просит как-нибудь устроить свидание. Значит, ехать мне нельзя. А Элиашев, я знаю, ждет меня на вокзале (он хотел провожать меня). Еду на вокзал, нахожу его, выпиваю стакан кофе, потому что с утра ничего не ел, затем еду с ним в контору их лаборатории, покупаю духи и еду к Фальб. Обед тянулся бесконечно. После обеда поехал к Переселенкову Я ему говорю: они хотят начать печатание в половине ноября, как же вы надеетесь за это время собрать все стихотв. Ог. (они страшно разбросаны). Он предлагает редактировать вместе; я говорю, что это невозможно. Тогда он смиренно заявляет, что ничего не будет иметь против того, чтобы редактирование предоставили мне. Я говорю, что охотно взял бы его – безвозмездно, но только в том случае, если Попова уплатит ему весь гонорар. А этого она, конечно, не сделает. Ну, он надеется, что Бог ему поможет собрать все. – Он еще и биографию Ог пишет. От него вернулся в гостин. и уехал в 12¼ ночи в спальном вагоне 3-го кл. Ехал целые 20 час. и в вагоне отдохнул. Приехавши сюда, уже застал письмо из Союза Пис. с просьбою сообщить нужные сведения о себе для баллотирования меня в члены.

Итак, я свел сношения с В. Е. и М. Б. Здесь буду печатать изложение Мейера – работа приятная и хорошо оплачиваемая; буду меньше переводить. И писать у них можно, сколько угодно. Добыл библиографию об Ог. и устроил дело насчет присылки лондонск. издания. Видел множество людей и иную литературную жизнь, очень различную от московской. Достал для еврейск. сборника штук шесть статей (Туг. – Бар., Венг. и сестра, Тарле, Фальборк, Милюков, Вересаев).

Живут все бедно: жизнь дорога, у всех семьи. Все на 4–5 этаже. Все много работают для денег. Все вежливы и холодны, много политики, но это имеет хорошую сторону: гораздо меньше разговора о людях, чем в Москве, сосредоточеннее делают дело. Но и покладливость не как у нас. Все, кажется, в душе считают друг друга либо подлецами, либо идиотами (раздробленность полная), но всех объединяет общая, упорная, мелкая, трудная борьба за свет и свободу – этот элемент там несравненно сильнее, чем в Москве. Все очень много работают – нам даже странно; там никто не придет посидеть в гостях 4–5 час., как у нас.

76[169]

Москва, 6 ноября 1900 г.

Понед., 9 ч. веч.

Дорогие мои!

Ваше письмо от пятницы я сегодня получил.

Почти год искал я в Москве лондонское изд. Огарёва, а сегодня утром меня разбудил незнакомый голос словами: «Здравствуйте, М.О., я принес вам Огарёва». Это был В. Е. Якушкин, которого я недавно, встретив в музее, попросил узнать у Ефремова, нет ли у него этого издания, и не даст ли мне. И вот он достал и принес. Просил я книгу на две недели, а теперь у меня самое неудобное время: еще добрая неделя уйдет на корректуру, а за тем я хотел сесть недели на две и написать первую часть Мейера, чтобы получить в М.Б. аванс рублей в 200 – и тогда только я мог бы месяц или полтора не переводить и не спеша написать характеристику поэзии Огарёва. Соединить денежную работу с писанием я совершенно неспособен. Теперь у меня есть два способа: либо призвать барышню, чтобы она переписала томик (это может стоить рублей 10, потому что нужно списать лишь около половины), или, попросив позволения, держать книгу подольше. Сегодня полдня читал ее; там есть чудесные вещи.

У меня нет ничего нового; я здоров. Завтра куплю хивинку на воротник и снесу портному, а после завтра пальто будет готово. В квартире у меня тепло, да и на дворе не холодно. Сегодня с полдня пошел снег и теперь все бело. Я немного перевожу, а то все время уходит на справки для корректуры. На этих двух главах я заработал наверное не больше, как по двугривенному за страницу.

Образ моей жизни тот же, как я описывал вам. Только встаю теперь довольно поздно, около 9. Все так же в 11 час. завтракаю с кофе (иногда яйца, иногда масло и сыр), в 1 ч. опять пью чай, часа в 4 иду обедать (все там же) и т. д. У меня иные дни бывает много народа, а, например, вчера и сегодня – никого, кроме Саши, сегодня. Я бываю у Гольденв., у Щепкин. – теперь даже каждый день, потому что там двое больных, так захожу перед обедом на ¼ часа. Бываю иногда у Сперанского, иногда у Анны Андреевны. Спер. собирается на будущей неделе назад в Париж продолжать свою работу. Все собираюсь зайти к Анне Львовне.

Здесь в Худож. театре идет ибсеновский «Д-р Штокман», и публика точно помешалась: дежурят у кассы с ночи, а обыкновенному человеку, не могущему дежурить, почти невозможно достать билет; каждый вечер – не овация, а оргия Станиславскому. Да еще Чехов и Горький в Москве и часто бывают в этом театре (что с их стороны безобразно), ну, и в антракте другая оргия – в фойе. Толстой действительно написал пьесу, но только вчерне; три дня назад он приехал в Москву на зиму, и теперь слегка нездоров. При том, он в вагоне дверью прищемил себе палец, начало гноиться, пришлось срезать ноготь и теперь он ходит в клинику на перевязку. Это на правой руке, так что не может писать.

77[170]

Москва, 4 дек. 1900 г.

Понед., 5¾ ч. дня.

Дорогие мои!

Мейера я изложил, страниц 10 печатных – и решил отложить это дело вот почему. Если пошлю им первую статью теперь, то они напечатают ее в январской книге, и тогда я должен к 8 февраля прислать вторую статью (2 печ. листа), к 8 марта третью и к 8 апреля четвертую; таким образом, мне за всю зиму не удалось бы выкроить ни одного месяца на Огарёва. Лучше же я начну печатать Мейера с марта – тогда у меня есть теперь время для большой статьи. Понимаете? Раз напечатана первая часть Мейера – перерыва уже нельзя делать даже на одну книжку.

Но, чтобы с января иметь деньги, я решил ежедневно диктовать перевод два часа; это 3 стр. или около 80 стр. в месяц, т. е. 120 руб. За исключением этих двух часов все время буду употреблять на Огарёва.

78[171]

Москва, 8 дек. 1900 г.

Пятн., 10½ час. веч.

Дорогие мои!

Работаю теперь здорово. Первым делом диктую перевод. Диктую – потому что я так ленив до этой работы, что когда сажусь сам переводить, то каждые пять минут мысль удаляется в совершенно незаконные экскурсии, и приходится за шиворот тащить ее обратно к французским строчкам. Этого 7-го тома Рамбо осталось мне еще 8 листов, так что том выйдет, вероятно, в январе. Издание все предоставлено мне – остается еще пять томов, каждый не меньше 900 страниц.

Диктую теперь только два или три часа в день, по утрам, но с будущей недели начну диктовать вечером, с 6 до 9. Вот как я провел, например, нынешний день, типичный. Встал в 8 ч. 40 м., пил чай и читал газету В 9¾ пришла барышня, и я диктовал до 11¾, при чем съел два яйца и выпил два стакана кофе. В 12 пошел в Румянцев. музей. Там я просматриваю всю нужную литературу и делаю множество выписок. Работаю, как и весною, не в читальном зале, а в особой комнате, с большими удобствами, т. е. каждый час требую десяток других книг и тотчас их получаю. Это огромный зал, уставленный книгами и витринами; подле меня пустая горизонтальная витрина, где под стеклом валяются три маски Пушкина; я часто подхожу и подолгу смотрю на мертвое белое лицо. Для меня поставлен громадный стол, слишком высокий для меня, а боковая доска его так широка, т. е. так низко спускается, что колени не подходят, так что сидишь не за столом, а у стола. Пол асфальтовый. По комнате беззвучно скитается, скучая от старости и безделья, старый старичок сторож, худенький, совсем беззубый, в серой ливрее-тужурке с медными пуговицами и в валенках. Он положил мне под ноги веревочный коврик, потому что «от каменного пола вот ноги испортились» – у него ревматизм. Все в этой зале огромно и не уклюже-монументально, кончая стоящей на столе чернильницей, бездонной квадратной во всех трех измерениях и доверху полной плохих чернил. Стол громоздкий, пудов в двадцать, старый, неуклюжий: сверху положен кусок глянцевитого картона, который от тепла изогнулся. Часам к двум за столом уже темно: я просил завтра перенести стол ближе к окну. Заведующий каталогом (я только с ним и имею дело) – добрейший и услужливый человек, сам отыщет и тащит гору книг. – Итак, там я работаю до 3. Эта половина музея закрывается в 3 часа, после 3 функционирует только читальный зал. В 3 я ушел домой, по дороге купил пачку этой почтовой бумаги и конвертов, да хлеба на вечер; когда вернулся домой, старуха уже успела принести обед. Она согрела его, я пообедал и лег отдыхать. По дороге купил Сев. Курьер, так теперь читал его. В 5¼ встал и опять пошел в Рум. Муз. (он от меня – минут 15 ходьбы), уже в читальный зал, куда днем велел принести себе кучу книг. Тут неприятно сидеть: народа гибель, ни одного свободного места, ходят, двигают стульями и пр., слишком светло – и свет неприятный, я терпеть не могу электричества. Без четверти в 8 я ушел; до сих пор пил чай и читал новую повесть Горького в № 11 Жизни – хорошо. Теперь выпью стакан горячего молока и съем хлеба с маслом. Недавно я купил ¼ ф. семги и отличную испанскую луковицу, каковые и сожрал весьма быстро. – Завтра день такой же.

Нынче получил оттиски своей статьи из М.Б. – 25 штук.

Погода отчаянная: тепло, как весною, снег тает, всюду лужи, небо без солнца уже три месяца.

Вчера получил от Михаила Бинштока составленный им сборник «Русская Лира. Сборник произведений художественной лирики». В этих словах по крайней мере две глупости, ибо что такое «произведения лирики», и какая еще бывает лирика, кроме художественной? Внешность издания – выше всякой похвалы, просто чудесно. Составлен он, по-моему, не совсем хорошо, но имеет достоинства.

Да, в последней книжке М.Б. – еще две моих рецензии, подписаны М.Г.

В среду я нечаянно попал на Тину ди Лоренце, шла Андриенна Лекуврер: старик Гольденв. принес редакционный билет, и они прислали его мне. Сидел в 5 ряду кресел, что было не очень приятно, хотя и весьма удобно. Тина лицом была бы божественна, если бы не нос; сложена, как едва ли лучше была сложена Елена, голос – музыка, и в довершение – очень большой сценический талант. Пьеса из рук вон плоха.

Чудесный был тогда концерт Шаляпина, а 17-го опять его концерт, и я опять иду. Этого пенья в жизни немного наслушаешься.

Крепко целую вас и детей и остаюсь любящий вас М.Г.

79[172]

Москва, 23 дек. 1900 г.

Суббота, 1½ ч. дня.

Дорогие мои!

За два дня не мог выбрать времени, чтобы написать вам, как следует; наконец, хотел вчера или сегодня утром написать хоть открытку, и того не успел, а все по пустякам. Третьего дня я перестал переводить, решил немного отдохнуть. Вчера с утра читал, потом пришел старший Сабашников поговорить о деле, потом я пообедал, потом пошел к Виноградову, а как вернулся домой, тотчас пришел Коля Гольденв., а за ним Беневоленский. Коля скоро ушел, Бенев. сидел до 9½, а когда он собрался уходить, я предложил поехать с ним к нему. Это милейший и очень интересный человек: умный, тонкий, нервный, влюбленный в «красоту», в символизм, в стихи.

Сын попа, живет в церковном доме на окраине Москвы, а сам modern до конца ногтей: курчавая белокурая голова, блестящие глаза, очень одухотворенное нервное лицо, тонкие усы. Они люди состоятельные, но он набрал много уроков в гимназии (он историк), много зарабатывает и тратит: 50 р. в месяц на извозчиков, остальное на нем., франц., англ. и русск. книги – все больше стихи, ницшеанскую литературу и пр. Ему 25 лет; ловок, изящен и быстр в движениях; умен, но в голове сумбур, читает необыкновенно быстро и, кажется, редко дочитывает книгу до конца. Все его предки – попы, дед – поп был масон, друг Лопухина. Он уже давно просит побывать у него, но я все не собрался. Так вот поехали к нему. Это очень далеко – за Яузой; церковный двор, старинные, деревянные, падающие домишки причта; их дом приличный, хотя низко. У него комната совсем отдельно рядом с типичной поповской столовой. В его комнате поразительна смесь поповского духа, мертвой, истинно русской сельской тишины – и высшей умственной и эстетической жизни: масса книг – das Allermodernste, всех изящных литератур Европы, прелестные гравюры, горы писем и бумаг на прадедовском столе, покрытом клеенкой, все в ужасном беспорядке, везде окурки. И главное – эта охватывающая все существо тишина, мир; всем существом чувствуешь, что здесь нет и не может быть никаких тревожных звуков, – раздайся сейчас звук дверного колокольчика, и, кажется, вздрогнул бы от страха. И вот в этой удивительной обстановке мы сидели до 1[173]/ ночи, и невольно говорили тихо. Его семья уже спала, но они все равно не услыхали бы – он запер все двери. Заботливая мать приготовила ему чайник с чаем – в печке. Он принес его, принес масло, сыр и хлеб, раскупорил полбутылки настоящего шартреза. Я пересмотрел все его книги и картины. У него есть чудная копия «Джоконды» Леонардо да Винчи; я смотрел и смотрел, и до сих пор вижу ее. От этой массы впечатлений я ужасно устал. В 1½ уехал от него на извозчике и ехал 45 минут.

80[174]

Москва, 31 января 1901 г.

Среда, 9 ч. утра.

Вчера я перешел в рукописное отделение – и нашел два высокозамечательных письма Герцена, 1855 и 1857 гг., которые на днях же пошлю в Рус. Стар., потому что в другом журнале цензура не пропустит их. Вероятно, найдется еще немало важных вещей. В последние дни я нашел в старинных журналах анонимную статью Герцена, первые 4 стихотв. Некрасова, которому было 16 и 17 лет, и пр. Все это неизвестно, все напечатано.

Вчера вечером я, по обыкновению, диктовал с 6 до 8, а в самом начале 9-го (все мои знакомые знают, что я освобождаюсь в 8) пришли сначала Саша с женою, а тотчас вслед за ними Ольга Андр., привезшая масло и огромную банку хорошего – но вишневого варенья. Все они просидели до 10½, когда мы пошли проводить Ольгу А. Она просила всем вам сердечно кланяться. Она очень мила, очень умна и отлично рассказывает; она много говорила и это было прелесть как хорошо. Вот напишу вам самое интересное.

Ее мать была урожденная Якобий, сестра психиатра, известного художника и, наконец, бывшего проф. Харьк. ун., гигиениста. О психиатре я и раньше много слышал, и о нем-то она рассказывала вчера.

4½ ч. дня. Охти мне! Ольга Андр. хочет сегодня на «Тангейзера», и уж, конечно, приходится идти с нею. А я бы охотно посидел дома. Сейчас от нее. Обед уже принесен, сейчас его разогреют; пообедаю, прилягу, а диктовать буду только до 7½.

Сегодня нашел писанный собственноручно Огарёвым план «политехнической» школы для крестьян, которую он думает устроить у себя – страшно интересный, но в России его невозможно напечатать.

Итак, Якобий в 1863 году, будучи лет 17 и будучи юнкером, передался на сторону поляков (во время польского восстания) и сражался против русских войск. Когда восстание было подавлено, он бежал за границу, и прожил там почти 30 лет, из них около 20 в Париже. Лугинин, у которого я был в октябре, рассказывал мне, как незадолго до смерти Герцен в Женеве при нем вел все переговоры с Якобием, Жуковским, Серно-Соловьевичем о совместном возобновлении «Колокола». В Париже Якобий изучил медицину и там же женился (на Зайцевой). Он написал по франц. книгу о вырождении, благодаря бракам в тесной среде, царских династий, начиная с фараонов, и обратил ею на себя большое внимание в ученом мире. Лет 12 назад ему было разрешено вернуться в Россию; теперь он заведует орловской земской психиатрич. больницей. Ему около 60 лет. Он, по ее словам (мне еще много рассказывала о нем Екат. Андр.), удивительно умен и остроумен, и необыкновенно пылок, так что в страстном споре доходит до лжи. Этой весною в Воронеже на земском собрании (он там гласный) шла речь о том, выгодно ли устроить земледельческую ферму при психиатрической больнице. Баженов указал на пример одной западно-европейской частной лечебницы, хозяин которой благодаря своему огороду нажил хорошие деньги. – Вскакивает Якобий и говорит: Но вы забываете, что он был посажен в тюрьму за долги. – Баженов отвечает: Вы забыли, он был посажен в тюрьму по политическому делу. Якобий опять вскакивает и восклицает: Да! ведь это правда.

Так вот, этот Якобий последней весною, заехал из Воронежа на день к Перелешиным в деревню и рассказал следующий эпизод. Дело было много лет назад. Философ Лесевич был тогда в ссылке, и там, в Азии, заехал в какой-то буддийский монастырь (он изучал буддизм). Монахи оказали ему настолько радушный прием, что он был тронут и, уезжая, спросил, чем он может отблагодарить их. Они просили, если у него будет случай, достать и прислать им 1) воды из священной реки Ганга, 2) листьев с какого-то священного дуба в Индии. И вот Лес. пишет в Париж Лаврову и Якобию – не можете ли достать. Начинаются долгие хлопоты (при этом Якобий прибавляет: вы знаете, для атеиста нет ничего более святого, чем вера другого человека). Написал он своим приятелям в Лондон, те снеслись с каким-то миссионерским обществом – словом, после долгих хлопот, наконец, Якобий получает посылку: три странного рода бутылочки с гангской водой, запечатанные на месте буддийским духовенством, и также запечатанный пакет с листьями. Все это лежит у него впредь до оказии переслать в Азию. Тем временем в России происходит какое-то покушение, и по просьбе русского правительства французская полиция предпринимает обыски у русских в Париже. Происходит обыск и у Якобия. Когда дошло до этих вещей, он начинает уверять комиссара, что это вода из Ганга и пр., и умоляет не открывать. На что ком. отвечает: «М-ч правда, о глупости французской полиции пишут во всех юмористических журналах, но не так же мы уже глупы, чтобы поверить такой сказке». Наконец, Якобий достигает того, что вещи будут взяты, но не будут открыты тотчас, а он тем временем побывает у одного своего знакомого из высших властей. Тот, однако, тоже сострадательно улыбается и отказывается поверить сказке. Через несколько дней полиция возвращает Якобию эти вещи с извинением, что, дескать, действительно, в бутылках оказалась какая-то водица, а в пакете сухие листья. – Якобий рассказывал это у них за обедом. Тут был какой-то недалекий молодой человек, который затем спрашивает: Почему же вы потом не запечатали сами и не послали. Якобий быстро оборачивается к нему и говорит: Видите, молодой человек. Вот перед вами тарелка с супом; если бы вы отвернулись и я плюнул в нее, то ведь хотя вы и не видели, это была бы гадость? – Якобий много лет не виделся с Лесевичем и увиделся этой весной во время земского собрания, когда Л. приезжал в Воронеж читать публичную лекцию. При Ольге Андр. Лес. на обеде подошел к Як. и сказал: Якобий, это вы? Ведь это вы доставали мне гангскую воду? И они облобызались.

На этом же земском собрании подходит к Якобию один гласный и со смехом рассказывает, как их партия упросила такого-то баллотироваться и затем торжественно провалила. «А у вас в Европах это бывает?» И Якобий с жаром восклицает: «Бывает, бывает, и даже называется определенным именем – только я не смею вам его сказать».

Этот Як. хорошо знал Герцена и Огарёва. Когда поеду в Одессу на пути остановлюсь на несколько часов в Орле и поговорю с ним, а Ольга Андр. предварительно напишет ему.

Час ночи. Что за удивительная опера Тангейзер! И отличные голоса (это в частной опере). Большое имели наслаждение. – Получил сегодня 125 руб., даю Ольге Андр. для передачи сестре 50 руб. в счет долга. Третьего дня была первая студенческая сходка – 308 человек. Подали ректору свои требования: отмена «временных правил», возвращение всех когда– либо наказанных студ., разрешение устраивать студен. кассы, разрешение землячеств и сходок, замена суда правления судом профессоров, и допущение в унив. семинаристов, реалистов и женщин. – Их переписали и вчера вечером судили очень мягко: временно удалить 8 человек, остальным выговор. Вчера и сегодня сходок, говорят, не было. Насчет других городов ходят противоречивые слухи. Мягкость здешнего приговора – заслуга Кирпичникова (декан ист. – фил. фак.).

Посылаю вам вещицу Горького; она была, говорят, напечатана в «Нижегородском листке». Пора спать.

81[175]

Москва, 26 февр. 1901 г.

Понед., 10 ч. веч.

Дорогие мои

Здесь с пятницы идут беспорядки, принявшие грандиозные размеры. Рассказывают тысячи подробностей (часть и самому довелось видеть).

Началось в пятницу, 23 февр. На 12 час. дня назначена была студенч. сходка (перед тем было совсем спокойно); полиция знала об этом, и еще в четверг утром видели сотни полторы низших полицейских чинов из уезда, входивших попарно в город, вероятно, с вокзала. Сходка собралась на Моховой, у ворот старого здания университета; ворота были заперты, студенты проломились и собрались сначала во дворе, а потом вошли в актовый зал; это было в начале 1-го. Между ними были и курсистки, и небольшое число студентов специальных уч. зав. На улице собралась тем временем громадная толпа народа. Прибыли сначала городовые, затем конные казаки с пиками, и только гораздо позднее сумской полк. Полиция заняла калитку и во двор никого не пускала, а ту толпу студентов и девиц, которая образовалась на тротуаре и требовала пропуска во двор университета, около 2 час. оцепили и отвели в манеж. В актовом зале сходка продолжалась до 4 час; они разбили окно и время от времени вывешивали флаг с надписью огромными буквами; надписи были о принятых постановлениях (по-видимому, чисто университ. свойства, наприм.: требуем отмены временных правил). В 4 они вышли, собрались во дворе, городовые оцепили их, взялись за руки, и передвигаясь, влекли их за собою в манеж. Студенты, должно быть, возмутились таким способом передвижения, прорвали цепь и, говорят, несколько человек скрылось в толпе; таким порядком их перевели в манеж и заперли. От публики – громовые «ура», барышни махали платками. Их было, говорят, свыше 500 студ., около 100 курсисток и горсть межевиков, техников и проч. Улица была запружена народом и войсками весь день. Говорят, в 6 час. толпа студентов и рабочих пыталась вломиться в манеж и тут казаки пустили в ход нагайки. Студенты изнутри выбили все окна в манеже и, говорят, выбрасывали записки о том, что с ними дурно обращаются, что их бьют и пр.

Их вывезли оттуда в тюрьму, как говорят, только в 4 часа ночи с субб. на воскрес. и все это время, и днем, и ночью вся окрестность была занята тысячной толпой. Женщин выпустили, кроме 4–5, еще в пятн. ночью. Что происходило в субботу, не умею сказать; только беспорядки не прекращались все время. В субботу, говорят, началось волнение между рабочими. В воскр. был самый бурный день. Утром в газетах явился синодский указ насчет Толстого, принятый еще в мае, тогда же объявленный Толстому и так изумительно некстати напечатанный в этот день. Притом, богослужения в некоторых церквах по случаю 40-летия осв. крестьян были с 19 перенесены на этот день. Происходило, по рассказам, вот что: в 1 ч. дня на Тверском бульв. собралась толпа студентов и рабочих против дома обер-полицеймейстера, с красными флагами (предварительно перебив стекла в ред. Мос. Вед. на Страстном б.) и спела полную панихиду, кто говорит Боголепову, кто – Трепову (обер-полиц.). Казаки въехали в бульвар и оцепили толпу; арестовали, говорят, 60 чел., при чем многих толпа освобождала, срывая городовых с саней. Я вышел из дома в 1 ч. 15 м. и в переулке встретил Марью Бор., с которою и пошел. Пошли мы Арбатом и затем переулками на Тверскую и видели только большое движение народа; слышали, что что-то произошло на бульваре, и раза два перед нами проскакали взводы казаков с пиками. Когда приблизительно в 2 ровно мы назад вышли на Никитскую, то увидели, что снизу, от университета, идет толпа; мы остановились. Зрелище было необыкновенное. Во всю ширину улицы шла тысячная толпа (студентов не очень много, больше простонародье, интеллигенты, масса мальчишек, множество женщин), шла стеною и чудесным хором пела дубинушку. На лицах никакого ожесточения, напротив, кто серьезен, кто весело настроен. Часто студент с барышней под руку. Когда толпа залила нас, сверху, от Тверск. бульв. мчится взвод казаков. Толпа раздалась на тротуары, оглушительный свист, гам, крики – взвод проскакал, толпа опять слилась, двинулась и запела. Так продолжалось весь день до полуночи. Десятитысячная толпа с песнями двигалась по Тверской, Мясницкой, Покровке. Ген. – губерн. дом сильно охранялся. Картины были такие. Идет толпа по Мясницкой и поет, впереди какой– то фабричный. Из ворот появляется человек 20 городских чистильщиков с лопатами. Фабричный восклицает: «А, наши!» берет у одного из них лопату, они сливаются с толпою, а он идет впереди и дирижирует лопатой; на перекрестке увидел городового, величественно махнул лопатой, городовой исчез и толпа со свистом и хохотом идет дальше. Часа в 4 толпа у Лубянской площади увидела Толстого, который гулял с каким-то знакомым. Его окружили и кричали «ура» до тех пор, пока знакомому удалось посадить его на извозчика и увезти. Говорят, в этот день уже сильно били (в первые два дня полиция и казаки в общем были вежливы); вчера веч. тетка Бинштоков рассказала мне вот что: ее сын шел со своим товарищем, молодым человеком; у последнего в руках была толстая-претолстая палка. Увидев эту палку пара казаков и городовых погнались за ними; молодой человек пытался убежать, споткнулся и упал навзничь. В это время его настиг городовой, схватил его палку и принялся бить ею его по спине до тех пор, пока палка не сломалась пополам. Приятель говорит: я думал, что они переломили ему позвоночный столб, но когда его подняли, чтобы посадить на извозчика и везти в участок, он мог стоять. Другие говорят, что видели двух окровавленных барышень. Один городовой говорил моему знакомому, что за эти четыре дня три часа спал, все с ног валимся. Вчера, т. е. в понедельник, утром в Моск. и Русс. Вед. появилось воззвание Совета университета, которое, говорят, вызвало сильное негодование в студентах – (все это пишу во вторник утром, 10 ч.). Днем, когда я шел в Музей и из Музея, толпа вокруг университета была порядочная, полиции и казаков тоже не мало, но все было тихо; то же самое и в 9½ веч., когда Бинштоки провожали меня домой. Упорно говорят, во-первых, что сегодня назначена грандиозная демонстрация перед унив., и, во-вторых, что три фабрики (каждая – по несколько тысяч человек) забастовали и решили поддержать студентов. Если это будет, то несомненно без кровопролития не обойдется. Воззвание подписали 71 профессор; Тимирязева, Виноградова, Стороженко (может, еще кого-нибудь) между ними нет. Человек 30 студентов вчера пришли слушать лекции. Герье читал, т. е. вместо лекции уговаривал студентов. Говорят, гимназии и другие средние уч. заведения наполовину пусты – ученики не ходят. В газетах, кроме этого воззвания, за все время не было ни слова.

82[176]

Москва, 1 марта 1901 г.

Четв., 1 ч. дня.

Дорогие мои!

Посылаю перевод на 30 руб. – деньги получил третьего дня. Писать не о чем; я здоров и ленюсь. Сегодня был на посмертной выставке картин Левитана – там есть прелестные вещи; оттуда зашел подписаться на «Журнал для всех», оттуда в банк. На обратном пути встретил младшего Сабашн., зашел с ним ко мне, он только что ушел. Теперь пью чай. Здесь после воскрес. было уже тихо. Насчет предыдущих дней очевидцы рассказывают ужасы. В субботу вечером Саша видел у манежа в толпе барышню, к которой подошел городовой с просьбой отойти – она безумным голосом кричит: «кто это? я боюсь!» – Студенты увезли ее. Дальше на тротуаре лежала курсистка и билась в судорогах – ее ударили нагайкой. Ее на руках отнесли насупротив в «Петергоф». Идут двое студентов с барышней; к ним подходит не то околоточный, не то пристав и говорит одному из студентов с длинными волосами: «мне нужно с вами поговорить» – и ведет в соседние ворота; остальные студент с барышней за ними. Во дворе тот студент увидел кучку городовых и спрашивает: «Вы хотите меня арестовать?» – «Да»! – «За что?» – «Мне твоя морда не нравится». – «Как вы смеете тыкать?» – «А, ты еще рассуждаешь» – бац по физиономии. Его с барышней забрали, а другого студента отпустили, он и рассказал моему знакомому. В манеже били прикладами, не давали пищи и пр. Несколько раз к дверям манежа подъезжала карета скорой медицинской помощи. В воскр., когда толпа шла по улицам, многие барышни плакали. У Толстого вся квартира в цветах – шлют отовсюду. Синодское постановление напечатано без последней фразы, где сказано, что Толстой лишается христианского погребения. Т. сказал об этом постановлении: Если бы я был молод, мне польстило бы, что против маленького человека принимаются такие грозные меры; а теперь, когда я стар, я только сожалею, что такие люди стоят во главе.

83[177]

Воскр., 6 час. веч.

Дорогие мои!

Москва, 14 окт. 1901 г.

Читал вчера, говорят, внятно и не заикался (наполовину говорил), было человек 150–200, много аплодировали и знакомые хвалили. Перед вечером порядочно волновался: первый раз ведь. Продолжалось час с лишним; особенно хвалят конец. Тронуло меня, что пришло много народа из служащих в Румянц. Музее; была также Генц – помните, студентом я жил у них? Сейчас были у меня Серг. Андр. Котляр. с женою; он говорил, что была и Екатер. Андр. – и ругается – дескать, все это метафизика. Виногр. предлагает напечатать в «Трудах Педагогич. Общ.» весь доклад, не выпуская ни строки. Если не удастся в журнале, отдам ему.

Крепко целую вас и детей и остаюсь любящий вас М.Г.

84[178]

Москва, 10 ноября 1901 г.

Субб., 11 ч. утра.

Дорогие мои!

Столько есть рассказывать, что не знаю, с чего начинать. Начну с главного. Я не заслужил Вашего упрека, мамаша; мне не менее Вас хочется, чтобы Вы были здесь, но я завишу от людей. Гольдовский, который один мог написать мне прошение, был в отъезде, теперь прошение написано, но я не подал его, пока не обеспечу себе столько протекций, сколько возможно, иначе наверное откажут, и тогда дело надолго будет испорчено.

Вчера утром я был у Гольденв., и он просмотрел и исправил мое прошение. Вечером я был в театре на спектакле в пользу женских курсов и поговорил там с Герье об этом деле. Он выразил готовность помочь, сколько можно; завтра он даст мне письмо к старшему адъютанту вел. князя: это уже много значит; кроме того, он, может быть, до завтра придумает еще что-нибудь. Герье – здесь крупная величина, а к делу он наверное отнесется так, как если бы речь шла о его собственном интересе. Кроме того, С. А. Котляревский взялся поговорить с проф. Трубецким, братом губ. предв. двор. Если Труб. согласится помочь (он меня знает), то успех, конечно, обеспечен. Наконец, Маклаков действует на обер-полиц.; это, впрочем, значит немного. Думаю, что смогу в понедельник уже подать прошение; ответ может быть, смотря по капризу, или сейчас, или долго спустя. Вернее всего, начнется полицейское дознание (преимущественно в Одессе) для проверки фактов, изложенных в прошении; тогда это может затянуться на месяц и больше. Люди считают себя счастливыми, если добиваются таких вещей через несколько лет. Все зависит от каприза, потому что по закону и сенатским разъяснениям пожилой матери можно жить при сыне.

Третьего дня был у меня душеприказчик Павленкова; у него было только два часа времени (не по его вине) между поездами. Мы жестоко рубились, но так и не порешили. Я требую безусловной редакции с обозначением своей фамилии на обложке; он же предлагает, чтобы я приготовил к печати такие-то произведения Герцена и продал ему свою работу, а он из нее возьмет то, что ему покажется нужным. На это я никак не могу согласиться. Окончательное свое решение он на днях напишет мне.

Буду продолжать хронологически. Последние дни вижу столько людей, что буквально ничего не делаю. Вечером третьего дня были у меня Володя и Саша с женою. Кстати, моя статья о немецкой литературе, со всеми ее будущими продолжениями, принята в Рус. Мысль. Я просил, чтобы ее напечатали после нового года, потому что раньше я не смогу писать продолжения; деньги авансом получу в декабре.

Моя заметка о трилогии Шницлера напечатана третьего дня; посылаю этот № Р. Вед. – до сих пор не было копеечных марок.

В университете очень неспокойно – на этот раз со стороны профессоров. Вот дело в двух словах. Студенты и курсистки сильно волновались по делу о клевете Мещерского, требовали, чтобы Герье (он директор женских курсов) протестовал и пр. Наконец, по инициативе Виноградова, решено было собрать конференцию из делегатов от профессоров (12) и от студентов (63), которая бы обсудила, как поступить по отношению к Мещерскому; попечитель выразил согласие на эту конференцию, но очевидно испугался и телеграммой вызвал Ванновского. В. приехал, явился в универс. совет и, обращаясь преимущественно к Виноградову, резко сказал, что никаких манифестаций против Мещ. он не допустит. Виногр. обиделся и тут же заявил Ванн., что если не получит удовлетворения, то подаст в отставку. На другой день к Ванн. пришла депутация от профессоров просить, чтобы он уладил дело с Виногр., т. е. прогнал попечителя; Ванн. сказал, что этого он не может сделать, так как Некрасова держит «более сильная рука». Они сказали ему, что эта история наверное вызовет беспорядки, на что он ответил: тогда я немедленно закрою университет – и надолго; нам теперь университеты не нужны – нам нужны техники. – Теперь Виногр. пока перестал читать и ждет, что будет; если он уйдет, уйдут и остальные 11 членов конференции (в том числе Тимирязев, Ключевский и др.). Неспокойно еще в Киеве и Харькове.

85[179]

Москва, 17 апреля 1902 г.

Вторн., 9¼ ч. веч.

Дорогие мои!

Час назад я приехал сюда, благополучно совершив прескверное путешествие по непроезжим дорогам Пенз. губ. Поездкою доволен: три дня, которые я провел в Акшене, прошли, как один час. С утра до вечера старушка неутомимо рассказывала, оживленная, иногда вдохновляясь и молодея на 40 лет. Она до такой степени умна, так много в ней душевного благородства, столько она видела, что слушать ее – больше, чем удовольствие. Могу сказать, что за эти три дня я испытал несколько часов счастья… Она дала мне огромный тюк дневников Рим. – Корс. 20-х годов, подарила большой портрет Герцена со своею надписью и обещала прислать из Пензы свой портрет. – От Орловых тоже увез не мало; достаточно сказать: пачку писем декабристки Волконской из Нерчинска, 26-го года (которую воспел Некрасов).

86[180]

Москва, 15 апреля 1904 г.

Четв., 10 ч. веч.

Дорогие мои!

Литер. обозрение я вчера уже сдал, написав в три дня. Я писал вам, что нашел материалы для Печерина. Именно оказалось, что он завещал свою библиотеку здешней университетской библиотеке, и что вместе с его книгами была получена из ирландского монастыря, где он умер, папка с письмами. Вот уже вторая неделя, как я ежедневно сижу в унив. библиотеке с 10 до 3, а несколько дней даже с переписчицей, которая списывала эти письма. Теперь я занят его библиотекой. Именно, для 60-х годов у меня нет никаких данных, по которым я мог бы определить мировоззрение Печерина; а он по счастью имел привычку делать пометки на полях книг. И вот я просматриваю одну за другою его книги, страница за страницей, и выписываю его пометки. Это сидение в библиотеке очень утомительно, а осталось еще дней на пять. На основании писем нашел я напечатанные в 30-х годах без подписи статьи и стихи Печ., вообще материалов впятеро против того, на что рассчитывал, когда начинал статью. Всех статей у меня будет три, и те две – тоже большие. На лето работы много: кончить Печерина (две статьи), литер. обозрение для август. книжки, статью о Станкевиче для нового журнала и «Любовь Огарёва» (две статьи) для «Мира Божьего», если он согласится на мои условия (пока ответа нет). Все это – к началу октября; на 5 месяцев это не слишком много, и работа меня не пугает: если я делаю ее, не торопясь и без беготни по библиотекам, то она – одно удовольствие. Кончу теперь с Печ., буду собирать материалы для Любви Ог. и для Станкевича; только это у меня и есть теперь работы в Москве, а как кончу это, то могу и уехать. Недели на две еще хватит. Стих. Ог. раньше 1 мая не выйдут.

В воскресенье был я у Герье: его жена – воспитанница А. В. Станкевича, живого, брата того, о котором я хочу писать. Я на прошлой неделе через Герье просил ее узнать от Станк., не покажет ли он мне фамильный архив, и вот пришел узнать ответ. Ответ – отказ; при сем мне была прочитана нотация за недостаточно почтительное отношение к Грановскому в «Истории одной дружбы». Для них Гр. – кумир; А. В. Станк. написал известную биографию его и был лично его другом. M-me Герье говорит, что они были огорчены моей статьей; Герье возил показать ее Чичерину, уже больному; Станк. собирался отвечать мне, но тут Чичерин, его друг, опасно заболел и пр. Как я решился написать, что Гр. был натура пассивная! – Да таково, говорю, мое убеждение; чем же вы докажете его активность? – В 55 году, говорит она, он – больной, известный профессор, ученый – сказал, что война эта, т. е. крымская, есть преступление, но, как стоит дело, он сам пойдет добровольцем на войну. Так ведь, говорю, не пошел, да и наверное не пошел бы. – Это уже совсем возмутило m-me. – Конечно, говорит, его не пустили бы, но разве не довольно того, что он решился на это? – Я все больше молчал, а потом сказал, что позволяю себе по всем пунктам остаться при своем мнении. Вот мертвые люди! Их оскорбляет все молодое, смеющее думать по-своему, смеющее не просто благоговеть перед их идолами.

На прошлой неделе, в библиотеке, встретил я проф. Лугинина, бывшего в свое время одним из ближайших к Герцену людей. Года три назад я был у него раз по совету Виноградова. Милый и очень умный старик. Он химик, устроил в универс. на свой счет великолепную лабораторию и пр.; очень богат – большие леса в Костр. губ.; вилла близ Женевы. На днях я был у него дома и еще пойду; он рассказывает много интересного, да и сам очень хорош. Свою библиотеку – 30 т. томов – он отдал в унив. библ. и отделал особое помещение из трех комнат – чудо красоты и уютности.

На зиму я обещал Новгородцеву для нового журнала статьи о Чаадаеве, и тут он сказал мне, что тут есть студент, знающий, где находятся богатые рукописные материалы о Чаадаеве. Я, конечно, в тот же день пошел к студенту: Звенигородский из Ярослав. губ. Оказалось, что он с «восхищением» читал мою статью о Печ. и готов все сделать, чтобы послужить мне. Дело в том, что у одного попа Ярославск. губ. есть куча бумаг Чаадаева. Он обещал вырвать их у попа и доставить мне. А сам – чудесный юноша, чистый, как горная вода. Верно достанет.

87[181]

Засека, 8 июля 1904 г.

Дорогие мои!

Два часа назад мы приехали сюда. Здесь чудесно, красиво, настоящая русская природа, и очень красивая, и дача хорошая, и у нас славная комната. Застал здесь 7 писем, между прочим твою открытку, Бума, от 2-го. Щепкин пишет, что Митю еще не взяли, но они живут в непрестанном страхе мобилизации. Саша все хандрит. «Просвещение» предлагает перевод, но я откажусь; рекомендую Сашу, если он захочет.

Это я начал писать до обеда, а после обеда, в 3 часа, когда мы сидели за чаем, по дороге к дому показались Л. Толстой, сын его (Лев Льв.) и некто Бутурлин, их знакомый. Они гуляли. Взошли к нам на террасу и присели. Толстой выпил чашку бледного чая, поговорил – так, о житейских пустяках, а через четверть часа ушел дальше гулять. Главное – впечатление какой-то тревоги или беспокойства в бегающих глазах, но движения и манеры уверенные. Рот беззубый, шамкает и, жуя губами, подпирает нос, широкий книзу, который от этого раздается. Пил в прикуску, накрошив себе щипцами кусок сахару на маленькие кусочки. Он заходит к Шуре часто. Ради одного этого хотелось бы здесь пожить подольше. Да здесь и очень хорошо: лес начинается у самой дачи, и чудные поляны, вообще прелестно. Только жаль – очень много музыки: Шура и его жена играют чуть не весь день.

Потом мы ходили в лес гулять, и нас помочил дождь. Здесь вообще стоит дождливая погода. Если мне случится наедине разговаривать с Толстым, я расскажу ему о Ваших слезах, мамаша; он мудр, пусть он даст мне совет.

Маруся кланяется вам. Она никогда в жизни не расставалась со своими; можете представить себе, как она рада теперь увидеть их после разлуки. Здесь Шура и Коля с женами и Татьяна Борисовна, а отец все еще за границей.

Крепко целую вас и детей и остаюсь любящий вас М.Г.

88[182]

Засека, 12 июля 1904 г.

Понед., 9½ ч. утра.

Дорогие мои!

Ваши письма исправно сюда доходят; был я очень рад узнать, что Вашей ноге, мамаша, лучше. С болью думаю о том, как вас обоих мучит жара. У нас обратное – ежедневно дождь по несколько раз, а вечера очень холодные, да и днем не жарко. Это тоже не очень приятно, особенно в деревне, где хотелось бы погулять. Мы мало гуляем, а здесь вокруг удивительно красиво. Ясная Поляна отсюда в четырех верстах, но мы с Марусей из-за дождя еще не сходили посмотреть усадьбу Толстого. Здесь ложатся поздно – в 1 ч., и встают поздно: только я выхожу в 9, остальные после 10-ти. В 2 обедают и тотчас пьют чай, в 8 ужинают и потом опять чай. Я по утрам до обеда пишу Станкевича, а Маруся переводит; мне не совсем удобно работать – рояль за стеною много мешает. Вчера я в первый раз купался, одну минуту, в речке Воронке, необыкновенно живописной, протекающей и здесь, и в Я. Поляне. Сегодня пока солнце, но уже облака бродят по небу.

Т после того раза больше не видел; сегодня он уезжает на два дня к своему умирающему брату Сергею Ник., недалеко отсюда. Два раза приезжал сюда во время прогулки Лев Львович.

Тут до нас бывала Софья Андреевна. Практически она необыкновенно способна – так все говорят; этой весною, ни разу в жизни не держав кисти в руках, она сделала масляными красками копию с портрета Льва Ник. – Репина, говорят, отлично. Сам Л.Н. рассказывал Коле, как их, детей (4 братьев и сестру) бабушка везла в Казань учиться: дворню послали летом водою – Окой, Волгой и пр. – и для этого построили целый ковчег, а в Казани для нее выстроили 2-этажный дом (так ее было много) – он и теперь цел. А сами поехали, как стал санный путь, и возок, в котором ехали, был так велик, что когда подъехали к Серпухову, возок не проходил в городские ворота: пришлось бабушку вынести, возок протащили боком. Стал вспоминать, жив ли кто из той дворни, и вспомнил: Илья Захаров жив, а о других не знает.

Василия Фивейского он сначала просматривал так, местами, и говорил: так, так, верно, хорошо; потом, заинтересовавшись, прочитал целиком и сказал следующее: отдельные места обнаруживают талант, но в целом вещь придуманная. Андреев взялся за предмет, о котором не думал, как следует: о вере может писать лишь тот, для кого она вопрос – жизни. Кроме того, в повести есть психологические несообразности.

89[183]

Засека, 15 июля 1904 г.

Четверг, 4½ ч. дня.

Дорогие мои!

Мы здоровы, работаем понемногу, только погода большей частью пасмурная – гулять приходится мало. Купаюсь ежедневно. Только что уехали Толстые. Часа в 3 приехали: графиня, сыновья Лев, Михаил и Андрей и жена Михаила, урожденная Глебова; Лев и Михаил верхом, а остальные в коляске. Просидели часа 1½, пили чай и ждали Л.Н., который поехал гулять верхом и должен был здесь с ними встретиться. Л.Н. так и не приехал. С. А., прощаясь, пригласила всех – и нас с Марусей отдельно – быть у них в воскресенье после нашего обеда, т. е. часа в 3. Рассказала она, между прочим, как Л.Н. много лет назад на охоте, травя зайца, свалился с лошадью в водомоину. Это было в конце сентября, за 6 дней до рождения дочери Татьяны. Свалившись, сломал себе правую руку и вдоль расщепил кость; лошадь выбралась, а часа через два и он, и пополз, дополз до шоссе – 4 версты, и каждый раз ему делалось дурно. А при ней, С. А., тогда была ее мать, приехавшая на роды. На шоссе Л.Н. подобрал мужик и привез в Я.П., в деревню, в избу, не хотел ее пугать. Было уже 11 час веч., она измучилась тревогой, что его все нет; наконец, входит к ней мать и говорит: Вот, Сонечка, никогда не надо пугаться и т. д. А она крикнула: он умер! – Нет, только руку сломал. – Она пошла на деревню, в холод, слякоть, в темноте; а около Л.Н. уже доктор хлопочет. Очень мучился; лежать не мог; всю ночь приляжет к ней на плечо и забудется недолго сном. Под хлороформом вправили руку, но неудачно; а она 4 октября родила, и он не хотел ее оставлять. Потом поехал в Москву, там опять все ломали и вправили обратно. 6 недель болел, диктовал, что нужно было. Первое письмо написал ей из Москвы, после вторичной вправки.

Рассказывает очень живо, говорит и умные вещи, но стрекочет без умолку. Держится, как и все они, очень просто и приветливо. Говорит: «хотелось бы дожить до золотой свадьбы: ведь полвека прожить с Толстым – это почти грандиозно». – Но думает, что он ее переживет (у нее что-то в горле).

Л.Н. ездил на два дня к брату Сергею, тому самому, который в «Детстве и Отроч.» выведен под именем Володи; вернулся вчера вечером.

Ради этого хотелось бы подольше пожить здесь; другой раз такой случай не представится.

90[184]

Подольск, 16 ноября 1904 г.

Вторн., 9 ч. веч.

Дорогой брат!

Расскажу тебе последние дни. Ездили мы в Москву, потому что я не отбоярился от театра, – а тут поставлен в Худож. театре чеховский «Иванов», и редакция очень просила, чтобы написал о нем. Притом я хотел, чтобы Маруся была у врача. Это – их семейный врач, много лет лечивший мать. Он держал М. час (он гинеколог), осматривал ее внимательно и сказал, что все идет нормально, велел пить Гематоген (как и ты) и носить бандаж. Бандаж она заказала – 15 руб. В пятницу мы были в театре – идет пьеса удивительно. В субботу вернулись домой. И тут меня ждали такие работы, ты послушай: к 20-му (а мы вернулись 13-го вечером) надо доставить: 1) Литер. обозр., 2) театр («Иванов») и 3) конец Печерина; здесь нашел 2 листа корректуры Белоха и 4 листа – Рамбо, а в типографии сердятся, когда их задерживают. Ну вот. Литер. обозр. написал в два дня, сегодня принялся за «Иванова» – до обеда, а после обеда, погуляв, до сих пор читал корректуру Рамбо, чтобы завтра отослать хоть часть; теперь напишу это письмо, поужинаем, а потом до сна еще считаем с Марусей лист Белоха. Вчера вечером урвал время написать мамаше. Конечно, не всегда так, но довольно часто; а когда пишу статью, даже не к сроку, тут другое дело – тут я точно одержим и мне положительно трудно написать письмо или прочитать рассказ, пока не кончу; кроме газеты, тогда ничего не читаю, что не необходимо для работы.

Мы здоровы и живем бодро, хотя безмятежного счастья, о котором ты пишешь, знаем лишь часы и минуты, главное, из-за мыслей о мамаше. Денег тоже нет, но это нас мало тревожит. Мучит меня, конечно, необходимость работать для денег, писать всю эту ерунду Литер. обозр., переводить и пр.; но хорошо уже и то, что удается писать и статьи по душе.

В Москве только и разговоров, что о земском съезде 6-го числа, резолюции которого ходят по рукам (свобода слова, совести, собраний, гарантии личности, парламент – полная конституция). Они вручены Свят. – Мирскому для передачи государю. Саши не видел, младший Щепкин вынул-таки дурной жребий и 21-го уезжает в Харбин. Случается ли тебе читать новую петербургскую газету «Наша жизнь», начавшую демонстративно выходить 6-го? Необычайно смело, невидано в России, после 3-го № розничную продажу запретили. Вышла первая книжка обновленного «Нового пути» – с отличными статьями. Сегодня уже получил корректуру своего Станкевича. Булгаков пишет мне, что они могут платить 50 руб. с листа, так что получу ровно 100. В октябре у нас ушло 111 руб. Разоряют нас поездки в Москву; этот раз Москва обошлась в 48 руб. – с бандажем, брюками и пр., одни извозчики 4 р.

91[185]

Подольск, 18 янв. 1905 г.

Дорогой брат!

Маруся обещала тебе, что я напишу тебе московские новости. Но смешно писать о том, что через две недели, когда ты будешь читать, уже станет стариной. Потому что события идут теперь быстро. О том, что было в Пет. 9-го, ты верно знаешь и не из газет. Не знаешь, может быть, только, что накануне вечером – говорят, девять человек, точно не знаю – именно? К. К. Арсеньев, Горький, Анненский, Мякотин, Пешехонов, Кареев, Кедрин, Семевский, И. Гессен и еще кто-то – пошли к Св.-М., но он их не принял, тогда к Витте, он выразил им полное сочувствие, но сказал, что все в руках мин. вн. дел, – вызвал Св.-М. к телефону, но тот отвечал, что на завтра уже план действий выработан и распоряжения отданы, так что их аудиенция будет бесцельна. А они пришли сказать, что на завтра ожидается народное возмущение и что ввиду этого необходимо объявить о созыве нар. представителей. 10-го ночью все они были арестованы, исключая Арсеньева. Горький, успевший уехать в Ригу, был взят там. В ред. «Нашей жизни» и «Наших дней» были обыски. Теперь в Пет. диктатура, все учебные заведения и даже публ. библ. закрыты. В Москве стачка была небольшая, мирная и даже уже почти кончилась. Гапон, говорят, легко ранен и не взят – скрыт рабочими, а другой священник – Васильев, говорят, убит. Говорят, убито до 3 тыс. чел. – вывезено 23 вагона трупов. Между прочим убита сестра врача Бердического (мой знакомый в Осташкове), фельдшерица. Трепов живет в Зимн. дворце безвыходно. Витте продолжает игру. Я думаю, он ждет надлежащей минуты, чтобы взять в руки дело реформ.

Мы здоровы. Маруся переходит в 9-й месяц. Думаем числа 10–15 с нею переехать в Москву – она будет у брата, а я буду ездить взад-вперед. Рожать она будет в лечебнице. Перевожу, готовлю деньги. Еще – занимаюсь Чаадаевым. В субботу приезжала секретарша «Журн. для всех» с предложением от Миролюбова писать несколько статей в год по литературе; я согласился.

92[186]

Москва, 24 окт., понед.,

5 час. дня [1905 г.]

Дорогая мамаша!

Сейчас получил Ваше большое письмо от 16-18-го, а телеграмма пришла, как следует 22-го. Едва могу владеть собой при мысли о том, что Вы должны были пережить 18-21-го. Все-таки телеграмма, хоть мало, но успокоила меня.

Мы здоровы, и волнение у нас утихает, но как тяжко было эти дни читать газету, Вы понимаете; нервы у нас обоих очень расстроились, как, впрочем, и у всех. Вашего адреса я не знаю, это очень жаль; пишу все еще на адрес Громбаха.

Пишу немного, потому что Елизавета Николаевна захватит письмо к почте, она ждет. Не беспокойтесь о нас. Елиз. Н. кланяется Вам.

93[187]

Москва, 25 апреля 1906 г.,

вторн., 7 ч. веч.

Дорогие мои!

Даже и не верится, что после завтра открывается Дума. Что-то будет! Полдня уходит на чтение газет. Уже теперь кое-что ясно. Ясно, во-первых, что Дума расколется надвое: на кадетов умеренных с Милюковым во главе, которые за мирные попытки и умеренные подачки крестьянству и рабочим, и на революционную группу, куда войдут левые кадеты и все крестьяне. Вероятно, перевес будет на стороне этих крайних, и тогда Дума сразу начнет наступательно, т. е. объявит открытую революцию. Вождем крестьян будет, как уже теперь видно, Аладьин. Недавно я слышал рассказы о нем одного его земляка, прив. – доц. Яковлева. Аладьину 33 года или около того; его отец был из крестьян, но уже мелким удельным чиновником. Сам Аладьин учился в симбирской гимназии и дошел первым учеником до 8 кл.; он способен, говорит Яковлев, не по гимназически, память хорошая и пр.; он белокур, вид смышленого мастерового, голубые, чуть насмешливые глаза. За эту усмешку он и пострадал в 8-м кл. Как раз тогда перевели к ним директором Свешникова, известного искоренением неблагонадежности в разных гимназиях. Он сразу невзлюбил Аладьина и однажды объявил ему: А., если вы не бросите эту улыбку, я вас завтра же выгоню из гимназии, на что Аладьин ответил, что эта улыбка не в его власти, и был выгнан. Тогда он отправился в Казань и в том же году выдержал там экстерном на круглое 5. Потом он учился в Петерб. унив. на естественном, попался по рабочему делу, посидел и был выслан на сколько-то времени в родной Симбирск, но отсюда предпочел удрать заграницу. Поехал он сначала в Бельгию и принялся изучать электротехнику, оттуда перебрался в Англию. Теперь он уже 8 лет прожил за границей, служа где-то электротехником в Лондоне. В ноябре он вернулся в Россию, в Симбирск. Он никогда не имел ничего общего с крестьянами, но за эти несколько месяцев он, благодаря своему большому организаторскому таланту, занял среди симбирского крестьянства такое положение, что крестьяне ему в рот смотрели и каждое слово его было для них свято. Конечно, он прошел в Думу, да и все депутаты от Симб. губ. выбраны с его согласия. Держался он на выборах, как видно, хитро и ловко, и вообще, должно быть, бестия. Но вместе с тем, похоже, и убежденный человек (может быть, это только ненависть к сытым барам, след. и кадетам); он с.-р. Это он организовал в Петерб. совещание крестьянских членов Думы (в его же квартире), и верно он же будет их вождем.

94[188]

Москва, 11 января 1908 г.

пятн., 7 час. веч.

Дорогие мои!

Маруся купает Наташу и еще собирается купать Сережу, а я, кончив Литер. Обозр., собираюсь пойти в Литер. – Худож. кружок послушать реферат Овсянико-Куликовского.

Вчера вечером был Венгеров – он приехал на неделю по делам Пушкина. Рассказывает, что мой Чаад. в Петерб. имеет большой успех – видное явление сезона; передал чужие хвалы и сам говорит комплименты. Академия дала его на разбор Нестору Котляревскому. Большого шума наделала среди пушкинистов моя «Северная любовь Пушкина», в янв. книге В. Евр. Это ново и смело; Венгеров говорит, что это роман, т. е. моя фантазия, но возражения, которые он делает, так наивны на мой взгляд, что нимало меня не убедили. Лернер – хороший знаток Пушкина – пишет мне, что моя статья – ряд натяжек, и что он пишет на нее возражение. А пока я не слышал ни одного дельного возражения.

В «Соврем. Мире» (Мир Божий) январь – целая статья Плеханова о моем Чаадаеве, 20 с лишним страниц. Хвалит и полемизирует. Как идет «И. Мол. России» – не знаю, рецензий еще не видел.

Дня 4 назад вечером звонок; иду отворять – вижу, военный, похоже полковник. Называет меня и входит; я думал жандарм. Рекомендуется – редактор «Русской старины», Воронов. Просит сотрудничества и пр. Сказал, что пришлет Рус. Стар. за прошлый год и за этот натурально.

Еще из области литер.: мне доставили огромное собрание ненапечатанных писем славянофила И. В. Киреевского, так как я собираюсь писать о нем. Это очень ценный материал.

Венг. просидел вчера с 6 до 11, дважды чай пил и ужинал; рассказывал много любопытного из литературной жизни Петербурга.

95[189]

Москва, 20 окт. 1908 г.

Понед.

Дорогие мои!

Из вашего молчания я понимаю, что комнаты у Вас, мамаша, еще нет. Что Вы денег не прислали назад, этому я рад. Они мне теперь и не нужны: я заработал в последние две недели 400 руб. Дело было так. У меня издавна лежат письма Огарёва к его первой жене; я не люблю печатать сырых материалов, но теперь, когда так остро понадобились деньги, я решил использовать их. Тут как раз пришел ко мне (принес свою книгу) один писатель, издающий альманах «Новое Слово». Я ему и предложил, а он ухватился обеими руками. Решили, что к 15–16 я доставлю ему 4 печатных листа, что он заплатит по 100 руб., 150 сейчас авансом, остальное по напечатании. 150 он сейчас же дал (от них уже и следа не осталось); я сел за работу. Работал дней 10, как каторжный, с утра до 10–11 вечера; сам написал текста 1½ листа, так что, связав письма своим текстом, дал настоящий роман. Альманах выйдет, верно, через месяц.

Мы эти дни сделали несколько визитов ответных, по вечерам: были у Петрушевских и у Кистяковских, а третьего дня даже на ассамблее. После того, как Виноградов был у нас, я два раза заходил к нему и не заставал; в пятницу от него записка с приглашением в субботу вечером к чаю. Мы пошли – а там оказался целый раут – профессора и вообще его знакомые. Маруся шла, как на пытку; а когда перешли из гостиной в столовую к столу, m-me Виногр., знатная иностранка (она, между прочим, очень красива и грациозна), начала рассаживать всех по заранее составленному списку, и оказалось, что Марусе сидеть на почетном месте – у узкого края стола вдвоем с самим Виноград. Я думал, она погибла, но ничего: Виногр. весь вечер очень мило и просто беседовал с нею, и она с ним и с другим своим соседом, Савиным (это преемник Виногр. по здешней кафедре всеобщей истории). Великолепно сервированный стол, царственная хозяйка, тонко муштрованная прислуга – и все же Россия одержала верх над Европою: через полчаса все приняло простой, демократической вид, и чинность исчезла, так что, когда потом перешли в кабинет и принялись, стоя и сидя, за вино, была просто веселая толчея. И тут m-me Виногр. не отходила от Маруси. Теперь надо ждать их официального визита к нам. Если они сделают это, не предупредив по телефону, они рискуют застать меня в рваном пиджаке и без манжет. Им же хуже.

Были у нас в последние дни, кроме обычных – Елиз. Ник., Петруш., Кистяковский, Андрей Белый, поэт декадентский, очень милый и умный человек, и Булгаков просидел вечер, и многократно Венгеров, пробывший здесь неделю.

96[190]

Москва, 3 января 1909 г.

Суббота.

Еду сегодня ночью на один день к Черткову, другу Л. Толстого, – в двух верстах от Ясной Поляны. Это по делу писем Эртеля: надо условиться с ним, какие места в его переписке с Эртелем он хочет вычеркнуть. Это по Курской дороге, и письмо это я опущу прямо в почтовый вагон.

Крепко целую вас и детей. Ваш М.Г.

97

Москва, 8 января 1909 г.

Дорогие мои!

У Черткова я пробыл 1½ дня. Было очень интересно. Чертков очень богат; выстроил он в двух верстах от Ясной Поляны дом в 32 комнаты и живет единственно для толстовской пропаганды. Более мягкого, сердечного человека я не видел, и все там мягкие, сердечные люди. Дом полон всяких людей, толстовцев и не толстовцев, никто не курит, едят вегетарианское, говорят друг другу «ты», едят все (и прислуга, и кучера, и пр.) вместе, на клеенке, без салфеток, деревянными ложками. Чертков повез меня в Ясную к Толстому, и тут у меня вышел с Толстым крупный разговор. Прежде всего обстоятельства сложились неблагоприятно: мы застали его в ту минуту, когда он собирался ехать верхом кататься. Затем Чертков представил меня почему-то, как сотрудника В. Е.; возможно, что Т принял меня за интервьюера. У него совсем пропала память на лица и имена; и хотя мы с ним знакомы, и он читал и Печерина, и Киреевского, но, видимо, не узнал меня. Чертков, на основании разговора, который у меня был с ним раньше, дома, с места в карьер сказал: «Вот, М. О-а интересует вопрос, что Вы думаете о Боге, как творце мира» и пр. Толстой стал отвечать, тотчас пришел в раздражение, не давая мне говорить, и объявил, что я опутан жалким суеверием. Я молчал. Это продолжалось минут 10, не больше, затем Чертков сказал ему: Л.Н., Вам, кажется, пора ехать. Толстой встал и со словами: Да, нагрешил, нагрешил – пошел одеваться и уехал. Чертков очень извинялся, что не вовремя завел разговор и просил меня подождать, потому что-де и старику наверное тяжело, что он поступил дурно. Действительно, Толстой вернулся очень скоро – верно боялся, что мы уедем. Скорыми шагами вошел, просил у меня извинения – «нехорошо себя чувствую сегодня», – возобновил тот разговор и спокойно объяснил свою точку зрения. Потом встал, чтобы идти отдохнуть, сказал, что рад, что еще поговорил, несколько раз подавал мне руку, спросил, когда я уезжаю и узнав, что я буду ночевать, сказал: «Значит, до свидания. Надеюсь, что увидимся. Или завтра приезжайте ко мне, или я к вам заеду». Но мне уже было неприятно его видеть в другой раз, и я уехал днем 12-часовым поездом, чтобы не встретиться с ним (я мог уехать и ночью). Чертков потом сказал: «Знаете, мне было даже приятно видеть Л.Н. таким. Видишь, что все-таки человек с человеческими слабостями, а то он так недосягаем…» Да, неукротимый старик!

98[191]

Москва, 24 ноября 1909 г.,

вторник.

Дорогие мои!

Мне кажется, что мамаша права: лучше приехать к вам в начале апреля. Что ты, Бума, будешь тогда свободен от лечебницы, это для меня очень важно, прежде всего по моему чувству, а потом и просто ради препровождения времени. Затем, я теперь вовсе не так свободен, как ты, Бума, думаешь. Я мог приехать после того, как сдал в печать материалы о Николае, – дней на десять, пока их набирали, но тогда у мамаши еще не было комнаты. Теперь корректура уже идет, издатель торопит, и я мог бы поехать только по окончании печатания; и опять это вышло бы перед Рождеством. Правду вы пишете, мамаша: приезжаю я так редко, что надо уже и подольше посидеть, и так я хочу сделать весною. Так и сделаем. На днях пошлю вам посылку: лампу и книги для детей.

Читаю корректуры, написал на днях статейку о «Пиковой даме» для Венгеровского Пушкина. Мы почти никуда не ходим, только иногда в концерты – Маруся любит музыку, и я не прочь. У нас кое-кто бывает, преимущественно петербургские литераторы. На прошлой неделе сразу приехали Сологуб с женой и Андрей Белый. Сологуб мрачный, подтрунивает над собеседником, а Белый милейший юноша, очень талантливый, но немного сбитый с толку. Еще был Лемке, привез мне выручку за Чаад. – 132 р. Чаад. остается еще больше 800 экз. (из 2400), и дохода он мне дал до сих пор 180 р. – не много, как видите. А потом еще бывают поклонники, иногда и неприятные, – какой-нибудь молодой человек, пишущий в газете и в душе хулиган, считающий себя единомышленником Вех, и т. п. Один такой мне прислал свою книгу – я написал ему благодарность; тогда он письменно попросил разрешения прийти ко мне, а я, зная о нем по слухам, не ответил, – тогда он и без разрешения пришел; другой читает лекции и присылает почетные билеты и т. д.

99[192]

Москва, 1 марта 1910 г.,

понедельник.

Дорогая мамаша!

Кого бы вы ни взяли к себе, но очевидно, что на остающееся короткое время Вам уже не стоит менять квартиру. Очень я рад, что Мишка так скоро поправился. Я не писал Вам последнее время больших писем, потому что действительно был очень занят. В самом конце прошлого года я получил, наконец, те бумаги Печерина, которых добивался три года, – и вот я засел писать, сидел безвыходно с утра до вечера, ничего постороннего не читал, по три дня не выходил на улицу. И сам был увлечен, и хотелось книгу выпустить пока не поздно (в апреле уже нельзя выпускать – сезон кончается). Теперь книга уже почти готова, т. е. отпечатана и скоро выйдет. Деньги на издание взяли опять у Близ. Ник. – около 800 руб. Эти-то расходы несомненно вернутся («Историч. Записки» окупились в первые три дня), а получу ли я сверх того что-нибудь, конечно, неизвестно. В последнее время мы целых пять раз были в концерте: это был абонемент на концерты чешского квартета (все квартеты Бетховена); играют эти чехи удивительно, и было большое наслаждение. Да и недорого: по 4 р. 25 к. билет на все пять вечеров. На этой неделе два раза видели мы Льва Шестова: он пришел к нам с Булгаковым и просидел вечер, а потом мы ним были на жур-фиксе у Булгакова. Мы оба влюбились в него: так тонко умен и остроумен, и так симпатичен во всем, как редко встретить. Он пошел в гору как раз на этих днях. «Шиповник» купил у него право издать собрание его сочинений и все, что он еще напишет, – на 5 лет. Он сегодня уехал в Ясную Поляну знакомиться с Толстым, оттуда назад в Киев, а потом в Швейцарию.

100[193]

Москва, 3 ноября 1910 г.

Дорогие мои!

Все эти дни, не знаю как вы, а я ни на минуту не забываю Толстого. Даже не в его поступке дело, а точно родной, старый человек, брошен куда-то в пространство без приюта. Когда вы получите это письмо, наверно, уже дело будет кончено: или он умрет, или же, если будет жив, его увезут в Ясную Поляну: недаром графиня поехала с тремя вагонами экстренного поезда.

В Ясной П. последний год было очень скверно. С. А. сделалась совершенно ненормальна. Все лето там происходили дикие сцены; из-за этого у Т бывали и припадки. И теперь, в Астапове, его опять будут рвать на две части: – С. А. и Чертков.

Спасибо, Бума, за выписку из Евр. Энциклоп. Ничего, я доволен, именно тем, что Горнфельд подчеркнул мою связь с еврейством. А то мне надоело, что меня называют славянофилом; а теперь еще под моей редакцией выходит Киреевский. Я рад, что тебе понравилась статья о Тургеневе. В газетах меня и за нее бранили. Статья о П. Киреевском уже набрана и прокорректирована, но печатание задерживается по разным причинам, так что не могу прислать. Я читаю и готовлюсь к разным работам!

101[194]

Москва, 19 января 1911 г.

Дорогие мои!

Твое большое письмо, Бума, от 11-го, пришло 17-го, а ваша открытка, мамаша, от 14-го, вчера; не понимаю, почему письма так долго шли, – разве заносы.

Нанял я себе писца или, как бы сказать, секретаря: у меня накопилось многое, что надо переписать, затем по Никитину надо считываться, и пр. Латыш, готовится на аттестат зрелости, плачу 25 руб. в месяц; сидит у меня с 3 до 7 час.

На днях были у нас Ремизов – это уже давнишний приятель – с гр. Алексеем Толстым: это молодой беллетрист, очень, очень талантливый, и человек оказался симпатичный и интересный. Ему, я думаю, предстоит большая известность. Если будет случай, достаньте книжку его рассказов, только что вышедшую. Ремизов, это – автор «Крестовых сестер»; в том же альманахе «Шиповника» вы наверно прочли и отличное «Сватовство» Толстого. Его действительно зовут гр. Алексей Толстой, 28 лет, только что женился, живет в Петербурге, породист и барствен, нечто среднее между Львом Толстым в 28 лет и Писемским в 30, впрочем, по характеру дарования ближе к последнему: светлый, сочный, яркий реалист.

Фельетоны Черткова о последних днях Толстого из Р. Вед. верно перепечатали в Од. Нов. Неизданные произведения выйдут только осенью; Александре Львовне издатели предлагают по 5000 за печ. лист, но она думает получить больше, издав сама и объявив вперед подписку. Но подписываться нет смысла, потому что через две недели выйдет десяток более дешевых перепечаток.

102[195]

Москва, 17 сент. 1911 г.

Дорогие мои!

Кстати о Вяч. Иванове. Он жил это лето в Силламягах, и я очень сблизился с ним (мы давно приятели, но редко видались). Он очень замечательный человек, по глубине мысли – мудрец и великий художник для немногих. Еще жил там с семьею Франк, а поблизости Сологуб, и приезжали Ремизовы. Со всеми с ними мы часто виделись, и было много интересных разговоров и приятных часов. Я все лето корректировал, глаза уставали уже до обеда, так что вторую часть дня я уже ничего не делал: было время для болтовни. Я и до сих пор еще не разделался с корректурой – уж только моей книги, потому что Никитин кончен; он выйдет впрочем только 16 октября, когда кончается срок литературной собственности. Конечно, он мне удовольствия не доставил, но 2000 рублей статьями не заработаешь, а он отнял у меня меньше полугода.

103[196]

Москва, 15 февраля 1914 г.

Дорогие мои!

Не писал вам подольше потому, что уезжал на два дня в Пензенскую губ. Дело в том, что недавно умерла старушка Огарёва. Я списался с ее племянницей насчет оставшихся бумаг, и когда выяснилось, что там некому их разобрать, я решил съездить. Поехал во вторник, вернулся вчера, в пятницу. Езды – 14 час. по железной дороге и там 3 часа в санях. На пути туда, одетый по городскому, я сильно замерз в санях, так что по приезде на место попросил водки, чтобы согреться; а назад меня одели очень тепло в овечью шубу и валенки. Там провел два дня и ночь между ними. Привез целый ящик бумаг и много вещей: последнюю шляпу Герцена, шляпу Огарева, много портретов и проч. Эти вещи сдал в Румянц. музей, письма Герцена – Лемке для его издания Герцена. Поездка была интересна, прежде всего по контрасту с моей кабинетностью. Все три ночи я спал по 5 часов, все дни ел мало, но было любопытно видеть кусок особенной жизни, – а я люблю смотреть. По всему пространству лежит снег, и мороз градусов в 10. Я ехал в теплой фуфайке и шерстяных чулках. Приехал вчера в 5 часов дня.

104[197]

Москва, 3 сент. 1914 г.

Дорогие мои!

Теперь вы, значит, уже все в городе и это хорошо, потому что в тишине дачной жизни тревога войны гнетет больше, нежели в городском шуме. Это испытали все, поэтому множество семейств и у нас вернулись в город раньше обычного без всякой другой причины, – только потому, что там было невыносимо.

Как ни странно, но и к войне постепенно привыкаешь; у меня, по крайней мере, уже прошло то мучительное чувство, что живешь во сне. Работать, конечно, трудно; читаю корректуры Петрарки, читаю книги. Газет читаю только одну утром и одну вечером. Теперь опять надо ждать немецких побед – у нас; по-видимому, они ударят сразу с суши и с моря, возможно – на Петербург. Здесь упорно говорят, что они высаживаются в Мемеле. И как только они начнут брать здесь верх, Турция объявит войну. Все думают, что война будет долгая; конечно, России ничего не грозит, но вытеснить немцев из нашей северо-западной окраины будет нелегко; они конечно, двинут сюда свежие войска из своих восточных крепостей – Торна, Кёнигсберга и др., а главное – морское войско. Рассказов о войне кругом, как наверное и у вас, – бездна. На днях вернулись из-за границы Франки; они ехали из Швейцарии через Грецию, Сербию и Болгарию 18 дней, и пять человек с 3 маленькими детьми истратили на эту дорогу 4 тыс. франков, хотя ехали и в трюме. Борис Солом. дня три назад прислал из Берлина телеграмму через Данию, что он здоров и надеется скоро вернуться чрез Швецию; очевидно, ждет своей очереди. Детишки учатся с Марусей и болтают по-английски. Наши знакомые частью уже съехались; разговоров других нет, как только о войне. Думали и мы взять к себе пару раненых, но трудно это при детях; а в большинстве домов берут. Здесь на 1/10 легкораненые, – в палец, левую руку и пр.

105

Москва, 6 сентября 1915 г.

Дорогие мои!

У нас третий день бастует трамвай, а сегодня не вышли газеты. Была третьего дня паника – разнеслись слухи о всеобщей забастовке, и все спешили наполнить водою ванны и сосуды, запаслись керосином и свечами, но ничего этого нет. Слухов вообще не оберешься, один тревожнее другого, и, конечно, много говорят вздора. Теперь уже ясно, что немцы идут на Москву, или, по крайней мере, грозятся; но до зимы они уже немного успеют, зазимуют на Двине и разве с весны возобновят наступление, если только они уже не истощены сами. Скорее всего, перейдя 3. Двину, окопаются, а остаток осени посвятят на то, чтобы пройти чрез Сербию и Болгарию на выручку Дарданеллам. Здесь беда с дровами и некоторыми продуктами. Дров для кухни почти вовсе нельзя достать, и цена двойная; все дорожает чудовищно – все вдвое, из-за отсутствия подвоза. Последние дни все бросились закупать сахар, по пуду, по два, потому что его становится мало.

106[198]

Москва, 7 ноября 1915 г.

Дорогие мои!

Третьего дня, после лекции Сологуба, на которой и я был, мы все приехали к нам чай пить; Сологуба я раньше пригласил, но вышло так, что приехали еще все Ивановы, Жилкин с женою, Алексей Толстой с женою и Жуковский, – а у Маруси была приготовлена ничтожная закуска. Но ничего, все покушали. Толстой привез свой новый рассказ и прочитал его, а потом спорили до 4 час. Очаровательно говорил Сологуб; потом он еще стихи свои говорил. На лекции молодежь сделала ему колоссальную овацию, хотя лекция была скучная. Мы вчера встали в 10½ час. Самовар у нас небольшой, но их было выпито три.

107[199]

Москва, 11 марта 1916 г.

Дорогие мои!

Кажется, я не писал вам еще, что 2-й том Пропилей арестован за некоторые изречения Л. Толстого. Вероятно, его освободят, может быть, потребовав перепечатки 1–2 страниц, но эта волокита займет несколько месяцев. Я писал Вам недавно о Яффе, мамаша. Его журнал – «Еврейская Жизнь» – собирается дать нумер, посвященный Бялику, и Яффе просил меня написать что-нибудь для этого №; я и написал статейку. Поэзию Бялика я знаю по его книжке на жаргоне, которую привез из Одессы, по переводу Жаботинского и т. п.; да когда-то Дизенгоф читал мне и буквально переводил его стихи древнееврейские. Еще я познакомил Яффе с Шестовым и Вяч. Ивановым, у которых он также хотел просить статей. Три дня назад вышло 2-ое издание «Грибоедовской Москвы». Изредка пишу в «Бирж. Ведом.» – раз в две-три недели. Иногда работаю много, запоем, иногда подолгу только читаю и целыми месяцами ничего не пишу. Да так у меня и всегда было. Когда в настроении – пишу быстро и охотно, а когда нет настроения, сижу полчаса над фразою и никак не могу ее склеить. Маруся хозяйничает, экономит, детишки скачут и учатся. Теперь очень трудно вести хозяйство и даже придумать обед: мяса нет, того-другого нет, у Чичкина нет масла, сахар можно достать только с большим трудом, – и бешеная дороговизна.

108[200]

Москва, 17 января 1917 г.

Дорогие мои!

Очень неприятно, что больше не было от вас известий о Мише, – хочется знать о нем, да и о вас. Вчера вечером я впервые читал публичную лекцию «Мудрость Пушкина». Когда расстроилось дело с петербургским агентом, а лекция у меня была уже написана, об этом узнали и ко мне обратились из Союза Городов с предложением прочитать ее здесь в пользу их приютов и других благотворительных дел. Я согласился, выговорив себе 1/3 чистого сбора. Лекция была в зале Консерватории, где 800 мест. Зал был полон, несмотря на высокие цены – от 5 руб. Я последние дни дома дважды прочитал наедине лекцию вслух. К 8-и часам за нами зашли: Шестов, Андрей Белый и Елиз. Ник. Из Союза Городов приехал автомобиль и забрал нас всех; очень весело. Мы с Марусей впервые ехали в автомобиле. Первую половину лекции, 50 минут, я читал недостаточно громко, многие жаловались. Я говорил, изредка заглядывая в рукопись. В перерыве пришло ко мне множество приятелей, я выпил стакан чая; было шумно и весело. Через 20 минут продолжал, – 1 ч. 5 мин., очень громко. Аплодировали долго, я выходил и кланялся деревянно; говорят, что большой успех. Были, конечно, все наши друзья. В 11¼ мы вернулись домой с Шестовым, Белым, Шпетом и пили чай до начала 2-го.

Потом я долго не спал, а сегодня разбит. Дети весь день были возбуждены и, лежа, не спали до нашего возвращения. Теперь я вместо «я тебя нашлепаю» говорю: «я тебя заставлю прочесть лекцию». С непривычки утомительно. Маруся сидела в первом ряду, и я все время ее видел. В газетах сегодня – изложение с похвалами, в Русск. Вед. так изложено, что ничего нельзя понять, как обыкновенно. Но меня беспокоит мысль о Мише. Маруся шьет: детишки скачут и учатся. Я читаю корректуры. Хотелось бы прочитать эту лекцию в Одессе, и там есть агентша такая – Иозефер, но я ее не знаю.

109[201]

Москва, 30 января 1917 г.

Дорогие мои!

С тех пор, как я писал вам, я успел съездить в Петербург, прочитать там Мудрость Пушкина и вернуться. Устроил лекцию агент, уже раньше списывавшийся со мною. Мне здесь по знакомству достали билет 2-го класса с плацкартою. Выехал я из дома во вторник в 1 ч. ночи, приехал в Петербург в среду в 3 часа дня и остановился у Вильямс. Вечером собрались ко мне знакомые – Франк, Ремизов, Чеботар., Верховский, и мы сидели поздно. В четверг, день лекции, я никуда не выходил, было 26° мороза; лекция была в Тенишевском училище, в 8½ ч. Зал был почти полон, человек 600; я читал громко, все слышали. Перед началом и в перерыве ко мне приходило множество людей, знакомых и незнакомых. По окончании довольно хлопали, а я был очень утомлен. Потом еще собрались у В. ужинать разные наши знакомые, сидели до 2½ и я затем не спал до утра. На следующий день я должен был завтракать у Сологубов в 1 час. Там были еще званы Щеголев и Чуковский. Оттуда в 4 часа я пошел покупать подарки детям и затем домой. Уехали в 10 ч. веч., так что в Петерб. провел только двое суток и почти безвыходно. За лекцию я выговорил себе 350 руб., из них 50 стоила поездка. Назад, чтобы спать, я ехал в 1 классе. Приехал сюда в субботу в 2 часа дня, а вчера было рождение Сережи, и оттого сутолока весь день, так что я не успел вам написать. В петроградских газетах были большие отчеты о лекции. Еще там мне подарили 12 ф. сахару.

110[202]

Москва, 9 февраля 1917 г.

Дорогие мои!

Очень сочувствую вам в вашем холоде; это – испытание, и тяжелое. Здесь дрова есть, вчера Маруся купила для кухни: сажень, стоившая до войны 10–11 руб., стоит 50 теперь. Я в воскресенье, 5-го, повторял «Мудрость Пушкина» по просьбе кассы взаимопомощи Высш. Женск. Курс., в здании курсов, за что получаю часть дохода. Народа было много, но мне было скучно читать то же в третий раз, и так скоро раз за разом.

Богдан Александрович вчера вернулся из Харькова, где защищал диссертацию. Он тяжко хворает печенью всю зиму, каждые 2–3 недели у него повторяется воспаление желчного пузыря; диспут откладывается с декабря. Ему там дали сразу доктора и очень чествовали, так что он вернулся сияющий, но вид у него – хуже нельзя; ему нужна операция. Теперь он сразу получает кафедру. Радуется своему успеху, как ребенок, приятно смотреть, а то он всегда недоволен собой. Маруся изворачивается хозяйничать.

111[203]

Москва, 1 марта 1917 г.

Дорогие мои!

Кажется; я опять долго пропустил без письма. Делаются такие дела, что не соображаешь времени. Я тут писал еще одну лекцию, Маруся хозяйничает, детишки скачут и учатся. Я должен был в начале марта читать две лекции в Киеве, по предложению агента; теперь едва ли придется. Оттуда я хотел ехать в Одессу, и потому написал тамошнему агенту по устройству лекций, Иозеферу в Пассаже, но он ответил, что теперь за свой счет не устраивает лекций. Сегодня здесь введены хлебные карточки. К тому времени, когда вы получите это письмо, верно уже обо всех событиях будет опубликовано. Маруся постаралась достать провизии хоть на два-три дня, и немного дров по бешеной цене. Говорят, что сейчас появилась газетка или бюллетень, но я еще не видел ее.

112[204]

Москва, 15 марта 1917 г.

Дорогие мои!

Вот какие чудеса мы пережили. Тут было два дня, что мы беспокоились о вас, в газетах писали из Одессы разные неприятности, но после того пришли уже ваши письма. 1–3 числа мы с Марусей выходили смотреть народ, сплошь наполнявший город, и даже детей водили смотреть. Волновались мы страшно, – газет не было, – я, можно сказать, не отходил от телефона, потому что поминутно либо приятели сообщали новости, либо я звонил, спрашивая новостей. И, надо сказать, мы ежечасно знали довольно подробно, особенно чрез Сабашникова, ход дел здесь и в Петрограде. Потом жизнь очень быстро вошла в колею, числа с 7-го. А когда начали выходить газеты, я весь день читал газеты, по 5–6, случалось по 9 штук в день; и теперь еще полдня трачу на это, что, разумеется, не умно, но и оторваться невозможно. Однако, я и занимаюсь понемногу. Третьего дня, в частном доме, член Г Думы И. П. Демидов, тот самый, который был послан в Царское Село, 2½ часа рассказывал, как совершалась революция, т. е. с 27 февраля по 11 марта; это было совершенно поразительно слушать, – я там был. Сегодня в Рус. Вед. немного передано из его рассказа. Теперь здешние писатели заняты составлением «резолюции» и выработкой плана Союза писателей; хожу на собрания и я, да только все идет в разброд, никак не столкуются. 2-й том Пропилей теперь, конечно, свободен и поступит в продажу, как был, без вырезок, – а ведь суд приговорил перепечатать 10 страниц. Тут помог случай: приговор суда состоялся еще в ноябре, но до сих пор не удавалось получить бумагу из-за волокиты. Приди бумага, книга была бы исковеркана. Здесь теперь все заняты мыслью о немецком наступлении. Хорошо, что распутица отодвинет его еще недели на две-три, пока страна успеет войти в норму. Маруся хозяйничает, детишки учатся и скачут. У нас хлебные хвосты по-прежнему, и в трамвай редко можно попасть.

113[205]

Киев, 30 марта 1917 г.

Дорогие мои!

Вы, конечно, удивлены, но я здесь читал две лекции, 27-го и 29-го, и сразу скажу: хотел сегодня, послав вам телеграмму, ехать к вам на несколько дней, – и не еду, потому что проехать теперь нет возможности. Я не думал, что так будет, и мне очень жаль. Но расскажу по порядку.

Со мной списался киевский агент по устройству лекций; я должен был читать еще 7 и 9 марта, но из-за событий лекции дважды откладывались. Наконец, они были объявлены, и я готовил вам сюрприз приездом своим. Все это оказалось теперь не ко времени: людям теперь не до философии и не до лекций; ежевечерне по нескольку митингов. Ехал я сюда с Шестовым и живу у его родных. У нас были билеты 1 класса в Международном вагоне, и нас даже не пустили в скорый поезд, мы ехали в почтовом, 5 человек на одной лавочке, все туго набито солдатами, до такой степени, что в коридор нельзя выступить, ни в уборную, ни наружу. Так, не двигаясь, без сна, без чая, мы ехали в ужасной атмосфере – вместо 21–38 часов, опоздав на 7 часов. И отсюда во всех направлениях тоже, и к тому же нет возможности достать билет. На первой лекции было еще прилично, человек 500, а вчера, я думаю, и 300 не было. Мой агент потерпел убыток, так что я вместо условленных 700 руб., беру только 600. Успех был недурной, встречали хлопками и провожали тепло, в газете даже сказано, что устроили овацию. Но мне все это безразлично, и аплодисменты, и пустая зала, – только устал очень. Теперь мы сидим здесь и ждем возможности выехать.

114

Москва, 4 апреля 1917 г.

Дорогие мои!

Третьего дня я вернулся вместе с Шестовым и до сих пор еще не оправился от пути. Нам достали в Киеве билеты 1-го класса в международном вагоне, и на вокзал мы приехали за два часа, – но мы с великими усилиями могли только пробраться в коридор вагона, и ехали 28 часов в коридоре, сидя вдвоем на маленьком чемодане, в ужасающей тесноте, безвыходно, не спав, не евши. Все было забито офицерами и солдатами, на крышах вагонов было 600–700 человек, – чистый ад. Чудо, что еще добрались сюда. Часть ночи даже не было света, – свеча догорела; и зловоние страшное.

Видел множество людей и очень уставал. На Брянском вокзале Маруся встретила меня с детьми. Здесь застал Вашу открытку, мамаша. С месяц назад Маруся послала Вам посылку – сливочное масло, но видно вы ее не получили. В Киеве еще зелени не было. Он показался мне теперь, несмотря на чудесное местоположение, препротивным городом, вроде Дерибасовской. Весь обстроился новыми безобразными и претенциозными домами, и я его не узнал – в помине не осталось прежней уютности, милой провинции Прорезной и подобных улиц. Жил я удобно, богатейший дом и много музыки. Это облегчало усталость.

115[206]

Москва, 23 апреля 1917 г.

Дорогие мои!

Все думаю о дяде и о Вашем огорчении, мамаша, а от Вас долго нет писем. Я простужен, глотаю аспирин, и дети кашляют и не выходят. Эти дни мы очень волновались по поводу петербургских событий. Вчера вечером Яффе привез к нам Бялика; была еще только жена Яффе. Они просидели часа три. Итак скажу: много я видел замечательных людей, но такого большого, как Бялик, еще не было за нашим столом. Маруся говорит, что из такого теста могли быть разве Кант или Шекспир. Он так удивительно глубокомысленно умен, и в своем мышлении так существен, конкретен, что по сравнению с ним наше мышление как-то беспочвенно и воздушно. И потому же, конечно, он с вида, по манерам, прост совершенно, точно приказчик. Говорит самым простым тоном, и когда вслушаешься, то слышишь нарастающую стальную крепость мысли, отчетливость и поэтичность русских слов, а в узеньких глазах – острый ум. Он говорил, что недавно видел тебя, Бума, и вспоминал свое знакомство с Вами, мамаша, на даче. По сравнению с ним и Вяч. Иванов, и Сологуб, и А. Белый – дети, легкомысленно играющие в жизнь, в поэзию, в мышление. Представляю себе, как вы скучаете по Саше. Служить ему, конечно, не придется – фактически война уже кончилась, по крайней мере на нашем фронте, а летом, без сомнения, кончится и формально.

116[207]

Москва, 28 сентября 1917 г.

Дорогие мои!

Доехал я сюда очень удобно, вероятно, именно из-за забастовки, которая удерживала публику от поездок. Мою открытку с дороги вы, надеюсь, получили. Я писал вам, что еду один, чтобы отсюда сообщить Марусе точные сведения о продовольствии; только тогда она и сможет решить, ехать ли сюда, или зимовать в Судаке. Там больше провизии, но очень дорого, да и жизнь на два дома увеличила бы расходы; притом здесь для детей жизнь правильнее, можно учить их, а там одна рассеянность; и жить врозь тяжело. Здесь по расспросам оказывается, что пропитаться трудно, но возможно; главное – очень дорого, и надо теперь же сделать большие запасы. Овощей можно накупить, но абсолютно нет никакой крупы; выдают по карточкам  фунта риса на 15 дней человеку, и помимо этого никакой крупы достать невозможно. Маруся в этом отношении все надежды возлагает на вас, что вы будете время от времени присылать сколько-нибудь риса, перловой, смоленской, пшенной или гречневой круп. Так что, ежели можно, припасайте для нас и присылайте. Совсем нет муки, нет также макарон вовсе и картофельной муки. А вы напишите, не прислать ли вам сухих грибов, и сколько; здесь это есть, 10–12 руб. фунт. Это у нас важный ресурс, так как ежедневно варятся постные супы на грибах. Еще, Бума, у меня к тебе просьба; табаку я немного привез, но гильзы исчезли из продажи; я верчу в бумажку, это очень неприятно. Нельзя ли как-нибудь помочь в этом. Может быть, ты можешь разыскать того хроменького и поручить ему сделать папиросы, – не надо у вас, пусть работает у себя, он честный. Я курю вышесредний табак, все равно чей, а гильзы № 12. Ты писал мне, Бума, насчет денег; благодарю тебя, мне по совести не нужно; вот истратишь на посылки за зиму, мне будет неловко вернуть тебе. На посылки не жалей денег, лишь бы достать. Теперь по новой почтовой таксе посылка стоит дорого: от 1 до 12 фунт. безразлично – 2 р. 15 к., а всякий фунт свыше 12–20 коп. Крупу лучше посылать мягкими посылками, не в ящичках.

Здесь холодно и мокро. Людей видел еще мало, все угрюмы и голодны. Кто побогаче, запасает провизии на тысячи, достают даже сахар по 3 руб. фунт; и всюду говорят только о провизии, о трамвае и других невзгодах, скучно слушать. Верно мои просьбы больше всего доставят хлопот Вам, мамаша, так как Вы свободнее; Вы будете искать крупу – и я заранее сердечно благодарю Вас. Маруся хотела писать Вам. Она теперь, наверное, страшно беспокоится за меня, узнав из газет, что я попал в железнодорожную забастовку. Я послал ей телеграмму, но телеграммы ходят не быстрее заказных писем.

117[208]

Москва, 20 ноября 1917 г.

Дорогие мои!

От вас нет писем, это меня мучает, – хоть бы открытку. Хочется спросить о так многом, – еще о Саше, и о вас, и о детях, как они перенесли и переносят. Я не успел прийти в себя от здешних событий, как меня оглушил ваш удар; ничего не могу делать, даже читать долго. Вчера подавал голос, да мало верю в продолжительность Учредительного Собрания. Скорее всего, не то, что разгонят его, а просто оно внутренне разорвется, потому что в нем будут преобладать кадеты и большевики, у которых нет общего языка, а середина, т. е. с.-р. и пр., будут тонкой пленочкой, которая не выдержит растяжения в две противоположные стороны. Все как то сжалось; здесь до сих пор не решаются ходить вечером, тот обстрел шестидневный здоровых сделал нервными, а нервных неврастениками. Гости, вместо вечера, приходят в 3–4 ч. и сидят до 7–8. И когда приходят гости, подается самовар, чай, в сахарнице сахар наколот мелкими кусочками, чтобы пить в прикуску, и больше ничего не подается, так-таки ничего, даже черного хлеба, потому что и его нам едва хватает: выдают по ½ ф. на человека. Мы питаемся, впрочем, ничего себе, только я, любитель хлеба, весь день голоден. Детишки учатся с Марусей, а у Маруси с хозяйством очень много хлопот. Теперь это дело трудное, чистая головоломка. Люди друг другу помогают: Шестов получил из Харькова два хлеба – дал нам один, и мы несколько дней ели вволю; а хлеб этот был базарный и, конечно, не свежий, – в былое время мы брезгали бы, а теперь лакомились им, как пирожным. Молоко получаем изредка, а все больше употребляем английское сгущенное; вместо яиц – яичный порошок, и ничего, даже яичница выходит довольно вкусная. Думаю постоянно о Вас, мамаша, – какие времена Вам было суждено увидеть, какие события пережить, и общие, и домашние. Я должен был в начале декабря читать в Одессе лекцию о еврейском вопросе, об этом хлопотал Яффе, и я хотел заранее не предупреждать вас; теперь из-за событий и это расстроилось. Посылаю вам «Мудрость Пушкина» – ту статью, которую я читал, как публичную лекцию. Это – оттиск из «Философского Ежегодника», который вскоре должен выйти. 4-й том Пропилеев готов, но еще не вышел из типографии – брошюруется. Бума, напиши, как твое глотанье, и еще – сократил ли ты теперь свои занятия или сохранил все. У вас верно холодно в комнатах, угля нет, дрова дороги. Здесь почти нельзя достать керосина, он выдается по карточкам, 2 ф. в месяц на человека; дрова есть по 110 руб. сажень, т. е. наша сажень, 1¼ аршинных дров. Кусок марсельского мыла для рук – полтора рубля; и все в этом роде.

118

Москва, 11 декабря 1917 г.

Милый Бума!

Теперь даже нельзя быть уверенным, что письмо дойдет, – между нами «украинский фронт», война. Твое последнее письмо пришло на 13-й день, из Киева теперь едут 3 дня и две ночи. Всю прошлую неделю я с тревогой читал сообщения из Одессы; у вас было скверно и опасно, теперь как будто стало спокойнее. В Рус. Вед. были целые столбцы об Одессе. Не знаю, так ли вам известны здешние дела. У нас с третьего дня объявлено военное положение и военная цензура, вследствие чего 12 газет перестали выходить, в том числе и Рус. Вед. Объявлено это на 12 дней, – для чего, говорят разное, все больше пустые слухи: чтобы за эти дни заключить мир, и т. п., многие уверены, что немцы на днях оккупируют Петроград. Я ничему этому не верю, но верю, что мы на днях останемся без хлеба. И то живем впроголодь,½ ф. хлеба на день; приходится рано ложиться спать, иначе от голода не уснешь. Тут несомненно самовнушение, – есть хочется несравненно больше, чем в сытые года. Или, может быть, мы не знали, как много значит хлеб в нашем питании. С завистью слушаем от приезжих, что в Киеве хлеба едят сколько хочешь. И это, и общее положение, волнует, трудно заниматься. Я читаю, думаю, курю, думаю о вас, о Саше, о мамаше. Мы этот год с одной прислугой, – слишком дорого, – и Маруся работает весь день, да еще учится с детьми. По вечерам теперь остерегаются ходить, и мы не ходим; рано ложимся и рано встаем, я все плохо сплю. Телефон не действует, – это очень затрудняет, да и мало ли еще трудностей; все внешнее теперь трудно. Даже толстокожих проняло, редко кто может работать.

Послесловие[209]

Автор печатаемых в этой книге писем Михаил Осипович Гершензон родился 1 июля 1869 г в Кишинёве. Отец его, Иосиф Львович (ум. в 1896 г.), переменив за свою жизнь ряд профессий, скончался в нищете в Генце, по дороге в Россию из Америки, куда ездил он искать счастья.

Своего деда по матери, Якова Цысина, скончавшегося около девяноста лет от роду (в 1894 г.) и помнившего Пушкина гуляющим в общественном саду в Кишинёве, Михаил Осипович художественно изобразил в своих афоризмах «Солнце над мглою» («Записки мечтателей» № 5, 1922).

Шести лет Михаил Осипович был отдан в частное еврейское училище, откуда в 1877 году поступил в приготовительный класс Кишинёвской прогимназии, по окончании которой в 1883 году перешел в пятый класс гимназии, которую и окончил в 1887 году. Как еврей, Гершензон не мог поступить в русский университет, родители же хотели, чтобы он был инженером, и, подчиняясь их решению, не чувствуя ни малейшего призвания к этой специальности, Михаил Осипович принужден был поступить в 1887 г. в Берлинский политехникум. В Берлине же Гершензон посещал университетские лекции известных ученых: историка Трейчке, философа Целлера и других.

Пробыв в политехникуме два академических года и понимая, что инженера из него не выйдет, Гершензон, не предупредив родителей, весной 1889 г. взял свои бумаги из политехникума и вернулся в Кишинёв.

Осенью этого же года Михаил Осипович был принят на историческое отделение историко-филологического факультета Московского университета, где занимался главным образом у профессора всеобщей истории П. Г. Виноградова, у которого одно время был личным секретарем. В 1893 г. за сочинение «Афинская полития Аристотеля и жизнеописания Плутарха» Михаил Осипович получил золотую медаль. Как эта работа, так и другая – «Аристотель и Эфор», были изданы Московским университетом. Но статьи эти не были первым выступлением в печати Михаила Осиповича. В одной из его записных книжек есть такая запись: «Первые мои строки, которые были напечатаны – три строчки слова “Минг” (китайская династия) в “Настольном Энциклопедическом Словаре” Граната. Это было осенью 1893 года, вероятно, в октябре». В январской книжке «Русской Мысли» за 1894 г. появилась и первая оригинальная работа Михаила Осиповича – рецензия на первые три тома «Истории Западной Европы» и на «Философию культурной и социальной истории нового времени» Кареева.

По окончании весной 1894 г. университета Гершензон из-за еврейского происхождения не мог быть оставлен при университете. Не став, таким образом, цеховым ученым, никуда не поступив на службу, Михаил Осипович всецело посвятил себя литературной деятельности. Начав с рецензий сначала в «Русской Мысли», потом в «Русских Ведомостях», Гершензон перешел на статьи, но главным его заработком в первые годы по окончании университета были переводы. За это время Михаилом Осиповичем были переведены «Рассказы о греческих героях, составленные Нибуром для его сына» (собственное издание 1897 г), три тома «Всеобщей Истории» Лависса и Рамбо и «История Греции» Белоха (2 тома) в издании Солдатёнкова (1897–1899) и «Образование» Паульсена в издании Сабашниковых (1900). В последней книге Михаилом Осиповичем написано предисловие. Вообще в это время Гершензона интересуют вопросы образования и педагогики. В «Сборнике Педагогического Общества при Московском университете» (I, М., 1900 г.) напечатана статья его «Художественная литература и воспитание» по поводу книги Вольгаста, а в «Вопросах философии и психологии» (кн. LXI) – «Мысли двух философов о школе. В. Гумбольдт и Кондорсе».

В 1900-х годах начинают появляться в журналах статьи Михаила Осиповича историко-литературного характера – «Любовь Огарёва», «История одной дружбы», «Лирика Огарёва». Эти статьи и собрание стихотворений Огарёва (в 2-х томах) в издании Сабашниковых (1904 г.) сделали имя Гершензона известным широким кругам читающей публики, а книга о Чаадаеве (Гершензон. «П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление». Издание автора. М., 1908) и «История Молодой России» (изд. Сытина, 1908 г.), написанные с исключительным мастерством, окончательно установили за Михаилом Осиповичем репутацию вдумчивого исследователя, тонкого психолога и выдающегося стилиста.

В следовавших за этими книгах: «Исторические Записки» (1910), «Жизнь Печерина» (1910), «Образы прошлого» (1912), «Грибоедовская Москва» (1914) во всем блеске раскрывается талант покойного писателя. Исторические портреты деятелей литературы и культуры, воссоздание этих «образов прошлого» на основе впервые привлекаемых архивных материалов, их философски-художественная интерпретация – таков жанр работ Гершензона, жанр, в котором он достиг высокого мастерства.

Несмотря на то что журнальная работа никогда особенно не привлекала Михаила Осиповича, он в 1904 году состоял редактором литературного отдела «Научного Слова», затем был редактором отдела «Критического Обозрения», в 1907 году заведовал литературным отделом «Вестника Европы», в котором вел ежемесячные литературные обозрения, с конца 1912 до осени 1913 года писал в газете «Русская Молва» фельетоны под заглавием «На разные темы» (за подписью Junior) и сотрудничал в «Биржевых Ведомостях» и «Возрождении».

Весьма значительны труды Михаила Осиповича и как редактора старых и публикатора новых текстов. Под редакцией Гершензона вышли в свет «Письма А. И. Эртеля» (изд. Сытина, 1909 г.), «Полное собрание сочинений И. В. Киреевского» в 2-х томах (изд. «Путь», 1911 г.), «Собрание сочинений И. Никитина» (изд. Панафидиной, 1912 г.), «Сочинения и письма П. Чаадаева» в 2-х томах (изд. «Путь», 1913 г.) и, наконец замечательные «Русские Пропилеи» (изд. Сабашниковых: 1 т. – 1915 г., И и III тт. – 1916 г., IV т. – 1917 г., и VI т. – 1919 г. и «Новые Пропилеи» (Госизд. 1923 г.).

Кроме названных выше переводов Гершензона им переведены «Метод в истории литературы» Лансона (1911 г) и прозаические произведения Петрарки («Петрарка» в «Памятниках мировой литературы», изд. Сабашниковых).

В работах Гершензона последних лет его жизни нашли выражение преимущественно его философские взгляды. Таковы его книги – «Тройственный образ совершенства» (1918), «Мудрость Пушкина» (1919), «Мечта и мысль И. С. Тургенева» (1919), «Видение поэта» (1920), «Переписка из двух углов» (1921), «Ключ веры» (1922), «Гольфстрем» (1922), «Судьбы еврейского народа» (1922).

Личная жизнь покойного писателя была небогата фактами внешнего порядка, и к тому, что нами сказано, остается добавить немногое. До женитьбы в 1904 г. на Марье Борисовне Гольденвейзер Михаил Осипович жил в Москве только по зимам, проводя лето у родных в Киеве, Одессе и Кишинёве. Бывал он и за границей: в 1896 году летом был в Риме в качестве корреспондента «Русских Ведомостей» (корреспонденции в №№ 132, 158 и 167); летом 1897 г. был с матерью в Гейдельберге, Франкфурте и Берлине, зимой 1898–1899 гг. жил с Н. В. Сперанским в Дрездене, а летом 1902 г. – в Швейцарии, где в Лозанне познакомился с сыном Герцена. Женившись, Михаил Осипович почти не выезжал из Москвы и только в 1922–1923 гг., заболев туберкулезом, жил с семьей в Шварцвальде, в Баденвейлере.

Скончался Гершензон в Москве 19 февраля 1925 года.

После его смерти пока изданы только не собранные покойным в отдельную книгу статьи его о Пушкине (в книгу вошли и статьи, не опубликованные при жизни Михаила Осиповича).

Печатаемые письма представляют собою небольшую часть огромного эпистолярного материала, оставленного покойным писателем. С 1888 года, когда Михаил Осипович покинул родной Кишинёв, до конца его жизни, т. е. в течение тридцати шести лет, Гершензоном написано матери (Гитля Яковлевна, р. в 1843 г., ум. в октябре 1917 г.) и брату (Абрам Осипович, детский врач в Одессе, р. в 1868 г.) около четырех тысяч писем (в среднем два с лишним письма в неделю). Представляя большой, не только узко-биографический, интерес, письма эти, конечно, не могут быть изданы в настоящее время полностью. Из всей их массы взято всего 118 писем. При выборе писем мы руководились двоякой целью: с одной стороны нам хотелось дать письма, рисующие покойного писателя, как человека, рассказывающие о наиболее крупных событиях его личной жизни, с другой – взяты письма, повествующие о событиях общественного значения. В этих письмах автор столь известной «Грибоедовской Москвы» явился летописцем дореволюционной Москвы, бытописателем преимущественно ее интеллигентских кругов недавнего прошлого. Университетские дела, заседания ученых обществ – Любителей Российской Словесности и Психологического, – традиционные празднования «Татьяны», начинавшиеся актом с архиереями и кончавшиеся «Яром» и «Стрельной» с цыганами, юбилейные обеды с либеральными речами, студенческие «беспорядки», гонения на евреев, постановки Художественного театра, овации на Лубянской площади отлученному от церкви Толстому – таковы события московской жизни, проходящие перед читателем в письмах Гершензона. Все это стало уже «достоянием истории» и, в качестве такового, заслуживает быть закрепленным в «Записях прошлого».

М. Цявловский Москва 5 января 1927 г.

* * *

Печатается по изданию: Гершензон М. О. Письма к брату: Избранные места. Вступит. ст. и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. Л., 1927 (Записи прошлого: Воспоминания и письма под ред. С. В. Бахрушина и М. А. Цявловского).

Сочинения мои[210]

(для сводного издания);

десять частей приблизительно по 200 стр. каждая

(всего 115 печ. листов)[211]

Часть I: «Грибоедовская Москва» (печатать с 3-го или 2-го издания, без перемен).

Часть II: «Декабрист Кривцов и его братья» (без перемен).

Часть III: (все из «Истории Молодой России»), заглавие всей части – «Молодая Россия»:

1) М. Ф. Орлов, без перемен.

2) Н. В. Станкевич, без перемен.

3) ТН. Грановский (здесь прибавить, в качестве 3-го, статью о Грановском, которая была напечатана в «Русской Молве» и вклеена в черной клеенчатой тетради моих газетных статей).

4) И. П. Галахов, без перемен.

5) Н. П. Огарев, без перемен.

Часть IV: «П. Я. Чаадаев» (предисловие выкинуть и печатать кончая стр. 296-й).

Часть V: «Славянофилы»[212]:

1) Стр. 3—40 из «Историч<еских> Записок», озаглавив: «И. В. Киреевский».

2) П. В. Киреевский из «Образов прошлого».

3) стр. 41–86, озаглавив: «Ю. Ф. Самарин».

4) стр. 87—126 (до главы XXV), озаглавив «Н. В. Гоголь».

5) стр. 126 (от главы XXV) – 148 (до новой строки: «Шестьдесят лет…»), озаглавив: «Заключение».

Часть VI: «Мудрость Пушкина» (вычеркнуть «Скрижаль Пушкина», вырезанную, т. е. первые две страницы книги). Прибавить в конце основного текста, т. е. до Приложения, четыре новые статьи: «Чтение Пушкина», «Явь и сон», «Сны Пушкина» и «Тень Пушкина»[213].

Часть VII: «Мечта и мысль И. С. Тургенева», полностью и без перемен.

Часть VIII[214]: заглавие всей этой части «Тройственный образ совершенства».

Как часть 1-я – печатная книжка «Тройственный образ соверш<енства>», и как часть 2-я – все из толстой синей тетради (вот этой самой), отделяя отрывок от отрывка черточкой среди страницы[215].

Часть IX:

1) «Гольфстрем».

2) «Ключ веры».

3) «Историческая судьба еврейского народа».

Часть X. Отдел 1-й::

1) «Видение поэта», – выкинув статью Лансона.

2) «Демоны глухонемые».

3) «Дух и душа».

Отдел 2-й:

1) «Солнце над мглою».

2) «Освобождение труда».

3) «Человек, пожелавший счастия».

4) «Пальмира».

5) «Историч<еская> судьба еврейского народа»[216].

Библиография

Предисловие

…для нас, его современников, слушателей и собеседников, уже ясно, что история русской литературы сохранит навсегда эти глубоко своеобразные, пленительно-одухотворенные творения, а вместе с ними будет жить и память о создавшем их замечательном художнике русского слова.

Л. Гроссман. Гершензон-писатель.

Библиография М. О. Гершензона обнимает все его книги, журнальные и газетные статьи и заметки, написанные им на протяжении всей его литературной деятельности с 1893 г. Ознакомление с архивом Михаила Осиповича, любезно предоставленным мне для обзора Марией Борисовной Гершензон, дает основание предполагать, что предлагаемая библиография приближается к полноте[217]. Что касается списка литературы о М. О. Гершензоне, составляющего II отдел настоящей работы, надо указать, что он регистрирует лишь наиболее важные и значительные по содержанию статьи и заметки. Все библиографические данные, введенные в настоящую работу, приведены по новой орфографии.

При составлении библиографии намеренно опускались указания, упоминания и ссылки на работы М.О., так как современный исследователь русской литературы XIX в., конечно, не может не пользоваться «Русскими Пропилеями», «Историей Молодой России» и многими другими работами М.О., а для собственно-библиографической стороны предлагаемой работы такие упоминания не представляют существенного значения[218].

Также не включены указания на участие М. О. Гершензона в разных комиссиях, и его выступление с докладами (если тот или иной доклад остался ненапечатанным) или в прениях по докладам. Подобные указания имеются в печати в значительном количестве. См., например, «Программы Домашнего Чтения» (в изданиях 1897, 1899, 1904, 1905 и др. гг. М. О. Гершензон принимал участие как член Комиссии по организации домашнего чтения при учебном отделе Общества Распространения Технических Знаний), «Русские Ведомости» (1913 г., N 237), сборник «Беседы» (Общества Истории и Литературы в Москве за 1915 г., стр. 5, 11, 12, 18–20 и 97), журналы «Книжный Угол» (1918 г., N 2, стр. 14), «Художественное Слово» (1921—22 г., кн. II, стр. 70), «Свиток» (1922 г., N 1, стр. 171), «Творчество» (1922 г., N 1–4, стр. 75), «Россия» (1923 г., N 3, стр. 32), «Родной язык в школе» (1925 г., N 8, стр. 73), газету «Правда» (1925 г., N 37 (2968) от 14.II) и т. д.

Необходимо отметить, что в объявлениях о предполагаемых изданиях иной раз встречаются указания на участие М. О. Гершензона, между тем как фактически это участие не осуществлено[219].

После смерти М. О. Гершензона некоторые издания, задуманные им при жизни, получили осуществление при участии других лиц. Упомянем: 1) Н. А. Тучкова-Огарёва. Неопубликованная глава из «воспоминаний» с предисловием В. П. Полонского (Настоящая, еще не появившаяся в печати, глава из воспоминаний Н.А. Т.-О. получена из архива М.О., которому она была передана непосредственно ею.) «Печать и Революция» 1925 г. N 5–6, стр. 160; см. также «Материалы для биографии М. Бакунина», ред. и прим. В. Полонского, т. III, 1928, стр. 218; 2) Из архива декабриста Василия Львовича Давыдова. Неизданные письма с комментариями Н. К. Пиксанова – «Историк-марксист» 1926 г., т. II, стр. 175–200. В предисловии Н. К. Пиксанов сообщает: «Печатаемые ниже неизданные письма представляют собою извлечения из бумаг архива декабриста В. Л. Давыдова. Бумаги эти были переданы потомками Давыдова в распоряжение М. О. Гершензона». И дальше: «Покойный М. О. Гершензон, изучив архив В. Л. Давыдова, решил опубликовать его документы отдельной книжкой и уже вел переговоры с Ленгизом о напечатании ее. Внешние обстоятельства, а потом смерть помешали осуществиться этому его намерению. Подготовляя материалы, Михаил Осипович успел, во-первых восполнить пробел в тетради хронологической канвы, собственноручно заполнив годы 1816–1817 краткими датами, почерпнутыми из архива Давыдова и печатных материалов. Во-вторых, он отобрал для печати наиболее интересное из автографов, сам тщательно переписал тексты писем, а французские письма перевел со свойственным ему мастерством. Комментариев он, однако, сделать не успел»; 3) «Московский Пушкинист», I. 1837–1927. Статьи и материалы под редакцией М. Цявловского. М. 1927. «Никитинские Субботники», 99 стр. На 3 стр. читаем: «незадолго до своей кончины М. О. Гершензоном было задумано издание сборника статей “Пушкинский Ежегодник на 1925 г.”, в котором, кроме разного рода статей и материалов о Пушкине, должны были быть часть “мемориальная”, посвященная жизни и творчеству Пушкина в 1825 г., и библиография литературы о Пушкине за 1924 г. Такой “Ежегодник” Михаил Осипович предполагал издавать каждый год».

Свою прекрасную статью, посвященную памяти Михаила Осиповича, В. Г. Лидин начинает так: «Когда нужен был мудрый совет, когда нужно было чтобы все разъяснилось, чтобы в большом хаосе все вещи были бы поставлены на свои места – можно было пойти к Михаилу Осиповичу. Михаил Осипович всегда все понимал, ему можно было сказать обо всем – и тот, кто узнал хоть однажды его замечательную нежную, незабываемую душу, его замечательный ум, его жадный интерес ко всему живому, тот узнал дорогую игру человеческого духа». И дальше слова: «Михаил Осипович был – старший друг, советник, мудрец; историк литературы приходил к нему за советом и справкой, поэт потому что М.О. был лучший стилист, узнавший тайну слова»… Андрей Белый пишет: «Я в продолжение шестнадцати лет имел счастье выслушивать ряд указаний его, ряд советов; я видел его за работой, в семье; у него я учился; и черпал ряд импульсов, нужных для работы моей». Если в статье В.Г Лидина перед нами вырисовывается Гершензон-человек, то во весь свой рост, как писатель, он встает в блестящей речи Л. П. Гроссмана «Гершензон-писатель», несколько строк из которой в виде эпиграфа поставлено в начале настоящей работы.

Для характеристики отмеченной многими почитателями Михаила Осиповича его широкой благожелательности, его огромных знаний, необходимо отметить его косвенное участие в некоторых историко-литературных начинаниях. Например, его указаниями пользовались такие исследователи как М. К. Лемке[220], М. А. Цявловский[221], Н. С. Ашукин[222], Н. Ф. Бельчиков[223], и много других авторов.

Весь материал, использованный в предлагаемой библиографии, описан de visu. Каждая статья Михаила Осиповича Гершензона приводится с указанием имеющейся при ней подписи. В тех случаях, когда статья не подписана, здесь сопровождается буквами Бп. – т. е., без подписи. Заглавиям книг (и статей), на кои М.О. написаны рецензии, предшествует в прямых скобках сокращенное слово «рецензия» [Рец.]. В таких же прямых скобках даны некоторые необходимые пояснения, подробно указывающие содержание статей и ссылки на перепечатки и повторные издания.

Выпуская свою работу в свет, считаю приятным долгом принести выражения глубокой признательности Марии Борисовне Гершензон, благодаря любезности которой я имел полную возможность ознакомиться с архивом покойного М.О., и Якову Захаровичу Черняку, предоставившему мне свои библиографические записи по Гершензону. Не могу не отметить также с чувством глубокой признательности благожелательного отношения к моей работе покойного Бориса Львовича Модзалевского, проявленного им в самые последние дни его жизни.

Исключительную дружескую благодарность приношу Сергею Петровичу Шестерикову, поделившемуся со мною своими обширными библиографическими познаниями и оказавшему мне ценную помощь на всем протяжении моей работы.

Я. Берман

I

Библиография работ М. О. Гершензона

1893

1. [Заметка о китайской династии Минг.] Настольный Энциклопедический Словарь. Издание 4-го тома товарищества А. Гранат и К°, бывшее Т-ва А. Гарбель и К°. Т V. М. 1894, стр. 3175. [ «Первые мои строки, которые были напечатаны, – три строки слова “Минг” (китайская династия) в “Настольном Энциклопедическом Словаре” Гранат. Это было осенью 1893 года, вероятно, в октябре. 24 декабря 1896 года». Эта рукописная заметка М. О. Гершензона, сохранившаяся в его личном архиве, приведена (без даты) в предисловии М. А. Цявловского к изданным под его редакцией «Письмам» М.О. к брату (стр. IV. См. ниже N 440). М.О. не точен в датировке своих первых печатных строк: вып. 67 «Словаря» (слова: Миллефиоре – Мировая юстиция) вышел в первых числах мая 1893 г. (между 1 и 8 числами) («Список изданий, вышедших в России в 1893 г.», стр. 97.)

1894

2. [Рец.:] История Западной Европы в новое время. (Развитие культурных и социальных отношений.) Н. Кареева. т. I. Переход от средних веков к новому времени. II. Реформация и политическая жизнь в XVI и XVII вв. III. XVIII век и революция. Спб., 1892—93 г. – Философия культурной и социальной истории нового времени (1300–1800 гг.). Введение в историю XIX века. Его же. Спб. 1894. «Русская Мысль» N 1, стр. 9—13. Бп.

3. Исследования по греческой истории. I. Избрание жребием в Афинском государстве. В. Маклакова. II. Аристотель и Эфор. М. Гершензона. М. Издание императорского Московского Университета. 8°. Загл. л. + II + 92 + 1 нен. + 40 стр. [Стр. 1—40 второй пагинации: «М. Гершензон. Аристотель и Эфор». Работа М. О. Гершензона возникла в связи с его занятиями по Аристотелю в семинаре проф. П. Г. Виноградова в Московском Университете в 1892—93 г.] Рецензии: 1. В. Бузескул. «Филологическое Обозрение» 1894, т. VII, кн. 1. стр. 8–9. 2. В. Бузескул. Афинская Полития Аристотеля, как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков. 1895, стр. 230. 3. Ф. Мищенко. «Ученые Записки имп. Казанского Университета» 1894, кн. 5, стр. 17–35.

1895

4. Афинская Полития Аристотеля и жизнеописание Плутарха. Исследование М. Гершензона. М. Типография Московского Университета. 8°. 99 стр. [Работа представлена в октябре 1893 г. историко-филологическому факультету Московского Университета, как ответ на тему, предложенную проф. А. Н. Шварцем для соискания медали. На стр. 98–99, в главе «К вопросу о времени появления труда Эфора», М. О. Гершензон полемизирует с проф. В. П. Бузескулом по поводу его рецензии, указанной выше при N 3 (рец. N 2). Отзыв: В. Бузескул. «Филологическое Обозрение» 1895, т. IX, отд. II.

1896

5. Настроение умов в Италии. «Русские Ведомости» N 92, 4 апреля. Бп.

6. М.Г. Рим 7 мая. (От нашего корреспондента). «Русск. Вед.» N 132, 14 мая. [Итальянский конфликт в Африке.]

7. М.Г. Иностранные Известия. «Русск. Вед.» N 158, 10 июня. [О праздновании годовщины смерти Гарибальди. Письмо из Рима.]

8. Г. Иностранные Известия. «Русск. Вед.» N 167, 19 июня. [Заседания итальянского парламента. Письмо из Рима.]

9. Славянский отдел на Будапештской выставке. «Русск. Вед.» N 197, 19 июля. Бп.

10. М.О. [Рец.:] Гастон Буассье. Картины древнеримской жизни; Очерки общественного настроения времен цезарей. Пер. Е. В. Дегена. СПБ. 1886 г. «Русск. Вед.» N 221, 12 авг.

11. М.О. [Рец.:] Минье. История Французской Революции. Перев. под ред. и с предисловием К. К. Арсеньева. СПБ. 1896 г. Издание О. Н. Поповой. «Русск. Вед.» N 228, 19 авг.

12. М.О. [Рец.:] Джон Морлей. О компромиссе. Перевод с англ. М.Ц. Изд. 2, исправил. М. 1896 г. ц. 75 коп. Изд. «Посредник» «Русск. Вед.» N 228, 19 авг.

13. М.О. [Рец.:] Шарль Летурно. Литературное развитие различных племен и народов. Пер. В. В. Святловского. СПБ. 1895 г. ц. 1 р. 50 коп. «Русск. Вед.» N 228, 19 авг.

14. Новости науки и литературы «Русск. вед.» N 230, 21 авг. Бп. [О 3-м томе «Актов Парижской Коммуны», изд. С. Лакруа и об «Очерках психологии» В. Вундта.]

15. Новости науки и литературы. «Русск. Вед.» N 234, 20 авг. [Бп. О книге К. Фохта: «Aus meinem Leben» (Stuttgart 1896).]

16. М.О. [Рец.:] История Греции со времен Пелопоннесской войны. Сборник статей. Пер. под ред. Н. Н. Шамонина и Д. М. Петрушевского. Вып. II. М. 1896. Ц. 1 р. 75 коп. «Русск. Вед.» N 235, 26 авг.

17. Из воспоминаний Фредерика Февра. «Русск. Вед». N 240, 31 авг. Бп.

18. М.О. [Рец.:] А. Ф. Граф фон Шакк. История Норманнов в Сицилии. Пер. с нем. Н. М. Соколова. СПБ. 1896. Издание Л. Ф. Пантелеева. Ц. 2 р. 50 коп. «Русск. Вед.» N 242, 2 сентября.

19. М.О. [Рец.:] М. Н. Петров. Из всемирной истории. Очерки. С портретом автора, факсимиле и 12 рисунками. Изд. 3. СПБ. 1896, ц. 2 р. 25 к. «Русск. Вед.» N 242, 2 сент.

20. Разные разности. «Русск. Вед.» N 245, 5 сент. Бп.21. Новости науки и литературы. «Русск. Вед.» N 247, 5 сент. Бп.

22. М.О. [Рец.:] С. О. Гардинер. Пуритане и Стюарты. 1603–1660 гг. О. Эйри. Реставрация Стюартов и Людовик XIV от Вестфальского до Нимвегенского мира. Пер. с англ. А. Каменского. СПБ. 1896, ц. 1 р. 75 к. Изд. О. Н. Поповой. «Русск; Вед.» N 249, 9 сент.

23. Разные разности. «Русск. Вед.» N 250, 10 сент. Бп.

24. [Рец.:] «История Германского Народа». К. Лампрехта. «Русск. Вед.» N 261, 21 сент. Бп.

25. [Рец.:] Ив. Семенов. История культуры. С 20 рис. в тексте Изд. М. В. Клюкина. М. 1897, ц. 75 коп. «Русск. Вед.» N 227, 7 окт. Бп.

26. [Рец.:] М. Гернес. История первобытного человечества. Перевод с немецкого с предисловием и примеч. Н. Березина. С 45 рис. СПБ. 1896, ц. 50 коп. (Изд. ред. журнала «Образование»). «Русск. Вед.» N 277, 7 окт. Бп.

27. [Рец.:] Л. П. Никифоров. Джон Рёскин, его жизнь, идеи и деятельность. С портретом Рёскина. 1896 г. Издание «Посредника», ц. 15 коп. «Русск. Вед». N 291, 21 окт. Бп.

28. [Рец.:] Ж. Мишле. О системе и жизни Вико. Историко-биографический этюд с приложением подробного перечня содержания «Новой Науки». Перевод с франц. Н. Пароконного, под ред. проф. В. П. Бузескула, ц. 40 коп. Харьков. 1896 г. «Русск. Вед». N 298, 28 окт. Бп.

29. Макс Нордау о «Дон Карлосе» Шиллера. «Русск. Вед.» N 300, 30 окт. Бп.

30. Новые материалы для биографии Гёте. «Русск. Вед.» N 304, 3 ноября. Бп.

31. [Рец.:] Лависс и Рамбо. Всеобщая история с IV стол. до нашего времени. Т. I. Зачатки средневекового строя. 395—1109. Перевод В. Неведомского. Изд. К. Т. Солдатенкова, ц. 3 р. М. 1897 г. «Русск. Вед.» N 305, 4 ноября. Бп.

32. Русский Археологический Институт в Константинополе. «Русск. Вед.» N 322, 21 ноября. [Бп. По поводу отчета Института за первый год существования.]

33. [Рец.:] Проф. В. Бузескул. Генрих Зибель, как историк-политик. Харьков. 1896 г., ц. 40 коп. «Русск. Вед». N 326, 25 ноября. Бп.

34. Макс Нордау. Общественная задача искусства. «Русск. Вед.» N 347, 16 декабря. [Перевод исполнен М. О. Гершензоном.]

1897

35. Рассказы о греческих героях, составленные Б. Г. Нибуром для его сына. Перевод М. Гершензона. М. 8. 99 стр.

36. Эрнст Лависс и Альфред Рамбо. Всеобщая история с IV века до настоящего времени. Т II. Феодальная Европа. Крестовые походы.1095–1270. Перевод М. Гершензона. Изд. К. Т. Солдатёнкова. М. 8°. 885 стр. [См. ниже N 60.] Рецензии: 1. М. X в-в. «Русск. Вед.» 1898, N 19, 19 января. 2. А.К.[ирпичников.] «Исторический Вестник» 1898, N 3, стр. 1087–1089.

37. Ю. Белох. История Греции. Перевод с немецкого М. Гершензона. Т. I. Изд. К. Т. Солдатенкова. М. 8. XIII + 500 стр. [См. ниже N 51.] Рецензии: 1. Н.Ш. «Русск. Вед.» 1896. N 354, 22 декабря. 2. «Новое Слово» 1897, N 8, стр. 57–60. 3. «Русская мысль» 1897, N 6, стр. 255–256. 4. Г. «Московские Ведомости» 1897, N 161, 14 июня. 5. А.К.[ирпичников]. «Исторический Вестник» 1897, N 12, стр. 1040–1041. 6. «Вестник Европы» 1897, N 12 (на обложке). 7. «Мир Божий» 1899, N 4, стр. 74–77.

38. Mux. Г. (Из Платена). [Стихотворение.] «Новое Слово» N 8стр. 181–182.

39. М. Гершензон. Новая книга по социальной истории Англии. (Д. Петрушевский, прив-доц. Моск. Университета. Восстание Уота Тайлера. Очерки из истории разложения феодального строя в Англии, ч. 1. СПБ. 1897). «Русск. Вед.» N 130, 13 мая.

40. Г. Юбилей народной школы в Москве. «Русск. Вед.» N 335, 4декабря.

1898

41. Э. Мейер. Экономическое развитие древнего мира. Перевод под редакцией М. Гершензона. Изд. М. М. Водовозовой. М. 8°. 116 стр. [См. ниже N 128.] Рецензии: 1. «Мир Божий» 1898, N 7, стр. 63–68. 2. «Русская Мысль»

42. [Рец.:] Под гнетом времени. Хроника XIII столетия об альбигойских еретиках, извлеченная из архивов книжным червяком. Перевел Н. Рубакин. Изд. Т-ва И. Д. Сытина. N 4. Москва, ц. 50 коп. «Русск. Вед.» N 12, 12 января. Бп.

43. [Рец.:] ГС. Десятов. К биографии Ф. М. Решетникова. Изд. газеты «Волжский Вестник». Казань. 1897 г. «Русск. Вед.» N 19, 19 января. Бп.

44. [Рец.:] Политический писатель Испании Ларра. Общественные очерки Испании. (1832–1837). Перевод с испанского М. В. Ватсон. Изд. Л. Ф. Пантелеева. СПБ. 1898 г., ц. 2 р. 50 коп. «Русск. Вед.» N 32, 1 февр. Бп.

45. М.О. Вольтер и дело Каласа. «Русск. Вед.» N 44, 13 февраля. [На экземпляре, хранящемся в архиве М. О. Гершензона, рукой Михаила Осиповича написано: «исковеркали… статью: лучшие части вырезали».]

46. М. Г-н. [Рец.:] П. Гиро. Фюстель-де-Куланж. Перевод А. Н. Чеботаревской. Научно-попул. б-ка «Русской Мысли». М. 1898 г. «Русск. Вед.» N 53, 23 февраля.

47. [Рец.:] Д. П. Шантепи-де-ля-Соссей. Иллюстрированная история религий, составленная в сотрудничестве Буклей, Ланге, Перемнаса, Валетона, Гутсми и Лемана. Пер. с посл. немецкого изд. Под ред. В. Н. Линд. Изд. маг. «Книжное Дело» 1898. Вып. I. «Русск. Вед.» N 81, 23 марта. Бп.

48. Из немецких журналов. «Русск. Вед.» N 86, 28 марта. [О воспоминаниях Ф. Боденштедта и статьях К. Френцеля.]

1899

49. М.Г. Новые задачи городских управлений в Западной Европе. «Русск. Вед.» N 12, 12 января.

50. М. Гершензон. Искусство в школе. «Вестник воспитания». N 2, стр. 51–75. Отд. отт.: М. Тип. И. Н. Кушнерева. 1899. 8°, 27 стр.

51. Ю. Белох. История Греции. Перевод с немецкого М. Гершензона. Т II. Изд. К.Т Солдатёнкова. М. 8. X + 527 стр. [См. выше N 37.] Отзыв: «Мир Божий» 1899, N 4, стр. 74–77.

52. М. Гершензон. Франческо Петрарка. «Книга для чтения по истории средних веков, составленная кружком преподавателей под ред. П.Г Виноградова». Вып. IV. М., стр. 339–374.

53. М. Гершензон. Художественная литература и воспитание. (Доклад, читанный в публичном заседании московского педагогического общества 23 октября 1899 г.). М. 8°. 15 стр.

1900

54. Ф. Паульсен. Образование. Перевод с немецкого М. Гершензона. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. IV + 41 стр. [Предисловие М. Гершензона было признано Московским Цензурным Комитетом совершенно неудобным к написанию (цензор Егоров)[224]. В нем М. О. Гершензон указывал на «бумажный» характер предположенной правительством реформы средней школы и на неверное направление, принятое самими предположениями. Он им противопоставляет «статью Паульсена, в которой с элементарной ясностью показана истинная незыблемая цель образования и намечен ведущий к ней путь».]

55. А. А. Тучков и его дневник 1818 года. «Вестник Европы» N 8, стр. 685–696. Бп.

56. М. Гершензон. Из переписки Чаадаева 1845 г. По поводу статьи в журнале «Le Semeur». Un sermon a Moscou. «Вестник Европы» N 12, стр. 465–476.

57. М.Г. [Рец.:] Думы и песни русских поэтов от Ломоносова до наших дней. Т I. (Библиотека культурной Руси). Москва. 1900. «Мир Божий» N 12, стр. 90.

58. М.Г. [Рец.:] Проф. Евгений Бобров. Литература и просвещение в России XIX века. Материалы, исследования, заметки. Т. I. Казань.1901 г. «Мир Божий» N 12, стр. 94–96.

59. М. Гершензон. Доктор Вернер из «Героя нашего времени». «Мир Божий» N 12, стр. 230–240.

1901

60. Эрнест Лависс и Альфред Рамбо. Всеобщая история с IV столетия до нашего времени. Т. VII. XVIII век. 1715–1789 г. Перевод М. Гершензона. Изд. К. Т. Солдатенкова. М. 8°. 977 стр. [См. выше N 36 и ниже N 83.] Отзыв: Н.У. «Вестник Всемирной Истории» 1901, N 8, стр. 222–226.

1902

61. М. Гершензон. Мысли двух философов о школе (В. Гумбольдт и Кондорсе). «Вопросы философии и психологии» кн. 61 (1), стр. 794–825. [Отд. издание см. ниже N 101. См. статью: В. Сторожев. Одна из очередных задач современного русского общества. «Русская Мысль» 1904, N 2, стр. 112.]

62. М.Г. Очерк развития немецкой художественной литературы в XIX веке. [Р. Мейер. История немецкой литературы в XIX в.]. «Русская Мысль» N 1, стр. 1—19; N 3, стр. 23–53; N 7, стр. 1—19; N 9, стр. 95—116; [Статьи в NN 3 и 9 подписаны; Mux Г.]

63. М. Гершензон. Русские писатели в их переписке. Герцен и Огарёв. «Русская Мысль» N 11, стр. 143–166. [Ср. указание М. К. Лемке в «Полном собрании сочинений и писем» А. И. Герцена, т. XII, стр. 177–178.]

64. М. Гершензон. Русские писатели в их переписке. Н. В. Гоголь, Т. Шевченко, Д. В. Григорович, А. И. Герцен, Н. А. Некрасов, переписка о доме Кетчера «Русская Мысль» N 12, стр. 164–182.

1903

65. Эпизодические программы. Серия I. Программа 1. «Древний Египет». Составитель М. О. Гершензон. 4 стр.

66. Не в очередь. Письмо с берегов Женевского озера N.N. и ответ на него редактора «Освобождения». «Освобождение» под ред. Петра Струве, кн. I. (Stuttgart): стр. 225–240. [Стр. 225–228; Письмо М. О. Гершензона, стр. 229–239: ответ редактора, подписанный: П.С].

67. Владимир Энгельсон и его письма к А. И. Герцену. Сообщил М. «Освобождение» кн. 1. [Ср. указание М. К. Лемке (Полн. собр. соч. и писем» А. И. Герцена, т. XIV, стр. 150) на неполноту и неисправность изданных М. О. Гершензоном писем. См. ниже N 129.1]

68. Деревенский житель. Маленький фельетон. Памяти 31-й передвижной выставки. «Курьер» N 74. 12 мая.

69. М.Г. Драма писателя. «Курьер» N 108, 16 июня. [О книге Г. С. Петрова «Братья писатели».]

70. М.Г. Журнальное Обозрение. («Новый путь» апрель и май). «Курьер» N 115, 23 июня. [О рассказе М. П. Арцыбашева «Кровь», драме Л. Семенова «Около тайны», повести Никиты Вечер (псевдоним) «Явь», рассказе Меньшова «Тайная Правда» и стихах Борисова, К. К. Случевского и К. М. Фофанова.]

71. М.Г. Кот, идущий своим путем. Сказка Р Киплинга. (Перевод с английского). «Курьер» N 130, 8 июля.

72. Г. Маленький фельетон. Детские лагери. «Курьер» N 162, 9 августа.

73. М. Гершензон. Лирика Н. П. Огарёва. «Вестник Европы» N 9, стр. 293–312.

74. Г. Жан Масэ. «Русская Мысль» N 10, стр. 190–197. (Жизнь и деятельность Ж. Масэ.)

75. М. Гершензон. Н. П. Огарёв и его крепостные. «Научное Слово» N 4, стр. 82-108.

76. М. Гершензон. [Рец.:] Н. К. Козмин. Из истории русской литературы 30-х годов. (Н. А. Полевой и А. И. Герцен) СПБ. 1902. (Известия Отд. Русского Языка и Словесности Импер. Академии Наук, т. VI кн. 4-я). «Научное Слово» N 4, стр. 148–149.

77. М. Гершензон. [Рец.:] Полное Собрание Сочинений В. Г. Белинского. В 12 томах, под ред. и с примеч. С. А. Венгерова. Томы 5 и 6. СПБ. 1901–1903. «Научное Слово» N 5, стр. 171–172.

78. М. Гершензон. [Рец.:] Проф. В. Бузескул. Введение в историю Греции. 535 стр. Харьков. 1903 г. Ц. 3 р. «Научное Слово» N 7, стр. 126–127.

79. М. Гершензон. История одной дружбы (Грановский, Герцен, Огарёв). «Научное Слово» N 8, стр. 75–95; N 9, стр. 48–59.

80. М. Гершензон. Обзор журналов. «Научное Слово» N 9, стр. 124–132. [О «Голодных глазах» – Тычины, «Саване» – Д. Айзмана, «Осени» – Ольнем, «В забытом краю» – Емельянова, «Форейторе» – Павловича, «Маше» – И. Белоконского, «Степке» – Моргуна, «В родных местах» – Крюкова, «Мотиве разлуки» – Зелинского.].

81. М. Гершензон. Хроника театра. «Научное Слово» N 10, стр. 153–161. [ «Юлий Цезарь» и «Богатый человек» (Найденова)].

82. Гершензон. Обзор журналов. «Научное Слово» N 10, стр. 143–152. [О рассказах: «Напасть» – Тычины, «Сумасшедший» – Арцыбашева, «К худу» – Гиппиус; о статьях: «Некрасов» А. Н. Пыпина, «Тип Кириллова у Достоевского» – Вернера и «В чем сила и слабость Толстого» – В.К.]

83. Эрнест Лависс и Альфред Рамбо. Всеобщая история с IV столетия до нашего времени. Т. VIII. Французская Революция 1789–1799. Перевод М. Гершензона. Изд. К.Т Солдатёнкова. М. 919 стр. [См. выше N 60 и ниже N 122.] Отзыв: «Русская Мысль» 1904, N 4, стр. 124–126.

1904

84. М. Гершензон. Н. В. Станкевич (1813–1840). «Новый Путь» N 11, стр. 51–82.

85. М. О. Гершензон. Друг Пушкина Нащокин. «Русская Мысль» N 4, стр. 109–124.

86. Н. П. Огарёв. Стихотворения под редакцией М. О. Гершензона. Издание М. и С. Сабашниковых. M. Т I. 420. II. 336 стр. Рецензии: 1. «Русская Мысль» 1904, N 12, стр. 400. 2. «Русск. Вед.» 1904, N 192, 12 июля.3. В. Б.[рюсов.] «Весы» 1905, N 2, стр. 60. 4. «Русская Мысль» 1905, N 3, стр. 91–92. 5. С. Ашевский. «Мир Божий» 1905, N 5, стр. 130–132. 6. М. К. Лемке. «Полное собрание сочинений и писем А. И. Герцена», том XX, стр. 118 и том ХII, стр. 181–183.

87. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N, стр. 125–139. [О произведениях: «Мать и Дочь» – И. Н. Потапенко, «Человек» – Юшкевича, «Честным Путем» В. В. Вересаева, «Они» – Давыдова, «Рассказ об одной женщине» – Крашенинникова, «Как учит писать Л. Толстой» – Ф. Тищенко, «Бабы» – Леткова, «Конокрады» – Куприна, «Невеста» – А. П. Чехова, «Тютчев» – В. Я. Брюсова и «Письма Некрасова» – А. Н. Пыпина.]

88. М. Гершензон. [Рец.:] В. П. Батуринский. А. И. Герцен, его друзья и знакомые. Материалы для истории общественного движения в России. СПБ. 1904 г. Стр. 309, ц. 2 р. 50 к. «Научное Слово» N 1, стр. 142–143.

89. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 2, стр. 106–119. [О книге Л. Шестова: «Достоевский и Ницше».]

90. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 3, стр. 161–169. [ «Хористка» и «Вишневый Сад» – А. П. Чехова.]

91. М. Гершензон. B. C. Печерин. «Научное Слово» N 4, стр. 65–89; N 10, стр. 63—112.

92. М. Гершензон. Литературное обозрение. «Научное Слово» N 4, стр. 137–152. [О Михайловском – В. Г. Короленко, о Декабристах – Н. А. Котляревского, о Толстом – его же, об А. Толстом – А. Кондратьева, о Некрасове – А. Н. Пыпина, о Пушкине – П. Е. Щеголева и об Успенском – Волжского.]

93. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 5, стр. 136–145 [О воспоминаниях Н. И. Лорера и кн. М. Н. Волконской и статьях о Некрасове – А. Н. Пыпина.]

94. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 6, стр. 127–137. [ «Жизнь Василия Фивейского» – Андреева. См. ниже N 371.]

95. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 7, стр. 125–133. [О статьях: о А. А. Толстой – Захарьина, о Чехове – Неведомского и Короленко и воспоминаниях «40 лет тому назад» – Воронова.]

96. М. Гершензон. [Рец.:] С. А. Венгеров. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (историко-литературный сборник), т. VI, СПБ. 1897–1904 г., стр. 465. «Научное Слово» N 8, стр. 152–153.

97. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 8, стр. 143–150. [ «Из прошлого русского общества» – В. Я. Богучарского.]

98. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 9, стр. 137–146. [ «О современном художестве и о Брюсове» – Неведомского, «Диплом» – Каменского, «Над холодной рекой» – Давыдовой и «По поводу одной жизни» – В.П.]

99. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 10, стр. 139–145 [ «Диссонансы настроения» – A. M. Редько, «Свисташкино счастье» – М. К. Первухина, «Дневник Олены» – П. Пильского и «Упразднители» – П. Д. Боборыкина.]

100. М. Гершензон. Обзор театра. «Научное Слово» N 10, стр. 145–149. [ «Иванов» А. П. Чехова на сцене Художественного Театра.]

1905

101. М. Гершензон (составил). Мысли двух философов о школе. (В. Гумбольдт и Кондорсе). М. 27 стр. [Ранее напечатано в журнале – см. выше N 61.]

102. М. Гершензон. Памяти ТН. Грановского. (1813 – 4.X.1855) «Ежемесячный журнал для всех» N 10, стр. 624–627.

103. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 1, стр. 151–159. [О Пыпине, Чернышевском и Герцене.]

104. М. Гершензон. Обзор театра. «Научное Слово» N 1, стр. 159–162. [ «У монастыря» – П. М. Ярцева.]

105. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 2, стр. 120–127. [О свободе печати.]

106. М.Г. Обзор театра. «Научное Слово» N 2, стр. 128–129. [ «Блудный сын» – С. Найденова.]

107. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 3, стр. 130–133. [ «Красный смех» – Л. Андреева.]

108. М. Гершензон. [Рец.:] А. В. Никитенко, «Записки и дневник» (1804–1877) изд. 2 «Научное Слово» N 3, стр. 144–145.

109. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 4, стр. 139–143. [О Л. Толстом. Примечание редакции: Первая часть «Литературного Обозрения» не могла быть помещена по не зависящим от редакции обстоятельствам».]

110. М. Гершензон. Процесс B. C. Печерина. «Научное Слово» N 5, стр. 79–91.

111. М.Г. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 5, стр. 117–125. [О Шиллере.]

112. М. Гершензон. Молодость П. Я. Чаадаева. «Научное Слово» N 6, стр. 83—121.

113. М.Г. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 7, стр. 153–160. [ «Солнцеворот» – О. Дымова.]

114. М. Гершензон. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 8–9, стр. 170–180. [О Герцене.]

115. М. Гершензон. [Рец.:] Ч. Ветринский. [Вас. Е. Чешихин.] ТН. Грановский и его время. Изд. 2. СПБ., стр. 383. «Научное Слово» N 7, стр. 166–167.

116. М.Г. Литературное Обозрение. «Научное Слово» N 10, стр. 94—104. [О Герцене.]

117. М. Гершензон. [Рец.:] Памяти А. П. Чехова. Изд. Общества Любителей Российской Словесности. Москва. 1906 г. «Научное Слово» N 10, стр. 122–123.

118. Ю. Белох. История Греции. Пер. с немецк. М. Гершензона. Изд. 2-ое М. и С. Сабашниковых. Т. I, стр. 392; т. II, стр. 391. [См. выше NN 37 и 51.]

1906

119. М. Гершензон. Социально-политические взгляды А.И Герцена. М. 8°. 32 стр.

120. П. Я. Чаадаев. Философические письма. Перевод под редакцией М. Гершензона. М. Тип. Т-ва И. Н. Кушнерева. 90 стр. [Приложение к журналу «Вопросы философии и психологии» 1906, кн. 82. (стр. 1—28) и кн. 84 (стр. 29–90). См. N 178.]

121. Г. Еллинек. Права меньшинства. Перевод Е. Троповского под редакцией М. О. Гершензона. Изд. М. и С. Сабашниковых, 56 стр.

122. Ф. А. Олар. Великая Французская Революция. Внутренняя история. М. Изд. «Т-ва Бр. А. и И. Гранат и К°». 8°. 331 стр. [Примечание издателей: «В состав настоящего издания вошли известные очерки Ф. А. Олара по внутренней истории Великой Французской Революции, помещенные в «Histoire generale» под редакцией Е. Lavisse, A. Rambaud, t. VIII. (Русский перевод М. О. Гершензона. Москва. 1903 г. Изд. К. Т. Солдатенкова). См. выше N 83.]

123. М. О. Гершензон. К характеристике П. Я. Чаадаева. (К 50-летию со дня смерти.) «Былое» N 4, стр. 243–253.

124. М. О. Гершензон. Семья Декабристов. (По неизданным материалам.) «Былое» N 10, стр. 288–317; N 11, стр. 162–189. [М.Ф. Орлов, Н. Н. Раевский, А. Н. Раевский и М. Н. Волконская ур. Раевская.]

125. М. Гершензон. Петр Яковлевич Чаадаев тридцатых и сороковых годов. «Вестник Европы» N 4, стр. 527–578.

126. М. Гершензон. И. П. Галахов. Один из людей сороковых годов. «Вестник Европы» N 12, стр. 485–501.

127. После экзамена. «Русск. Вед.» N 30. [Бп. О русской интеллигенции].

128. Э. Мейер. Экономическое развитие древнего Рима. Перевод под редакцией М. О. Гершензона. М. Книг-ство Е. Д. Мягкова «Колокол». 8°, 95 стр. [См. выше N 41 и ниже N 269.]

1907

129. Владимир Энгельсон и его письма к А. И. Герцену. Сообщил М. «Всемирный Вестник» N 1, стр. 54–56. [Перепечатка из «Освобождения». См. выше N 67.]

130. Junior. Письма к брату. «Русская мысль» N 2, стр. 87–97. [Материал исключительной важности для характеристики миросозерцания М. О. Гершензона.]

131. М. О. Гершензон. Герцен и Запад. (Глава из биографии А. И. Герцена.) «Русская Мысль» N 3, стр. 135–158.

132. М. О. Гершензон. Западные друзья Герцена. (По неизданным данным.) «Былое» N 4, стр. 62–94; N 5, стр. 205–227. [М.К. Лемке в «Полн. собр. соч. и писем» А. И. Герцена (т. VI, стр. 539 и т. XIV, стр. 90) дает некоторые поправки к этой статье М. Гершензона].

133. М. О. Гершензон. Письма Герцена к Мишле. «Былое» N 7, стр. 20–28.

134. [Рец.:] Полное собрание писем М. И. Глинки. Том I. (1822–1847). Собрал и издал Ник. Финдейзен. С.-Петербург, 1907. Стр. V+276. «Вестник Европы» N 5, стр. 356–361. Бп.

135. [Рец.:] Н. А. Лейкин в его воспоминаниях и переписке. С.-Петербург, 1907. Стр. 387. «Вестник Европы» N 5, стр. 361–363. Бп.

136. [Рец.:] Хельчицкий. Сеть веры. С чешского. Изложил Ю. С. Анненков. М. 1907. Стр. XXIX+101. «Вестник Европы» N 5, стр. 364–368. Бп.

137. М.Г. [Рец.:] – Галерея Шлиссельбургских узников. Под редакцией Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского и П. Ф. Якубовича. Ч. I. С 29 портретами. С.-Петербург. 1907, Стр. 296, «Вестник Европы» N 5, стр. 368–370.

138. [Рец.:] П. Кропоткин. Идеалы и действительность в русской литературе. С английского. Перевод В. Батуринского, под редакцией автора. Единственное издание, разрешенное для России автором, пересмотренное и дополненное им. Изд. тов. «Знание». 1907. Стр. 367. «Вестник Европы» N 5, стр. 768–772. Бп.

139. [Рец.:] Записки И. И. Пущина о Пушкине. С.-Петербург. 1907. Стр. 96. «Вестник Европы» N 6, стр. 773–774. Бп.

140. [Рец.:] Проф. Евгений Бобров. Дела и люди. Сборник статей. Юрьев, 1907. Стр. 209. «Вестник Европы» N 6, стр. 774–777. Бп.

141. [Рец.:] Ник. Поярков. Поэты наших дней. (Критические этюды.) Москва. 1907. Стр. 151. «Вестник Европы» N 6, стр. 777–779. Бп.

142. [Рец.:] Н. Романов. Александр Андреевич Иванов и значение его творчества. С портретом и 5 рисунками. Москва. 1907. «Вестник Европы» N 6, стр. 779–784. Бп.

143. М.Г. [Рец.:] Модест Чайковский. Катерина Сиенская. Мистерия. Москва. 1907. «Вестник Европы» N 6, стр. 784–786.

144. [Рец.:] И. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина. Книга двадцать первая. Спб. 1907. «Вестник Европы» N 7, стр. 359–364. Бп.

145. [Рец.:] А. Амфитеатров и Е. Аничков. Победоносцев. Изд. «Шиповник». 1907. Стр. 161. «Вестник Европы» N 7, стр. 364–367. Бп.

146. [Рец.:] Н. Крашенинников. Угасающая Башкирия. М. 1907. «Вестник Европы» N 7, стр. 367–369. Бп.

147. [Рец.:] В. Стефаник. Рассказы. Перевод с украинского В. Козиненко. Предисловие Г. Алексинского. Спб., 1907. Стр. 21 и 194. «Вестник Европы» N 7, стр. 369–371. Бп.

148. М.Г. Федор Сологуб. Истлевающие личины. Книга рассказов. К-во «Гриф». Москва. 1907. Стр. 198. «Вестник Европы» N 7, стр. 372–376.

149. [Рец.:] Старина и новизна, Книга двенадцатая. Москва. 1907. Стр. 383. «Вестник Европы» N 8, стр. 774–776. Бп.

150. [Рец.:] Валерий Брюсов. Лицейские стихи Пушкина. Москва.1907. Стр. 96. «Вестник Европы» N 8, стр. 776–778. Бп.

151. [Рец.:] Новое слово. Товарищеские сборники. Кн. 1. Москва,1907. Стр. 242. «Вестник Европы» N 8, стр. 778–780. Бп.

152. [Рец.:] Помощь голодным. Изд. М. М. Зензинова. Москва. 1907. «Вестник Европы» N 8, стр. 780–782. Бп.

153. [Рец.:] Федор Страхов. По ту сторону политических интересов. Изд. «Посредника». Москва. 1907. Стр. 148. «Вестник Европы» N 8, стр. 781–784. Бп.

154. [Рец.:] Отчет московского Публичного Румянцевского музея за 1906 год. М. 1907. Стр. 79. «Вестник Европы» N 8, стр. 784–787. Бп.

155. М.Г. [Рец.:] Шолом Аш. Городок. Поэма из еврейской жизни в Польше. Перев. Б. П. Бурдеса. Изд. «Шиповник». Спб. 1907. Стр. 194. «Вестник Европы» N 8, стр. 787–790.

156. [Рец.:] Н. Котляревский. Старинные портреты. Спб. 1907. Стр. 457. «Вестник Европы» N 9, стр. 365–370. Бп.

157. [Рец.:] Литературно-художественные альманахи издательства «Шиповник» Кн. 2. Спб. 1907. Стр. 284. «Вестник Европы» N 9, стр. 370–373. Бп.

158. [Рец.:] Петрашевцы. [Политические процессы Николаевской эпохи.] Изд. В. М. Саблина. М. 160 стр. «Вестник Европы» N 9, стр. 373–376. Бп.

159. [Рец.:] Д-р Н. Г. Котик. Эманация психофизической энергии. Изд. В. М. Саблина. М. 1907. «Вестник Европы» N 9, стр. 376–379. Бп.

160. [Рец.:] С. Рафалович. Отвергнутый Дон-Жуан. Драматическая трилогия в стихах. Изд. «Шиповник». Спб. 1907. Стр. 112. «Вестник Европы» N9, стр. 379–382.

161. [Рец.:] Н. Павлов-Сильванский. Декабрист Пестель перед Верховным Уголовным Судом. 1907. Стр. 174. «Вестник Европы» N 10, стр. 795800. Бп.

162. [Рец.:] СМ. Степняк-Кравчинский. Собрание сочинений. Ч. III. Библиотека «Светоча». Спб. 1907. Стр. 241. «Вестник Европы» N 10, стр. 801–804. Бп.

163. [Рец.:] Влад. Станюкович. Пережитое. Спб. 1907. Стр. 104. «Вестник Европы» N 10, стр. 804–806. Бп.

164. [Рец.:] Н. Троцкий. Туда и обратно. Изд. «Шиповник». Спб. 1907, стр. 123. «Вестник Европы» N 10, стр. 806–808.

165. М.Г. [Рец.:] А. Немоевский. Из-под пыли веков. 1. Сократ. Изд. Е. и П. Леонтьевых. Спб. 1907. Стр. 174. «Вестник Европы». N 10, стр. 808–810.

166. [Рец.:] Библиотека великих писателей, под ред. С. А. Венгерова. Пушкин, т. I. Изд. Брокгауз-Ефрон. Спб. «Вестник Европы» N 11, стр. 370374. Бп.

167. [Рец.:] Н. М. Гутьяр. Иван Сергеевич Тургенев. Юрьев. 1907. «Вестник Европы» N 11, стр. 374–379. Бп.

168. [Рец.:] Н. Денисюк. Гр. Алексей Константинович Толстой. Его время, жизнь и сочинения. М. 1907. Стр. 112. Н. Денисюк. Критическая литература о произведениях гр. А. К. Толстого. В. 1. М. 1907. Стр. 175. «Вестник Европы» N 11, стр. 379–382. Бп.

169. М.Г. [Рец.:] А. Алферов и А. Грузинский. Русская литература XVIII века. Москва. 1907. «Вестник Европы» N 11, стр. 382–385.

170. [Рец.:] А. Н. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Изд. второе с дополнениями и примечаниями. «Колос» Спб. 1908. «Вестник Европы» N 12, стр. 826–828. Бп.

171. Michael Pokrowskij. Puschkin und Shakespeare. Berlin. 1907. «Вестник Европы» N 12, стр. 829–832. Бп.

172. [Рец.:] В Катковском лицее. Записки старого пансионера.(1875–1882). Выпуск I. Москва. 1907. «Вестник Европы» N 12, стр. 832–836. Бп.

173. [Рец.:] Г. Цыперович. За полярным кругом. Десять лет ссылки в Колымске. С.-Петербург. 1907. «Вестник Европы» N 12, стр. 836–838. Бп.

174. М.Г. [Рец.:] С. Караскевич (Ющенко). Повести и рассказы. С. Петербург. 1907. «Вестник Европы» N 12, стр. 838–842.

175. [Рец.:] Н. П. Огарёв и его любовь. Сообщил М. О. Гершензон. «Вестник Европы» N 10, стр. 650–681; N 11, стр. 5—74 и N 12, стр. 457–497.

176. Д. М. Тихомиров. Материалы для библиографического указателя произведений Николая Платоновича Огарева и литературы о нем. «Известия Отделения Русского Языка и Словесности Импер. Академии Наук», том XII, кн. 4. Предисловие М. О. Гершензона — стр. 361–362. Отд. отт. СПБ. 1907. 8°.

177. Серия периодических сборников, издаваемых при Комиссии по организации домашнего чтения. Под редакцией прив. – доц. Н. Виноградова (Философский отдел), М. О. Гершензона (Литературно-журнальный отдел), прив. – доц. И. М. Гольдштейна (экономический отдел), Б. А. Кистяковского (юридический отдел), прив. – доц. Н. К. Кольцова (естеств. – научный отдел), проф. Петрушевского (исторический отдел). Редактор-издатель Е. Н. Орлова. Вып. I. 28 стр.; вып. II. 122 стр. М. 1907. Отзыв: П. Струве «Русская Мысль». 1907, N 9, стр. 187–190.

1908

178. М. Гершензон. П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление. СПБ. Тип. М. М. Стасюлевича. 8°. IV + 320 стр. [Содержание: Предисловие. П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление. Приложение: I. Письмо Е. Д. Пановой к Чаадаеву; II. «Философические письма» Чаадаева; III. «Апология сумасшедшего». IV. 3 письма к А. И. Тургеневу; V. Письмо к Сиркуру, 1846 г.; VI. Письмо к неизвестному]. Рецензии и материалы: 1. «Русское Богатство». 1907, N 12, стр. 182–184. 2. А. С. Изгоев «Русская Мысль». 1907. N 12, стр. 237–240. 3. «Вестник Европы». 1908. N 1 (обложка). 4. П. Щеголев. «Минувшие годы» 1908, N 1, стр. 300–301. 5. А.И. Яцимирский. Мистик, философ и политик. По поводу книги о Чаадаеве. «Вестник Литературы» 1908, N 6–7, стр. 122–125. 6. Б. И. С[ыроенковский]. «Русские Вед.» 1908, N 6. 7. Г. В. Плеханов. «Современный мир» 1908, N 1, стр. 176–179. Ср. XXIII т. сочинений Г. В. Плеханова, под редакц. Д. Рязанова. (М.-Л. 1926), стр. 1—24. 8. Г. Флоровский. «Известия Одесского Библиографического Общества» 1913, т. I, в. 7, стр. 237. 9. [Н.А. Котляревский]. «Сборник отчетов о премиях и наградах, присуждаемых императорской Академией Наук». СПБ. 1912, т. IV, стр. 369–379. 10. Б. Яковенко. Чаадаев. «Русск. Вед.» 1913, N 172. 11. П. Н. Сакулин. Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский. Т I, М. 1913, стр. 243. 12. И. Филиппов. «Известия Одесск. Библиогр. Общества» 1913, т. 11, вып. 8, стр. 361–365. 13. Русская литература XX века (1890–1910). Под ред. проф. С. А. Венгерова. Изд. Т-ва «Мир», т. I. М. Ср. ст. Н. Кашина. «Голос Минувшего» 1914, N 11, стр. 276–280.

179. М. Гершензон. История молодой России. М. Тип. Т-ва И. Д. Сытина. 8°. XI + 315 стр. [Содержание: Предисловие. М. Ф. Орлов, B. C. Печерин, Н. В. Станкевич, Т. Н. Грановский: 1. Мировоззрение. 2. Личность. И. П. Галахов. Н. П. Огарёв. 1. Помещик. 2. Поэт.] Рецензии и материалы: 1. М. Ольминский. «Образование» 1908, N 2, стр. 127–130. 2. «Вестник Европы» 1908, N 3 (обложка). 3. А. Кизеветтер. «Русская Мысль» 1908, N 6, стр. 123–125. 4. С.М.[ельгунов]. «Русск. Вед.»1908, N 18. 5. ГВ. Плеханов. «Современный Мир» 1908, N 5, стр. 109–114. Ср. т. XXIII сочинений Г. В. Плеханова. Под редакцией Д. Рязанова. М. 1926, стр. 24–30; также в его книге «От обороны к нападению».М. 1910, стр. 659–665.

180. Н. П. Огарёв. Первая женитьба. Неизданные письма под редакцией и с примечаниями М. О. Гершензона. «Слово», Кн. 1, М., стр. 41-110. Отзыв: Ю.В.[еселовский]. «Русск. Вед.» 1909, N 148, 30 июня.

181. М. Гершензон. Северная любовь А. С. Пушкина. «Вестник Европы» N 1, стр. 275–302. Отзывы и материалы: 1. П. Губер. Пушкин и графиня Н. В. Кочубей. «Русское прошлое», П. 1923, стр. 106. также в его книге «Донжуанский список Пушкина». П. 1923, стр. 56–58 и 113. 2. Павел Щеголев. Из розысканий в области биографии и текста Пушкина. «Пушкин и его современники». Вып. XIV (1911), стр. 53-193. [Ответ М. О. Гершензона см. ниже под 1911 г. Там же указания на новое дополненное издание статьи П. Е. Щеголева]. 3. Б. Соколов. М. Н. Раевская – кн. Волконская в жизни и поэзии Пушкина. М. 1922, стр. 5–6. 4. З. А. Бертье-Делягард. Пушкин и его современники, вып. XVII–XVIII (1913), стр. 77-155. 5. Г. Винокур. «Печать и Революция». 1924, N 6, стр. 224.

182. М. Гершензон. Два приказа. «Минувшие годы» N 1, стр. 185–186. [Предписания Московского Цензурного Комитета сохранять букву «ъ» – 30 марта 1822 г. и выговор Н. П. Огарёву за длинную бороду «недостойное дело для дворян» 7 ноября 1849 г.]

183. Рец.:] Мих. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам Третьего Отделения Соб. Е. И. В. Канцелярии, с 7-ю портретами. Издание СВ. Бунина. 1908. Стр. XV и 614. «Вестник Европы» N 1, стр. 368–371. Бп.

184. [Рец.:] Ivan Tourgeneff. Lettres a madame Viardot. Изд. Гальперин-Каменского. Paris. 1907. 263 pp. «Вестник Европы» N 1, стр. 371–374. Бп.

185. [Рец.:] Литературно-художественный альманах издательства «Шиповник». Кн. III. Спб. 1908, стр. 305. «Вестник Европы» N 1. стр. 374–376. [Бп. «Тьма» Андреева и «Сестра» Б. Зайцева].

186. [Рец.:] Ан. Кремлев. Давид, царь Иудейский. Историческая хроника в 5 действиях. Спб. 1908, стр. VI и 117. «Вестник Европы» N 1, стр. 377–379. Бп.

187. [Рец.:] Архимандрит Анатолий. В стране шаманов. Индиане Аляски. Быт и религия их. Одесса. 1907. Стр. XI и 139. «Вестник Европы» N 1, стр. 379–380. Бп.

188. М.Г. [Рец.:] П. Бирюков. Духоборцы. Сборник статей, воспоминаний, писем и других документов. Изд. «Посредник», Москва. 1903. Стр. 236. «Вестник Европы» N 1, стр. 380–384.

189. [Рец.:] Н. П. Загоскин, заслуж. орд. проф. История императорск. Казанского Университета за первые сто лет его существования 1804–1904. Том четвертый, окончание части третьей (1819–1827). Казань.1906. Стр. 692. «Вестник Европы» N 2, стр. 812–817. Бп.

190. [Рец.:] Владислав Максимов. Литературные дебюты Н. А. Некрасова. Вып. I. СПб. 1908. Стр. 216. «Вестник Европы» N 2, стр. 818821. Бп.

191. [Рец.:] Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Выпуску СПБ. 1907. Стр. 164. «Вестник Европы» N 2, стр. 821–823. Бп.

192. [Рец.:] Щукинский сборник. Вып. VII. Изд. Отделения импер. Росс, исторического музея. М. 1907. Стр. 512. «Вестник Европы» N 2, стр. 823826. Бп.

193. М.Г. [Рец.:] А. Немоевский. Из-под пыли веков. 2. Ашур и Муцур. Перевод Е. и И. Леонтьевых. СПБ. 1908. Стр. 160. «Вестник Европы» N 2, стр. 826–827.

194. [Рец.:] И. М. Сеченов. Автобиографические записки. Издание «Научного Слова», М., декабрь 1907. Стр. XVI и 194. «Вестник Европы N 3, стр. 395–398. Бп.

195. [Рец.:] Адин Балу. Учение о христианском непротивлении злу насилием. Пер. с английского с предисловием И. Горбунова-Посадова. Изд. «Посредника». Москва. 1908. Стр. 151. «Вестник Европы» N 3, стр. 398402. Бп.

196. [Рец.:] Словарь литературных типов. – Тургенев. Выпуск первый. С.-Петербург (1908). Стр. 144. «Вестник Европы» N 3, стр. 402–403. Бп.

197. [Рец.:] Земля. Сборник первый. «Московское книгоиздательство». Москва. 1908. Стр. 288. «Вестник Европы» N 3, стр. 403–404. Бп.

198. [Рец.:] С. Юшкевич. Король. Пьеса в 4-х дейст. Издание т-ва «Знание». Спб. 1908. Стр. 134. «Вестник Европы» N 3, стр. 404–406. Бп.

199. [Рец.:] С. Найденов. Хорошенькая. Комедия в 4-х д. Изд. «Шиповник». 1908. Стр. 110. «Вестник Европы» N 3, стр. 406–409. Бп.

200. М.Г. [Рец.:] К. Чуковский. От Чехова до наших дней. Литературные портреты. Характеристики. Т-во «Издательское бюро». СПБ. 1908. Стр. 183. «Вестник Европы» N 3, стр. 409–412.

201. [Рец.:] Проф. В. Ключевский. Курс русской истории. Часть III. М., 1908. Стр. 476. «Вестник Европы» N 4, стр. 800–805. Бп.

202. [Рец.:] Вел. кн. Николай Михайлович. Московский Некрополь. Тт. I и II. (A-I, К-II). Спб. 1907–1908. Стр. 517 и 486. «Вестник Европы» N4, стр. 805–807. Бп.

203. [Рец.:] Markus Wischnitzer. Dei Universität Göttingen und die Entwicklung der liberalen Ideen in Russland im ersten Viertel des 19. Jahrhunderts. Berlin. Verlag von E. Ebering. 1907. 211. «Вестник Европы» N 4, стр. 807–809. Бп.

204. [Рец.:] Белоруссов. В старом доме. Рассказы, воспоминания, размышления. Изд. С. Дороватовского и А. Чарушникова. М. 1908. Стр. 287. «Вестник Европы» N 4, стр. 809–811. Бп.

205. [Рец.:] А. Ернефельд. Чадо земли. Пер. с финского М. Благовещенской. Изд. «Посредника». М. 1908. Стр. 110. «Вестник Европы» N4, стр. 801–813. Бп.

206. М.Г. [Рец.:] Эд. Карпентер. «Цивилизация, ея причина и излечение», – и другие статьи. Издание И. Ф. Наживина (год не обозн.). Стр. 293. Его же. «Я есмь». Перев. с англ. И. Ф. Наживина. Изд. «Посредника». М. 1907. Стр. 46. Его же. «Я поднимаюсь из тьмы». Избранные стихотворения в прозе. Перев. С. Орловского. Изд. «Посредника» (год не обозн.). Стр. 51. «Вестник Европы» N 4, стр. 813–817.

207. [Рец.:] Сочинения Пушкина. Издание имп. Академии Наук. Переписка. Под редакцией и с примечаниями В. И. Саитова. Т. II. Спб. 1908. Стр. 399. «Вестник Европы» N 6, стр. 828–830. Бп.

208. [Рец.:] Т. Соколовская. Русское масонство и его значение в истории общественного движения. Издание Н. Глаголева. Спб. 1908. Стр. 182. «Вестник Европы» N 6, стр. 830–832. Бп.

209. [Рец.:] М. Колчин. Ссыльные и заточенные в острог Соловецкого монастыря в XVI-XIX вв. Исторический очерк. С предисловием А. С. Пругавина. Издание «Посредника». М. 1908 г. Стр. XIII и 174. «Вестник Европы» N 6, стр. 832–834. Бп.

210. [Рец.:] В. Вересаев. На войне. Записки. Спб. 1908. Стр. 372. «Вестник Европы» N 6, стр. 834–836. Бп.

211. [Рец.:] Г. Василевский. Интеллигентная земледельческая община Криница. К истории исканий общественных форм идеальной жизни. Книг-во «Посев». Спб. 1908. Стр. 131. «Вестник Европы» N 6, стр. 836839. Бп.

212. [Рец.:] Шолом Аш. Рассказы. Т. I. Изд. «Шиповник». Спб. 1908. Стр. 241. «Вестник Европы» N 6, стр. 839–841. Бп.

213. М.Г. [Рец.:] Иван Бунин. Том четвертый. Изд. Товар. «Знание». Спб. 1908. Стр. 249. «Вестник Европы» N 6, стр. 841–844.

214. [Рец.:] Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Выпуск VI. Изд. импер. Акад. Наук. СПб. 1908. Стр. 211. «Вестник Европы» N 7, стр. 328–330. Бп.

215. [Рец.:] В. Короленко. Отошедшие. Спб. 1908. Стр. 120. «Вестник Европы» N 7, стр. 330–332. Бп.

216. [Рец.:] Ив. Наживин. Голоса народов. Вып. I. 1908. Стр. 147. «Вестник Европы» N 7, стр. 333–337. Бп.

217. [Рец.:] С. Кондурушкин. Сирийские рассказы. Изд. Т-ва «Знание». Спб. 1908. Стр. 249. «Вестник Европы» N 7, стр. 337–338. Бп.

218. [Рец.:] М. А. Лохвицкая (Жибер). Стихотворения. Перед закатом. С приложением неизданных стихотворений из прежних лет и портрета автора. С предисловием К.Р. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 7, стр. 338–340. Бп.

219. [Рец.:] Сергей Ауслендер. Золотые яблоки. М. 1908. «Вестник Европы» N 7, стр. 340–342. Бп.

220. М.Г. [Рец.:] 3. Гиппиус, Д. Мережковский, Д. Философов. Маков цвет. Драма в 4-х д. 1908. «Вестник Европы» N 7, стр. 342–345.

221. М. О. Гершензон. И. В. Киреевский. Очерк. «Вестник Европы» N 8, стр. 613–639.

222. [Рец.:] Ч. Ветринский. Герцен. Спб. 1908. Стр. 532. Б-ка «Светоч», «Вестник Европы» N 8, стр. 755–761. Бп.

223. [Рец.:] Д. Мережковский. Павел I, драма. Спб. 1908. Стр. 261. «Вестник Европы» N 8, стр. 761–763. Бп.

224. [Рец.:] Литературно-художественные альманахи издательства «Шиповник». Книга 5, СПб. 1908. Стр. 240 «Вестник Европы» N 8, стр. 763–766. Бп.

225. [Рец.:] Сборник Товарищества «Знание» за 1908 г. Книга 22-я. СПб. 1908. Стр. 338. «Вестник Европы» N 8, стр. 766–768. Бп.

226. М.Г. [Рец.:] Алексей Ремизов. Часы. Роман. Изд. Eos. Спб. 1908. Стр. 174. «Вестник Европы» N 8, стр. 769–771.

227. [Рец.:] П. Коган. Очерки по истории новейшей русской литературы. Т I, в. I. М. 1908. Стр. 256. «Вестник Европы» N 9, стр. 360–362. Бп.

228. [Рец.:] Д. Н. Овсянико-Куликовский. А. И. Герцен (характеристика). Спб. 1908. Стр. 37. «Вестник Европы» N 9, стр. 362–365. Бп.

229. [Рец.:] К. Чуковский. Леонид Андреев большой и маленький. Спб. Т-во «Издательское бюро». 1908. Стр. 134. «Вестник Европы» N 9, стр. 365–367. Бп.

230. [Рец.:] П. Засодимский. Из воспоминаний. М. 1908. Стр. 450. «Вестник Европы» N 9, стр. 367–369. Бп.

231. [Рец.:] А. Куприн. Рассказы. Том пятый. «Московское Книгство». М. 1908. Стр. 286. «Вестник Европы» N 9, стр. 369–371.

232. [Рец.:] Н. Брянчанинов. Скитания. Москва. 1908. Стр. 160. «Вестник Европы» N 9, стр. 372–373. Бп.

233. М.Г. [Рец.:] Н. Казмин-Вьюгов. О религиозном воспитании детей. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 9, стр. 373–376.

234. [Рец.:] Библиотека великих писателей, под редакцией С. А. Венгерова. Пушкин. Т 2. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб. 1908. «Вестник Европы» N 10, стр. 780–783. Бп.

235. [Рец.:] М. Л. Биншток. Лира. Сборник произведений русской художественной лирики. Спб. 1908. В. Бонч-Бруевич. Избранные произведения русской поэзии. Издание пятое. Изд. Т-ва «Знание». Спб. 1909. «Вестник Европы» N 10, стр. 784–785. Бп.

236. [Рец.:] Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола. Под ред. Вл. Бонч-Бруевича. Вып. I. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 10, стр. 786–788. Бп.

237. [Рец.:] Ж. Эльсландер. Новая школа. С франц. Э. Юргенс. Москва, 1908. «Вестник Европы» N 10, стр. 788–790. Бп.

238. [Рец.:] Владимир Анучин. Казнь Якова Стеблянского. Изд. Книг-ство «Основа». М. 1908. «Вестник Европы» N 10, стр. 791–793.

239. М.Г. [Рец.:] Б. В. Добрышин. Задачи современной интеллигенции. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 10, стр. 793–797.

240. [Рец.:] П. Бирюков. Лев Николаевич Толстой. Биография. Т И. Издание «Посредника». Москва. 1908. Стр. 483. «Вестник Европы» N 11, стр. 327–332. Бп.

241. [Рец.:] Т. Ганжулевич. «Записки охотника» И. С. Тургенева. Издание Т-ва «Прогресс нашей жизни». Спб., год не обознач. Стр. 176. «Вестник Европы» N 11, стр. 332–335. Бп.

242. [Рец.:] Эмиль Бутру. Вильям Джемс и религиозный опыт. Пер. с франц. под редакцией Н. М. Соловьёва. Книгоиздательство «Творческая мысль». Москва. 1908. Стр. 42. «Вестник Европы» N 11, стр. 335–337. Бп.

243. [Рец.:] Шарль Ван-Лерберг. Пан. В переводе С. А. Полякова. Книгоиздательство «Скорпион». Москва. 1908. Стр. 186. «Вестник Европы» N 11, стр. 337–339. Бп.

244. М.Г. [Рец.:] Альманах «Шиповника». Книга 6. Спб. 1908. Стр. 262. «Вестник Европы» N 11, стр. 340–343.

245. [Рец.:] Письма Влад. Серг. Соловьёва. Том 1. Под ред. Э. Л. Радлова. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 12, стр. 753–756. Бп.

246. [Рец.:] Ренэ Вормс. Мораль Спинозы. Изучение ее принципов и влияния, произведенного ею в новейшие времена. Пер. с франц. Л. Л. Богушевского. Спб. 1908 г. «Вестник Европы» N 12, стр. 756–758. Бп.

247. [Рец.:] О. Пфлейдерер. Подготовка христианства в греческой философии («Религия и церковь в свете научной мысли и свободной критики», кн. 8-я). Перев. И. Г. Наумова, под ред. Н. М. Никольского. Спб. 1908 г «Вестник Европы» N 12, стр. 758–759. Бп.

248. [Рец.:] Записки Сергея Алексеевича Тучкова. 1766–1808. Под ред. и со вступит. статьею К. А. Военского. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 12, стр. 759–762. Бп.

249. [Рец.:] Яльмар Бергстрем. Голос жизни. Пьеса в четырех действиях. Перев. с датск. А. и П. Ганзен, со вступительной статьей проф. Г. Геффдинга. Изд. С. Скирмунта. Москва. 1908. «Вестник Европы» N 12, стр. 762–765. Бп.

250. М. Гершензон. [Рец.:] Адам Лель. Записки студента 1900–1903 гг. Спб. 1908. «Вестник Европы» N 12, стр. 765–768.

251. М. Гершензон. [Рец.:] Осип Дымов. Земля цветет. Кн-во «Гриф». М. 1908. Стр. 122, ц. 1 р. «Критическое обозрение». Вып. 1 (VI), стр. 40–42.

252. М. Гершензон. [Рец.:] Л. Войтоловский. Текущий момент и текущая литература (К психологии современных общественных настроений). Кн-ство «Зерно». Спб. 1908. Стр. 48. ц. 35 коп. «Критическое Обозрение». Вып. Ill (VIII), стр. 34–36.

253. М. Гершензон. [Рец.:] В. А. Келтуяла. Краткий курс истории русской литературы. Ч. I. Вып. I и II. Стр. 365. 329. Спб. 1908 г. ц. по 1 р. 60 коп. вып. «Критическое Обозрение» вып. V (X), стр. 42–46.

254. М. Гершензон. Памяти М. П. Щепкина. «Русск. Вед.» N 144, 22 июня.

255. М.Г. Из книг и жизни. «Русск. Вед.» N 152, 2 июля. [О записках сенатора К. И. Фишера.]

1909

256. М. Гершензон. [Рец.:] PM. Бланк. Роль еврейского населения в экономической жизни России. Спб. 1908 г. Стр. 64, ц. 20 коп. «Критическое Обозрение» вып. I, стр. 84–87.

257. М. Гершензон. [Рец.:] Гр. А. А. Голенищев-Кутузов. Песни и думы. (Отрывки из сочинений). Спб. 1909 г. ц. 2 р. 50 к. «Критическое Обозрение», вып III, стр. 46–50.

258. М. О. Гершензон. Пушкин и гр. Е. К. Воронцова (1824) «Вестник Европы» N 2, стр. 530–547. Рецензии и материалы. 1. Ptyx. «Весы» 1909 N 2, стр. 85. 2. А. Артемьев. Заметки. «Новая Русь» 1909 N 33. 3. Д. Соколов. По поводу стихотворения «Пускай увенчанный любовью красоты». Пушкин и его современники. Вып. XVII (1913), стр. 21–34. 4. Дневник Пушкина. Труды Государственного Румянцевск. музея. Вып. I. М.-П. 1923, стр. 393.

259. М. Гершензон. Записка о допущении кандидата Грановского к экзамену на высшую ученую степень. (К биографии Т. Н. Грановского). «Русская Старина» т. CXXXVIII, N 4, стр. 81–82.

260. М. Гершензон. Завещание Гоголя. «Русская Мысль» N 5, стр. 159–178.

261. Письма А. Н. Эртеля, под редакцией и с предисловием М. О. Гершензона. М. 8°, 405 стр. [Стр. I–XXIV: Мировоззрение А. И. Эртеля. М. Гершензона] Рецензии: 1. Н.Г «Русск. Вед.» 1909. N 106, 12 мая. 2. В. Л. Кр[аних-фельд]. «Современный Мир» 1909, N 8, стр. 156–158. Ср. «В мире идей и образов». Этюды и портреты, т. III. П. 1907, стр. 151–156. Статья «Провозвестник русской буржуазной культуры». Резкий отзыв о редакции и предисловии М. О. Гершензона. З. Л. Козловский. Судьба А. И. Эртеля. «Русск. Вед.», 1913, N 33, 9 февраля.

262. «Вехи». Сборник статей о русской интеллигенции. Москва, 8°. 209 стр. Изд. «Критическое Обозрение». [Перу М. О. Гершензона принадлежит: предисловие (стр. I–III) и глава «Творческое самосознание» (стр. 70–97). В течение 1909–1910 гг. книга вышла в пяти изданиях; статья М. О. Гершензона во всех изданиях печаталась без изменений – лишь с небольшим примечанием, начиная со второго издания. «Вехи» вызвали огромную литературу, указанную в библиографии, приложенной к 4 и 5 изданиям этой книги. Нами указываются статьи и заметки, которые не включены в эту библиографию.] Рецензии: 1. Ал. Кизеветтер. сборнике «Вехи». «Русская Мысль» 1909, N 5, стр. 127–137. 2. Андрей Белый. [Б.Н. Бугаев.] Правда о русской интеллигенции. «Весы» 1909, N 5, стр. 65–68. 3. К. Чуковский. Русская литература. «Речь» 1910, N 1,4 янв. 4. С. Венгеров. Литературные настроения. «Русск. Вед.» 1910, N 1, января. 5. С. Кванин. Непонятная правда «Вех». «Одесский Листок» 1910, N 60, 14 марта. 6. И.Г Айвазов. В недрах интеллигентского мировоззрения. «Русская Земля» 1910, N 136. 24 июня N 138, 26 июня. 7. И. Афанасьев. Литературные заметки. «Вятские Епархиальные Ведомости» 1910, N 20, 20 мая. 8. Интеллигенция в России. Сборник статей. Спб. 1910. [Рецензия на этот сборник – «Новое Слово» 1910, N 9, стр. 150–151.] 9. «Вехи», как знамение времени. М. 1910. 352 стр. 10. В. М. Фриче. От Чернышевского к «Вехам». М. 1910 г., стр. 75. 11. П. Струве. Patriotica. Сборник статей за пять лет (1905–1910). Спб. 1911, стр. 465–482 («На разные темы»). 12. Б. В.[альбе] «Волынские отклики» 1911, N 128, 14 мая. 13. А. С. Изгоев. «Оздоровление власти» и «Оздоровление интеллигенции». «Речь» 1914, N 54. 25 февраля. 14. Д. С. Мережковский. Полное собрание сочинений. Т. XV Больная Россия. М. 1914, стр. 71–83 («Семь смиренных»). 15. Н. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. М. 1912, стр. 277. 16. А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого. Т И. М. 17. Л. Троцкий. Сочинения, т. XX. Культура старого мира. М.-Л. 1926, стр. 357. 18. С. А. Венгеров. Сочинения. Т. I. Героический характер русской литературы. Спб. 1911, стр. 198–202. («Поход “Вех” против интеллигенции»). Изд. 2-ое, Пгр. 1919, стр. 163-1737.

1910

263. М. О. Гершензон. Исторические записки. М. 8°. 187 стр. [Предисловие: «Два отрывка из этой книги (главы I–VII и XVIII–XXIII были раньше напечатаны в журналах «Вестник Европы» 1908 и «Русская Мысль» 1909, третий, именно шесть заключительных глав, – в сборнике «Вехи». Эти последние главы здесь исправлены и дополнены». Содержание: Гл. I–VII: Учение о личности (И. В. Киреевский); Гл. VIII–XVI: Учение о природе сознания. (Ю. Ф. Самарин); Гл. XVII–XXIII: Учение о жизненном деле (Н. В. Гоголь); Гл. XXIV–XXVI: Раскол в русском обществе; Гл. XXVII: Смута; Гл. XXVIII–XXXIII: Интеллигенция. – Книга фактически вышла в свет в конце 1909 года]. Рецензии: 1. Петр Струве. На разные темы. «Русская Мысль» 1909, N 12, стр. 181–191. 2. «Киевская Мысль» 1909, N 345, 15 декабря. 3. «Друг» [Кишинёв] 1909, N 301, 18 декабря. [Перепечатка из газеты «Киевская Мысль».] 4. Б. Сыромятников. «Утро России» 1909, N 52, 8 декабря. 5. «Вестник Европы» 1910, N 1, стр. 411–414. 6. «Русское Богатство» 1910, N 1, стр. 150–154. 7. «Русская Старина» 1910, N 2 (обложка). 8. А.И. «Речь» 1910, N от 26 октября. 9. Н. Бердяев. Исторические записки о современности. «Московский Еженедельник» 1910, N 9, стр. 45–52. 10. И. Игнатович. Литературные отголоски. «Русск. Вед.» 1910, N 57, 11 марта. 11. Г. В. Плеханов. «Современный Мир» 1910, N 4, стр. 140–144. Ср. сочинения Г. В. Плеханова, т. XXII. Ред. Д. Рязанова. М. 1926, стр. 35–41.

264. М. О. Гершензон. Ответ П. Б. Струве (По поводу «Исторических записок»). «Русская Мысль» N 2, стр. 175–181. [Ответ П. Б. Струве см. в статье: «На разные темы. Рационализм и догматизм. (Несколько слов по поводу ответа М. О. Гершензона)» – «Русская Мысль» N 2, стр. 181–187.]

265. М. Гершензон. Жизнь B. C. Печерина. М. 8°. 226 + 2 стр. Рецензии и материалы: 1. «Вестник Европы» 1910, N 7, стр. 407–408. 2. А. С. Изгоев. Литературно-общественный дневник. B. C. Печерин. «Речь» 1910, N 82, 25 марта. 3. М. К.[удряшев]. «Россия» 1910, N 1385. 27 мая. 4. Л. Козловский. Драма русской души. «Утро» 1910, N 1108, 1 августа. Ч. Ветринский [Вас. Е. Чешихин]. B. C. Печерин. «Нижегородский Листок» 1910, N 132. 6. В. Розанов. Из прошлого нашей литературы. «Новое Время» 1912, N 18118, 18 сентября. 7. П. Перцев. Трагедия русского романтика. Из портретов 40-х годов. «Голос Москвы» 1912, N 195, 24 августа. 8. Н. Сидоров. «Голос Минувшего» 1913, N 3, стр. 258. 9. П. Н. Сакулин. Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский. Т. 1. ч. 1. М. 1913, стр. 348 и др. (см. по указателю). 10. А. А. Сиверс. К биографии B. C. Печерина (Архивная справка). «Русский исторический журнал» 1918, кн. 5, стр. 197–204. [Фактические дополнения к работе М. О. Гершензона.] II. С. Штрайх. B. C. Печерин за границей в 1833–1835 г. «Русское прошлое», III. Пгр. 1923, стр. 87–98. 12. ГВ. Плеханов. «Современный Мир» 1910, N 7, стр. 146–148. Ср. сочинения его под ред. Д. Рязанова, т. XXIII. М.-Л. 1926, стр. 31–35.

266. М. О. Гершензон. Художественная литература и воспитание. (Доклад, читанный в публичном заседании Московского Педагогического Общества 23 октября, о книге Вольгаста). «Труды Педагогического Общества при Московском Университете», т. I. М., стр. 91—108.

267. «L». Юбилейный сборник литературного Фонда. 1859–1909. СПБ. 1910, стр. 621. [Приветственная телеграмма].

268. М. Гершензон. Пиковая дама. «Библиотека великих писателей под ред. С. А. Венгерова. Пушкин», т. IV. Спб. стр. 328–334. Отзыв: М. Гофман. «Новая жизнь» 1910, N 1, стр. 309–310.

269. Э. Мейер. Экономическое развитие древнего мира, перевод под редакцией М. О. Гершензона. Издание 3. Изд. Т-ва «Мир». 8°. 108 стр. [См. выше N 41].

270. М. О. Гершензон. Поэмы И. С. Тургенева. «Русская Мысль» N 9, стр. 82—110. Отзыв: А. Агов. Литературная хроника. «Россия» 1910, N 1493, 30 сент.

271. М. Гершензон. Отголоски 14 декабря в Московском Университете. «Русская Старина» т. CXLI, N 2, стр. 333–349.

272. М. Гершензон. П. В. Киреевский. Биография. «Русские народные песни, собранные П. В. Киреевским». Т 1. М. 1910, стр. I–XLII. Отд. отт.: М. 1910. 8°. 2 нен. + XLII стр. [См. отзыв В. Ягича – «Archiv für slavische Philologie» 1913, В. 35. S. 273–280.

273. М. Гершензон [Рец.:] Н. О. Лернер. Труды и дни Пушкина. Второе исправл. и дополн. изд. Академии Наук. СПБ. 1910, 577 стр. «Русская Мысль», N 10, стр. 327–329.

274. Эпоха Николая I. Под редакцией М. О. Гершензона. Изд. «Образование». VIII + 187 + 2 нен. стр. Рецензии: 1. «Вестник Европы» 1910, N 7, стр. 407–408. 2. К. Сивков. «Вестник Воспитания» 1911, N 1, стр. 36–37.

1911

275. М. Гершензон. Пушкин и Нащокин. Библиотека великих писателей под ред. С. А. Венгерова. Пушкин, т. V. СПб., стр. 18–29.

276. М. Гершензон. Автобиография B. C. Печерина. «Русск. Вед.№> 87, 17 апреля. [Дополнительная статья к книге: «Жизнь B. C. Печерина».]

277. М. О. Гершензон. Немецкий перевод юношеской переписки Герцена. «Русская Мысль» N 2, стр. 237–239.

278. М. Гершензон. Русский юноша сто лет назад. «Русская Мысль» N 8, стр. 18–25. [Н.И. Тургенев].

279. М.Г. Русская женщина 30-х годов (письма Е. А. Ган). «Русская Мысль» N 12, стр. 54–60.

280. Неизданное письмо Н. В. Гоголя (к княжне В. Н. Репниной). «Русская Мысль» N 1, стр. 146–148. Бп.

281. Неизданное стихотворение Н. П. Огарёва. Похороны. «Русская Мысль» N 1, стр. 148–149. Бп.

282. Письмо Н. П. Огарёва из Берлина. «Русская Мысль», N 1 стр. 149–151. Бп.

283. Н. М. Сатин и его отношения к Огарёву и Герцену. «Русская Мысль» N 1, стр. 151–153. [Бп. Указанные NN 280–283 помещены под общим названием: «Материалы по истории русской литературы и культуры». Примечание редакции: «В этом отделе, в редактировании которого примут участие В. Я. Брюсов, М. О. Гершензон и А. А. Кизеветтер, будут помещаться неизданные стихи, письма и мемуары писателей и общественных деятелей конца XVIII и XIX ст.»]

284. М. О. Гершензон. В ответ П. Е. Щеголеву. «Пушкин и его современники», вып. XIV, стр. 194–198. [Дата: Первое декабря 1910 г., отдельн. отт.: 8°. 5 стр. Примечание редакции: «Ввиду большого размера настоящего выпуска редакция просила М. О. Гершензона быть по возможности кратким в своем возражении П. Е. Щеголеву». Статья П. Е. Щеголева, вызвавшая настоящий ответ М. О. Гершензона, напечатана в том же выпуске на стр. 53– 193. На ответ же М. О. Гершензона возражение П. Е. Щеголева появилось в том же выпуске на стр. 199–216: «Дополнение к разысканиям в области биографии и текста Пушкина»; обе эти статьи П. Е. Щеголева перепечатаны под названием «“Утаенная любовь” А. С. Пушкина. Из розысканий в области биографии и текста Пушкина», в книге П. Е. Щеголева. «Пушкин». Книг-ство «Шиповник». СПБ. 1912, стр. 35—195.

285. Г. Лансон. Метод в истории литературы. Перевод с французского и послесловие М. Гершензона. Изд. Т-ва «Мир». М. 8°, 76 стр. [ «Послесловие» М. О. Гершензона, стр. 48–76.] Рецензии: 1. М. Неведомский. Зигзаги нашей критики. «Запросы жизни» 1911, N 11, 16 декабря, стр. 679–688. Также в его книге: «Зачинатели и продолжатели», Спб. 1919, стр. 383–394. 2. А. Долинин [А.С. Искоз]. «Русская Мысль» 1911, N 9, стр. 337–340. 3. «Русское Богатство» 1911, N 10, стр. 159–164. 4. В. П. Кранихфельд. Литературные отклики. «Современный Мир» 1911, N 8, стр. 327–342. 5. В. Лазурский. «Известия Одесского Библиографического Общества» 1912, т. I, вып. 7, стр. 271–281. 6. А. А. Смирнов. Пути и задачи науки о литературе. «Литературная Мысль», II. Пгр. 1923, стр. 109.

286. И. В. Киреевский. Полное собрание сочинений И. В. Киреевского в 2 томах. Под редакцией М. Гершензона. М. Изд. «Путь». 8°. Т. I. 287 стр. Т II. 300 стр. Рецензии и материалы: 1. П. Сакулин. «Русск. Вед.» 1911, N 12, 16 января. 2. В. Розанов. И. В. Киреевский и Герцен. «Новое Время» N 12544, 12 февраля. 3. «Речь» 1911, N 30, 31 января. 4. Г. В. Плеханов. И. В. Киреевский. «Современный Мир» 1911, N 4, стр. 347–353. Ср. Г. В. Плеханов. Сочинения, т. XXIII. ред. Д. Рязанова. М.-Л. 1926, стр. 102–111. 5. В. Розанов. Историко-литературный род Киреевских. «Новое Время» 1912, N 13139, 9 октября. 6. А. Корнилов. «Русская Мысль» 1912, N 1, стр. 1–2. 7. «Русское Богатство» 1912, N 2, стр. 167–168. 8. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1912, N 2, стр. 25–26. [Рецензии из «Русской Мысли» и «Русского Богатства».] 9. С. Цветков. «Новое Время» 1912, N 13143, 13 октября. 10. П. Н. Сакулин, Из истории русского идеализма. Кн. В.Ф. Одоевский. Т I, ч. II. М. 1913, по указателю (стр. 464). 11. Русская литература XX века (1890–1910) под ред. С. А. Венгерова. Изд. Т-ва «Мир». Т. I. М. Ср. ст. Н. Кашина – «Голос Минувшего» 1914, N 11, стр. 278–279. 12. М. Л. Гофман. «Пушкин и его современники»; в. XXI–XXII, стр. 283–287. Письмо в редакцию. «Русская Старина» N 1 (обложка) [Поправка к письмам Киреевского].

288. М. Гершензон. В ответ П. Н. Сакулину (Письмо в редакцию.) «Русск. Вед.» N 14, 19 января. [По поводу статьи П. Н. Сакулина в N 12 «Русск. Вед.» 1911 г. Ср. П. Сакулин «Необходимое разъяснение (Письмо в редакцию)» – «Русск. Вед.» N 17, 22 января.]

289. Эпоха Николая I. Под редакцией М. О. Гершензона. Москва. Изд. Т-ва «Образование». 8°. 176 стр. [Издание 2-ое. Указания об этом на тит. листе нет. См. выше N 274.]

290. Библиографический указатель. «Русская Старина» 1911. [В указателе личных имен (N 12, прил., стр. 18) при фамилии: «Гершензон М.» сказано: «Сост. библ. указ. на обложке».]

291. М. Гершензон. Ф. Сологуб. Истлевающие личины. Книга рассказов. «О Федоре Сологубе. Критика, статьи, заметки». Сост. А. Чеботаревской. СПБ. Изд. «Шиповник», стр. 113–119.

1912

292. М. Гершензон. К юбилею М. В. Ломоносова. «Русская Мысль» N 1, стр. 36–38.

293. М. Гершензон. Образы прошлого. А. С. Пушкин, И. С. Тургенев, П. В. Киреевский, А. И. Герцен, Н. П. Огарёв, Москва. Изд. Окто. 8°. 544 + VII стр. [Содержание: Северная любовь А. С. Пушкина. Пушкин и гр. Е. К. Воронцова. Друг Пушкина Нащокин. Пиковая Дама. П. В. Киреевский. Поэмы И. С. Тургенева. Герцен и Запад. Заметки: Н. И. Тургенев в молодости. П. И. Пестель. М. И. Глинка, А. А. Иванов. Доктор Вернер. Дом Кетчера. Любовь Н. П. Огарёва. Рецензии и материалы: 1. Ю.Б. «Раннее утро» 1911, N 284. 2. Ч. В-ский [В.Е. Чешихин.] «Вестник Европы» 1912, N 1, стр. 379–380. 3. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1912, N 8, стр. 149. [ «Перепечатано из газеты «Раннее утро».] 4. Иосиф Филиппов. «Известия Одесского Библиографического Общества» 1912, т. I, вып 10, стр. 403–406. 5. Юрий С.[оболев.] «Путь» 1912, N 3, стр. 93–94. 6. И. Филиппов. Новые материалы к биографии Н. П. Огарёва. «Известия Одесск. Библиогр. Общества» 1912, т. 1, вып. 10, стр. 406–414. 7. Г Флоровский. Из прошлого русской мысли. Там же 1912, т. 1, вып. 10, стр. 382–403. 8. Ю. Веселовский. «Русск. Вед.» 1912, N 42, 21 февр. 9. «Бюлл. Лит. И Жизни» 1912, N 13, стр. 261. [Перепеч. из «Русск. Вед.»] 10. М. Шагинян. Литературный Дневник «Приазовский Край» 1912, N 56, 29 февр. 11. В. Ермилов. «Утро России» 1912, 16 июня. 12. В. Розанов. «Новое Время» 1912, N 13137, 27 сент. 13. А. Южанин. «Рижская Мысль» 1912, N 1607, 1дек. 14. Его же. «Волгарь» [Н. Новгород] 1912, N 332, 2 дек. 15. Его же. «Донская Жизнь» 1912, N 276, 2 дек. 16. Его же. «Новости Юга» [Керчь] 1912, N 91, 2 дек. 17. Его же. «Асхабад» 1912, N 290, 5 дек. 18. Его же. «Таганрогский Вестник» 1912, N 326, 13 дек. 19. Его же. «Благовещенское Утро» 1912, N 143, 19 дек. 20. «Голос Москвы» 1912, N 64, 17 марта.

294. М. Гершензон. Из жизни и творчества И. С. Тургенева. I. Неизданная драма Тургенева. «Русск. Вед.» N 196, 25 авг. [ «Стено».]

295. М. Гершензон. Из жизни и творчества И. С. Тургенева. II. Неизданный рассказ Тургенева. «Русск. Вед.» N 198, 28 авг. [ «Похождения подпоручика Бубнова»].

296. М. Гершензон. Из жизни и творчества И. С. Тургенева. III. Тургенев– корреспондент. «Русск. Вед.» N 204, 4 сент. [Все три статьи М. Гершензона о Тургеневе из «Русск. Вед.» перепечатаны в «Бюлл. Лит. и Жизни» N 2, стр. 68–77.]

297. М. На разные темы. I. «Русская Молва» N 17, 25 дек. [Об отвлеченном и безответственном идеализме большинства русских интеллигентов.]

298. И. С. Никитин. Полное собрание сочинений в одном томе, под редакцией М. О. Гершензона. С биографией Никитина, 4 его портретами, 3 факсимиле с рукописей, 1 снимком предполагаемого к постановке памятника и 5 Воронежскими видами. М. Изд. А. С. Панафидиной. 8°. XXIV + 453 + IX стр. [Вышло три издания] Рецензии: 1. «Всеобщий Ежемесячник» 1911, кн. XI. 2. А. Путинцев. «Воронежский Телеграф» N 294, 30 дек. 3. «Русский Филологический Вестник» 1912, т. LXVII, N 1–2 стр. 38–39. 4. Ч. В-ский. [Вас. Е. Чешихин.] «Вестник Европы»1911, N 12, стр. 330–332. 5. О. Покотилова. «Русская Школа» N 5–7, стр. 13–14.

299. М. Гершензон. Братья Кривцовы. «Современник» N 7, стр. 3—43; N 8, стр. 21–57; N 9, стр. 17–55; N 10, стр. 79-120; N 11, стр. 127–161 и N 12, стр. 26–48. [См. статью Ч. Ветринского [Вас. Е. Чешихина] «Нижегородский губернатор Н. П. Кривцов (1826-27) – «Нижегородский Листок» 1913, NN 17 и 20.

1913

300. П. Я. Чаадаев. Сочинения и письма. Под редакцией М. Гершензона. Т. I. Изд. «Путь» М. 8°. VII + 440 стр. [Из предисловия: «В настоящее издание вошли все писания Чаадаева, какие до ныне появились в печати и все, какие мне сверх того удалось разыскать. В настоящее издание внесены и собственноручные письменные показания Чаадаева, данные им на допросах 1826 и 1836 гг., и его завещание. Главным обогащением издания является, без сомнения, мистический дневник Чаадаева и отрывки». См. ниже N 334.] Рецензии и материалы: 1. В. Анд[ерсон.] «Русский Библиофил» 1913, N 4, стр. 80–82. 2. И. Филиппов. «Известия Одесск. Библиогр. Общества» 1913, т. II, вып. 6, стр. 279–280. 3. Религиозно-философская база Чаадаева в его «отрывках». «Бюлл. Лит. и Жизни». 1913, N 18, стр. 804–808. 4. А. Кизеветтер. «Русск. Вед.» 1913, N 77, 3 апр. 5. Книжник. «Киевская Мысль» 1918, N 88. 6. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1913, N 17, стр. 423–424. [Перепеч. из «Русск. Вед.» и «Киевск. Мысли».] 7. П. Сакулин. «Голос Минувшего» 1913, N 5, стр. 262. 8. В. Пичета. «Голос Минувшего» 1913, N 4, стр. 261. 9. Д. Ф.[илософов.]. «Речь» 1913, 14 янв. 10. А. С. И[згоев.] «Речь» 1913, N 121, 6 мая. 11. А. Тыркова. «Русская Молва» 1913, N 133, 26 апр. 12. Ф. Степун. «Русская Молва» 1913, N 204, 8 июля. 13. В. Розанов. Чаадаев и кн. Одоевский. «Новое Время» 1913, N 13319, 10 апр. 14. О. «Камско-Волжская Речь» [Казань] 1913, N 180, 17 авг. 15. О. В-н. Сумасшествие П. А. Чаадаева. «Современное Слово» 1913, N 1885, 8 апр. 16. «Вестник Европы»1913, N 4, стр. 396–398. 17. «Русская Старина» 1913, N 6 (обложка). 18. «Русский Архив» 1913, N 3 (обложка). 19. Б. Энгельгардт. «Современный Мир» 1913, N 6, стр. 265–266. 20. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1913, N 21, стр. 547. 21. Д. И. Шаховской. «Голос Минувшего» 1914, N 4, стр. 231.

301. М. Гершензон. Автобиография Франциска Петрарки. «Современник» N 9, стр. 199–206. [См. NN 52 и 353.] Отзывы: Русские Новости по всеобщей истории. [Сентябрь-Декабрь 1913 г.). «Русская мысль» 1914, N 2, стр. 74.

302. М. Гершензон. Стихотворения. «Русская Мысль» N 6, стр. 147–148. [Первое – без названия, второе – «Привычка», третье – «Вольный перевод Рюккерта».]

303. В. Я. Богунарский и М. О. Гершензон. Новые материалы о М. А. Бакунине и А. И. Герцене. «Голос Минувшего» N 1, стр. 182–189.

304. М. О. Гершензон. Н. П. Огарёв. «Голос Минувшего» N 2, стр. 230–234. [Стансы Пушкина – 1826 г.; письмо Н. П. Огарёва к А. И. Герцену – 1855 г. то же 1867 г.; вызов Огарёва в Россию.] Отзыв: В. П. Алексеев. К биографии Н. П. Огарёва «Красный Архив», кн. III, стр. 207.

305. М. О. Гершензон. О способах распространения «Колокола». «Голос Минувшего» N 5, стр. 234–236. [Письмо неизвестного А. И. Герцену].

306. М. О. Гершензон. Письма А. И. Герцена к Н. П. Огарёву. «Голос Минувшего» N 7, стр. 190–198. [Три письма к Н. П. Огарёву, четыре – жене и два Н. М. Сатину].

307. М. О. Гершензон. И. С. Тургенев. Стено. Драматическая поэма. «Голос Минувшего» N 8, стр. 217–267. [Предисловие М. Гершензона. Поэма ранее была напечатана в «Русск. Вед.»] Отзыв: А. Бем. К уяснению понятия историко-литературного влияния. «Пушкин и его современники» 1916, в. XXIII–XXIV, стр. 40–41.

308. Новые сведения о Пушкине. «Голос Минувшего» N 11, стр. 270–273.

309. М. Гершензон. Неизданные материалы о Н. П. Огарёве. «Голос Минувшего» N 11, стр. 205–209. [Письма Н. Огарёва к А. А. Краевскому.]

310. М. Гершензон. Грибоедовская Москва. «Голос Минувшего» N 11, стр. 11–64; N 12, стр. 5-41 [См. ниже N 343.]

311. М. На разные темы. II. «Русская Молва» N 25, 5 янв. [О русской интеллигенции.]

312. Junior. На разные темы. III. «Русская Молва» N 28, 8 янв. [О рассказе М. Горького «Губин».]

313. Junior. На разные темы. IV «Русская Молва» N 35, 15 янв. [ «Англия».]

314. Junior. На разные темы. V «Русская Молва» N 48: 28 янв. [О статьях В. И. Засулич и A. M. Рыкачова.]

315. М. Гершензон. [Рец.:] Полное собрание сочинений и писем И. С. Никитина. (Под ред. А.Г Фомина). Т I. Спб. Кн-ство «Просвещение» 1913, стр. 404. «Русская Молва» N 51, 31 янв.

316. Junior. На разные темы. VI. «Русская Молва» N 53, 3 февр. [Время и пространство.]

317. Junior. На разные темы. VII. «Русская Молва» N 62, 11 февр. [О январских толстых журналах и вежливости.]

318. Junior. На разные темы. VIII. «Русская Молва» N 75, 24февр.[ «О тоске» – так озаглавлено М. О. Гершензоном на принадлежавшем ему N газеты.]

319. Junior. На разные темы. IX. «Русская Молва» N 81, 3 марта. [О системе Тейлора.]

320. Junior. Т. Н. Грановский. Род. 9.III.1813 г. «Русская Молва» N 87, 9 марта.

321. Junior. На разные темы. X. «Русская Молва» N 94, 16 марта. [Рабочий вопрос].

322. Junior. На разные темы. XI. «Русская Молва» N 102, 24 марта. [О назревающей войне.]

323. Junior. На разные темы. XII. «Русская Молва» N 109, 31 марта. [О молодежи.]

324. Junior. На разные темы. XIII. «Русская Молва» N 115, 6 апр. [О 1905–1906 гг.]

325. Junior. На разные темы. XIV. Книга «Русская Молва» N 124, 17 апр. [О книге вообще.]

326. Junior. На разные темы. XV. Право личности. «Русская Молва» N 128, 21 апр.

327. На разные темы. XVI. Художники и критика. «Русская Молва» N 135, 28 апр.

328. Junior. Открытое письмо украинцев. «Русская Молва» N 190, 24 июня.

329. Junior. Власть и страдание. «Русская Молва» N 191, 25 июня.

330. Junior. Драгоценные силы. «Русская Молва» N 231, 5 авг. [О Горьком.]

331. Junior. На разные темы. A. M. Ремизов. «Русская Молва» N 242, 15 авг.

332. М. Гершензон. Из записной книжки Н. П. Огарёва. «Русск. Вед.» N 271, 24 ноября.

333. Michael Herschenson. A Moscow Lady a Hundred Years Ago. «The Russian Review» (London), November, p. 147–161.

1914

334. П. Я. Чаадаев. Сочинения и письма. Под редакцией М. Гершензона. М. Т. II. 8°. Стр. 342. Изд. «Путь». [См. выше N 300.] Рецензии: М. Иванов. Русская литературная мысль в истекшем столетии. «Новое Время» 1914. N 13626, 17 февр. 2. «Русское Богатство» 1914, N 5, стр. 337338. 3. Н. Гинс. «День» 1914, N 158, 13 июня. 4. Н. Кашин. «Голос Минувшего», 1914, N 11, стр. 279–280. 5. Вл. Кн. [В.Н. Ивойлов.] «Исторический Вестник» 1914, N 12, стр. 1013. 6. Tschaadaeffs Werke. «Logos», 1914. В. V, Heft I, S. 123–124.

335. М. Гершензон. Н. А. Огарёва (1829–1913) «Русск. Мысль» N 4, стр. 45–53. Материалы: 1. Из прошлого. «Отклики» 1914, N 15 (Прилож. к N 103 газеты «День»). 2. М. Лемке – в примеч. к «Полному собранию сочинений и писем» А. И. Герцена т. XIX. Пгр. 1922, стр. 66.

336. М. Гершензон. Пушкинский Дом в Петербурге. «Русская Мысль N 5, стр. 36–38.

337. М. Гершензон. 1870 и 1914. «Русская Мысль» N 8–9, стр. 94—115. [5 корреспонденций И. С. Тургенева.] Отзыв: А. Д-ская. 1870. «Ялтинский Вестник» 1914, N 1522, 19 окт.

338. М. О. Гершензон. Вдохновение и безумие. «София» N 6. стр. 79–83. [О Пушкине.]

339. М. Гершензон. Умиление. «София» N 3, стр. 63–72. [Статья эта под заглавием «Пушкин и Лермонтов» помещена в т. VI соч. А. С. Пушкина изд. Брокгауза и Ефрона без ссылки на журнал «София».] Отзыв: Л. Семенов. М. Ю. Лермонтов. Статьи и заметки. I. М. 1915, стр. 72–73.

340. М. Гершензон. [Рецензия: ] Ю. Н. Щербачев. Приятели Пушкина: М. А. Щербинин и П. П. Каверин. Чтение Имп. Общества Древн. Росс. [Sic], 1913, кн. III, стр. 215. «Голос Минувшего» N 1, стр. 317–319.

341. М. Гершензон. Уроки войны. «Русск. Вед.» N 240, 18 окт. Ср.: «Бюлл. Лит. и Жизни» 1914, N 5, стр. 365–366. [Приведена статья М. Гершензона со вступительной заметкой.] Отзыв: А.Е. [Кауфман.] Экзамен человечеству. «Южная Заря» 1914. N 2504, 22 окт.

342. Э. Лависс и А. Рамбо. Эпоха крестовых походов. Перевод М. Гершензона с предисловием А. Н. Савина. Изд. 2. М. и С. Сабашниковых. М. 8°. Ч. I. 445 + XVI стр. Ч. II 457 + XI стр. [Настоящее издание является переизданием 2 тома «Всеобщей истории» Лависса и Рамбо, изданного К. Солдатенковым в 1897 г. в переводе М. О. Гершензона – см. выше N 36.] Отзыв: Русские новости по всеобщей истории. Средневековье. «Русская Мысль» N 2, стр. 32–33.

343. М. О. Гершензон. Грибоедовская Москва. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 8°. 120 стр. [См. NN 310 и 390.] Рецензии и материалы 1. «Русское Богатство» 1914, N 7, стр. 352. 2. А. Тыркова. «Русская Мысль», 1914, N 5, стр. 166–167. 3. Н. Пиксанов. «День» 1914, N 103. 4. Н. Бродский. «Русские Ведомости» 1914, N 59, 12 марта. 5. Н. Л.[ернер] «Речь» 1914, N 53. 6. Книжник «Киевская Мысль» 1914, N 55. 7. «Бюл. Лит. и Жизни» 1914, N 18, стр. 561–563. [Приведены рецензии, указанные под NN 3, 4, 5, 6.] 8. Н. Гровская. «Голос Москвы» 1914, N 62, 15 марта.

344. М. О. Гершензон. Декабрист Кривцов и его братья. М. Изд. М.и С. Сабашниковых. 8°. 300 стр. Рецензии и материалы: 1. А. Кизеветтер. «Русск. Вед.» 1914, N 76, 2 апреля. 2. А. С. Изгоев. «Речь» 1914, N 100, 14 апреля. 3. М-ий. «Утро», 1914, N 2295. 4. «Бюлл. Лит. и Жизни», 1914, N 18, стр. 560–562. [Приведены рецензии, указанные под NN 1, 2, 3]. 5. Книжник. Из прошлого. «Киевская Мысль». 1914, N 100, 22 апреля. 6. О.Л. «Утро России» 1914, N 96, 26 апреля. 7. Н. Рожков. «Современный Мир», 1914, N 6, стр. 197–199. 8. «Русское Богатство» 1914, N 8, стр. 312–313. 9. В. Семевский. «Голос Минувшего», 1914, N 6, стр. 295–298.

1915

345. М. Гершензон. Стихи 90 годов. «Русская Мысль» N 1, стр. 199–200. [Шесть стихотворений, из которых первое перепечатано в журнале «Бюл. Лит. и Жизни» 1915, N 21–22, стр. 1165.] Отзыв: 1. И. Турский. «Южный Край», 1915, N 12561, 22 февраля. 2. С. Н. Подвальный. Одиночество и отчужденность. (Психологический очерк.) «Современная психоневрология» 1927, т. IV, N 4 (24), стр. 355.

346. М. Гершензон. [Рец.:] Письма И. С. Тургенева к гр. Е. Е. Ламберт. С предисл. и примеч. ГП. Георгиевского. М. 1915 г., стр. X + 244. «Русская Мысль» N 4, стр. 1–2 [Перепечатано в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915, N 19, стр. 519.]

347. М. Гершензон. Л. Н. Толстой после Севастополя. «Русская Мысль» N 4, стр. 45–77.

348. М. Гершензон. [Рец.:] Временник Пушкинского Дома. Петроград, 1914 г. «Русская Мысль» N 7, стр. 4–5.

349. М. О. Гершензон. [Рец.:] Тургеневский Сборник. (Тургеневский кружок под руководством Н. К. Пиксанова.) Изд-во «Огни». 215 стр., ц. 1 р. 75 к. «Русская Мысль» N 8, стр. 7–8. [Перепеч. в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915-16, N 11–12, стр. 276.]

350. М. О. Гершензон. Чаадаев и Пушкин. Библиотека великих писателей под ред. С. А. Венгерова. Пушкин, т. VI. Спб. стр. 258–265, [Рецензии см. при след. N].

351. М. О. Гершензон. Пушкин и Лермонтов. Библиотека великих писателей под редакцией С. А. Венгерова. Пушкин. Стр. 514–519. [Ранее напечатано было под заглавием «Умиление».] Рецензии на VI т. соч. Пушкина (на обе статьи): 1. Кн[ижник.] «Киевская Мысль» 1915, N 89. 2. В.Б. «Русск. Вед.» 1915, N 138. 3. Н. Фатов. «Вестник Воспитания». Том. VI. Спб. 1915, N 6. 4. «Русский Архив». 1915, N 6. 5. «Русский Библиофил», 1915, N 6, стр. 91–92. 6. «Русские Записки», 1915, N 8, стр. 340–343. 7. «Утро России» 1915, N 65. 8. «Киевская Мысль» 1915, N 55. 9. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915– 16, N 11, стр. 256–257. [Перечислены указанные рецензии.] 10. Н. Пиксанов. «Голос Минувшего» 1915, N 9, стр. 281.

352. Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и приготовил к печати М. Гершензон. Т. I. Издание М. и С. Сабашниковых. 8°. IV + 389 стр. [Содержание: I. Письмо кн. М. Н. Волконской из Сибири. II. Письмо И. Д. Якушкина к Н. Н. Шереметевой. III. Автобиография B. C. Печерина. IV. Письма Киреевских. V. «Ножка», поэма Н. М. Сатина. VI. Из литературных воспоминаний Н. М. Сатина. VII. Рассказы М. С. Щепкина. VIII. Записки Н. М. Орлова. IX. Записки Е. П. Фроловой. X. Дневник и письма Н. А. Герцен. XI. Вильям Фрей: Дополнение к первому письму Л. Н. Толстому. Третье письмо к Л. Н. Толстому. Письма к русским друзьям. XII. Приложение: Забытые стихотворения Я. П. Полонского. 1. Портрет B. C. Печерина в старости (с фотографии). 2. Портрет Н. М. Сатина (с фотографии). 3. Факсимиле кн. М. Н. Волконской. 4. Факсимиле Н. А. Герцен и А. И. Герцена. Рецензии и материалы: I. А. Кизеветтер. «Русские Вед.», 1915 N 120, 27 мая. 2. Ч. Ветринский. [Вас. Е. Чешихин.] «Вестник Европы» 1915, N 5, стр. 436–440. 3. Н. Пиксанов. «Русская Мысль» 1915, N 5, стр. 1–2. 4. С. Мельгунов. «Голос Минувшего» 1915, N 8, стр. 268–270. 5. Е. Рощин. «Вершины» N 26. 6. А.С. И.[згоев]. «Речь» 1915, N 121. 7. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16, N 1, стр. 1–2. [Приведены отрывки из рецензий, указанных под NN 1–4.] 8. «Исторические Известия» 1916, т. III–IV, стр. 249. 9. В. Розанов. Левитан и Гершензон. «Русский Библиофил» N 1, стр. 78–81. Ср. статью в «Одесских Новостях» 1916, N 10002, 11 марта. 10. М. К. Лемке в примечаниях к соч.А. И. Герцена, т. XXII, 1925, стр. 50.

353. Памятники мировой литературы. Писатели Запада. Италия. Петрарка. Автобиография, исповедь, сонеты. Перевод М. О. Гершензона и Вячеслава Иванова. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 8°. 273 стр. [Ф. Петрарка. Вступительный очерк М. Гершензона. «Письмо к потомкам» и «О презрении к миру». Беседы I–III. Переводы с латинского М. Гершензона. Его же вступительные заметки и примечания. См. выше NN 52 и 301.] Рецензии и материалы: 1. А. Дживелегов. «Русск. Вед.» 1915, N 114, 20 мая. 2. М. «Правительственный Вестник» 1915, N 61, 15 марта. 3. А.Л. «Речь» 1915, N 45, 16 февраля. 4. В. Эрн. «Голос Москвы», 1915, N 29, 5 февраля. 5. В. Фишер. «Голос Минувшего» 1915, N 5, стр. 270–274. 6. А. Левинсон. «Современный Мир» 1915, N 2, стр. 346–347. 7. И.З. «Утро России» 1915, N 17. 8. Г. Гельд. «Гермес» 1915, N 6. 9. «Исторический Вестник», 1915, N 3, стр. 1016. 10. «Бюлл. N 6. Лит. и Жизни» 1915, N 18, стр. 478–479. 11. «Русская Мысль» 1915. 12. А. Гвоздев. «Северные Записки», 1915, N 1, стр. 252–254.

354. М. Гершензон. Дело правды и разума. «Невский Альманах». Пгр., стр. 34–36.

355. М. Гершензон. Моцарт и Сальери. (По поводу постановки в Художественном Театре.) «Русск. Вед.» N 101, 5 мая. [Под заглавием «В защиту Сальери» и с замечаниями ред. перепечатано в «Бюлл. Лит. и Жизни» N 19, стр. 1065–1068.]

356. М. Гершензон. Турнир и война. «Биржевые Ведомости». N 14925, 14 июня.

357. М. Гершензон. Второй год войны. «Бирж. Вед.» N 14931, 28 июня.

358. М. Гершензон. Круговая порука. «Бирж. Вед.» N 14949, 7 июля. [О войне.]

359. М. Гершензон. Жестокость немцев. «Бирж. Вед.» N 14969, 17 июля.

360. М. Гершензон. Новый опыт. «Бирж. Вед.» N 14977, 21 июля.

361. М. Гершензон. Амнистия. «Бирж. Вед.» N 15021, 12 авг.

362. М. Гершензон. [Рец.:] Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к Некрасову. Примеч. составил Н. Ашукин. «Бирж. Вед.» N 15011 [Ср. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915-16. N 14, стр. 320.

363. М. Гершензон. Новые письма Л. Н. Толстого. «Бирж. Вед.» N 15051, 27 авг.

364. М. Гершензон. Два пути. «Бирж. Вед». N 15065, 3 сент. [О народном представительстве.]

365. М. Гершензон. Безумное молчание. «Бирж. Вед.» N 15081, 11 сент.

366. М. Гершензон. О мещанстве духа и русской критике. «Бирж. Вед.» N 15109, 25 сент.

367. М. Гершензон. Затерянные произведения И. С. Тургенева. «Бирж. Вед.» N 15125, 3 окт. [Стихи Тургенева: «Синица», «На заре», «Разгадка».]

368. М. Гершензон. ГС. Батенков. «Бирж. Вед.» N 15245, 2 дек. [Перепечатано (вместе со статьей Д. С. Мережковского о М. Л. Булатове) в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16, N 11, стр. 569–574 («Два декабриста»).]

369. М. Гершензон. Личное и общее дело. «Бирж. Вед.» N 15283, 21 дек. Материалы: 1. Н. Бердяев. «Бирж. Вед.», 1915, N 15322. 2. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16, N 10, стр. 493–506. 3. «Бюлл. Лит. и Жизни»1915—16, N 12, стр. 625–628. [Перепечатана статья Н. Бердяева со вступ. замечаниями редакции.]

370. М. Гершензон. Видение поэта. «Бирж. Вед.» N 15298, 31 дек. [О критике.] Ср. статью «Отчужденность современной художественной литературы от жизни» – «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16. N 7–8, стр. 363.]

371. М. Гершензон. «Жизнь Василия Фивейского» Л. Андреева. «Критическое пособие». Сборник выдающихся статей русской критики за 100 лет. Сост. Л. О. Вейнбергом. Т IV, в. II. М., стр. 334–348. [См. выше N 94.]

372. М. Гершензон. Урок войны. «Отечество». Иллюстрированная Летопись N 1. [Перепечатано в «Бюлл. Лит. и Жизни» N 12, стр. 678–679.]

1916

373. Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и приготовил к печати М. Гершензон. Т. 2. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 8°. 351 стр. [Содержание: С. А. Неелов. Г. С. Батенков. Н. П. Огарёв, «Profession de foi». Н. П. Огарёв. Неизданные стихотворения Т. Г. Шевченко и Кн. В. Н. Репнина. Л. Н. Толстой: Письма к С. А. Рачинскому; Дневник А. Б. Гольденвейзера. Портреты: С. А. Неелова. Г.С. Батенкова, кн. В. Н. Репниной. Факсимиле автографов Т. Г. Шевченко и Л. Н. Толстого. – Сборник был арестован царским правительством за дневник А. Б. Гольденвейзера.] Рецензии и материалы: 1. «Русск. Вед.» 1916, N 45, 25 февраля. 2. «Русский Библиофил» 1916, кн. III, стр. 91. 3. «Исторические Известия», 1916, т. 1, стр. 130. 4. «Русские Записки» 1916, N 10, стр. 323–326. 5. П. Богацький. «Книгар» 1917, ч. 2, стор. 57–60. 6. Н. Гудзий. «Родная Земля» [Киев] 1918, N 1, стр. 18–21. 7. Б. Модзалевский. Декабрист Батенков. «Русский Исторический Журнал» 1918, кн. V, стр. 101–153.

374. Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и приготовил к печати М. Гершензон. Т. З. М. Издание М. и С. Сабашниковых. 8°. VI + 350 стр. [Писания И. С. Тургенева не включенные в собрания его сочинений.] Рецензии и материалы, 1. С.Ш.[трайх.] «Южная Мысль» 1915, N 1415. 2. М. Клевенский. «Голос Минувшего» 1916, N 4, стр. 256–258. 3. Н. Ликсанов. Безвестные страницы Тургенева. «Русская Мысль» 1916, N 1, стр. 1–6. 4. «Русские Записки» 1916, N 3, стр. 313–315. 5. Вл. Княжнин [В.Н. Ивойлов.] «Исторический Вестник» 1916, N 5, стр. 535–537. 6. «Известия Одесск. Библиогр. Общества» 1916, т. V, в. 1–2, стр. 71. 7. Н. Бродский. «Русск. Вед.» 1916, N 2, 3 января. 8. А. Ачкасов. «Киевская Мысль» 1916, N 53. 9. Ч.В-ский [Вас. Е. Чешихин.] «Вестник Европы» 1916. N 1, стр. 448. 10. В. Переверзев. «Современный Мир» 1916, N 2, стр. 162. 11. Ю. Никольский. «День» 1916, N 86. 12. Б. Скворцов. «Русский Филологический Вестник» 1916, т. LXXV, стр. 315–318. 13. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16, N 15–16, стр. 336–337. [Перепечатаны рец., указ. под NN 1 и 7—11]. 14. «Исторические Известия» 1916, т. 1, стр. 129. 15. В. Л. Львов-Рогачевский. И. С. Тургенев. Гиз. 1926, стр. 218. 16. М. Азадовский. Затерянные фельетоны Тургенева. Иркутск 1927, 28 стр.

375. М. Гершензон. Видение поэта. «Мысль и Слово». Философский ежегодник, издаваемый под редакцией Г. Шпета. М. 1916, стр. 92–94. [О художественной критике].

376. М. Гершензон. Ярмо и гений. «Еврейская жизнь» N 14–15. [Статья посвящена 25-летию литературной деятельности Х. Н. Бялика.]

377. М. Гершензон. Народ, испытуемый огнем. «Еврейская Неделя» N 1, 3 января. [См. следующий N.]

378. М. Гершензон. Народ, испытуемый огнем. «При свете войны». М. Изд. «Мерхавия», стр. 10–13. [Брошюра составлена из статей Е. В. Членова, М. О. Гершензона, С. К. Генштейна, Л. Б. Яффе, Х. И. Гринберга. См. пред. N.]

379. М. Гершензон. Пушкин. «Труд вновь даст тебе жизнь и счастье». Газета Общества «Трудовая помощь инвалидам войны» под непосредственным наблюдением гр. Алексея Толстого. [Май 1916 г. Заметка в 36 строк.]

380. Из старых бумаг. (С подлинников). Сообщил М. Гершензон. «Русский Библиофил», кн. IV, стр. 33–38. [Рукопись Д. В. Давыдова; стихи Б. М. Федорова; письмо А. И. Тургенева В. А. Жуковскому 28.III.1837; письмо Н. Ф. Щербины В. Н. Репниной 7.XI.1850 и письмо А. Я. Булгакова к В. А. Жуковскому 11.XII.1851.]

381. М.Г. Письмо Н. Н. Раевского старшего. «Русская Старина». N 11, стр. 292.

382. М. Гершензон. Сказка и быль. «Бирж. Вед.», N 15312, 24 янв. [О войне.]

383. М. Гершензон. Иулиан Астромов. «Бирж. Вед.», N 15368, 6 февраля. [Русский иезуит, сконч. в 1912 г.]

384. М. Гершензон. Закон Фехнера. «Бирж. Вед.», N 15428, 8 марта. [О войне.]

385. М. Гершензон. Школа самосознания. «Бирж. Вед.», N 15464, 26 марта.

386. М. Гершензон. Религия прогресса. «Бирж. Вед.», N 15543, 7 мая. [См. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915—16, N 19–20, стр. 854–857.]

387. М. Гершензон. О достижениях и заслугах новейшей русской литературы. «Бирж. Вед.» N 15585. 28 мая [Перепечатано в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915-17, N 21–22, стр. 961–965.]

388. М. Гершензон. Закон и нормы. «Бирж. Вед.» N 15645. 28 июня. [Перепечатано в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1915-17, N 23–24, стр. 986–990 под названием «Наука и вера, закон и норма».]

389. Учебный план Кондорсе. (Доклад М. О. Гершензона в заседании Педагогического Общества 13 октября). «Русск. Вед.» N 285, 15 октября.

390. М. Гершензон. Грибоедовская Москва. М. Изд. 2-е дополненное. 8°. 152 стр. [см. выше N 343.] Рецензии: 1. В. А. Истомин. «Русский Филологический Вестник» 1916, т. LXXVI, вып. I. стр. 97–98. 2. Н. К. Пиксанов. Грибоедов и старое барство. М. 1926. 3. Н. Измайлов. «Роман на кавказских водах». «Пушкин и его современники», вып. XXXVII. Л. 1928, стр. 90–91.

391. М. Гершензон. О сознательном и бессознательном патриотизме. «Бирж. Вед.» N 15927. [Перепечатана в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1916—17, N7-8, стр. 401–404.]

392. М. Гершензон. [Рец.:] Д.Г Левицкий. 1735–1822. М. 1916 г. Издательство К. Ф. Некрасова. 75 стр. «Бирж. Вед.» N 15803.

1917

393. Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и приготовил к печати М. Гершензон. Т 4. М. Издание М. и С. Сабашниковых. 8°. 298 стр. [ «Архив Н. П. Огарева».] Рецензии и материалы: 1. В. Гиппиус. «Родная земля» [Киев.] 1918, кн. 1. стр. 21–22. 2. А. Е. Редько. «Творчество». [Харьков.] 1919, т. II, стр. 29–30. 3. М. Лемке. «Полное собрание сочинений и писем А. И. Герцена, т. IX. Пб. 1919, стр. 333. 4. М. Лемке. «Книга и Революция» 1920, кн. II, стр. 60.

394. М. Гершензон. О ценностях. I. О ценностях. II. О ценностях высшего порядка. III. Революция. «Ветвь». М. Изд. «Северные Дни», стр. 287–290.

395. М. Гершензон. [Заметка без заглавия.] «Слову – свобода». Изд. Клуба Московских Писателей. М. 10 декабря. [Однодневная газета.]

396. М. Гершензон. «Моцарт и Сальери». А. С. Пушкин. Моцарт и Сальери. Рисунки М. Врубеля. Изд. Общины св. Евгении. Пгр., стр. 3–9. Рецензии: 1. Н. О. Лернер. Среди книг и журналов. «Столица и усадьба» N 77–78, стр. 2 обл. 2. «Книга и Революция» 1920, кн. II, стр. 48.

397. М. Гершензон. Мудрость Пушкина. «Мысль и Слово». Философский ежегодник, издаваемый под редакцией Г Шпета. М., стр. 1-37. [Перепечатано с сокращениями в «Бюлл. Лит. и Жизни» 1918, N 1, стр. 16–25.]

1918

398. М. Гершензон. Тройственный образ совершенства. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 8°. 100 стр. [Философское произведение, над которым М. О. Гершензон работал около 10 лет, несколько раз меняя редакцию. Во время пожара в типографии Сабашниковых рукопись пострадала, но позже была восстановлена.] Рецензии: Боричевский. «Утро России» 1918, N 49, 30 марта. 2. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1918, N 7–8, стр. 62 [Приведены отрывки из работы М. Гершензона.] 3. Разрушающая и созидающая работа личности. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1918, N 10, стр. 3-12. [Отрывки из работы М. Гершензона.] 4. Н. Лосский. «Книга и Революция» 1920, кн. II, стр. 61–62. 5. Тугарин. «Книга и Революция» 1920, кн. II, стр. 61. 6. К. Павлов. «Вестник Литературы» 1922, N 1 (37), стр. 10.

399. М. Гершензон. [Предисловие к сборнику.] «Еврейская Антология». Сборник молодой еврейской поэзии под редакцией В. Ф. Ходасевича и Л. Б. Яффе. Предисловие М. О. Гершензона. Москва. Издательство «Сафрут». S. а., стр. V–VIII.

400. М. Гершензон. Дух и душа. «Слово о культуре». Сборник критических и философских статей. М., стр. 3—20.

401. М. Гершензон. [ «Граф Нулин».] А. С. Пушкин. Граф Нулин. Снимок с издания 1827 г. редактированного самим А. С. Пушкиным. С приложением статьи М. О. Гершензона. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. Стр. 1–3.

402. М. Гершензон и П. Сакулин. Монополизация классиков. «Свобода России» N 30, 21 мая. [Заявление Комиссару Лит. Изд. отдела НКПроса.]

403. М. Гершензон. О новом правописании. «Возрождение» N 7. 9 июня.

404. М. Гершензон. И. С. Тургенев. «Песнь торжествующей любви». «Возрождение» N 12, 16 июня; N 15, 20 июня. [Доклад на тему «Песнь торжествующей любви» и роман Бульвера «Странная история» был прочитан М.О. в 1918 г. в Обществе истории литературы в Москве. См. «Свиток» N 1. М. 1922. Стр. 171.]

1919

405. М. Гершензон. Мечта и мысль И. С. Тургенева. М. Т-во «Книг-ство Писателей в Москве». 8°. 169 стр. [ «Эта книга печаталась долго и трудно, была передана из одной типографии в другую – оттого в ней два шрифта и стр. 22 по оплошности метранпажа осталась пустой». Книга появилась на книжном рынке лишь в 1922 году.] Рецензии и материалы: 1. Е. Алапин. «Книга и Революция» 1922, кн. 6(18), стр. 29–32. 2. Ив. Кубиков. [И.Н. Дементьев]. «Печать и Революция» 1921, кн. III, стр. 263–265. 3. М. А. Рыбникова. Современная и классическая литература в школе. М.-Л. 1927, стр. 89.

406. Историческая секция. План М. О. Гершензона. «Временник театрального отдела Нар. Ком. по Просвещению» Вып. II. Пгр. М., стр. 25. [Об издании монографических работ по истории русского театра в XIX в.]

407. М. Гершензон. «Станционный смотритель». «Творчество». [Харьков] кн. 4, стр. 20–21.

408. М. Гершензон. Мудрость Пушкина. Т-во «Книгоиздательство Писателей в Москве». 8°. 229 стр. [Содержание: Скрижаль Пушкина. Мудрость Пушкина. Памятник. Умиление. Терновый венец. Пушкин и мы. Пиковая дама. Моцарт и Сальери. Станционный смотритель. Метель. Домик в Коломне. Приложение: Северная любовь Пушкина. Пушкин и гр. Е. К. Воронцова. Друг Пушкина Нащокин. – «Скрижаль Пушкина» (стр. 5–6) М. О. Гершензоном была по отпечатании книги вырезана, так как оказалась отрывком из «Наль и Дамаянти» Жуковского[225]. В продажу поступило некоторое количество экземпляров с оставшейся страницей, благодаря недобросовестности типографии.] Рецензии и материалы: 1.Д. Лутохин. «Вестник Ли тературы» 1920, N 10, 22, стр. 4–5. 2. П.Е Щеголев. «Книга и Революция» 1920, кн. 2, стр. 57–60. [Приводится текст «Скрижали Пушкина», изъятой из книги.] 3. Н. Лернер. Еще о «Скрижали Пушкина». «Книга и Революция» 1921, кн. 1 (13), стр. 81. 4. Ю.К. «Вестник Литературы» 1920, N 4–5 (16–17). 5. В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник. «Летопись Дома Литераторов» 1921, N 10, стр. 29–45. 6. И. Груздев. «Дом Искусств» 1921, N 2, стр. 105–107. 7. А. Майер. «Летопись Дома Литераторов» 1922, N 8–9. 8. К. Павлов. «Вестник Литературы» 1922, N 1 (37), стр. 10. 9. М. Л. Гофман. Благословение бытия Пушкина. «Парфенон». Сб. I. 1922, стр. 15–21. 10. И. Д. Ермаков. Этюды по психологии творчества А. С. Пушкина. (Опыт органического понимания «Домика в Коломне», «Пророка» и маленьких трагедий.) М. 1923, стр. 191. Ср. рец. М. Григорьева. – «Родной язык в школе», кн. 6. М. 1924. стр. 233. 11. С. Семенников. Радищев. ГИЗ. 1923, стр. 311–312. [Об истолковании «Памятника».] 12. П. Н. Сакулин. Памятник Нерукотворный. «Пушкин». Сб. I. Ред. Н. К. Пиксанова. М. 1924, стр. 97—114. 13. В. Ходасевич. Поэтическое хозяйство Пушкина. Изд. «Мысль». М. 1924, стр. 102, 106 и др. 14. И. Сергиевский. Пушкин в изучении марксистов. «Печать и Революция» 1925, кн. IV, стр. 12. 15. Б. Томашевский. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения. Лгр. 1925, стр. 72, 92, 93. 16. М. Григорьев. Проблема формы художественного произведения в биологическом освещении. «Родной язык в школе» 1925, кн. 7, стр. 16–19. [О «Памятнике».] 17. Н. Измайлов. Из Puschkinian’bi за 1923–1925 годы. «Атеней». Лгр. 1926. Сб. III, стр. 149. [О «Памятнике».] 18. Н. П. Кашин. По поводу «Пиковой Дамы» «Пушкин и его современники», вып. XXXI–XXXII. Лгр. 1927, стр. 25–34. 19. Г. Н. Фрид. История романса Пушкина о бедном рыцаре. «Творческая история». Исследования по русской литературе под ред. Н. К. Пиксанова. М. 1927, стр. 108. 20. С. Леушева. Проза Пушкина и социальная среда. «Родной язык в школе» 1927. Сб. 5, стр. 69 и 73. 21. В. Рожицын. Атеизм А. С. Пушкина. М. [1928] стр. 75–76. – На тему «Мудрость Пушкина» М. О. Гершензон прочел доклады в 1917 г. в Петербурге, Москве и Киеве. Доклады вызвали ряд статей в периодической печати. Назовем следующие: 1) Л. Гроссман. Пушкин в новом освещении. «Одесский Листок» 1917, N 35, 6 февраля. 2) Гершензон о Пушкине. «Русск. Вед.» 1917. N 13, 17 января; 3) О. Попова. «Мудрость Пушкина». «Новое Время» 1917. N 14692, 29 января и др.]

409. Пушкинская библиотека. Князь Иван Михайлович Долгорукий. Изборник 1764–1823. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 223 стр. [Редакция М. О. Гершензона.]

410. Русские Пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и приготовил к печати М. Гершензон. Т 6. М. Издание М. и С. Сабашниковых. 8°. 250 стр. [А.С. Пушкин. Лицейская тетрадь. А. Н. Скрябин – 5 том издан не был.] Рецензии и материалы: 1. В. Беляев. «Книга и Революция» 1922, N 4(16), стр. 54–55. 2. В. Н[е-мирови.]ч-Д[анчен]ко.«Вестник Литературы» 1921, N 6–7 (30–31), стр. 13. 3. Игорь Глебов [Б.В. Асафьев.] Таинство плененной мечты. «Дом Искусств» 1921, N 2. 4. М. Гофман. «Дела и Дни» 1922, кн. III, стр. 181–189. 5. М. Гофман. Пушкин. Первая глава науки о Пушкине. Пб. 1922, стр. 139–149. Изд. 2, стр. те же. 6. Н. В. Измайлов. Сборник Пушкинского Дома на 1923 г. Пгр. 1922, стр. 42, 43 и 52. 7. К. Павлов. «Вестник Литературы» 1922, N 1 (37), стр. 11. 8. «Бюлл. Лит. и Жизни» 1924, кн. II, стр. 51–52. 9. Г. Винокур. Критика поэтического текста. М. 1927, стр. 88–92. 10. К. Кузнецов. «Бюллетени ГАХН» 1927, N 6–7, стр. 5.

1920

411. М. Гершензон. Видение поэта. М. (1919). 8°. 80 стр. [Примечание на 1 странице: «Я собрал из своих писаний, как изданных, так и не бывших еще в печати, все, что относится к этому предмету, чтобы наконец представить мою мысль в связном и последовательном изложении». Книга состоит из двух частей: первая (стр. 1—50) заключает в себе статьи: I. Видение поэта. II. Поэзия как познание. III. Поэзия в школе. (План реформы.) Вторая часть (стр. 59–80): Приложение. Г Лансон. Метод в истории литературы. См. выше N 285.] Рецензии и материалы: 1. «Книга и Революция» 1920, кн. 12, стр. 55. 2. И. Груздев. О книгах Гершензона. «Дом Искусств» 1921, кн. II, стр. 105–107. 3. В. Брюсов. «Печать и Революция» 1921, кн. II, стр. 201–202. 4. Павлов. Своей дорогою. «Вестник Литературы» 1922, N 1 (37), стр. 10. 5. П. Н. Сакулин. Социологический метод в литературоведении. М. 1925 г., стр. 232 и 234.

1921

412. Вячеслав Иванов и М. О. Гершензон. Переписка из двух углов. Изд. «Алконост». Петербург. 16°. 62 стр. [Примечание изд.: Письма эти, числом двенадцать, писаны летом 1920 г., когда оба друга жили вдвоем в одной комнате, в здравнице «для работников науки и литературы в Москве». См. ниже N 414.] Рецензии и материалы: 1. П. С. Коган. «Печать и Революция» 1921, кн. III, стр. 223–225. 2. М. Кузмин. Мечтатели. «Жизнь Искусства» 1921, N 764, 1 июля, стр. 5–6. 3. А. Гизетти. «Вестник Литературы» 1921, N 10 (34), стр. 9. 4. Н. Мещеряков. О новых настроениях русской интеллигенции. «Печать и Революция» 1921, кн. Ill, стр. 33–43. 5. Ц. «Начало». Альманах. Иваново-Вознесенск. 1922, N 23, стр. 165. 6. А. Воронский. На стыке. Сборник статей. ГИЗ. 1923, стр. 177–195.

413. В. Гаршин. Рассказы. Под ред. М. О. Гершензона. Изд. Т-ва «Книг-ство писателей в Москве». М., 189 стр.

1922

414. В. Иванов и М. Гершензон. Переписка из двух углов. 2 изд. Москва-Берлин. Изд. «Огоньки». 16°. 71 стр. [Перепечатано без изменений с 1-го изд. – см. выше N 412] Отзыв: И. Левитан. «Новая русская книга» 1921, N5.

415. М. Гершензон. Человек, пожелавший счастья. Сборник «Северные Дни» Пб. М., стр. 95—105. Рецензии и материалы: I. А. Г[орнфельд.] «Летопись Дома Литераторов» 1922, N 8–9, 25 февраля. 2. «Творчество» 1922, N 1–4, стр. 77–78 и 79. 3. Б. Вышеславцев. «Феникс». Сборник. Кн. I. М. 1922, стр. 183. 4. В. Полянский. Принципы пролетарской критики. «Современник» 1922, кн. I, стр. 274–282. 5. В. Полянский. Гершензон и Замятин. «Современник» 1922, кн. I, стр. 148–154. 6. В. Полянский. На литературном фронте. Сборник статей. «Новая Москва» 1924, стр. 208.

416. М. Гершензон. Ключ веры. Изд. «Эпоха» Пгр. 8°. 126 стр. Отзыв: П. Преображенский. «Печать и Революция» 1922, кн. VII, стр. 254–255.

417. М. О. Гершензон. Солнце над мглой. «Записки мечтателей» N 5, стр. 90—108. [Афоризмы.]; Демоны глухонемые. – Там же, стр. 127–135. Рецензии: 1. Г. Альмединген. «Книга и Революция» 1922, N 8 (20), стр. 22–24. А. Рашковская. «Летопись Дома Литераторов» 1922, N 8–9, 25 февраля.3. И. Дегтяревский. «Жизнь» 1922, кн. II, стр. 163–172. [Доклад на тему: «Солнце над мглой» был прочитан М. О. Гершензоном на вечере Московского Отдела Всероссийского Союза Писателей – см. «Летопись Дома Литераторов» 1921, N 4, 20 дек.]

418. М. Гершензон. Гольфстрем. М. Изд. «Шиповник». 8°. 154 стр. [Содержание: ч. I. Гераклит. Пушкин, ч. II. Течение Гольфстрема. ч. III. Истоки Гольфстрема. Эпилог. Рецензии и материалы: 1. П. Преображенский. «Печать и Революция» 1922, кн. VIII, стр. 176–177. 2. Б. Скворцов. «Казанский Библиофил» 1923, кн. IV, стр. 147. 3. И. Груздев. Блуждающие точки. «Город». Сборник. Пб. 1923. 4. В. Рожицын. Атеизм Пушкина. М. стр. 5–6.

419. М. О. Гершензон. Судьбы еврейского народа. Изд. «Эпоха». Петербург-Берлин. 1922. 8°. 58 стр. + 1 стр. Отзыв: И. Гроссман-Рощин. «Красная Новь» 1923, кн. 5(15), стр. 400–404.

420. Гр. Н. Н. Толстой. Охота на Кавказе. С предисловием М. О. Гершензона. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 16°. 114 стр. Отзыв: Д. Благой. «Печать и Революция» 1923, кн. II, стр. 220.

421. М. Гершензон. Дух человеческий. «Однодневная газета Комитета Академических Театров Помощи Голодающим». М. 28–29 мая 1922 г.

422. М. Гершензон. Грибоедовская Москва. Изд. 2. Москва-Берлин. Книгоиздательство «Геликон». 8°. 149 стр. [Фактически является 3 изданием, так как второе издано было в 1916 г. в Москве]. Ср. изд. 1928 г. М., изд. 3, 173 стр. – фактически 4 изд.

423. М. Гершензон. Прошлое и будущее русского поэтического творчества. [Доклад, прочитанный в Государственной Академии Художественных Наук – см. «Жизнь» 1922, N 2, стр. 135.]

1923

424. М. О. Гершензон. Тень Пушкина. «Искусство», кн. I, стр. 114–142. [Ср. Б. Томашевский. Пушкин и итальянская опера. «Пушкин и его современники» вып. XXXI–XXXII, стр. 59.]

425. М. Гершензон. Пальмира. «Современные Записки» (Париж), кн. IX., стр. 125–132.

426. М. Гершензон. Человек, одержимый богом. «Современные Записки» (Париж) кн. IX, стр. 133–137. [На стр. 125 выноска: «Предлагаемые два очерка М. Гершензона «Пальмира» и «Человек, одержимый богом» войдут в состав сборника «Пальмира», подготовляемого к печати издательством «Эпоха»[226].]

427. М. О. Гершензон. Чтение Пушкина. «Вопросы теории и психологии творчества», кн. VIII. Харьков, стр. 65–68.

428. М. О. Гершензон. Явь и Сон. «Вопросы теории и психологии творчества», кн. VIII, стр. 69–76. Рецензии и материалы: 1. А. Горнфельд.«Жизнь Искусства» 1923, N 42, стр. 24. 2. Г. Н. Фрид в сб.: «Творческая история. Исследования по русской литературе». Редакция Н. К. Пиксанова. М. 1927, стр. 109.

429. Новые Пропилеи. Под редакцией М. О. Гершензона. Т I. Госуд. Изд. М. Лгр. 8°. 101 + 1 стр. [Содержание: В. А. Жуковский. Начало поэмы. Стихи. Н. В. Гоголь. Отрывок. А. И. Тургенев. Письма к Я. Н. Толстому и ответ Я. Н. Толстого. В. А. Жуковский. Письмо к Н. И. Тургеневу. В. П. Горчаков. «Размышление над головкой» Вольтера». Стихи. И. И. Панаев. Письма к Н. П. Огарёву. Альбом М. Л. Огаревой. Неизвестный. Сатира на И. И. Панаева. Стихи Е. В. Салиас. Письма к Н. М. Сатину. Ю. Шумахер. Письмо к Н. М. Сатину. Н. Ф. Павлов. «А. С. Хомякову». Стихи. Я. П. Полонский. Письма к Н. М. Орлову. А. И. Герцен. Хронология его жизни. Письмо француза эмигранта к А. И. Герцену. С. А. Рачинский. Два стихотворения. Э. А. Дмитриев-Мамонов. Отрывок из «Мертвых Душ». Л. Н. Толстой. Страница из «Воскресения», Страница из «Хаджи Мурата». Письмо к Н. А. Огаревой, письмо к С.В.А. М. М. Орлов. Воспоминания о Л. Н. Толстом. М. Г[ершензон.] Воспоминание о Л. Н. Толстом. Рецензии: 1. Н. Бродский. «Печать и Революция» 1924, кн. I, стр. 264. 2. Скромный Читатель. [Н.О. Лернер.] «Жизнь Искусства» 1923, N 38, стр. 25.

430. М. Гершензон. История молодой России. М. Госуд. изд. 8°. 318 стр. [Изд. 2-ое. Автором неподписанного предисловия (стр. 3–4) является П. С. Коган.]

431. М. Гершензон. Исторические Записки. Изд. 2-ое. Берлин. Изд. «Геликон» 8°. 225 стр. [Во второе издание вошел очерк о П. Киреевском, не напечатанный в первом. Последняя часть первого издания «Смута» и «Интеллигенция» во 2-ое издание не вошла.]

432. М. Гершензон. Декабрист Кривцов и его братья. Изд. 2-ое. Изд. «Геликон» Москва-Берлин. 8°. 357 стр. [Перепечатано без изменения с 1-го изд.]

1924

433. М. О. Гершензон. Пушкин и Батюшков. «Атеней». Кн. I–II. Пгр., стр. 25–36. Рецензии: 1. Н. Бельчиков. «Печать и Революция» 1925, кн. II, стр. 263. 2. Н. Измайлов. «Атеней» 1926, кн. III, стр. 142.

434. М. Гершензон. Сны Пушкина. Пушкин. Ред. Н. К. Пиксанова. Сб. I. Госуд. Изд. М., стр. 77–79. [На экземпляре, хранящемся в архиве М. О. Гершензона, имеется ряд интересных пометок и замечаний, сделанных рукой М. О. Гершензона на полях помещенной в сборнике статьи П. Н. Сакулина о Памятнике Пушкина.] Отзыв: Г. Винокур. «Печать и Революция» 1925, кн. V–VI, стр. 499–502.

435. М. О. Гершензон. Ответ на анкету «Пушкин и Современность». «Всемирная Иллюстрация» N 3–4, стр. 36–37. [Приведены портрет М.О. и автограф.]

436. Друзья Пушкина. Под общей редакцией М. О. Гершензона. Б. Л. Модзалевский. Анна Петровна Керн. Издание М. и С. Сабашниковых. 16°. 141 стр. Отзыв: Г. Винокур. «Печать и Революция» 1925, кн. III, стр. 271.

1925

437. М. О. Гершензон. Плагиаты Пушкина. (Посмертное) «Искусство» кн. II, стр. 257–264.

438. М. О. Gershenson. The key to Faith. Authorised translation from the Russian by Herman Frank. New York. p. 156. [См. выше N 156.]

439. Неизданная статья М. О. Гершензона о Л. Толстом. (Из материалов рукописного отделения Ленинградского Толстовского музея.] «Эхо» N 22, стр. 14. [Со вступительной заметкой И. С. Зильберштейна.]

1926

440. М. Gerschenson und W. Iwanow. BriefWechel zwishen zwei Zimmerwinkeln. «Die Kreatur» (Berlin). В. II. S. 159–199. [Перевод Бубнова. См. выше N 414.]

441. М. О. Гершензон. Статьи о Пушкине со вступительной статьей Леонида Гроссмана «Гершензон-писатель». (Речь в Государственной Академии Художественных Наук на вечере в память М. О. Гершензона 6-го марта 1925 г.). М. Госуд. Академия Художествен. Наук. 8°. 122 стр. [Содержание: Л. Гроссман. Гершензон-писатель. Чтение Пушкина. Пушкин и Батюшков. Чаадаев и Пушкин. Граф Нулин. Путешествие в Арзрум. Явь и Сон. Тень Пушкина. Сны Пушкина. Статья для однодневной газеты «Пушкин». Ответ на анкету «Пушкин и Современность». Плагиаты Пушкина. Примечания. Статья «Гершензон-писатель» перепечатана в книге Гроссмана «Борьба за стиль». Опыты по критике и поэтике». М. 1927, стр. 298–312.] Рецензии: 1. И. Розанов.«Красная Новь» 1927, кн. 6, стр. 266–268. 2. И. Сергиевский. «Печать и Революция» 1926, кн. VI, стр. 196–197.

1927

442. М. О. Гершензон. Письма к брату. Избранные места. Вступительная статья и примечания М. Цявловского. М. Изд. М. и С. Сабашниковых. 8°. VII + 230 + 1 нен. стр. [Содержание: М Цявловский. Предисловие. М. Гершензон. Письма к брату. [М.А. Цявловский.] Алфавитный указатель имен.] Рецензии: 1. Б. Вальве. «Красная Газета» [веч. вып.] 1927, N 345 (1663) 23 дек. 2. Д. Тальников. Гершензоновская Москва. «Красная Новь» 1928, N 4, стр. 218–240. [Выдержки см. «Прожектор». 1928, N 14, стр. 24–26. Отзыв о статьях Тальникова М. Казанский «Красная Газета» (веч. вып.) 1928, N 135 (1806). 18 мая. З. П. Ямпольский. «Звезда» 1928, N 1, стр. 149–150.

II

Библиография литературы о М. О. Гершензоне

1900

1. С. А. Венгеров. Источники словаря русских писателей. СПБ. т. I, стр. 814.

1911

2. А. Горнфельд. Гершензон Михаил Осипович. Еврейская Энциклопедия. СПБ. т. VI, стр. 423.

3. Словарь членов Общества Любителей Росс. Словесности. М. стр. 75–76.

1912

4. Н. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. Записки бывшего секретаря Л. Н. Толстого. М. [На стр. 236 о встрече и беседе Л. Н. Толстого с М. О. Гершензоном на тему «бог есть любовь». Ср. изд. 1928 г.]

1913

5. «Русские Ведомости» 1863–1913. Сборник статей. М. стр. 50.

6. А. Горнфельд. Гершензон, Михаил Осипович. «Новый Энциклопедический Словарь», стр. 344–345.

7. Еще «аристократический жиденок». «Земщина» N 1209, 9 янв. [Пасквиль ультрареакционной газеты на Гершензона.]

8. И. Филиппов. Неумирающие темы. Литературные очерки. Посвящается Михаилу Осиповичу Гершензону. Одесса. Изд. Г. Навроцкого.

1916

9. Д. Философов. Мимоходом. «Речь» N 50. [О Гершензоне.]

10. В. Розанов. Левитан и Гершензон. [См. отд. I, N 352.]

1917

11. М. С. Горный. Высота «917» (Давайте портить Гершензону все удовольствие или «Вехи» N 2) «Журнал Журналов» N 18–19, стр. 8–9.

12. Л. Чижиков. Иосиф Иосифович Филиппов. «Известия Одесского Библиографического Общества» т. V, в. 5–6, стр. 1–5. [Эпиграф из письма М. О. Гершензона и указания на статьи Ф. о работах М. О. Гершензона.]

1922

13. Я. Рыбников. Изучение биографии. (Темы сочинения, указатель литературы.) М. 14 стр. [На стр. 11 тема: «Гершензон и его биографические работы».]

14. В. Львов-Роганевский. Русско-еврейская литература. М. ГИЗ. 162 стр. [На последней странице о М. О. Гершензоне.]

15. А. А. Сидоров. Литературная Москва в портретах. «Экран» N 31, стр. 9. [О работе художника Н. Н. Вышеславцева над портретом М.О.]

1923

16. М. С. Григорьев. Гроза быта (К 100-летию со дня рождения А. Н. Островского. [С любовью – М. О. Гершензону.] «Родной язык в школе» кн. 4, стр. 10–14.

17. И. Д. Ермаков. Этюды по психологии творчества А. С. Пушкина. Гос. Изд. М.-Л. 192 стр. [Стр. 19–20 и др. содержат ссылки на метод Гершензона в его толковании Пушкина. Ср. С. Дмитриев. О применении психоанализа в поэтике – «Родной язык в школе». 1925, N 8, стр. 31–39.]

1924

18. И. В. Владиславлев. Русские писатели. Опыт библиограф. пособия по русской литературе XIX–XX ст. 4 изд. Гос. Изд. М.-Л. [Гершензон – стр. 244.]

19. Н. К. Пиксанов. Два века русской литературы. Изд. 2-ое. М. 279 стр. [В главе: «Литературная историография и методология» на стр. 252 тема: «М. О. Гершензон. Его литературно-исторические воззрения и метод.»]

1925

20. Л. Гроссман. М. О. Гершензон. «Искусство Трудящимся» N 14, стр. 12.

21. М. Григорьев. К вопросу об объективном истолковании художественного произведения. «Проблемы Поэтики» под ред. В. Я. Брюсова. М., стр. 161–170. [Статья посвящена критическому методу М.О. и органической связи между миросозерцанием критика и объектом самой критики.]

22. Андрей Белый. М. О. Гершензон. «Россия» N 5 (14), стр. 243–258.

23. Вл. Лидин. Михаил Осипович Гершензон. «Россия» N 5 (14), стр. 259–262. [Статья вошла в сборник В. Лидина: «Пути и версты» 1927, стр. 183–187.]

24. М. О. Гершензон. (Некролог.) «Печать и Революция» кн. 2, стр. 303.

25. В. Вересаев. Об автобиографичности Пушкина. «Печать и Революция» N 5–6, стр. 29–57. [О докладе М.О., прочит. 13-го февраля 1925 г. в Академии Художественных Наук, Вересаев говорит: «Не будет обидой, если эту статью, направленную против некоторых взглядов Гершензона, я посвящу его памяти».]

26. Б. С. Вальбе. Миросозерцание М. О. Гершензона. [Неизданный доклад, читанный в Одессе в Доме Ученых в марте 1925 года.]

27. М. О. Гершензон. [Некролог и снимок: М.О. в гробу.] «Красная Нива» N 10, стр. 233.

1926

28. «Бюллетени ГАХН». N 4–5, стр. 38. [О заседании 22-го февр.1926 г. в связи с первой годовщиной смерти М. О. Речи: М. С. Григорьева – «Философия Гершензона», Н. К. Пиксанова – «Гершензон о декабристах» и М. А. Цявловского – «О неизданных письмах Гершензона».]

29. В. И. Биншток. К вопросу об одаренности евреев. «Вопросы биологии и патологии евреев». Сборник I. Л. [На стр. 29 в списке имен наиболее выдающихся евреев 19-го века М. О. Гершензон.]

30. Андрей Белый. Московский Чудак. М. изд. «Круг» [На стр. 177 упоминается Гершензон.]

31. Л. Гроссман. Гершензон – писатель. [См. выше ч. I, N 441.]

1927

32. А. И. Белецкий, Н. Л. Бродский, Л. П. Гроссман, И. Н. Кубиков, В. Л. Львов-Рогачевский. Новейшая русская литература. Критика, театр, методология. Темы. Библиография. Иваново-Вознесенск. [На стр. 12–13 в списке литературы к теме: «Искания объективного подхода: психологическая критика и ее разновидность» отмечены материалы для этюда о Гершензоне – критике.]

33. Э. Г[олербах.] Горький и Розанов. (Странички из биографии) «Красная Газета» вечерн. вып. N 278 (1596). [Письмо Розанова к Горькому 1918 г. о «благородном Гершензоне».]

34. М. Цявловский. Вступительная статья [к письмам М. О. Гершензона см. выше ч. I, N 442.]

Перечень[227]

периодических изданий и сборников, в которых помещены работы М. О. Гершензона

1. Атеней.

2. Биржевые Ведомости.

3. Былое.

4. Вестник Воспитания.

5. Вестник Европы.

6. Ветвь.

7. Вехи.

8. Возрождение.

9. Вопросы теории и психологии творчества.

10. Вопросы философии и психологии.

11. Временник Театрального Отдела Нар. Ком. по Просв.

12. Всемирная Иллюстрация.

13. Всемирный Вестник.

14. Голос Минувшего.

15. Еврейская Антология.

16. Еврейская Жизнь.

17. Еврейская Неделя.

18. Ежемесячный Журнал для всех.

19. Записки Мечтателей.

20. Известия Отделения Русск. Яз. и Словесности Имп. Акад. Наук.

21. Искусство.

22. Критическое Обозрение.

23. Курьер.

24. Минувшие Годы.

25. Мир Божий.

26. Мысль и Слово.

27. Научное Слово.

28. Настольный Энциклопед. Словарь «Гранат».

29. Невский Альманах.

30. Новый Путь.

31. Однодневная газета Комитета Акад. театров помощи голодающим.

32. Освобождение.

33. Отечество.

34. «Пушкин». Сб. под ред. Пиксанова.

35. Пушкин и его современники.

36. Русская Молва.

37. Русская Мысль.

38. Русская Старина.

39. Русские Ведомости.

40. Русский Библиофил.

41. Свобода России.

42. Северные Дни.

43. Слово.

44. Слово о культуре.

45. Слову – свобода.

46. Современник.

47. Современные Записки.

48. София.

49. Творчество.

50. Труд вновь даст тебе жизнь и счастье.

51. Эхо.

Библиография с 1928 по 1998 г.[228]

I. Дополнение к библиографии Я. З. Бермана за 1922–1927 гг. (Раздел II. Библиография литературы о М. О. Гершензоне)

1. Ходасевич В. Ф. [Рец.] // Возрождение. – Париж, 1927. – 31 дек. Рец. на кн.: Гершензон М. О. Статьи о Пушкине. – М.: ГАХН, 1926. – 122 с.

2. Шлецер Б. Русский спор о культуре. (Вячеслав Иванов и М. О. Гершензон – «Переписка из двух углов») // Современ. записки – Париж, 1927. – T.XI. – С. 195–211.

3. Зеньковский В. М. О. Гершензон и В. И. Иванов. Переписка из двух углов. – М., Берлин, 1922 // Православие и культура: Сб. религиозно-филос. ст. – Берлин, 1923. С. 222–223.

4. Франк Г. Новая религия. К характеристике Михаила Осиповича Гершензона // Зарница – Нью-Йорк. 1925. – № 2. – С. 25–27.

5. Флоровский Г. В мире исканий и блужданий. 1. Знаменательный спор («Переписка из двух углов» Гершензона и Иванова) // Рус. Мысль – Прага, 1922. – Кн. IV. – С. 129–140.

6. Ландау Г. Византиец и иудей // Рус. мысль – Прага; Берлин, 1923. – Кн. I–II. – С. 182–219.

7. Ленин В. И. О «Вехах» // Ленин В. И. ПС. – Изд. 5-е. – М., 1961. – Т 19. С. 167–175. «Вехи» – энциклопедия либерального ренегатства. На с. 167 упоминается М. О. Гершензон.

II. Библиография изданий и писем Гершензона

1928

1. Гершензон М. О. Как читать Пушкина // Голубков В., Горностаев Н., Лукьяновский Б., Сахаров В. А. С. Пушкин. Пособие для II ступени ФЗО, ШКМ, рабфаков, техникумов и для самообразования. М.; Л.,1928. То же // изд. 2-е. – М., 1931.

2. Гершензон М. О. [О Л. Н. Толстом] // Живой Толстой. Жизнь Льва Николаевича Толстого в воспоминаниях и переписке. – М., 1928. – С. 444–445.

1930

3. Архив Н. А. и Н. П. Огарёвых / Собрал и подгот. к печати Гершензон М.; Ред. Полонский В. П. – М.; Л., Госиздат, 1930. – 334 с.

1932

4. Печерин B. C. Замогильные записки / Под ред., с введ. и примеч. Каменева Л. Б.; Подгот. Гершензон М. О. – М.; Тверь: Мир, 1932. – 189 с.

1939

5. Гершензон М. О. М. Е. Салтыков-Щедрин (Биогр. очерк). – М.; Л.: Дет-издат, 1939. – 64 с.

1960

6. Гершензон М. Воспоминания о Л. Н. Толстом // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. – Изд. 2-е, испр. и доп. – М., 1960. – Т. 2. – С. 222–226.

7. Письма М. О. Гершензона В. Ф. Ходасевичу / Публ. Берберовой Н. Н. // Новый журнал. – Нью-Йорк, 1960. – Кн. LX. – С. 222–235.

1974

8. Гершензон М. О. Письмо В. И. Иванову 26 декабря 1912 (фрагмент) // Иванов В. И. Стихотворения и поэмы. – Л., 1974. – С. 490. По поводу стихотворения В. И. Иванова «Совесть» (1912).

1979

9. Гершензон М. О. Ключ веры. – Paris: YMCA-Press, 1979. – 124 с.

10. Гершензон М. О. Письмо В. И. Иванову 20/7 января 1913 г. (фрагмент) // Иванов В. И. Собрание сочинений – Брюссель, 1979. – III. – С. 701.

11. Иванов В., Гершензон М. Переписка из двух углов / Коммент. Дешарт О. [содержащие краткую биографию М. О. Гершензона]. С. 807–816 // Иванов В. И. Собрание сочинений. – Брюссель. 1979. – III. – С. 383–417.

1982

12. Гершензон М. О. Письмо С. М. Алянскому 3 августа 1921 г. //Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования – М., 1982. – Кн. 3. – С. 532.

13. Гершензон М. О. Письмо М. Б. Гершензон 29 июня 1912 г. (фрагмент) // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1982. – Кн. 3. – С. 399.

1983

14. Письма М. О. Гершензона к В. В. Розанову // Вестн. Рус. Христианского движения. – Париж, 1983. – № 140.

1985

15. Павлов А. 1885. Сто лет изданию «Обзор жизни и трудов покойных русских писателей» Д. Д. Языкова (Вып. 1) // Памятные книжные даты. 1985. – М., 1985. – С. 231–233. С 231: Приводятся слова М. О. Гершензона о Д. Д. Языкове (1905).

1988

16. Гершензон М. О. Памятник // Лит. в школе. – М., 1988. – № 5. – С. 26–33. Из книги 1919 г. «Мудрость Пушкина».

1989

17. Гершензон М. О. Грибоедовская Москва; П. Я. Чаадаев; Очерки прошлого. – М.: Моск. рабочий. 1989. – 400 с. – Библиогр.: с. 397–399.

18. Иванов В., Гершензон М. Переписка из двух углов // Публ. Макагоновой Т., Зелинского В. // Наше наследие. – М., 1989. – III. – С. 120–131.

1990

19. Гершензон М. О. Мудрость Пушкина // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX – первая половина XX в. / Сост. вступ. ст., библиогр. справки Гальцевой РА. – М., 1990. – С. 207–243. Публикация статьи М. О. Гершензона из одноименной его книги 1919 г.

20. Гершензон М. «Мы» и «Я» // Новое время. – М., 1990. – № 36. – С. 40–42.

21. Гершензон М. О. Предисловие: Творческое самосознание // Вехи. Сб. ст. о рус. интеллигенции. – М., 1990. – С. 3–4, 74-100.

22. Гершензон М. О. Творческое самосознание / Публ. и примеч. Проскуриной В. // Лит. обозрение. – М., 1990. – № 9. – С. 86–93. Из сборника «Вехи» (М., 1909).

1991

23. Гершензон М. О. Предисловие; Творческое самосознание / Вехи: сб. ст. о рус. интеллигенции // Вехи. Из глубины / Сост. и подгот. текста ЯковлеваА.А.; Примеч. Колерова М. А., Плотникова Н. С. Келли А. – М., 1991. – С. 9—10, 73–96.

24. Гершензон М. О. Предисловие; Творческое самосознание / Вехи: сб. ст. о рус. интеллигенции // Вехи, Интеллигенция в России / Сост., коммент. Казаковой Н. – М., 1991. – С. 22–23; 85—108.

25. Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона. 1909–1918 / Вступ. ст., публ. и коммент. Проскуриной В. // Новый Мир. – М., 1991. – № 3. – С. 215–242.

26. Переписка В. В. Розанова с М. О. Гершензоном: 1908–1918 / Вступ. ст., подгот. текста, примеч. Проскуриной В. / Таргум. – Targum. – М., 1991. – Вып. 2. – С. 187–229.

1992

27. Гершензон М. О. Кризис современной культуры // Минувшее. М.; СПб., 1992. – Т. II. – С. 232–248. Публичная лекция, прочитанная в Киеве в 1917 г.

28. Гершензон М. Нагорная проповедь / Вступ. ст., публ. и коммент. Проскуриной В. // Символ. – Paris, 1992. – Т. 28. – С. 259–277.

29. Гершензон М. О. Письма к Льву Шестову (1920–1925) / Публ. д’Амелиа А. и Аллоя В. // Минувшее: Ист. альманах. – М., 1992. – С. 237–312.

30. Гершензон М. О. Предисловие; Творческое самосознание / Вехи: сб. ст. о рус. интеллигенции // В поисках пути: Русская интеллигенция и судьбы России / Сост., вступ. ст., коммент. Исаева И. А. – М., 1992. – С. 22–23; 84—106.

1993

31. Гершензон М. Дух и душа: Биография двух слов / Публ. и вступ. ст. Макагоновой Т.М. // Наше наследие. – М., 1993. – 28. – С. 80–87.

32. [Гершензон М.О.] «…интимно понять русских я не в состоянии». Письмо М. О. Гершензона А.Г Горнфельду / Публ., вступ. ст. и коммент. Кельнера В. // Вестн. Еврейск. ун-та в Москве. – М., 1993. – № 4. – С. 229–233. 20 января 1910.

33. Гершензон М. О. Судьбы еврейского народа // Тайна Израиля: «Еврейский вопрос» в рус. религ. мысли конца XIX– первой половины XX в. – СПб., 1993. – С. 468–476. По изданию: Гершензон М. О. Судьбы еврейского народа. – Берлин, 1927. – 54 с.

34. Переписка В. Ф. Ходасевича и М. О. Гершензона / Публ., предисл., подгот. текста, примеч. Андреевой И. // De visu. – М., 1993. – № 5—16. – С. 12–51.

35. Гершензон М. О., Иванов Вяч. И. Переписка из двух углов // Русские философы: конец XIX– середина XX века: Биографические очерки. Библиография. Тексты сочинений. – М., 1993. – С. 181–211.

1994

36. [Гершензон М.О.] Теория словесности. [Из материалов рукописного журнала «Бульвар и переулок», 1915] / Публ. Проскуриной В. // Новое лит. обозрение. – М., 1994. – № 10. – С. 202–205.

37. Грибоедов А. С. Горе от ума. – Гершензон М О. Грибоедовская Москва / Примеч. Проскуриной В. Ю. – М.: Дружба народов, 1994. – 239 с.

38. Торстенсен Ф. А. Письмо М. О. Гершензона М. В. Сабашникову 1 декабря 1922 г. // Мир источниковедения: Сб. в честь С. О. Шмидта. – М.; Пенза, 1994. – С. 166–167. Публикация письма, предваряемая вступительной заметкой.

39. Гершензон М. О. Тройственный образ совершенства. – Томск: Водолей, 1994. – 64 с.

40. Иванов В., Гершензон М. Переписка из двух углов // Иванов В. И. Родное и вселенское / Сост., вступ. ст. и примеч. Толмачева В. М. – М., 1994. – С 113–136.

1995

41. Гершензон М. Гольфстрем // Лики культуры: Альманах. – М.,1995. – Т. I. – С 7—120. По изданию 1922 г.

42. Гершензон М. Пушкин и гр. Е. К. Воронцова // Дом Остроухова в Трубниках. – М., 1995. – С 148–163. Из кн.: Гершензон М. Мудрость Пушкина. – [Приложение] – М., 1919.

43. Из переписки М. О. Гершензона с Жилкиными / Вступ. заметка, публ. и примеч. Литвин Е. // Вестн. Евр. ун-та в Москве. – М.; Иерусалим, 1995. – № 3 (10). – С. 200–208. Переписка М. О. Гершензона с И.В. и З. А. Жилкиными за март – сентябрь 1917 г.

1997

44. Гершензон М. О. Грибоедовская Москва. – Гончаров И. А. «Мильон терзаний» – М.: Дружба народов, 1997. – 133 с.

45. Гершензон М. О. Мудрость Пушкина. – Томск: Водолей, 1997. – 280 с.

46. Гершензон М. О. Славянофильство / Публ. Цимбаева Н. И. // Вопр. философии. – М., 1997. – № 12. – С. 68–72. Статья 1890-х гг.

1998

47. Гершензон М. О. Мир иной // Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. – СПб., 1998. – С. 456–460.

48. Гершензон М. О. Славянофильство // Там же. – С. 461–474. Статья 1890-х г.

49. Гершензон М. О. Сочинения мои: (для сводного издания) // Там же. – С. 453–455.

50. [Гершензон М.О.] Теория словесности [Из материалов рукописного журнала «Бульвар и переулок»] // Там же. – СПб., 1998. – С. 481–487.

III. Литература о М. О. Гершензоне

III.1. Исследовательская литература

1928

1. Ашукин Н. Непонятное у Пушкина. Очерк // Красная Нива. – М., 1928. – № 7. – С. 6–7. В связи со статьей М. О. Гершензона «Чтение Пушкина» и работами В. Я. Брюсова о Пушкине.

1930

2. Иванов Вяч. И. К проблеме звукообраза у Пушкина. Памяти М. О. Гершензона // Московский пушкинист. – М., 1930. – Кн. 2. – С. 94—105.

1931

3. Щеголев П. Е. Мудрость Пушкина // Щеголев П. Е. Пушкин: Исслед., ст., материалы. – М.; Л., 1931. – Т. 2. – С. 369–374. О книге М. О. Гершензона «Мудрость Пушкина» (М., 1919. – 232 с).

1933

4. Фейнберг И. Л. «Памятник» // Лит. критик. – М., 1933. – № 5. – С. 85–97. В форме «воображаемого диалога» о смысле стихотворения А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» Среди участников диалога – М. О. Гершензон.

1935

5. Дерман А. Пушкин и пушкинисты // 30 дней. – М., 1935. – № 5. – С. 78–80. Полемика с М. О. Гершензоном и Н. О. Лернером по поводу «Пиковой дамы» А. С. Пушкина.

1957

6. Плеханов Г. В. О книге М. Гершензона «Исторические записки» [М., 1910] // Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. – М., 1957. – Т. 4. – С. 773–774.

7. Плеханов Г. В. О книге М. Гершензона «История Молодой России» [М., 1908] // Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. – М., 1957. – Т 4. – С. 767–772. Впервые: Совр. мир. – СПб., 1908. – № 5. – Отд. 2. – С. 109–114.

8. Плеханов Г. В. П. Я. Чаадаев // Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. М., 1957. – Т 4. – С. 747–766. Рец. на кн.: Гершензон М. О. П. Я. Чаадаев: Жизнь и мышление. СПб., 1908. Впервые: Совр. мир. – СПб., 1908. № 1. – С. 176–196.

9. Poggioli R. A Correspondence from Opposite Corners // Poggioli R. The Phoenix and the Spider. – Cambridge, MA; Harvard University Press, 1957. – P. 208–228.

1973

10. Levin A. The making of a russian Scholar: the Apprenticeship of M. O. Gerschenzon // California Classic Studies – 1973. 7. – P. 99–120.

1974

11. Совесть [стихотворение] М. О. Гершензону (1912 г.) // Иванов В. И. Стихотворения и поэмы. – Л., 1974. – С. 272.

12. Плеханов Г. В. [Подготовительная работа к рецензиям на книги М. Гершензона «Исторические записки» и «Жизнь B. C. Печерина»] // Философско-литературное наследие Г. В. Плеханова. – М., 1974. – Т III. – С. 209–211.

1979

13. Иванов В. И. Совесть [стихотворение] М. О. Гершензону (1912 г.) // Иванов В. И. Собрание сочинений. – Брюссель, 1979. – III. – С. 42–43.

1983

14. Баранова-Шестова Я. Жизнь Льва Шестова: По переписке и воспоминаниям современников. – P.: La Presse Libre. 1983. 1—II. I – c. II – 395 с. М. О. Гершензон и Л. Шестов: I – С. 50, 59, 77, 92, 130–133, 159, 211, 231, 232, 237, 241, 244–245, 253, 265–280, 309, 313, 326; II– С. 199, 252, 260, 262.

1988

15. Володина Т. А. М. О. Гершензон – историк русской общественной мысли: Автореф. дис… канд. ист. наук. – М., 1988. – 22 с.

16. Володина Т. А. Философско-исторические взгляды М. О. Гершензона. – М., 1988. – 48 с. Рукопись деп. в ИНИОН АН СССР. № 34643.

17. Пастухова Т. А. Критика Г. В. Плехановым концепции развития русской общественной мысли М. О. Гершензона (1906–1911) // Проблемы историографии и истории культуры народов СССР. – М., 1988. – С. 82–97.

18. Ferrari L, Romiti A. La memoria come anti-destino nella «Corrispondenza da un angolo all’alte // Cultura a Memoria. Atti del terzo Simposio Internationale dedicato a Vjaceslav Ivanov – Firenze, 1988. – P. 133–140.

1989

19. Зелинский В. Страна изгнания или Земля обетованная // Наше наследие. – М., 1989. – 3. – С. 132–134: М. О. Гершензон и В. И. Иванов «Переписка из двух углов».

1990

20. Проскурина В. Творческое самосознание Михаила Гершензона // Лит. обозрение. – М., 1990. – № 9. – С. 93–96.

21. Рудковская И. Е. М. О. Гершензон как исследователь русской интеллигенции: Автореф. дис. канд. ист. наук. – Томск, 1990. – 18 с.

22. Томашевский Б. В. Пушкин. Работы разных лет / Сост., вступ. заметка Томашевского Н. Б. – М.: Книга, 1990. – 671 с. С. 4—73: О книге М. О. Гершензона «Мудрость Пушкина». Другие упоминания имени М. О. Гершензона: с. 48, 49, 52, 65, 66, 75, 253, 335, 640, 648.

23. Ивонин Ю. П., Ивонина О. И. Человек, свобода и культура в философско-социологической концепции М. О. Гершензона // Правовое государство. Гражданское общество. Самоуправление. – Новосибирск, 1991. – С. 24–39.

1993

24. Неволин С. Б. Михаил Осипович Гершензон. 1869, Кишинев – 1925, Москва // Русские философы: конец XIX – середина XX века: Биографические очерки. Библиография. Тексты сочинений. – М.,1993. – С. 174–181. Библиогр. С. 174–181.

25. Портнягина Н. А. Жизненный путь и эволюция политических взглядов М. О. Гершензона // Биография как вид исторического исследования. – Тверь, 1993. – С. 150–156.

1994

26. Ивонина О. И. Формирование исторического мировоззрения М. О. Гершензона // Методологические и историографические вопросы исторической науки. – Томск, 1994. – Вып. 21. – С. 185–201.

27. Проскурина В. Вячеслав Иванов и Михаил Гершензон на пути к «Переписке из двух углов» // Cahiers du monde Russe. – P, 1994. – Vol. XXXV (1–2). – P. 377–392.

28. Bourmeister A. La Correspondance d’un coin a l’autre: dialogue ou representation? // Cahiers du monde Russe. – P, 1994. Vol. XXXV (1–2). – P. 91–104.

29. Grabar M. Esquisse d’une theorie ivanovienne de la culture dans la Correspondance d’un coin a l’autre // Cahiers du monde Russe. – P, 1994. – Vol. XXXV (1–2). – P 129–139.

26. Gorowitz B. A Jewish-Christian rift in twentieth-century Russian philosophy: N. A. Berdiaev and M. O. Gershenzon // Russ. rev. – Syracuse (N.Y.),1994. – Vol. 53. – № 4. – P 497–514.

27. Sigov K. Au-dela de l’opposition Tabula rasa Thesaurus. A propos de la Correspondance d’un coin a l’autre // Cahiers du monde Russe. – P, 1994. – Vol. XXXV (1–2). – P 105–118.

1995

32. Видинеев Ю. В. Религия как символ исторического прогресса в мировоззрении М. О. Гершензона // Нравственный идеал русской философии. СПб., 1995. – Ч. 2. – С. 15–17.

33. Володина Т. А. Общественно-политические взгляды М. О. Гершензона // История и историки. – М., 1995. – С. 308–328.

34. Гуревич П. С. Первообразы культуры // Лики культуры. Альманах / Под ред. Левит С. Я. – М., 1995. – Т I. – С. 500–514. С. 500–503 «Гольфстрем» М. О. Гершензона.

35. История русской литературы, XX век. Серебряный век / Под ред. Нива Ж., Сермана И., Страды В., Эткинда Е. – М.: Изд. группа «Прогресс». «Литера», 1995. – 704 с. Из содерж.: Серман И. Михаил Гершензон (1869–1925). – С. 265–271. Другие упоминания имени М. О. Гершензона: с. 15, 82, 116, 168, 169, 239, 254, 475, 605, 610.

36. Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона: (По материалам архива) // Записки отдела рукописей / Рос. Гос. б-ка. – М., 1995. – Вып. 50. – С. 5–103.

1996

37. Вересаев В. В. В двух планах: Ст. о Пушкине // Вересаев В. В. Загадочный Пушкин (Сост. и коммент. Фохт-Бабушкина Ю. – М.,1996. – С. 181–316). Впервые: М.: Недра, 1929. – 205 с. Включена статья «Об автобиографичности Пушкина», посвященная полемике с М. О. Гершензоном (с. 128–231). Другие упоминания имени М. О. Гершензона: с. 190, 254–255, 291.

38. Видинеев Ю. В. М. О. Гершензон и проблемы развития культурологической мысли в России в конце XIX – начале XX в. – Самара, 1996. – 20 с. Рукопись деп. в ИНИОН. № 51663.

39. Гершензон С. Такая долгая жизнь / Беседу вел Ашшурский Э. // Лит. Россия. М., 1996. – № 45/46. – С. 15. О наследии М. О. Гершензона.

40. Проскурина В. Пушкинский миф М. О. Гершензона// Новое лит. обозрение. – М., 1996. – № 20. – С. 120–144.

41. Horowitz В. The Myth of A. S. Pushkin’s Silver Age: M. O. Gershenson, Pushkinist. – Evanston: North-Western University Press, 1996.

1997

42. Проскурина В. Ю. «Переписка из двух углов»: Символика цитаты и структура текста // Лотмановский сборник. – М., 1997. – 2. – С. 671–694.

43. Цимбаев Н. И. Капкан Гершензона: (Предисл. к публ.) // Вопр. философии. – М., 1997. – № 12. – С. 65–67.

1998

44. Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. – СПб.: Алетейя. 1998. – 511 с. (Исслед. по истории рус. мысли. – Т.2.)

45. Флоровский Г. Михаил Гершензон // Флоровский Г. Из прошлого русской мысли / Сост. Колеров М. А., Сенокосов Ю. П. – М., 1998. – С. 293–311. Впервые: The Slavonic Review 1926. – vol. 5. – № 14. – P 315–331.

III.2. Анализ работ М. О. Гершензона и упоминания его имени в различных контекстах в трудах по истории русской литературы и общественной мысли. (Материалы к библиографии)

1929

1. Григорьев М. Литература и идеология. Предмет и границы литературного исследования. М., 1929. – 359 с. С. 105–106: «Станционный смотритель» А. С. Пушкина в трактовке М. О. Гершензона.

2. Коган П. С. Очерки по истории новейшей русской литературы. – Т IV. – М.; Л. Госиздат, 1929. – 323 с. С. 49: М. О. Гершензон о Л. Н. Толстом и Ф. М. Достоевском.

1934

3. Сергиевский И. О некоторых вопросах изучения Пушкина // Литературное наследство. – М., 1934. – Кн. 16–18. – С. 113–134. В частности, о влиянии установок М. О. Гершензона на пушкиноведение конца 1920-х – начала 1930-х гг.

1939

4. Литературное наследие Г. В. Плеханова. Сб. VII. Борьба с религией и богоискательством / Под ред. Юдина П. Ф., Иовчука М.Т., Плехановой P. M. – М.: Соцэкгиз, 1939. – 360 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 132, 138, 144, 149, 152–153, 250–251.

5. Луначарский А. В. Гейне-мыслитель // Луначарский А. В. Статьи о литературе. – М., 1957. – С. 598–603. С. 602–603: Об интерпретации М. О. Гершензоном стихотворения А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» Впервые: Лит. критик. – М., 1934. № 4. – С. 76–88.

1941

6. Рубинштейн И. Л. Русская историография. – М.: Госполитиздат, 1941. – 659 с. С. 512: «…попытки создать историю общественных идей как особое самостоятельное изучение истории общественной мысли…» «…в рамках буржуазной литературы…» «переходит в» «…плоскость литературно-психологических очерков по воссозданию образов прошлого, подобно литературно увлекательным очеркам Гершензона…» Другие упоминания имени М. О. Гершензона: с. 474, 485, 541.

1957

7. Плеханов Г. В. О так называемых религиозных исканиях в России // Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. – М.,1957. – Т III. – С. 326–437. Впервые: Совр. мир. СПб., 1909. – № 9, 10, 12. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 329, 437.

1958

8. Плеханов Г. В. Евангелие от декаданса // Плеханов Г. В. Литература и эстетика. – М., 1958. – Т. 2. – С. 456–492. Впервые: Совр. мир. – СПб.,1909. – № 12. С. 491: О М. О. Гершензоне и сборнике «Вехи».

1961

9. Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции / Под. ред. Иллерицкого В. Е., Кудрявцева И. А. – М.: Соцэкгиз. 1961. – 511с. Имя М. О. Гершензона в числе имен авторов «Вех» – идейного завершения буржуазно-либеральной исторической мысли в России.

10. Очерки истории исторической науки в СССР / Под ред. Нечкиной М. В. (гл. ред.) и др. – М.: Изд-во АН СССР. 1963. – Т. 3. – 831 с. С. 107–109, 235, 359, 360: Характеристика социально-философских и исторических воззрений М. О. Гершензона как «идеалистических», «кадетских» и т. п.

1964

11. Гринцберг Л. Г. Материалы для библиографии воспоминаний о Тургеневе // Литературное наследство. – М., 1964. – Т 73. – Кн. 2. – С. 412–451. С. 424: О взаимоотношениях Толстого и Тургенева в воспоминаниях М. О. Гершензона.

1965

12. Новиков А. И. Ленинизм и прогрессивные традиции русской общественной мысли: историко-филос. очерк. – Л.: Лениздат, 1965. – 278 с. С. 13, 145, 152, 155, 216: Характеристика исторических и социально-политических воззрений М. О. Гершензона как «идеалистических», «иррационалистических», «веховских».

1966

13. Пушкин: Итоги и проблемы учения / Коллективная монография под ред. Городецкого Б. П., Измайлова Н. В., Мейлаха Б. С. – М.; Л.: Наука, 1966. – 663 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 91, 100, 101, 130, 131, 276, 279, 280–284, 328, 376, 393, 466, 468, 483, 569.

1967

14. Алексеев М. П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…»: Проблемы изучения. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1967. – 271 с. С. 49–52: Об интерпретации М. О. Гершензоном стихотворения А. С. Пушкина «Я памятник себе воздвиг…» Советское литературоведение за пятьдесят лет: Сб. ст. / Под ред. Кулешова В. И. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1967. – 554 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 130 (М. О. Гершензон – «вехист»), 390.

1968

15. Тынянов Ю. Н. Безыменная любовь // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. – М., 1968. – С. 209–232. Впервые: Лит. современник. – Л., 1939. – № 5–6. – С. 243–262; Лит. критик. – М., 1939. – № 5–6. – С. 160180 (с разночтениями). Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 209, 211, 218, 220, 227.

1970

16. Николаев П. А. Возникновение марксистского литературоведения в России: (методология, проблемы реализма). – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1970. – 312 с. Методологические установки М. О. Гершензона – историка литературы: с. 11–13, 20, 23.

1971

17. Историография истории СССР / Под ред. Иллерицкого В. Е. и Кудрявцева И. А. – Изд. 2-е, испр. и доп. – М.: Высш. школа, 1971. – 460 с. С. 413: Сборник «Вехи» (перечисляются его участники) – «как бы завершает собой цикл развития буржуазно-литературного направления в русской историографии и его смыкания с официально-охранительной реакционной идеологией».

18. Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. – М.: Мысль, 1971. – 368 с. С. 323: «В “Вехах” участвовал литературовед М. О. Гершензон, хотя он вовсе не принадлежал к реакционному лагерю».

1972

19. Алексеев М. П. Пушкин: сравнительно-лит. исслед. – Л.: Наука, Ленингр. отдание, 1972. – 468 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 99– 100, 162–163, 167.

20. Вандалковская М. Г. М. К. Лемке – историк русского революционного движения. – М.: Наука, 1972. – 219 с. Упоминания имени М. О. Гершензона на: с. 8, 47, 48, 64, 68–70, 72, 80, 85, 87, 88, 91, 106, 112–116, 119–121, 136, 144, 145, 157, 210.

21. Панина А. Л. Архив издательства М. и С. Сабашниковых // Записки Отдела рукописей / Гос. Б-ка СССР им. В. И. Ленина. – М., 1972. – Вып. 33. – С. 81—139. М. О. Гершензон и издательство братьев Сабашниковых: с. 86, 87, 89, 93, 96, 98—109, 125–132, 136.

1974

22. Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский: История жизни и творчества. – М.: Наука, 1974. – 638 с. С. 28: О статье А. А. Кизеветтера «Ключевский и “социализация” классиков» (Свобода России – 1918. – 25 апреля (12 мая)), в которой автор указывает, что его мнение разделяется М. О. Гершензоном.

1975

23. Академические школы в русском литературоведении / Отв. ред. Николаев П. А. – М.: Наука, 1975. – 515 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 137, 142, 195 (критика М. О. Гершензоном культурно-исторической школы с «идеалистических позиций»); 248 (М. О. Гершензон – «веховец»).

24. Гречишкин С. С. Архив A. M. Ремизова / Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1975 г. – Л., 1977. – С. 20–45. С. 33: Имя М. О. Гершензона в списке членов учрежденной A. M. Ремизовым «Обезьяньей Великой и Вольной палаты».

25. Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. – Л.: Наука: Ленингр. отд-ние, 1975. – 340 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 97, 104, 105, 190, 197–199, 234.

1977

26. Тынянов Ю. Н. Мнимый Пушкин / Коммент. Тоддеса Е. А. (с. 420–429) // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М., 1977. – С. 78–92. С. 70, 83 (коммент. с. 424, 426, 427): М. О. Гершензон как пушкинист.

1981

27. Личная библиотека A. M. Горького в Москве: Описание в 2 кн. / Ред. Быковцева Л. П., Крюкова A. M. – М.: Наука, 1981. – Кн. 1. – 412 с. Кн. 2. – 228 с. Книги М. О. Гершензона, хранящиеся в библиотеке A. M. Горького и имеющие его пометки: № 194, 2105, 2469, 2970,2996–2999, 3075, 3246, 5524, 6238, 6772, 6936, 7928, 8833.

28. Юниверг Л. 1891 г. 90 лет со дня основания издательства [братьев Сабашниковых] // Памятные книжные даты. 1981. – М., 1981. – С. 239–242. С. 241: «Немалый интерес представляли и “Русские Пропилеи” – сборники материалов по истории русской мысли и литературы, собранные и подготовленные к печати замечательным ученым М. О. Гершензоном».

1982

29. Белов С. В. Братья Гранат. – М.: Книга, 1982. – 96 с. Упоминания имени М. О. Гершензона как одного из авторов словарных изданий А.Н. и И. Н. Гранатов: С. 16, 17, 45, 46, 82, 85.

30. Вандалковская М. Г. История изучения русского революционного движения середины XIX века. 1890–1917. – М.: Наука, 1982. – 207 с. В частности «Вехи» и судьбы русской интеллигенции.

31. Русская наука о литературе в конце XIX– начале XX в. / Отв. ред. Николаев П. А. – М.: Наука, 1982. – 390 с. С. 186. Разработка в первые десятилетия XX в. проблемы восприятия читателя «интуитивистами идеалистического толка (М. О. Гершензон, П. С. Юшкевич)».

1983

32. История книги в СССР. 1917–1921 / Под общ. ред. Немировского Е. Л. и Харламова В. И. – М.: Книга. 1983–1985. Т 1. 1983. – 240 с. Т 2. 1985. – 287 с. Т 3. 1986. – 272 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: Т 1 – с. 112, 113. Т. 2– 118. 119, 128, 140.

1985

33. Думин С. В. 75 лет изданию «Сочинения и письма П. Я. Чаадаева» // Памятные книжные даты. 1987. – М., 1987. – С. 34–36. С. 36: Издание сохраняет научную ценность несмотря на некоторые недостатки (так, составителем собрания сочинений М. О. Гершензоном ошибочно приписан Чаадаеву так называемый «Мистический дневник»).

34. Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революций 1905–1907 гг.: Организация. Программы. Тактика. – М.: Наука, 1985. – 347 с. С. 122: М. О. Гершензон – автор статьи «Письмо с берегов Женевского озера» (Освобождение. – Штутгарт, 1903. – № 1).

1988

35. Андрей Белый. Хронологическая канва. Жизнь и творчество / Сост. Лавров А. В. // Андрей Белый. Проблемы творчества. – М., 1988. С. 773–805. С. 762. Вторая половина ноября – декабрь: «Знакомство с М. О. Гершензоном». С. 748. Февраль. «Работа над Пушкиным (по инициативе М. О. Гершензона)». 19 февраля. «Смерть М. О. Гершензона».

36. Литературное наследство. Т. 95. Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка / Отв. ред. Зильберштейн И. С., Дикушина Н. И. – М.: Наука, 1988.– 1079 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 146, 217, 334–336, 517, 528, 529, 585, 707, 711, 726, 761.

1989

37. Горелов П. С. Предисловие / Печерин B. C. Отправдание моей жизни. Памятные зап. // Наше наследие. – М., 1989. – I. – С. 61–64. С. 62–63: М. О. Гершензон о B. C. Печерине.

38. Котрелев Н. 75 и 50 лет книгам «Счастливый домик» и «Некрополь» В. Ф. Ходасевича// Памятные книжные даты. 1989. – С. 131–134. С. 132: Очерк В. Ф. Ходасевича о М. О. Гершензоне «…весь пронизан восхищением и любованием человеческой глубиной и подлинностью (впрочем, о Гершензоне – одно добро у всех, даже в гротескной мемуарной трилогии Андрея Белого)».

39. Овсянико-Куликовский Д. Н. Из «Истории русской интеллигенции» / Овсянико-Куликовский Д. Н. Литературно-критические работы в двух томах. – М., 1989. – Т. 2. – С. 4—304. М. О. Гершензон как исследователь биографии и творчества П. Я. Чаадаева и B. C. Печерина: С. 6, 7, 10, 489.

1990

40. Франк С. Л. Религиозность Пушкина; Пушкин как политический мыслитель; О задачах познания Пушкина; Пушкин об отношениях между Россией и Европой; Светлая печаль // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX– первая половина XX в. / Сост., вступ. ст., библиогр. справки Гальцевой Р. А. – М., 1990. – С. 380–481, 494–497. Упоминания имени М. О. Гершензона как исследователя творчества А. С. Пушкина, утверждающего необходимость изучения духовного его содержания: 380, 383, 390, 396, 426, 429, 432, 433, 448, 452, 464, 467, 472, 484.

41. Шапир М. М. Комментарии // Винокур Г. О. Филологические исследования. Лингвистика и поэтика. – М., 1990. – С. 316: «По-видимому, одна из ницшеанских идей – идея “медленного чтения” как principium divisionis филологического метода – через посредничество М. Гершензона… оказала чрезвычайно глубокое влияние на Винокура».

1991

42. Флоровский Г. Пути русского богословия. – Вильнюс. 1991. – 601 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 235, 245, 253, 266, 458, 491, 537, 546–549, 551, 563, 567.

43. Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма / Сост. и коммент. Блинова С.Г, Каменской Л. З., Каменского З. А., Лепехина М. П., Сапова В. В., Чемерисской М. М.; Отв. ред. и автор вступ. ст. Каменский З. А. – М.: Наука, 1991. – Т. 1–2. Т 1 – 800 с. Т 2 – 672 с. Упоминания имени М. О. Гершензона Т 1: с. 7, 11–13, 679, 680, 684, 686, 689, 691, 694, 708, 711, 713, 715, 717, 736, 738, 741, 743, 755, 757; Т 2: с. 286, 291, 297, 303, 304, 312–315, 317, 320, 330, 331, 335, 336, 339, 359, 360, 364, 374, 386, 396, 405, 423, 435, 442, 539, 550.

44. Эрн В. Ф. Сочинения / Сост. и подгот. текста Котрелева Н. В., Антоновой Е. В.; Примеч. КейданаВ.И., Антоновой Е. В.; Вступ. ст. Шеррер Ю. – М.: Правда, 1991. – 576 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: С. 82, 114, 320, 321, 543, 555.

1993

45. Галушкин А. Ю. В защиту свободы печати / De visu. – М., 1993. – № 4. – С. 80–83. С. 81: Участие М. О. Гершензона в однодневной газете «Слову – свобода!». Издание Клуба московских писателей (1917. 10 декабря).

46. Шапиро А. Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 г. Учеб. пособие. – 2-е изд., доп. и испр. – М.: Ассоц. «Россия»; Культура, 1993. – 761 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 671–672.

1994

47. Голлербах Е. Религиозно-философское издательство «Путь» (1910–1919 гг.) // Вопр. философии. – М., 1994. – № 4. – С. 129–162. М. О. Гершензон и издательство «Путь». С. 129–130, 140, 153, 156, 162.

48. Проскурина В. Рукописный журнал «Бульвар и переулок». (Вячеслав Иванов и его московские собеседники в 1915 г.) // Новое лит. обозрение. – М., 1994. – № 10. – С. 173–197. В частности, М. О. Гершензон и журнал.

49. Сурат И. Пушкинист Владислав Ходасевич. – М.: Лабиринт, 1994. – 112 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 25, 28, 29, 32, 33, 34, 35, 38, 39.

1995

50. Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы: Жизнь и деятельность. – М.: Новое лит. обозр., 1995. – 335 с. А. Белый о М. О. Гершензоне: с. 14, 15, 272, 297, 308, 322.

51. Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя // Мочульский К. В. Гоголь. Соловьёв. Достоевский. / Сост. и послесл. Толмачева В. М. – М., 1995. – С. 7—60. С. 14: М. О. Гершензон о «Выбранных местах из переписки с друзьями» как «самой общественной книги в русской литературе».

52. Paee М. Соблазны и разрывы: Георгий Флоровский как историк рус. мысли // Георгий Флоровский: Священнослужитель, богослов, философ. – М., 1995. – С. 241–306. Труды г. Флоровского по истории русской мысли и М. О. Гершензон: С. 264, 267–270, 279–281, 301, 303.

1997

53. Арбатский архив: Историко-краевед. альманах / Гл. ред. Шмидт С. О. – М.: Тверская, 13, 1997. – Вып. 1. – 604 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 106, 228, 231, 279, 327, 505.

54. Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках: С. А. Аскольдова, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, Е. Н. Трубецкого, В. Ф. Эрна и др. / Вступит, ст., публ. и коммент. Кейдана В. И. – М.: Школа. «Языки рус. культуры», 1997. – 752 с. Упоминания имени М. О. Гершензона по указателю имен (с. 729).

55. Голлербах Е. А. Идеология путейства: Московское религиозно-философское издательство «Путь» и его политическая философия // Вече. – СПб., 1997. – Вып. 9. – С. 17–70. В частности, об участии М. О. Гершензона в деятельности издательства.

56. Голлербах Е. А. Религиозно-философское издательство «Путь» (1910–1919 гг.): Автореф. дис… канд. филол. наук. – СПб., 1997. – 18 с. В частности, об участии М. О. Гершензона в деятельности издательства.

57. Эткинд А. Хлыст (Секта, литература и революция). – М.: Новое лит. обозрение, 1998. – 688 с. М. О. Гершензон и А. Белый: с. 406–415. Другие контексты упоминания имени М. О. Гершензона: с. 117, 195, 209, 474, 539, 564.

2000

58. Голлербах Е. А. К незримому граду: Религиозно-философская группа «Путь» (1910–1919) в поисках новой русской идентичности / Под общ. ред. М. А. Колерова. СПб.: Алетейя, 2000 (Исследования по истории русской мысли). – 560 с. О М. О. Гершензоне – по указателю имен.

Литература 1990–1997 гг. в сборнике «Вехи» (выборочная библиография)

1990

59. Давыдов Ю. Н. Горькая истина «Вех»: (трагический опыт самосознания русской интеллигенции) // СОЦИС: социологич. исслед. – М.,1990 – № 10. – С. 67–81; 1991. – № 1. – С. 95–107.

1991

60. Колеров М. А. Архивная история сборника «Вехи» // Вестн. Моск. унта. История. – М., 1991. – № 4. – С. 11–17.

1992

61. Гайденко П. П. «Вехи»: Неуслышанное предупреждение // Вопр. философии. – М., 1992. – № 2. – С. 103–121.

1994

62. Вокруг «Вех»: (Полемика 1909–1910 гг.) / Публ. Сапова В. // Вопр. лит. – М., 1994. – Вып. IV– С. 120–172; Вып. V. – С. 74–117.

63. Колеров М. «Вехи» // Отечественная история. История России с древнейшего времени: Энциклопедия. – М., 1994. – Т 1. – С. 381.

64. Колеров М. Самоанализ интеллигенции как политическая философия: Наследство и наследники «Вех» // Новый мир. – М., 1994. – № 8. – С. 160–171.

65. Штурмин О. В поисках универсального сознания: Перечитывая «Вехи» // Новый мир. – М., 1994. – № 4. – С. 133–184.

1995

66. Колеров М. «Вехи» // Русская философия: Малый энциклопедический словарь. – М., 1995. – С. 95–96.

67. Маслин М. А. «Вехи» // Русская философия: Словарь. – М., 1995. – С. 86–88.

1996

68. Колеров М. А. Не мир, но меч: Рус. религ. – филос. печать от «Проблем идеализма» до «Вех» 1902–1909. – СПб.: Алетейя, 1996. – 374 с. – (Исслед. по истории рус. мысли; Т 1). – Библиогр.: с. 323–368.

69. Элбакян Е. С. «Вехи»: Новое восприятие духовного мира российской интеллигенции // Элбакян Е. С. Религия в сознании российской интеллигенции XIX – начала XX в. – М., 1996. – С. 275–308.

1997

70. Плотников Н. С. К вопросу об «актуализации» веховской философии: сборник «Russlands politische Seele» (Приложение: Гурвич И. Вступление [к сборнику] // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник, 1997. – СПб., 1997. – С. 66–93. К истории издания в Германии в 1918 г. сокращенного перевода «Вех».

III

Публикации дневниковых и мемуарных свидетельство о М. О. Гершензоне. Публикации религиозно-философских и публицистических сочинений его современников, содержащие упоминания его имени

1930

1. Лундберг Е. Записки писателя. 1917–1920. – Л.: Изд-во писателей в Ленинграде. 1930. – I. – 307 с. С. 148. «У М. О. Гершензона. Историк – и тонкий – который хочет стать лириком, философом. Лирическое начало вошло в эпос… Гершензон видит неизбежность происходящего. Но формы он хотел бы декретировать другие. О целом почти не говорит. Много сердится на частности… Шестов проходит мимо истории. Гершензон деспотически судит ее: Гершензон в современности – непокладистый ворчун, но не противник. Шестов – противник».

1933

2. Белый А. Начало века. М.; Л.: Худож. лит. 1933. – 503 с. М. О. Гершензон – по указателю имен.

1934

3. Белый А. Михаил Осипович Гершензон // Белый А. Между двух революций. Воспоминания. 1905–1911 / Вступ. ст. Вольпе Ц. – Л., 1934. С. 279–297.

1936

4. Лежнев И. Вехи позора // Лежнев И. Записки современника. – Изд. 3-е. – М., 1936. – С. 129–140. С. 129–139: «Вехи». М. О. Гершензон.

1940

5. Белый А. Письмо Блоку А. [конец октября 1910 г.] // Александр Блок и Андрей Белый. Переписка. – М., 1940. – С. 239–242. С. 240–242: А. Белый и М. О. Гершензон.

1954

6. Маклаков В. А. Из воспоминаний. – М.: Изд-во им. Чехова, 1954. – 410 с. С. 205: О М. О. Гершензоне.

1959

7. Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. – М.: ГИХЛ, 1959. – 487 с. Л. Н. Толстой и М. О. Гершензон: с. 154, 244, 248, 251, 434.

1963

8. Блок А. А. Дневник 1911 г. // Блок А. А. Собрание сочинений. М.; Л., 1963. – Т 7. С. 69–116. С. 110: М. О. Гершензон – «…трудолюбивый, талантливый и любящий настоящее исследователь».

1964

9. Шестов Л. О вечной книге. Памяти М. О. Гершензона // Шестов Л. Умозрение и откровение. – Paris, 1964. – С. 13–21. Впервые: Современные записки. – 1925. – № 4.

1973

10. Герцык Е. Воспоминания. – Paris, YMCA-PRESS, 1973. – 192 с. С. 159–162: М. О. Гершензон.

11. Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. Воспоминания и дневник бывшего секретаря Л. Н. Толстого. 1907–1909 / Сост., вступ. ст. и примеч. Шифмана А.И. – М.: Худож. лит., 1973. – 464 с. Л. Н. Толстой и М. О. Гершензон: с. 228, 229, 415, 421.

1975

12. Сабашников М. В. Люди. Книги. Жизнь // Наука и жизнь. – М., 1975. – № 7. – С. 131–138. В частности, о М. О. Гершензоне.

1979

13. Литературное наследство. Т. 90. У Толстого: 1904–1910. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. – М.: Наука. 1979. Кн. 3. 512 с. Кн. 4. 486 с. Л. Н. Толстой и М. О. Гершензон: Кн. 3: с. 180, 184, 294, 295, 486. Кн. 4: с. 42, 200, 438, 456, 479.

1980

14. Бабенчиков М. В. Отважная красота // Александр Блок в воспоминаниях современников. – М., 1980. – Т. 2. – С. 146–176. С. 156: «Одновременно с чтением стихов Блока мы зачитывались тогда гершензоновской “Молодой Россией…”» Впервые: Звезда. – Л., 1968. – № 3.

15. Громов А. А. В студенческие годы // Александр Блок в воспоминаниях современников. – М., 1980. – Т 1. – С. 402–409. С. 409: «Более полувека понадобилось, чтобы Россия начала понимать и усваивать Пушкина, придя к возможности его понимания долгим и страдным путем, несмотря на Венгерова, Лернера, Айхенвальда, Гершензона и Брюсова. Такова же, быть может, и судьба Блока…» Впервые: Стожары. – Пг., 1923. – Кн. 3.

1983

16. Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. – Изд. 2-е, испр. и доп. – Russica publischers, Inc., 1983. Т 1. 380 с. Т 2. С. 381–709. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 163, 167, 173, 186, 193, 195, 196, 646, 654.

1985

17. Толстой Л. Н. Дневники. 1895–1910 / Сост. и коммент. Шифмана А. И. – М.: Худож. лит., 1985. – 559 с. (Собр. соч. в 22 тт. – Т 22.). С. 288. 6 января 1909: о М. О. Гершензоне.

1988

18. Сабашников М. В. Воспоминания / Вступ. ст. Осетрова Е. И.; Примеч. Уткова В. Г. – Изд. 2-е, доп. – М.: Книга, 1988. – 511 с. М. О. Гершензон и издательство Сабашниковых: с. 320, 325, 328, 402–404, 408, 410, 418, 428, 430, 434, 436.

1989

19. Белый А. На рубеже двух столетий / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. Лаврова А. В. – М.: Худож. лит., 1989. – 543 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 18, 163.

1989

20. Зайцев Б. М. О. Гершензон // Зайцев Б. Улица Святого Николая. – М., 1989. – С. 359–363.

1990

21. Белый А. Между двух революций / Подгот. текста, коммент. Лаврова А. В. – М.: Худож. лит., 1990. – 670 с. С. 249–268: Михаил Осипович Гершензон. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 185, 194, 197, 216, 217, 234, 246, 270, 280, 281, 307, 311, 315, 354, 359, 360, 413, 416, 519–523, 553.

22. Белый А. Начало века / Подгот. текста, коммент. Лаврова А. В. – М.: Худож. лит., 1990. – 687 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 64, 104, 126, 235, 397, 507, 591, 676.

23. Бердяев Н. А. Самопознание: (опыт филос. автобиографии). – М.: Междунар. отношения, 1990. – 336 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 127, 131, 216.

24. Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути / Послесл. Медведева Ф. – М.: Книга, 1991. – 336 с. С. 135: «“Опавшие листья” В. В. Розанова или “История славянофильства” М. Гершензона, может быть, и уцелеют перед натиском разрушительных десятилетий, из коих складывается век… Но в эпохе, о которой идет речь, много писавшей и много строчившей, уже так ли много было Гершензонов и Розановых». См. также фрагмент воспоминания Дон-Аминадо в кн.: Воспоминания о серебряном веке. – М., 1993. – С. 399–410. О М. О. Гершензоне: с. 404.

25. Зайцев Б. Москва. Далекое // Серебряный век / Сост. Дубинская-Джамилова Т – М., 1990. – С. 285–345. С. 290–295: М. О. Гершензон.

26. Розанов В. В. О себе и жизни своей / Сост., предисловие, коммент. Сукача В. Г. – М.: Моск. рабочий, 1990. – 876 с. О М. О. Гершензоне: С. 99, 205, 234, 298, 302, 451, 490, 683.

27. Розанов В. В. Сочинения. Т 2. Уединенное / Сост., подгот. текста и примеч. Барабанова Е. В. – М.: Правда, 1990. – 711 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 242, 310, 335, 393, 522, 557, 646, 648, 659, 660–661, 664, 665, 667.

28. Розанов В. В. Уединенное / Сост., вступ. ст., коммент., библиогр. Николюшкина А. Н. – М.: Политиздат, 1990. – 543 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 58, 115, 134, 182, 311.

1991

29. Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник: Избр. / Сост. и подгот. текста Перельмутера В.Г; Коммент. Беня Е. М.; Под общ. ред. Богомолова Н. А. – М.: Сов. писатель, 1991. – 688 с. Из содерж.: Гершензон – с. 334–342. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 202, 303, 309, 387, 388, 431, 432, 448–450, 464, 528, 618, 621–623, 628, 630, 633, 638, 644, 648.

30. Штейнберг Л. Друзья моих ранних лет: (1911–1928) / Подг. текста, послесл. и примеч. Нива Ж. – Париж: Синтаксис, 1991. – 288 с. С. 183:О. Д. Форш о М. О. Гершензоне [1921]: «есть мужчины, у которых почти женские сердца. Таков Гершензон».

1992

31. Ходасевич В. Гершензон / Ходасевич В. Некрополь // Ходасевич В. «Некрополь» и другие воспоминания / Вступ. ст., сост. и коммент. Беня Е. М. – М., 1992. – С. 115–125.

1993

32. Гессен И. В. В двух веках: Жизненный отчет // Архив русской революции. – М., 1993. – Т 21–22. – 2-ая пач. – С. 5—424. С. 265: «Самым выдающимся по таланту и образованию…» среди авторов «Вех» был М. О. Гершензон. Другие упоминания имени М. О. Гершензона: с. 266, 316.

33. Зайцев Б. К. М. О. Гершензон // Зайцев Б. К. Сочинения. – М., 1993. – Т. 2. – С. 465–470.

34. Степун Ф. Памяти Андрея Белого // Воспоминания о серебряном веке / Сост., предисл. и коммент. Крейда В. – М., 1993. – С. 191–202.С. 197: Встречи с А. Белым в «…аскетически обставленной квартире Гершензона…»

1994

35. Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и примеч. Сугай Л. А. – М.: Республика, 1994. – 528 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 448, 452, 469, 474.

36. [Бердяева Л.Ю.] Врачи и лечебницы [из материалов рукописного журнала «Бульвар и переулок». 1915] / Публ. Проскуриной В. // Новое лит. обозрение. – М., 1994. – № 10. – С. 207–208. С. 207: «Гершензон М. О. Хирург; специальность: психическая хирургия, выпрямление искривлений характеров».

37. Ремизов A. M. Дневник 1917–1921 / Подгот. текста Грачевой A. M., Резниковой Е. Д.; Вступ. заметка и коммент. Грачевой A. M. // Минувшее: Ист. альманах. – М.; СПб., 1994. – 16. – С. 407–549. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 415, 493, 494, 534, 537, 542.

38. Ремизов А. О понимании / А. Ремизов. Новые материалы / Вступ. заметка и публ. Грачевой А. // Алексей Ремизов: Исследования и материалы. СПб., 1994. – С. 225–230. Статья 1955 о книге В. В. Розанова «О понимании». С. 224. О первых поэтических опытах М. О. Гершензона, которых он позднее «стеснялся».

39. Розанов В. В. Возле «Русской идеи» // Розанов В. В. Среди художников. – М., 1994. – С. 334–359. Статья 1911 г. С. 358–359: «Отчего Гершензон в Москве с такой любовью реставрирует старую литературную Русь?»

40. Розанов В. В. Собрание сочинений. Мимолетное / Под общ. ред. Николюкина А. Н. – М.: Республика, 1994. – 541 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 29, 39, 100, 152, 173 176, 187, 220, 228, 263, 322, 326.

1995

41. Воспоминания об Андрее Белом / Сост. и вступ. ст. Пискунова В. М. – М.: Республика, 1995. – 591 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: С. 64, 70, 112, 127–139, 173, 243, 245, 246, 316, 326, 336, 529, 530.

42. Розанов В. В. Собрание сочинений. О писательстве и писателях // Под общ. ред. Николюкина А. Н. – М.: Республика, 1995. – 734 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 355, 358, 627.

43. Розанов В. В. Pro et contra: Личность и творчество Василия Розанова в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. – СПб., Изд– во Рус. Христиан, гуманитар. ин-та, 1995. Кн. 1. 512 с. Кн. 2. 576 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: Кн. 1. С. 1, 32, 51, 80, 110, 204. Кн. 2. С. 313, 314, 336, 352.

1996

44. Булгаков С. Н. Мое рукоположение // Булгаков С. Н. Тихие думы / Сост., подгот. текста и коммент. Сапова В.В. – М., 1996. – С. 344–350. С. 350: Рукоположение С.Н Булгакова 11 июня 1918. Среди присутствовавших указывается М. О. Гершензон.

45. Герцык Е. Кречетниковский переулок (1905–1917) // Герцык Е. К. Воспоминания / Сост., вступ. ст., коммент. Жуковской ТН. – М., 1996. – С. 169–184. С. 180–182: о М. О. Гершензоне. Нас. 376–379 письма Е. К. Герцык к М. Б. Гершензон (1925–1940).

46. Розанов В. В. Собрание сочинений. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского; Литературные очерки; О писательстве и писателях / Под общ. ред. Николюкина А. Н. – М.: Республика, 1996. – 702 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 560, 564, 576.

47. Ходасевич В. Ф. Гершензон / Ходасевич В. Ф. Некрополь. Литература и власть. Письма Б. А. Садовскому / Предисл. и коммент. Богомолова Н. А. – М., 1996. – С. 96–105. 1925 г.

1997

48. Бунин И. А. Записная книжка // Бунин И. А. Великий дурман / Сост., вступ. ст. и примеч. Василевской О. Б. – М., 1997. – С. 138–145. С. 141: Иронический отзыв о книге М. О. Гершензона и В. И. Иванова «Переписка из двух углов».

49. Адамович Г. «Живой Пушкин» // Милюков П. Н. Живой Пушкин / Сост., вступ. ст., примеч. Филина М. Д. – М., 1997. – С. 289–300. Впервые: Последние новости. – Париж, 1997. – № 5899. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 293.

50. Милюков П. Н. Пушкин и Чаадаев // Милюков П. Н. Живой Пушкин / Сост., вступ. ст., примеч. Филина М. Д. – М., 1997. – С. 316–348. Впервые: День Русской Культуры. – Париж, 1926, 8 июня. Упоминание имени М. О. Гершензона: с. 329.

51. Мочульский К. В. А. Блок; А. Белый; В. Брюсов / Сост., предисл. и коммент. Крейда В. – М., 1997. – С. 275–371. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 274, 308, 309, 336, 366, 367.

52. Розанов В. В. Собрание сочинений. Когда начальство ушло… / Под общ. ред. Николюкина А. Н. – М.: Республика, 1997. – 671 с. Упоминания имени М. О. Гершензона в различных контекстах: с. 234, 248, 329, 435, 467, 541, 584.

53. Струве П. Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. Сб. ст. за пять лет (1905–1910 гг.) // Струве П. Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм / Сост. Жукова В. Н., Полякова А. П. – М., 1997. – С. 12– 338. Полемика с М. О. Гершензоном в цикле статей «На разные темы». С. 245, 256, 258–270. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 133, 134, 310.

1998

54. Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка / Публ., вступ. ст. и коммент. Лаврова А. В. и Мальмстада Д. – СПб.: Atheneum; Феникс, 1998. – 736 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 15, 17, 27, 66, 77,79, 80, 87, 88, 91, 93, 96, 98, 99, 103, 105, 108, 109, 114, 116, 156, 161, 181, 183, 250, 259, 311–313, 320, 321, 338, 345, 378.

55. Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном / Публ. и коммент. Муравьёвой Е. А. // Новое лит. обозрение. – М., 1998. – № 33. – С. 230–262. С. 232–234. Записи от 19, 20, 21 февраля: Кончина М. О. Гершензона. Панихида в Государственной Академии художественных наук. Воспоминания о встрече с ним в 1915 г.

56. Голлербах Э. Встречи и впечатления / Сост., подгот. текстов и коммент. Голлербаха Е. – СПб.: ИНАПРЕСС, 1998. – 568 с. Упоминания имени М. О. Гершензона: с. 75, 229, 412, 448, 550.

57. Степун Ф. А. Памяти Андрея Белого // Степун Ф. А. Встречи. – Сост. Стахорского С. В. – М., 1998. – С. 156–178. С. 165: Встречи с А. Белым в «…аскетически обставленной квартире Гершензона…»

IV

Публикации писем к М. О. Гершензону

1979

1. Из переписки М.В. и С.В. Сабашниковых с авторами / Публ. и примеч. Белова С. В. // Книга: Исслед. и материалы. – М., 1979. – Сб. XXXVIII. – С. 133–150. Письма С. В. Сабашникова (4 июня 1904 г.), М. В. Сабашникова (3 мая 1916 г., 29 сентября 1918 г.) М. О. Гершензону (с. 134, 148, 150).

1992

2. Бердяев Н. А. Письма к М. О. Гершензону / Предисл. Колерова М. А., Примеч. Борисовой И. В. и Колерова М. А. // Вопр. философии. – М., 1992. – № 5. – С. 119–136. 1908–1917 гг.

3. В ожидании Палестины: 17 писем С. Н. Булгакова к М. О. Гершензону и его жене. 1897–1925 гг. / Публ. Колерова М. А. // Неизвестная Россия. XX век. – М., 1992. – II. – С. 115–143.

4. К истории создания «Вех» / Публ. Проскуриной В. и Аллоя В. // Минувшее. – М.; СПб., 1992. – II. – С. 249–291. Письма С. Л. Франка, С. Н. Булгакова, П. Б. Струве, А. С. Изгоева, Н. А. Бердяева М. О. Гершензону: 1908–1910 гг.

5. Материалы к творческой биографии П. Б. Струве / Сост., публ. и примеч. Колерова М. А. // Вопр. философии. – М., 1992. – № 12. – С. 102–111. Публикация писем П. Б. Струве к В. Г. Черткову и М. О. Гершензону.

6. Шестов Л. Письма Михаилу Гершензону / Подгот. текста, вступит. ст. Проскуриной В. // Еврейский журнал. – Мюнхен, 1992. – № 2.

1993

7. Из архива М. О. Гершензона: 1. Письма Ремизова A. M. (1905–1922); 2. Письма Ходасевича В. Ф. (1905–1925) / Публ. и коммент. Макагоновой Т.М. // Река времен: Кн. истории и культуры. – М., 1993. – Кн. 3. – С. 156–195.

8. Письма Б. А. Кистяковского к М. О. Гершензону: (1907–1909) / Вступит, ст., публ. и примеч. Сапова В. В. // Социол. журн. – М., 1994. – № 3.

9. Франк С. Л. Из писем М. О. Гершензону / Публ., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. Колерова М. А. // De visu. – М., 1994. – № 3/4. – С. 23–33.

1994

10. Франк С. Л. Из писем М. О. Гершензону (1912–1919) / Публ., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. Колерова М. О. // De visu. – М., 1994. – № 3/ 4. – С. 23–33.

1995

11. Из архива М. О. Гершензона / Публ. Макагоновой ТМ. // Река Времен: Кн. истории и культуры. – М., 1995. – Кн. 3. – С. 156–195. Письма A. M. Ремизова (1905–1922 гг.) и В. Ф. Ходасевича (1905–1925 гг.) к М. О. Гершензону.

1998

12. Письма Л. Б. Яффе к М. О. Гершензону / Публ., предисл., коммент. Горовица Б. // Вестн. Еврейск. ун-та в Москве. – М., 1998. – № 2(18). – С. 210–225.

V

Справочные издания: энциклопедии, биографические словари

1928

1. Гершензон Михаил Осипович // Писатели современной эпохи: Библиогр. словарь рус. писателей XX в. Т 1. / Ред. Козьмин Б. П. – М., 1928. – С. 86–88.

1929

2. Нусинов И. Гершензон Михаил Осипович // Литературная энциклопедия. М., 1929. – Т 2. – Стб. 495–500.

3. Пиксанов Н. К. Гершензон Михаил Осипович // Большая советская энциклопедия. – М., 1929. – Т. 16. – С. 502.

1939

4. Гершензон Михаил Осипович // Энциклопедический словарь русского библиографического института Гранат. – Л., 1939. – Т. 14. – С. 419.

1960

5. Карякин Ю. Гершензон Михаил Осипович // Философская энциклопедия. – М., 1960. – Т 1. – С. 363.

1963

6. Гершензон Михаил Осипович // Советская историческая энциклопедия. – М., 1963. – Т. 4. – Стб. 421.

1964

7. Белинков А. В. Гершензон Михаил Осипович // Краткая литературная энциклопедия. – М., 1964. – Т. 2. – Стб. 160–161.

1965

8. Гершензон Михаил Осипович // История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период: Библиография. – М., 1965. – С. 254. Список основной литературы 1908–1963 гг. о М. О. Гершензоне.

1971

9. Коротков Ю. Н. Гершензон Михаил Осипович // Большая советская энциклопедия. – Изд. 3-е. – М., 1971. – Т 6. – С. 433.

1983

10. Гершензон Михаил Осипович // Гражданская война и военная интервенция в СССР: энциклопедия. – М., 1983. – С. 149.

1987

11. Гершензон Михаил Осипович // Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. – Изд. 2-е. – М., 1987. – С. 147.

1989

12. Котрелев Н. В., Рашковский Е. Б. Гершензон Михаил Осипович // Русские писатели. 1800–1917. Биогр. словарь. – М., 1989. – Т. 1. – С. 555–557.

1990

13. Лурье Ф. М. Приложение // Лурье Ф. М. Хранители прошлого. Журнал «Былое»: история, редакторы, издатели. – Л., 1990. – С. 170–254. В указателях содержания журналов «Былое» (СПб., 1906–1907) и «Минувшие годы» (СПб., 1908) учтены опубликованные в них работы М. О. Гершензона (№ 180, 319, 336, 456, 491, 530, 639, 646).

1991

14. Гершензон Михаил Осипович // Писатели современной эпохи: Библиогр. словарь рус. писателей XX века. Т 1 / Под ред. Козьмина Б. П. – 2-е изд. – М., 1991. – С. 86–89.

15. Горнфельд А. Гершензон Михаил Осипович // Еврейская энциклопедия. – М., 1991. – Т VI. – С. 423. – Репринт. изд.

1993

16. Горнфельд А. Гершензон Михаил Осипович // Энциклопедический словарь. Брокгауз и Ефрон. Биографии. – М., 1993. – Т. 4. – С. 53.

1994

17. Гершензон Михаил Осипович // Российская Еврейская энциклопедия. – М., 1994. Т I. Биографии. А.-К. – С. 292.

18. Колеров М. А., Котрелев Н. В., Рашковский Е. Б. Гершензон Михаил Осипович // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года: Энциклопедия. – М., 1994. Т. 1. С. 549.

1995

19. Алешин А. Гершензон Михаил Осипович // Русская философия: Малый энциклопедический словарь. – М., 1995. – С. 123–125.

20. Гершензон Михаил Осипович // Философы России XIX–XX столетий. Биографии, идеи, труды. Изд. 2-е, перераб. и доп. – М., 1995. – С. 134.

21. Межуев Б. В. Гершензон Михаил Осипович // Русская философия: Словарь. – М., 1995. – С. 112–114.

1996

22. Казакова Н. А. Гершензон Михаил Осипович // Политические партии России: конец XIX– первая половина XX в.: Энциклопедия. – М., 1996. – С. 149–150.

1997

23. Зобин Г. С. Гершензон Михаил Осипович // Москва: Энциклопедия. – М., 1997. – С. 211.

1998

24. Проскурина В. Ю. Гершензон Михаил Осипович // Культурология. XX век: Энциклопедия. – Т 1. – СПб., 1998. – С. 147–148.

Составитель И. Л. Беленький

Дополнения

1. Гершензон М. О. П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление (главы из книги) //П. Я. Чаадаев: pro et contra. – СПб., 1998. – С. 246–286.

2. П. Я. Чаадаев: pro et contra: Личность и творчество П. Чаадаева в оценке рус. мыслителей и исследователей: Антология (Подгот.: Ермичев А. А., Златопольская А. А. – СПб.: Из-во Рус. христиан. гуманит. ин-та, 1998. – 877 с: портр. – (Сер.: Русский путь). О М. О. Гершензоне см. именной указ. (с. 839).

3. Вехи: pro et contra: Антология / Сост., вступ. ст. и примеч. Сапова В. В. – СПб.: Из-во Рус. христиан. гуманит. ин-та, 1998. – 856 с. о М. О. Гершензоне см. по указателю имен (с. 843).

4. Егоров П. Возвращаясь к Чаадаеву: К 130-летию со дня рождения М. О. Гершензона – биографа и издателя П. Я. Чаадаева // Покров – М.,1999. Вып. 4. С. 73–78.

5. Гершензон E Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути: Воспоминания дочери Михаила Гершензона. – М.: Захаров, 2000. 283 с.

Ю. В. Синеокая

Знаменитый спор о культуре

Быть может, всемирная история – это история различной интонации при произнесении нескольких метафор.

Хорхе Луис Борхес «Сфера Паскаля»

История человеческого духа – это летопись Идей, Поступков, Судеб, причудливый и манящий хоровод Смыслов и Символов, Озарений и Отчаяния, чудотворный покой и бездонный хаос тоски по истине, – все то, что объединено для людей понятием «культура». «Лабиринт вавилонской библиотеки», «сад расходящихся тропок», «лестница Эроса», «бесконечный тупик»… разные имена давал культуре XX век. Что же она – прибежище ли, Суббота Суббот для утомленного историей человечества или, напротив, дьявольское препятствие на пути Авраама по ту сторону рационального и иррационального, пути к Смыслу?

О Культуре много говорят и спорят во все времена. Но наиболее насущной и актуальной эта проблема становится в переломные эпохи крупных социальных потрясений, когда рушатся, казалось бы, навеки незыблемые, столь привычные и уютные идеалы, жизнь становится «нелогичной» и «открытой» для игры случая, слабеют скрепы повседневности, ниспровергаются кумиры и меркнут авторитеты, – идет переоценка ценностей.

Суметь осмыслить и зафиксировать в памяти поколений опыт глобальных исторических перемен, угадать в мороке своего времени «талантливую эпоху», узнать и облечь в слова ставшие для тебя вдруг очевидными ответы на «вечные вопросы» жизни – огромная творческая удача, дар.

К числу важнейших документов человеческого духа, книг «на все времена» принадлежит «Переписка из двух углов» – знаменитый спор о культуре, Боге, человеческих ценностях, связи духовного наследия с современностью известных деятелей рубежа XIX–XX веков – историка общественной мысли Михаила Осиповича Гершензона и поэта и философа Вячеслава Ивановича Иванова. «Переписка» М. Гершензона и В. Иванова – событие огромной важности в истории многовекового спора о смысле и роли культуры, памятник эпохи русского религиозного ренессанса начала XX столетия, свидетельство о настроениях отечественной интеллигенции в годы духовного кризиса, вызванного событиями Первой мировой войны и социалистической революции в России, произведение, оцененное современниками как «самое значительное из того, что было сказано о гуманизме после Ницше» (Э. Курциус). Диалог М. Гершензона и В. Иванова получил широкое международное признание. Большой резонанс эти 12 писем вызвали у таких видных мыслителей XX века как X. Ортега-и-Гассет, М. Бубер, Г Марсель, Т. С. Элиот и др., создавших серию философских работ, близких по духу «Переписке».

У читателя, берущего в руки книгу В. Иванова и М. Гершензона, прежде всего, безусловно, вызывает любопытство сама форма изложения авторами своих взглядов. Что такое «Переписка из двух углов» – литературное ли гурманство: художественный прием, инсценировка, или переписка – действительность?

«Переписка из двух углов» действительно была перепиской из двух сторон одной комнаты. Летом 1920 года М. Гершензон и В. Иванов волей случая оказались в одной комнате московской здравницы для работников науки и культуры[229]. В трудные голодные постреволюционные годы советское правительство устраивало санатории – «здравницы для переутомленных работников умственного труда», где писатели и ученые получали возможность в течение недолгого времени отдохнуть и беспрепятственно заниматься творчеством. В одной из таких московских здравниц в белом двухэтажном доме по 3-му Неопалимовскому переулку, между Плющихой и Смоленским рынком, и состоялся знаменитый спор.

В книге своих воспоминаний Вл. Ходасевич, тем же летом состоявший пансионером здравницы, оставил красочную зарисовку «двух углов» – подлинных углов комнаты, в которой отдыхали оба писателя. «Мне посчастливилось: отвели отдельную комнату. Гершензон с Вяч. Ивановым жили вместе. В их комнате, влево от двери, стояла кровать Гершензона, рядом небольшой столик. В противоположном углу (по диагонали), возле окна, находились кровать и стол Вяч. Иванова. В углу мятежного Гершензона царил опрятный порядок: чисто постланная постель, немногие, тщательно разложенные вещи на столике. У эллина Вяч. Иванова – все всклокоченно, груды книг, бумаг и окурков под слоем пепла и пыли; под книгами – шляпа, на книгах – распоротый пакет табаку»[230]. Из этих-то «двух углов» между ними, близкими товарищами, однако, людьми, далекими друг от друга по духовному опыту и тону мышления, завязалась «Переписка», длившаяся с 17 июня по 19 июля. Этой переписке предшествовали беседы, выявившие взаимные расхождения мыслителей. В. Иванов первым ощутил потребность зафиксировать и систематизировать разгоравшуюся полемику. М. Гершензон ответил на письмо друга. Они обменялись шестью письмами, составившими впоследствии текст знаменитой книги. 12 очерков-писем были опубликованы по предложению издательства «Алконост» в Петербурге в 1921 году.

Переплетение двух монологов, составивших цельный текст «Переписки», отражало катастрофическую эпоху ломки духовной связи современности с культурным наследием минувшего, воссоздание которой было целью творчества деятелей Серебряного века. Первая мировая война и Октябрьская революция, подобно всем народным катаклизмам, всколыхнули как стремление к разрушению, так и охранительную волю. Противоборство этих сил проявилось в споре о ценностях и оправдании культуры, традиционно сопутствующем временам великих потрясений.

Сразу по выходу в свет «Переписка» стала предметом оживленного обсуждения в советской России. Рецензии и критические отклики печатались как в центральных, так и в провинциальных журналах и газетах. Несмотря на широкий спектр мнений общую тональность оценок «Переписки» в советской прессе 20-х годов наиболее ясно выражает цитата из журнала «Вестник работников искусств»: «“Переписка” поставила ребром перед переписывающимися вопрос о революции, о пролетариате как таковом, и о его отношении к старой культуре… Эти два угла – два “стиля” одного и того же мировосприятия, ибо в целом оно объединено в “культуре прошлого”, но в разных подходах к ней – благоговейно-мистическом (В. Иванов) и пресыщенно-анархическом (М. Гершензон)»[231]. Философия культуры В. Иванова получила крайне скептическую оценку. Критики были единогласны: «Иванов – реформист, самый типичный академический «культурник» и боится революции»[232]. К М. Гершензону со стороны «могильщиков старого мира» было проявлено больше снисходительности: «Гершензон подошел к грани – шаг вперед, и этот шаг логически должен стать революционным по отношению к старым богам и культуре… Движения назад не существует и путь от сомнений Гершензона не к Руссо, а к Ленину»[233].

Вскоре после издания «Переписки» в среде отечественной интеллигенции, не эмигрировавшей из советской страны, прозвучали голоса, обвинявшие М. Гершензона и В. Иванова в забвении «тревог дня», «уединенном времяпровождении за разговорами на выспренные темы», а также в том, что предмет их беседы «совершенно оторван от жизни». Один из критиков даже уподобил писателей героям «Декамерона», удалившимся в прекрасный сад из царства чумы[234]. Однако большинство авторов рецензий на «Переписку» как в советской, так и в зарубежной прессе 20-х годов подчеркивали ее актуальность и были едины во мнении, что «переписка касается очень близко настоящей минуты, очень животрепещуща и насущно нужна»[235].

В «Переписке» нет ни одного прямого указания на страшные события тех лет – войну, революцию, разруху. Обсуждаются отвлеченные, общие вопросы, но при этом с первых же страниц книги ощущается, что мысли и чувства авторов насыщены и пропитаны интересами и заботами переживаемой ими эпохи. «Переписка из двух углов» – опыт осмысления действительности. Даже если не знать год и место появления книги, чувствуется, что она – создание эры великих потрясений, не только политических и экономических, но и духовных, времени, отмеченного кризисом сознания. Перечитывая сегодня диалог двух мастеров мысли и слова, важно помнить, что он писался во время, когда теоретические рассуждения, выводы и оценки легко могли обернуться практическими последствиями, способны были породить дело. «Ибо, – как свидетельствовал о тех годах современник, – время сейчас такое страшное, когда жизнь стала удивительно восприимчивой, податливой, пластичной: мощные связи рассыпались, обнажились новые пласты, из которых можно вылепить новые формы. Все смешалось и ползет, течет, смутное, хаотичное»[236].

Позицию В. Иванова можно обозначить как оптимистическое принятие культуры, опирающееся на веру в смысл жизни, в силу человеческого творчества. Катастрофа не нарушила в нем гармонию, поэт сохранил цельность своего миросозерцания, поскольку оправдание и принятие им духовного наследия основывалось на вере в религиозный смысл культуры.

М. Гершензон, напротив, придерживался нигилистического отношения к культуре. Свой бунт против культуры он объяснял распадом личных и социальных скреп, разочарованием в спасительности европейской формы культуры. М. Гершензон полагал, что XX век, начавшийся войнами и революциями, идет к признанию всеобщности разрыва между культурным сознанием и личной волей, к отрицанию ценностей европейской культуры с ее мертвящей отвлеченностью и системностью. Культура, приведшая к войне как своему логическому завершению и не нашедшая в себе силы обновиться, а, напротив, готовящая новые столкновения, должна быть преодолена.

Ощущение неистинности и «неподлинности» культуры так мучительно тяготило душу этого блестящего историографа российской мысли XIX века, посвятившего свою жизнь и талант воскрешению прошлого, что он начал мечтать о том, чтобы потопить в реке забвения «как досадное бремя» груз умственных достояний человечества, «память о всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзии, и выйти на берег нагим, легким и радостным, как первый человек». Вслед за Руссо он грезил о полной свободе духа: человечество должно освободиться от знания, добытого не в живом опыте, которое «соблазном доказательности» проникло в ум, своей «бесспорностью и безликостью леденя душу».

Для М. Гершензона человек культуры не способен к абсолютному: его вера «поражена рефлексией, искажена, бессильна». Он жаждал свободы, непосредственности переживания, мечтал о знании, каждый момент которого являлся бы открытием, изобретением. В безжизненности традиции, утрате инициативной связи с предшествующими поколениями, и вдруг ставшим для него очевидным бессилии исторической памяти виделась ему внутренняя закономерность развития российского и европейского культурных типов. Культура заражена фетишизмом; создания личного и коллективного творчества, отделившись от породившего их человека, начинают жить самостоятельной жизнью, давая начало новым образованиям, чуждым их первому творцу Культурные образования множатся уже помимо воли человека, а ему в этом процессе отводится лишь служебная роль. Из свободных художников люди превратились в рабов, чья деятельность определяется извне: их создания тяготеют над ними. Идеал культуры – свободная община творческих личностей, – обернулся в действительности подневольным трудом работников, которые не понимают цели своих усилий.

М. Гершензон демонстрирует фатальную неизбежность превращения культурных ценностей в «вампиров»: «из многих «Гамлетов» и «Сикстинских Мадонн» путем отвлечения возникла общая ценность – Искусство; и так родились они все, – Собственность и Нравственность, Церковь и Религия, Национальность, Культура… все из эманаций лучшей крови самых горячих людских сердец… так, призраки сами, они реально повелевают миру, и чем отвлеченнее ценность, тем она прожорливее и беспощадней[237]. Нет и не может быть никаких абсолютных и объективных культурных ценностей – так можно определить точку зрения М. Гершензона. Однако он далек от анархо-утопического отрицания культуры вообще. Антиномичность и трагизм культуры не означают отрицания смысла творчества. «Но знаю и верю, – писал М. Гершензон, – что возможны иное творчество и другая культура, не замуравливающие каждое познание в догмат, не высушивающие всякое благо в мумию и всякую ценность в фетиш»[238].

Вслед за Ф. Ницше М. Гершензон мечтал о новой культуре, суть которой виделась ему в том, «чтобы личное стало опять совершенно личным, и однако переживалось как всеобщее; чтобы человек знал во всяком своем проявлении, как Мария, заодно и свое дитя и Бога»[239]. Идеал этот разделял и В. Иванов, однако пути к нему виделись ими разные. Для М. Гершензона единственный залог и основа построения в будущем «подлинной культуры» – самобытная, самодовлеющая личность. Он хочет освободиться от всего, что не родилось в его собственной личности. В. Иванов искал опору в другом: истинная творческая свобода может быть обретена не «разрушением следов былого», а верой в Бога, «огненной смертью в духе». Он доказывает возможность соединения культуры и внутренней свободы. Не в «поглощении личности сверхличным началом», а в обретении абсолютной и всеобщей ценности в «тяжком подвиге самоотверженных исканий» – разгадка принятия культуры В. Ивановым.

Защищая культурную преемственность, В. Иванов стремится показать М. Гершензону, что владеющее им чувство отягощенности духовным наследием – результат переживания культуры «не как живой сокровищницы даров, но как системы тончайших принуждений». В. Иванов отстаивает перед своим собеседником неотъемлемую ценность культурных созиданий. В своей «встречной исповеди» он убеждает М. Гершензона, что свобода бывает не первозданной, а лишь приобретенной, что от культуры некуда уйти. Независимость индивидуального духа недостижима, поскольку он сам порождение культуры и вне культуры смысла не имеет. «Избавиться» от культуры означало бы получить не свободу духа, а его отсутствие.

Сам же В. Иванов принимал культуру потому, что видел в ней божественное дело, вкладывал в нее абсолютный смысл. (Такова же была позиция Ф. Достоевского, на которого В. Иванов ссылался, стремясь найти в нем поддержку.) Своим исповеданием веры он убеждал друга, что возможно пребывание в культуре без растворения в ней. Если сознание имманентно культуре, то оно действительно попадает под ее иго. Но если сознание лишь частью имманентно, а частью трансцендентно, то оно свободно. Религиозная вера – исток, через который свобода проникает в человеческое строительство – царство культуры. «Наша истинная свобода… всегда с нами, – писал В. Иванов, – и никакая культура у нас ее не отнимет»[240]. Живому духу не опасны мертвые идолы. Верой в Бога преодолевается мертвенность – «соблазн культуры»: «от факта веры нашей в абсолютное… зависит свобода внутренняя, – она же сама жизнь»[241]. Верующий не «растворяется» в культуре, не живет в ней «всецело», он живет в Боге, и соприкосновением с абсолютным бытием преодолевает условность и ограниченность культуры. «Жизнь в Боге – воистину жизнь, то есть движение; это духовное возрастание, лестница небесная, нагорный путь»[242]. Для того, кто выбирает «нагорный путь», культура оживает, перестает быть почвой, «заваленной глыбами вековых умонастроений и систем, несметными осколками древних, старых и новых идей»[243].

Но и в самой культуре В. Иванов видел религиозное начало, поскольку она живая, вечная память, вдохновляющая современников пророчествами ушедших поколений: «Есть в ней [культуре. – Ю.С] и нечто воистину священное: она есть память не только о земном и внешнем лике отцов, но и о достигнутых ими посвящениях. Живая, вечная память, не умирающая в тех, кто приобщаются этим посвящениям!»[244] Оправдывая историю и культуру, он принимал не эмпирическую данность, а символы откровения, когда-то вложенный в них смысл. Мир истинных ценностей виделся ему не законченной системой. Изоляционизм индивидуальности означал для В. Иванова тупик, потерю чувства реальности. В. Иванов был убежден, что невозможно избавиться от исторической ноши с помощью бунта против идеалов и ценностей, отказом от «сыновнего почтения» к истории и культуре: «Напрасно сбрасывать с себя устарелые одежды, нужно скинуть ветхого Адама»[245]. В человеке он видел мост, соединяющий небесный и земной миры. Главное призвание личности, по В. Иванову, заключено в решении основной задачи всех творческих усилий людей – «освящать тление земное вышними ценностями небесными».

Существование в культуре возможно только через возврат к личности – эта идея одинаково близка как М. Гершензону, так и В. Иванову, и перед лицом этого основного жизнеощущения разногласия оппонентов приобретают относительный характер. На этой вере основано общее для обоих приятие бытия со всеми его антиномиями и оправдание жизни.

Несмотря на несхожесть путей разрешения антиномии творческой свободы и культурной традиции, оба оппонента были едины в самом видении вопроса. Культура для них – феномен, нуждающийся не только в объяснении (как это традиционно было), а в оправдании: моральном, социальном, эстетическом, но главное – религиозном. (На Западе эту проблему впервые поднял Ф. Ницше. В России же она стала одним из центральных вопросов философской мысли в эпоху русского религиозного ренессанса рубежа XIX–XX веков.) Спор о культуре обернулся спором о Боге, откровением собеседников о своем личном религиозном опыте.

Духовное кредо В. Иванова с очевидностью было определено всей предшествующей интеллектуальной эволюцией писателя – это «религиозный гуманизм» (А. Пеллегрини). Известный русский богослов Г. Флоровский, из эмиграции откликнувшийся на издание «Переписки» серьезной критической статьей в пражском ежемесячнике «Русская мысль», с несвойственной его суровой манере торжественностью характеризовал мироощущение В. Иванова как церковно-христианское: «В утверждениях Вяч. Иванова явно чувствуются новые достижения на том пути, по которому давно уже шествует русская религиозная мысль»[246]. Взгляды, высказанные В. Ивановым в «Переписке», получили последующее развитие в его творчестве (эссе «Размышления об установках современного духа», письмах к Шарлю Дю Бос и Александру Пеллегрини, других статьях и поэтических циклах).

Что же касается мировоззренческой позиции, отстаиваемой в споре М. Гершензоном, то объяснить ее непросто. Прежде всего потому, что последующие произведения М. Гершензона «Ключ веры» и «Гольфстрем» лишены пафоса единоборства с культурой как роковым препятствием на пути к «истинным проявлениям человеческого духа». В чем же искать первопричину вызова, брошенного культурному созиданию талантливым ученым– историком, эрудитом, человеком, наиболее характерной чертой религиозных исканий которого было интимно-личностное переживание культуры? Как объяснить тот факт, что в споре с В. Ивановым, отрицая значение культуры, М. Гершензон «не только не стремится к упрощению, но является нам во всеоружии современной учености и с истинной любовью говорит о своих и чужих идеях»?[247] Может быть, его восстание против культуры нельзя понимать буквально?

Обратимся к свидетельству Л. Шестова, автора очерка «О вечной книге», посвященного «Переписке», чье интеллектуальное родство с М. Гершензоном очевидно. Л. Шестов интерпретировал высказывания М. Гершензона как откровение о своем символе веры, личном опыте постижения божественной истины. В лице М. Гершензона Л. Шестов приветствовал бунтовщика культуры, возжелавшего вырваться из-под власти «вечных истин» и посвятившего свой талант «поиску Бога» не там, где принято искать истину – у ученых, философов и моралистов, а в библейском иррационализме. В Библии сказано: «От всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь» (Бытие 2: 16–17). В этих словах для Л. Шестова ключ к разгадке философии М. Гершензона.

В восстании М. Гершензона против культуры Л. Шестов видел прежде всего следствие попытки понять ветхозаветную мудрость с позиции «эллинского» философа. С того времени как Библия стала достоянием греко-римского культурного мира, люди стремились, повинуясь разуму, превратить библейского Бога в общечеловеческого, то есть лишить его тех черт, которые не соответствовали представлениям культурных людей о совершенном существе. Это вело к отрицанию истинности ветхозаветного Бога, что было совершенно неприемлемо для М. Гершензона. И здесь вырастала дилемма культуры и веры. Культура тяготеет над верой, мешает непосредственному проявлению чувств, а любая рефлексия искажает их и, руководствуясь логикой, ведет к своему смыслу.

Этим и объясняется неприятие М. Гершензоном ценностей, о которых так красноречиво рассказывал ему В. Иванов. Он чувствовал, что в роковые минуты жизни все достижения мировой культуры ему не понадобятся, в смертный час он вспомнит не о них. Желание М. Гершензона «броситься в Лету» – попытка вернуться к религии, неотягощенной эллинством.

«Нет… не усомнился я в личном бессмертии, – писал М. Гершензон В. Иванову, – и, подобно Вам, знаю личность вместилищем подлинной реальности. Но об этих вещах… не надо ни говорить, ни думать»[248]. Ведь, если начнешь говорить, то «не избегнуть той колеи, по которой движутся вкусившие от запретных плодов люди». Раскрывая смысл рассуждений М. Гершензона, Л. Шестов доказывает, что если бы В. Иванов понял до конца своего собеседника, то согласился бы с его позицией. Итог анализа взглядов М. Гершензона Л. Шестов выразил в статье, посвященной памяти писателя: «Там, куда возвратился М. О. Гершензон… казавшийся всем столь некультурным, а потому предосудительным, даже безумным порыв его смыть с души все наши знания и выйти на берег нагим, как первый человек, там этот безудержный порыв или может быть – предчувствие ясновидящего – найдет свое оправдание: ведь первый человек, не вкусивший еще от дерева познания, был свободен от всех наших разумных критериев, без благословения которых мы не смеем принять Бога, даже тогда, когда любим его всем сердцем, всей душой, как любил его М. Гершензон»[249].

Несмотря на дружеский тон переписки, оппоненты так и не пришли к согласию. «Турнир двух утонченнейших умов» закончился без победы того или иного «противника». За плечами каждого из них – огромный личный духовный опыт, но разные планы мировых построений. И все же непримиримого антогонизма между авторами «Переписки» нет: «…в доме Отца нам с Вами приуготовлена одна обитель, хоть здесь, на земле, мы сидим упрямо каждый в своем углу и спорим из-за культуры»[250], – эти слова завершают книгу.

Не существует произведения с мировой славой, в котором бы не был вычеканен символ, завладевший воображением людей. Когда речь заходит о диалоге В. Иванова и М. Гершензона, ассоциация ясна – водораздел между устремлением к thesaurus[251] и жаждою tabula rasa[252].

Примечания

1

Здесь и далее везде «СС» означает: Иванов Вя. Собрание сочинений. Т. I–IV. Брюссель, 1971–1987.

2

Печатается по: РО РГБ, ф. 746, к. 10, № 41. Копия, переписанная с автографа М. Б. Гершензон. Статья входила в состав 2-й части книги Гершензона «Тройственный образ совершенства». На листе 1-м М. Б. Гершензон сделала примечание: «В рукописи не нумеровано, как бы отдельная статья». Публикуется по: Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. СПб.: Алетейя, 1998. С. 456–460.

3

См. примечание, с. 168 наст. изд.

4

Старец (лат.).

5

Гневная (негодующая) душа (итал.).

6

И ныне мне страшно рассказывать (об этом) – (лат.).

7

Жалеть подданных и подавлять гордых (лат.).

8

Мое прелестнейшее трансальпийское уединение (лат.).

9

Лживых и постыдных восхвалений слабым женщинам (лат.).

10

Мрачность, угрюмость (лат.).

11

Поэт ради благозвучности изменил фамильное имя Петракко в Петрарку.

12

Ночь седьмая проходит – срок для меня года длиннее (лат.).

13

«Достоинство женщин» (нем.).

14

Достоинство женщин (1795) // Шиллер Ф. Собр. соч. Т. 1. М., 1955. С. 186–188 (новый перевод Т. Спендиаровой).

15

Во тьме ищет крот свой путь (нем.). [Вероятно, описка у Гершензона: Maulthier – мул, Maulwurf – крот.]

16

В современном написании Санчо Панса.

17

Грань меж добром и злом, сотрись (англ.). Пер. Ю. Корнеева.

18

М. О. Гершензон, отклонив предложение издательства дать полный и систематический очерк своего мировоззрения, предоставил для печати эту статью, как излагающую по крайней мере его основную мысль. Он называет ее послесловием вместе и к «Ключу веры», и к «Гольфстрему». – Изд. (Примечание, поданное якобы от лица «Издателя», принадлежит самому Гершензону, написано его рукой. Мы сочли целесообразным включить это примечание как необходимый элемент текста статьи.)

19

Сентенция, приведенная Гершензоном, не является точной цитатой – это скорее изложение каноники древнегреческого философа, основанной на представлении о необходимости согласовать свое знание с непосредственным – чувственным – восприятием мира (см.: Главные мысли, XXIII). Дальнейшее раскрытие тезиса Гершензона об уклонении от «закона», караемого «страданием», также тесно связано с концепцией покоя и счастья как уклонения от страдания у Эпикура (см. изложение мыслей Эпикура у Диогена Лаэрция, X, 136–137). [См. также: Беседы Эпиктета. Перев. с древнегреч. Г. А. Тароняна. XXVI, (1) «Что гораздо важнее, законом жизни является этот – делать то, что соответствует природе.» – Вестн. древней истории. 1975. № 2. С. 245. – Ред.]

20

См.: Исайя, 1, 20: «Если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас: ибо уста Господни говорят». Анализу этого изречения пророка Исайи Гершензон посвятил несколько фрагментов своей книги «Ключ веры» (см.: Гершензон М. О. Ключ веры. Париж, 1979. С. 109; см. С. 141 в настоящем томе).

21

Часть статьи – от этой строки до слов «Все догматы, идеи и понятия, всякое сознание долга и всякая добродетель суть в духе то же, что созданная человеком вещь – в материи…» – вычеркнуты цензором.

22

Здесь и далее см.: Мф. 5, 3—11.

23

Сокращенная цитата из книги пророка Исайи (28, 13).

24

Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Как птичка, с раннею зарей…» (1835):

…Как грустно полусонной тенью,

С изнеможением в кости,

Навстречу солнцу и движенью

За новым племенем брести!..

25

См.: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21).

26

Слова не являются точной цитатой из Ницше, которого Гершензон не любил, «чувствуя» свой «пафос» не тождественным, а противоположным его пафосу (см.: Иванов Вячеслав и Гершензон М. О. Переписка из двух углов. Пб., 1921. С. 48; см. С. 41 в настоящем томе). Фраза, выражающая общий смысл мировоззрения Ницше, тем не менее более всего соотносится с известным рефреном «О братья мои, разбейте, разбейте старые скрижали!» из главы «О старых и новых скрижалях» книги «Так говорил Заратустра». Соотносится именно с этой главой и заданный по сути, но не произнесенный в финале статьи Гершензона вопрос, открывающий главу о скрижалях у Ницше: «Когда же настанет мой час?». Слова о ребенке – «дитя должно быть доношено в чреве» – отсылают также к известной триаде Ницше о человеке культуры, из которого должен родиться лев, а из льва потом – ребенок. Ницшеанская метафорика у Гершензона явно окрашена иронией: вся суть статьи «Нагорная проповедь» оказывается противоположной «антискрижальной» установке Ницше.

27

Статья М. О. Гершензона «Нагорная проповедь» печатается по беловому автографу, хранящемуся в фонде Гершензона Отдела рукописей Российской государственной библиотеки – ОР РГБ. Ф. 746. К. 11. Ед. хр. № 18. Машинописная копия этой статьи сохранилась в составе цензурного экземпляра сборника статей Гершензона «Пальмира» (ОР РГБ. Ф. 746. К. 11. Ед. хр. № 12. Л. 93-104); копия не имеет расхождений с автографом, но содержит ряд невыправленных опечаток. Составитель В. Ю. Проскурина

28

Иванов Вячеслав и Гершензон М. О. Переписка из двух углов. Пб., 1921. С. 50.

29

Там же. С. 11.

30

Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (в дальнейшем – ОР РГБ). Ф. 746. К. 21, № 5. Л. 9 об.

31

См.: Гершензон М. О. Письма к Льву Шестову (1920–1925). Публ. А. д’Амелия и B. Аллоя // Минувшее. Исторический альманах. Т. 6. М., 1992. С. 265; См.: Шестов Лев. Письма Михаилу Гершензону. Публ. В. Проскуриной // Еврейский журнал, 1992 [№ 37]. С. 114 и 116. См. также: Шестов Лев. О Вечной Книге. Памяти М. О. Гершензона // Современные записки, 1925, № 24.

32

В письме М. О. Гершензону от 20 февраля 1922 года Е. Я. Белицкий отвечал на предложение писателя: «Ваша мысль о сборниках “Русской Философии” становится для меня заветным делом» (ОР РГБ. Ф. 746. К. 28, № 19. Л. 1).

33

О сотрудничестве этих авторов см. письмо Е. Я. Белицкого Гершензону от 27 апреля 1922 года (ОР РГБ. Там же. Л. 4). Предполагалось также привлечь и C. Н. Булгакова.

34

В письме Шестову Гершензон сообщал: «Я отказался писать о себе, обо мне пишет другой, но я дам коротенькое предисловие, или пояснение» (Минувшее. Т. 6. С. 262). Об участии М. С. Григорьева см. письма Белицкого (ОР РГБ. Там же. Л. 1, 4; здесь в первом из писем упомянут автор статьи «Философия М. О. Гершензона», а во втором – Белицкий просит сообщить «г. Григорьеву» о том, что он намеревается получить от него статью к 15 мая 1922 года). Об истории взаимоотношений Гершензона с М. С. Григорьевым см. неопубликованные письма Григорьева Гершензону (ОР РГБ. Ф. 746. К. 32. № 1). На заседании ГАХН, посвященном годовщине смерти Гершензона, 22 февраля 1926 года М. С. Григорьев сделал доклад на тему «Философия Гершензона» (Бюллетени ГАХН, 1926, № 4–5. С. 38).

35

Е. Я. Белицкий сообщал М. О. Гершензону 29 июня 1922 года: «Сегодня застал наконец Б. П. Вышеславцева дома <…> Я просил его от имени “Эпохи” написать статью, указав, что Вам известно мое намерение обратиться к нему. Вначале он обиделся, почему “Эпоха” не пригласила его лично участвовать в философских сборниках <…> Наша беседа носила теплый характер, потому что Б.П. тоже является восторженным поклонником всего, что Вы написали. Он уверен, что в личной беседе он убедит Вас лично написать статью о сущности Вашего миросозерцания» (ОР РГБ. Ф. 746. К. 28, № 19. Л. 7).

36

ОР РГБ, Там же. Л. 10 об.

37

Так, Белицкий писал Гершензону 7 июля 1922 года: «Почти совершенно невозможно провести через цензуру для отправки за границу рукописи Н. Бердяева. На все хлопоты по этому поводу получаю отказ» (ОР РГБ, Там же. Л. 12 об.).

38

Так, в частности, Бердяев настаивал на отдельной публикации своей работы, А. Белый затягивал написание своего очерка (ОР РГБ. Там же. Л. 4 об.), не было единства в понимании задач сборника (Минувшее. Т. 6. С. 262).

39

ОР РГБ, ф. 746, к. 11, № 12. Общий объем сборника – 104 л. В настоящее время книга «Пальмира» подготавливается нами к печати в издательстве Гржебина (Париж).

40

См.: Дух и Душа // Слово о культуре. Сборник критических и философских сочинений. М., 1918; Человек, пожелавший счастия // Северные дни. Сб. И. Пб.; М., 1922; Солнце над мглою; Демоны глухонемые // Записки мечтателей, 1922, № 5; Пальмира; Человек, одержимый Богом // Современные записки, 1922, № 12.

41

Минувшее. Т. 6. С. 294.

42

См., например, ОР РГБ. Ф. 746. К. 10. № 49; № 42.

43

ОР РГБ. Ф. 746. К. 11, № 13.

44

Ныне транскрибируется как У. Джеймс [Ред.]

45

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М., 1910. С. 30. О значимости философии Джемса – «о вере по Бергсону и Джемсу» – Гершензон писал в «Судьбах еврейского народа». Пб.; Берлин, 1922. С. 56–57. [См. также переиздание: Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М.: Наука, 1993. – Ред]

46

Иванов Вячеслав и Гершензон М. О. Переписка из двух углов. С. 16. [С. 25 наст, изд.]

47

Сильным и заметным было влияние философии А. Бергсона на представление о Боге как покое в движении, как мировом процессе (знаменитое «la duree» Бергсона – «творческое течение») [обычно в специальной литературе переводится как «длительность». – Ред.]. О влиянии Бергсона на Гершензона писал и Н. О. Лосский в своей рецензии на книгу «Тройственный образ совершенства» (Книга и революция, 1920, № 2 [август]. С. 62).

48

Я собрал из своих писаний, как изданных, так и не бывших еще в печати, все, что относится к этому предмету, чтобы наконец представить мою мысль в связном и последовательном изложении.

49

В оригинале, по-видимому, опечатка – следует читать «с благоговением» (Ред.).

50

В 1-м томе Grundriss der germanischen Philologie: Methodenlehre: 6. Literaturgeschichte, S. 215–237. Лансон во многом следует выводам Пауля.

51

Специфика (лат.).

52

См. первое издание статьи Лансона. Москва, 1911.

53

Новые идеи в философии. Сб. 1-й, стр. 2 и д. Перев. П. О. Юшкевича. СПб., 1912.

54

Скажу pro domo mea: дальнейшие строки французского философа могли бы служить мне оправданием против упреков за мое истолкование «мудрости» Пушкина. – М.Г.

55

Место наименьшего сопротивления (лат.).

56

Эта статья озаглавлена в подлиннике: La methode de l’histoire litteraire, и была напечатана в Revue du Mois, октябрь 1910 г. – М.Г.

57

Я сказал бы также: Фердинанд Брюнетьер, если бы его темперамент рационалиста и оратора, его приверженность к доктрине трансформизма, его литературный, политический, социальный и, наконец, религиозный догматизм часто не увлекали этот мощный ум в сторону от путей историко-критического метода и за пределы законных обобщений. Но во многих статьях он дал образцы, по которым можно учиться тому, как следует на почве эрудиции строить идеи; и в общем он был замечательным учителем, опасным для некоторых, но в высшей степени полезным для многих. Он учил талантливых прилежно работать и никогда не пренебрегал точным знанием.

58

Вольнодумца (франц.).

59

Я называю их потому, что дарованием они превосходили всех других. Ошибки посредственных умов не поучительны.

60

Позволю себе сослаться на мою лекцию, прочитанную в Брюсселе 21 ноября 1901 года; она напечатана в Revue de l’Universite de Bruxelles, дек. – янв. 1910.

61

Галльский ум (франц.).

62

См. работу Виллея о Монтене и остроумные приемы, которыми он пользуется столь же благоразумно, как и строго.

63

1888. XI. 11. н. с.

Письмо адресовано Евгению Ивановичу Леви (р. 1869), товарищу М.О. по Кишинёвской гимназии, впоследствии присяжному поверенному. – Брат М. О., Абрам Осипович Гершензон (р. 1868), в это время был студентом-медиком Киевского университета. – Lessing-Theater в Берлине основан писателем Оскаром Блументалем (1852–1917) в 1888 г. – Berliner Theater основан известным актером Людвигом Барнаем (1842–1924) в 1887 г. – Эрнест фон Поссарт (1841–1921), Фридрих Миттервурцер (1844–1897), Адальберт Матковский (1857–1909) и Фридрих Гаазе (1826–1911) – известные немецкие актеры. – «Уриэль Акоста» – известная пьеса (1846) немецкого писателя Карла Гуцкова (1811–1878). Rabbi Akiba – одно из действующих лиц в этой пьесе. – «Leben ein Traum» («Жизнь есть сон») – пьеса испанского писателя XVII в. Педро Кальдерона. – «Нора», «Кукольный Дом» Генриха Ибсена (1828–1906) написана летом 1879 г. и впервые была поставлена в декабре этого года в Копенгагене. – Брат Е. И. Леви – Александр Ив. Леви (1871–1922), товарищ М.О. по Кишинёвской гимназии, впоследствии инженер-механик. – Адальберт Шамиссо (1781–1838) – немецкий поэт. – Фридрих Шпильгаген (1829–1911) – известный немецкий писатель. – Королевская библиотека в Берлине – самая большая библиотека в Германии, имеющая значение «национальной». – «Русская Старина» – исторический журнал, издававшийся с 1870 г. Мих. Ив. Семевским.

64

Жизнь есть сон» (нем.).

65

Письмо не кончено.

66

1889. II. 24/12.

Министром народного просвещения в 1882–1897 гг. был гр. Ив. Дав. Делянов. – «Новости» – газета, издававшаяся с 1877 г. О. К. Нотовичем в Петербурге. – М.Д. и Б. – евреи, товарищи М.О., очевидно, попавшие в русские высшие учебные заведения. – Леви – А. И. См. прим. к предыдущему письму. – Яновчик – Феликс Болеславович (р. 1869), товарищ М.О. по гимназии, по окончании естественного факультета Новороссийского университета около 20 лет заведует опытным полем в Херсоне.

67

1889, IX. 26.

Плещеев Алексей Ник. (1825–1893) – известный поэт. Саша – А. И. Леви, см. прим. к первому письму.

68

1889. X. 5.

Эрисман Фед. Фед. (1842–1915) – известный гигиенист. В 1882–1896 гг. занимал кафедру гигиены в Московском унив. – В осеннем семестре 1889–1890 ак. года Фед. Евг. Корш читал «Tristia» («Скорбные элегии») Овидия, а пр. – доц. Иван Карл. Томазини объяснял речь аттического оратора V в. до нашей эры Андокида о мистериях. Практические упражнения в латинском языке, заключавшиеся в переводе на лат. яз. отрывков из Меморабилий Ксенофонта, вел преп. Петр Ильич Касицын, а также и пр. – доц. А. А. Стрельцов, у которого переводили с латинского философское сочинение Цицерона «De amicitia»; практические упражнения в греческом языке, заключавшиеся в переводе на греческий язык статей из учебных хрестоматий, вел преп. С. И. Соболевский. Курс «История Греции» читал Павел Гавр. Виноградов (1854–1925), с 1884 г. профессор всеобщей истории Московского унив. Курсы «История Европы с конца XVII до начала XIX в.» и «Политические теории XVIII в.» читал Владимир Ив. Герье (1837–1919), преподававший в Московском университете с 1865 г. в качестве доцента, с 1868 г. ординарный профессор. Курс «Древняя история семитического Востока» читал Мих. Серг. Корелин (1855–1899), в 1889–1893 гг. бывший приват-доцентом, затем профессором Московского унив. Семинарий по Геродоту вел П. Г. Виноградов, а «семинарий по источникам для истории XVI и XVII вв.» вел В. И. Герье. – Карл V (1500–1558) – император Священной Римской империи и король испанский. – Винкельман Иоганн-Иоахим (1717–1768) – знаменитый историк искусства Греции и Рима. – Гольденвейзер, Ник. Бор. (1871–1924) по окончании университета был преподавателем истории в средних учебных заведениях Москвы. – Дени Дидро (1713–1784) – знаменитый французский энциклопедист. – Тюрго (1727–1781) – министр Людовика XVI, выдающийся финансист. – Иероним Савонарола – знаменитый итальянский религиозный реформатор XV в.

69

1889.X. 10.

В это время студенты были обязаны носить форменное платье, почему за ношение штатского пальто и получали выговор. – Саша – А. И. Леви. – «Кюнер» – известная греческая грамматика Кюнера. Книжный магазин Салаевых помещался в доме, бывшем в 1834–1872 гг. А. Д. Черткова, собравшего большую библиотеку, пожертвованную сыном его Историческому Музею. Помещение этой библиотеки и занимал магазин Салаевых. Теперь (1927) в этом доме (Мясницкая, № 5) «Деловой клуб». – Основание галереи П. М. Третьякова (1832–1898) положено в 1857 г. Городу все собрание вместе с зданием переданы Третьяковым в 1892 г. Иван Николаевич Крамской (1837–1887), Илья Ефимович Репин (1844–1930), Владимир Егоров. Маковский (1846–1920), Ив. Конст. Айвазовский (1817–1900) и Ив. Ив. Шишкин (1831–1898) – известные художники. – Картина Репина «Иван Грозный и его сын» написана в 1885 г. – «Жизнь за царя» – опера М. И. Глинки, «Русалка» – опера А. С. Даргомыжского, «Евгений Онегин» – опера П. И. Чайковского, «Фауст» – опера Ш. Гуно. – Харик – студент-медик, впоследствии врач. – Леви – А. И. Леви. – Любкер – «Реальный словарь классической древности» Фр. Любкера. Пер. с нем. под ред. В. И. Модестова. СПб. 1888. – Цицерон. См. прим. к следующему письму. Тиртей – греческий поэт VII в. до нашей эры. – Книга Валери Радо «Люи Пастер. История одного ученого», изданная с пред. И. И. Мечникова в Одессе в 1889 г. – «Меморабилий» – «Memorabilia Socratis» («Воспоминания о Сократе») – сочинение греческого писателя V–IV вв. до нашей эры Ксенофонта.

70

1889. XI. 3.

«Pro Archia poeta» – речь знаменитого римского оратора Цицерона (I в. до нашей эры) в защиту поэта Архия. – «Подстрочник Freund’a» – Freund’s. Schüler – Bibliothek. Präparation zu Cicero’s Werken. Heft 8. Rede für Archias. Leipzig. – Приват-доцент, у которого сдавал М.О. речь Цицерона, Алексей Ал-др. Стрельцов (1858–1920). Меморабилий М.О. сдавал у Сергея Ив. Соболевского (1864–1963), бывшего в 1887–1890 гг. преподавателем, в 1890–1896 гг. пр. – доцентом, потом проф. Моск. унив. – Александров – Влад. Ал-др. (ум. 1920), автор пьес, пользовавшихся большой популярностью в 1880-х и 1890-х годах. – Ермолова Мария Ник. (1853–1928) – знаменитая актриса. – Шпажинский Ипп. Вас. (1848–1917) – известный драматург. – Федотова Глик. Ник. (1846–1925) – знаменитая актриса. – Бефани Павла Ник., хористка Большого театра, была убита на почве ревности 9 марта 1889 г. бывшим околоточным надзирателем Вас. Влад. Орловым во время репетиции. Дело об этом убийстве слушалось в Московском Окружном Суде 27–29 октября 1889 г. Убийца был приговорен к каторжным работам на 10 лет. – Кн. Ал-др. Ив. Урусов (1843–1900), один из выдающихся русских адвокатов, защищал Орлова. Знаменитый адвокат Федор Никифорович Плевако (1843–1908) выступал в деле Орлова в качестве истца со стороны двух сирот, оставшихся после Бефани.

71

1889. XI. 5.

Зданович – студент, с которым М.О. познакомился в Москве. – Буклукчи – товарищ М.О. по Кишинёвской гимназии. – Гольцев Виктор Александрович (1850–1906) – известный публицист и общественный деятель. В 1881–1882 г. он читал в качестве приват-доцента в Московском ун. лекции по полицейскому праву, в 1884 г. несколько месяцев провел в тюрьме. С самого основания в 1880 г. журнала «Русская Мысль» принимал в нем близкое участие, а с 1885 г. стал фактическим редактором журнала. – Сестра Гольцева – Клавдия Ал-др. Гольцева (р. 1864) училась в Моск. консерватории, затем долгое время была учительницей городских училищ. Племянница Гольцева – вероятно, Александра Николаевна Фролова (ум.), учившаяся в Моск. консерватории и вышедшая замуж за Ларионова. – Стихи Фета из стихотв. «Я пришел к тебе с приветом». – Коклен Старший, Бенуа-Констан (1841–1909) – знаменитый французский актер-комик. Его гастроли в Москве прошли с огромным успехом.

72

1889. XII. 15.

М.О. читал «Сочинения Т. Н. Грановского». В двух частях. Изд. 2-е Солдатёнкова. М. 1866 г. и Токвиля «Старый порядок и революция» пер. под ред. Кондырева. Изд. Тиблена. 1861 г. – Статья Б. Н. Чичерина «Новейшие публицисты. Токвиль». – «Отечественные Записки», 1857, т. CXIII, стр. 501–582. – Брандес Г. «Новые веяния». Литературные портреты и критические очерки. С прил. автобиографии Г. Брандеса и его характеристики. Пер. Э. К. Ватсон. Изд. «Пантеон литературы». СПб. 1889. В книге статьи о немецком поэте Павле Гейзе (1830–1914), немецком художнике Максе Клингере (1857–1920), французских писателях Э. Ренане (1823–1892), Г. Флобере (1821–1880), и бр. Эдмоне (1822–1896) и Жюле (1830–1870) Гонкур, И. С. Тургеневе (1818-83), датском писателе Г.-Х. Андерсене (1805–1875), шведском поэте Исайе Тегнере (1782–1846), английском писателе Дж. Стюарте Милле (1806–1873) и норвежских писателях Бьернстьерне Бьернсоне (1832–1910) и Генрике Ибсене (1828–1906). – Тарновский В. М. «Половая зрелость, ее течение, отклонения и болезни». СПб. 1886. – «Памяти В. М. Гаршина». Художественно-литературный сборник. СПб. 1889. – «Слезы царицы» Д. Н. Мамина-Сибиряка в окт. кн. «Русской Мысли» за 1889 г. – «Своим чередом (Обзор местной печати)» Г. И. Успенского там же в ноябр. книге. В «Научном обзоре» «Возможная густота населения в тропических странах» А. И. Воейкова (в окт. кн.) и «Вопросы уголовной антропологии и парижский уголовно-антропол. конгресс» Дриля (в ноябр. кн.) – «Аскалонский злодей» Н. С. Лескова в ноябр. кн. – «Из рассказов Винцента Косякевича» пер. с польского В. М. Лаврова там же. – М.О. описался, назвав Нибура трехтомную «Историю Греции»: у Б. Г. Нибура (1776–1831) есть «Римская история». Троицкий Матвей Мих. (1835–1899) с 1868 г. орд. профессор философии Московского унив. – Грот Ник. Яковлевич (1852–1899) с 1886 г. проф. философии Московского ун. – Кн. Трубецкой, Серг. Ник. (1862–1905) с 1888 г. пр. – доц., с 1900 г. проф. философии Моск. ун. – Лопатин Лев Мих. (1855–1920) с 1885 г. пр. – доц., с 1892 г. проф. философии Моск. ун. – Стороженко Ник. Ильич (1836–1906), с 1879 г. проф. истории западно-европейских литератур Моск. ун., в осеннем семестре 1889–1890 ак. г. читал курсы: «История европейской литературы в эпоху возрождения и реформации» и «История американской литературы». – Ключевский Вас. Осип. (1841–1911), с 1879 г. доцент, а с 1882 г. проф. русской истории Московского ун., читал в этом семестре курсы: «Новая русская история (от пресечения Рюриковой династии Московских государей до царствования Александра II)» и «Разбор древнейших источников русской истории (до XIII в.), преимущественно летописей и памятников права». – Сеченов Ив. Мих. (1829–1905), знаменитый физиолог, последние 16 лет своей жизни прожил в Москве, где был профессором до 1896 г. Курс, о котором пишет М.О., был приватный и в «Обозрении преподавания в осеннем семестре 1889–1890 ак. г. в Моск. ун.» не значится. – Тимирязев Клим. Арк. (1843–1920), с 1877 г. проф. ботаники Моск. ун. – Столетов Ал-др Григ. (1839–1896), с 1873 г. проф. физики Моск. ун. – Браун Густав Иван. (1827–1897), с 1867 г. проф. офтальмологии Моск. ун. – Мачтет Григ. Ал-др. (1852–1901) – писатель народнического направления. – «Театр Корша» открыт в 1882 г. Фед. Адам. Коршем (1852–1923). – «Сорванец» – комедия весьма популярного в 1880 – 1890-х годах драматурга Викт. Ал-др. Крылова (1838–1906). – Глама-Мещерская Ал-дра Яковл. известная актриса на ролях grande-coquette. – Мартынова Глафира Ивановна, известная актриса. Градов-Соколов Леон. Ив. (1846–1890) – комик, игравший и в оперетках. – Мария Морицовна Абрамова (1865–1892), жена писателя Д. Н. Мамина-Сибиряка, актриса на ролях героинь, держала в 1889–1890 гг. антрепризу Шелапутинского театра в Москве. – «Ларский» – драма в 5 д. Ив. Ник. Ладыженского. – «Лоэнгрин» – опера (1848) Рихарда Вагнера (1813–1883). – Opernhaus – оперный театр в Берлине. – Бутенко Ив. Филип. (1852–1891), бас, впервые выступил на сцене в Италии, в Большом театре служил с 1885 г. – Власов Степ. Григ. (р. 1858), бас; на сцене Большого театра с 1887 г. – Преображенский Ник. Алексеев. (1855–1910), известный тенор. – Скомпская Аделаида Юлиан., позднее носила фамилию Больска (р. 1864), известная певица (сопрано). – В оркестре Большого театра было около 100 человек. Брандуков Анат. Андреев (р. 1858) – известный виолончелист, впервые публично выступивший в 1881 г. С 1906 г. был директором московской филармонии. – Давидов Карл Юльев (1838–1889) – знаменитый виолончелист и композитор, в 1876–1887 гг. бывший директором петербургской консерватории. – Добров Сергей Вас. (1837–1902), врач, служил помощником прозектора, субинспектором при клиниках, а в 1887–1894 гг. был инспектором студентов в Моск. унив. – «Ляпинка» – общежитие студентов, существовавшее с 1870-х годов в доме фабрикантов-суконщиков бр. Михаила (1830–1906) и Николая (1833–1900) Илиодоров. Ляпиных на Б. Дмитровке (д. № 26, корпус во дворе). «Ляпинка» отличалась неблагоустройством. – Рассказ, переведенный М.О. с французского, вероятно, «Воскресший» Ж. Фьеве.

73

Итак, глава первая.

74

Леви – Ал-др. Ив. – «Русские Ведомости» – газета, издававшаяся в Москве в 1863–1918 гг. – «Газета Гатцука» – еженедельная газета, издававшаяся в Москве A. А. Гатцуком в 1880–1890 гг. При ней, в качестве приложений, издавались переводные и оригинальные романы и повести. – Московским генерал-губернатором в 1865–1891 гг. был кн. Влад. Андр. Долгоруков (1810–1891). – На акте был не митрополит, а тверской архиепископ Савва Тихомиров (1819–1896), известный ученый. – 824 января 1890 г. в Москве происходил 8-ой Археологический съезд под председательством А. Ф. Бычкова. – Шереметевский Фед. Петр. (1840–1891), с 1870 г. проф. физиологии Моск. унив., читал речь: «Физиологические основы психических явлений в пределах научного знания». – Попечителем Московского учебного округа в 1880–1895 гг. был гр. Пав. Ал-др. Капнист (1840–1904). – Еврей, получивший золотую медаль – Абрам Беркенгейм. – Веревкин Павел – товарищ М.О. по университету. – «Эрмитаж» – известный ресторан на Трубной площади (теперь в этом доме «Дом крестьянина»), устроенный в помещении трактира французом Оливье в 1870-х гг. – Кн. Урусов, Ал-др Ив. См. прим. к письму от 3/XI 1889 г. – «Стрельна» – загородный ресторан. – «Из кулей рогожных» – шуточное стихотворение Влад. Сер. Соловьёва, – «Пророк будущего», напечатанное в «Новом Времени» 1886, № 3582. См. «Письма B. С. Соловьёва», т. II, СПб. 1909, стр. 355–356. – Ив. Ив. Янжул (1846–1914) в 18741876 доцент, в 1876–1898 гг. профессор финансового права Моск. унив., впоследствии академик. – «Яр» – загородный ресторан. – Родзевич Игн. Игн. (ум. 1903) – московский журналист, издававший в 1881–1883 гг. газету «Московский Телеграф» – Михаил Конст. Иогель – беллетрист, печатавшийся в 1880-1890-хгг… в «Русской Мысли», «Артисте». Отдельно издано несколько его повестей и романов. – Марчелла – Марцеллина Зембрих – знаменитая певица (колоратурное сопрано), впервые выступившая на сцене в 1877 г. – «Колыбельная песня» П. И. Чайковского (1840–1893) на слова стих. Я. П. Полонского «Солнце и месяц». – Вальс Ардити (Paria) – соч. Микеле (1745–1838). – «Соловей мой, соловей» – романс А. А. Алябьева (1787–1851) на слова А. А. Дельвига. – «Лючия» – лучшая опера (1835) итальянского композитора Доницетти (1797–1848). – «Сомнамбула» – опера (1831) итальянского композитора Беллини (1801–1835). – «Макбет» – трагедия Шекспира. – Лекции Виноградова по истории Греции – литографированный курс. Двенадцать томов «Всеобщей истории» немецкого историка Георга Вебера (1808–1888) в переводе Н. Г. Чернышевского изданы Солдатёнковым в 1885–1889 гг.

75

1890. I. 30.

Ал-др Ив. Южин (кн. Сумбатов, 1857–1927) – известный артист; на сцене Малого театра с 1882 г. – Макс Поль и Мария Поспишиль, – известные немецкие драматические актеры. – В весеннем семестре 1890 г. В. И. Герье читал курс «Римская история» (4 часа) и вел семинарий «Исследование источников для римской истории в эпоху борьбы плебеев с патрициями» (2 ч.). – П. Г. Виноградов читал «Историю средних веков» (5 ч.) М. М. Троицкий читал курс психологии (2 ч). – Д. И. Азаревич «Патриции и плебеи в Риме». 1875. 2 тома. 11

76

1890. III. 6.

Ювенал (I–II в. нашей эры) – знаменитый римский сатирик. – «Отелло» – опера (1887) Верди (1813–1901). – Медея Ивановна Мей (по мужу Фигнер) (1859–1952) известная оперная певица. – Ник. Ник. Фигнер (1857–1919) – знаменитый тенор. – Инглези Владимир Дмитр. – товарищ по университету М.О. – «Ромео и Джульетта» (1867) – одна из лучших опер Гуно (1818–1893). – Эрнесто Росси (1829–1896) – знаменитый итальянский трагик. – «Мейнингенцы» – знаменитая драматическая труппа мейнигенского придворного театра, совершившая в 1874–1890 гг. много поездок по Европе. В России мейнингенцы были в 1885 и 1890 гг. – Великим постом 1890 г. гастролировала в Москве (в театре Корша) немецкая труппа лилипутов. Репертуар труппы составляли феерии. Наибольший успех имел самый маленький из лилипутов Эберт, прозванный за комический талант «Коклэном в карманном издании». – Ивановский Алексей Арсеньевич (р. 1866) – антрополог и географ, впоследствии пр. – доц. Москов. унив. – Васильев М. К., украинский этнограф. – Ковалевский Максим Максим. (1851–1916), знаменитый историк и социолог; в 1877–1887 гг. был проф. государственного права Моск. унив. – «Овечий источник», пьеса великого испанского писателя Лопе де Веги (1562–1635), переведена на русский язык С. А. Юрьевым (изд. 1887 г.). – Юрьев Серг. Андр. (1821–1888) – писатель, переводчик, театральный критик, в 1878–1884 гг. бывший председателем Общ. Люб. Росс. Слов. при Моск. унив. – Статья М. М. Ковалевского напечатана в кн.: «В память С. А. Юрьева. Сборник, изданный друзьями покойного». М., 1891. – Станюкович Конст. Мих. (1844–1903) – известный писатель. – «Лепешкинское общежитие» основано фабрикантом Сем. Вас. Лепешкиным (1852–1913) в Филипповском пер., д. 9.

77

1890. III. 17.

Кн. Б. А. Щетинин «Два поколения. Студенты 1830-х и 1880-х гг.» Этюд. М. 1890. – В XII томе собрания сочинений Л. Толстого народные рассказы и легенды, «Декабристы», «Холстомер», «Смерть Ивана Ильича» и «Власть тьмы». – Шелли (1792–1822) – знаменитый английский поэт. – Студенческие волнения были связаны с закрытием Петровской академии и носили академический характер. В Петербургском университете в связи с волнениями студентов подал в отставку Д. И. Менделеев.

78

1890. IX. 12.

Н. Я. Грот читал в осеннем семестре 1890 г. для студентов III курса «Психологию» (2 ч.), а В. О. Ключевский «Русскую историю до пресечения Рюриковой династии» (4 ч.) – Фельетоны Ив. Ив. Иванова печатались в «Русских Ведомостях» под общим заглавием «Отголоски сцены». См. еще письмо от 27. II. 1891. – Платен фон Август (1796–1835) – известный немецкий поэт. – «Очерки Испании. Из путевых воспоминаний». Изд. Е. Гербек. 2 тома. М. 1889 – сочинение Вас. Ив. Немировича-Данченко (р. 1848). – «Дон-Кихота» Сервантеса М. О. читал в пер. В. Карелина. 2 т. СПб. 1881. «Болезни памяти» – соч. известного французского психолога Теодула Рибо (1839–1916). – Аккерман Луиза (1813–1890) – французская поэтесса. – Стихи М. О. писал еще в детстве, но печатал их мало: три стихотворения в «Новом Слове» 1897, май, три стих, в «Русской Мысли» 1913, май и шесть стихотворений там же 1915, январь.

79

1890. X. 7.

Редактор» – В. А. Гольцев.

80

1890. X. 31.

В 1883 г. была учреждена комиссия «для пересмотра действующих об евреях в империи законов» под председательством гр. Конст. Ив. Палена (1830–1912), бывшего в 1867–1878 гг. министром юстиции. – Ввиду усилившихся нападок правой прессы на евреев В. С. Соловьёв летом 1890 г. составил проект протеста, который Ф. Б. Гец отвез Л. Толстому. Л.Н. подписался под протестом. Вторым подписался Б. Н. Чичерин, а затем еще 66 московских ученых, литераторов и общественных деятелей. Под несколько измененной редакцией протеста подписались 55 представителей науки и искусства в Петербурге. Протест был напечатан, но без подписей, в «Times».

81

1890. XI. 17.

Кожевников Алексей Яков. (1836–1902) – известный психиатр, профессор Моск. ун. – Корсаков Серг. Серг. (1854–1900) – известный психиатр, прив. – доц., с 1892 г. проф. Моск. ун. – П. Г. Виноградов «Ранке и его школа» в «Русской Мысли», 1888, № 4. – Н. И. Кареев «Теория культурно-исторических типов», там же, 1889, № 9. – Сочинение знаменитого немецкого историка Леопольда Ранке (1795–1886) «История Германии в век Реформации» в 6-ти томах, изд. 1839–1847 г. – Первый и второй томы «Истории цивилизации во Франции» Гизо (1787–1874) изданы в переводе П. Г. Виноградова в 1877 г., а третий и четвертый в пер. Корсак в 1881 г. – Бернард Клервальский{227} (1091–1153) – основатель монашеского ордена Цистерцианцев, инициатор 2-го Крестового похода. – Статья М. М. Стасюлевича в «Москвитянине» 1853 г., № 9, май, кн. 1. – Итальянским языком занимался со студентами лектор Влад. Густ. Мальм (1836–1900). – Антреприза известной драматической актрисы Близ. Ник. Горевой (1857–1917) была недолго. 1 сент. 1889 г. ее театр открылся в помещении театра Парадиза (ныне «Театр революции», ул. Герцена, д. 19), в следующий сезон труппа Горевой играла в Шелапутинском театре (Театральная площадь, д. 2), но 2 января 1891 г. спектакли прекратились. – «Бедный Ионафан» – оперетка Витмана и Бауера. – «Орлеанская дева» – драма (1802) Шиллера.

82

Ранке. История Германии в эпоху Реформации (нем.).

83

1890. XI. 20.

О реферате см. предыдущее письмо. – Дедушка – Яков Цысин. О нем см. послесловие.

84

1890. XII. 14.

Профессор – В. И. Герье.

85

1891. I. 23.

Тольский, Ник. Алексеевич (1832–1891), проф. по кафедре детских болезней, читал на акте речь «О влиянии школы на здоровье ее воспитанников». – Веселовский, Алексей Ник. (1843–1918) с 1881 г. прив. – доц. Моск. ун., известный историк литературы. – Саша – Ал-др. Ив. Леви. – О романе Станюковича см. письмо от 6. III. 1890 г. – Соч. Ог. Тьерри (1795–1856) «История завоевания Англии норманами». – «Исаковская премия» – премия имени Ник. Вас. Исакова (1821–1891), бывшего в 1859–1863 гг. попечителем Моск. учебного округа. – Корш Фед. Евг. (1843–1915), знаменитый филолог, преподавал в Моск. ун. с 1869 г.; проф. классической филологии в 1877–1890 гг. В 1890 г. был командирован в Одессу председательствовать в историко-фил. испыт. ком., затем для этого же был в Киеве. Весною 1892 г. вернулся в Москву и стал профессором персидской словесности в Лазаревском Институте восточных языков. – Луньяк Ив. Ив. (р. 1874), был профессором Моск. ун. в 1890–1892 гг. – «Старая сказка» – пьеса Петра Петр. Гнедича (1855–1925).

86

1891. II. 3.

Петефи Ал-др (1823–1849) – знаменитый венгерский поэт. – Ленау (1802–1850) – известный немецкий поэт. – «После Пушкина». Сборник стихотворений русских поэтов. М. 1890. – «Психологическое общество при Московском университете» основано М. М. Троицким в 1885 г. – Каленов Петр Ал-др. (1839–1900) – пред. 1-ой Моск. гимн., философ, поэт. – Баженов Ник. Ник. (1857–1923), психиатр, гл. врач Преображенской психиатр. больницы, пр. – доц. Моск. ун. – Стихи Пушкина из стихотв. «26 мая 1828 г.» («Дар напрасный, дар случайный»). – Стихи И. Аксакова из стихотв. «На Новый 1858 год» («День встает, багрян и пышен»).

87

1891. II. 27.

Тит Ливий (I в. до н. э.) – знаменитый римский историк. – Гораций (I в. до н. э.) – знаменитый римский поэт. 1-ая книга его писем заключает в себе 20 посланий в стихах, адресованных вельможе Меценату. – Софокл (V в. до н. э.) – великий греческий трагик. – Фукидид (V–IV в. до н. э.) – знаменитый греческий историк, автор истории Пелопоннесской войны. – Ходобай – «Сборник статей для переводов с русского яз. на лат.» Ходобая и Виноградова. – Лидия Фил. Маклакова (р. 1851), супруга окулиста проф. Моск. ун. Алексея Ник. Маклакова, читала отрывок из повести «Решение», напечатанной в журн. «Артист» в 1894 г. – Ив. Ив. Иванов (р. 1862) начал читать лекции в Моск. унив. в качестве пр. – доц. в 1893 г. Диссертацию на магистра «Политическая роль французского театра в связи с философией XVIII в.» защитил в 1895 г. – Ulk («Потеха») – немецкий юмористический журнал, приложение к газ. «Berliner Tageblatt». – Schauspielhaus – драматический театр.

88

Вестник Европы.

89

Психопатия, атавизм, истерия, алкоголизм.

90

1891. III. 23.

«Медик, грузин» – Георгий Бадридзе, окончивший университет в 1894 г. – «Freund Fritz» («Друг Фриц») – пьеса, сценическая переделка романа Эркмана-Шатриана. – «Faust» Гёте, «Richard der Dritte» («Ричард Третий») Шекспира. – Литвин Фелия Вас. драматическое сопрано; с 1890 г. артистка Мариинского театра. – Мазини Анджело, знаменитый тенор, артист итальянской оперы в Петербурге в 1870-х гг. – Театр Шелапутина – на площ. Свердлова, где ныне 2-ой Моск. Худ. театр, одно время «Театр Незлобина». – Ван Занд Мария (1862–1920), знаменитая оперная певица (колоратурное сопрано). В России впервые выступала в 1885 г. – «Царь колокол» – еженед. иллюстр. журнал, изд. в Москве в 1891—93 гг. Э. Э. Гиппиусом.

91

«Друг Фриц», «Фауст», «Ричард Третий» (нем.)

92

«Разбитый кувшин» Клейста (нем.).

93

1891. IV. 13.

Стихотворения «Плачет дитя в колыбели» и «По поляне вдоль катится» – перевод из Петефи, «На Дунае» – из Ленау.

94

1891. X. 8.

«История Англии» Томаса Маколея (1800–1859) в русском переводе издана в «полном собрании сочинений» Маколея (в 16 томах) в 1860–1866 гг. – «История Англии преимущественно в 17-м веке» Леопольда Ранке (1795–1886) на рус. яз. не переводилась. – «История Реформации» Людвига Гейссера (1818–1867) в рус. пер. под ред. В. М. Михайловского издана в 1881 г. – «Ученые барыни» – комедия Мольера. – Французская выставка на Ходынском поле открылась 29 апреля 1891 г.

95

Ранке. История Англии в 17 в. (нем.)

96

1891. X. 21.

Кн. Мих. Сем. Воронцов (1782–1856) – известный государственный деятель; в 1823–1844 гг. был новороссийским ген. – губернатором, в 1844–1856 гг. – кавказским наместником.

97

1891. X. 29.

Гольденвейзер – Ник. Бор. – Русское издание знаменитого романа Г. Флобера «Госпожа Бовари», о котором говорит М.О., было в 1881 г. «Нума Руместан» – сценическая переделка романа А. Додэ. – Петипа, Мариус Мариусович (1854– 919) – известный драматический актер. – Велизарий Map. Ив. – артистка на амплуа ingenue. – «Майорша» – пьеса И. В. Шпажинского. – Глебова Map. Мих. – известная драматическая актриса, игравшая главным образом на юге России. – Хохлов Пав. Акинф. (1854–1918) – знаменитый баритон Моск. Больш. театра. – Дейша-Сионицкая Марья Адрияновна (1859–1932) – известная оперная певица (сопрано). – Впервые опера Чайковского «Пиковая Дама» шла в Москве 4 ноября 1891 г. Дирижировал оркестром не Чайковский, а И. К. Альтани. – Манчо – товарищ М.О. по Кишинёвской гимн., студент Технического уч., впоследствии инженер по нефти. – 19 октября В. С. Соловьёвым в Психологическом Обществе был прочитан доклад «О причинах упадка средневекового миросозерцания». Доклад вызвал горячие прения, в которых между другими приняли участие лица близкие к реакционным «Московским Ведомостям», П. Е. Астафьев, Ю. Н. Говоруха-Отрок и В. А. Грингмут, перенесшие спор на страницы газеты. Соловьёва обвиняли в неуважительном отношении к православной церкви. – Сестры В. С. Соловьёва – Вера Сергеевна (1850–1916), бывшая замужем за проф. русской истории Н. А. Поповым, Надежда Сергеевна (1851–1914), Любовь Сергеевна (р. 1857), по мужу Степанова, Марья Сергеевна (р. 1863), по мужу Безобразова, и Поликсена Сергеевна (1867–1924).

98

1891. XI. 20. «Die Cameliendame» («Дама с камелиями») – роман (1848) знаменитого французского писателя Александра Дюма-сына (1824–1895), переделанный им же в драму. – Элеонора Дузе (1859–1924) – великая итальянская актриса. – Суворин Алексей Серг. (1834–1912) – писатель, театральный критик, редактор-издатель газеты «Новое Время». – В «Пиковой Даме» пели: Германа – известный артист Мих. Ефим. Медведев (1858–1925), Томского – Готфрид Готфрид. Корсов, кн. Елецкого – П. А. Хохлов, Лизу – М. А. Дейша-Сионицкая, графиню – Ал-дра Павл. Крутикова, Прилепу – Марг. Ал-др. Эйхенвальд. – В Киеве «Пиковая Дама» была поставлена на год раньше, чем в Москве, 19 декабря 1890 г. – Среднеазиатская выставка была устроена в Историческом Музее и состояла в одной части из предметов привоза и вывоза русских владений в Средней Азии, в другой – из предметов быта. – Сочинения знаменитого римского историка Тацита (I–II в. н. э.) в переводе В. И. Модестова изданы в 1886–1887 гг. (2 тома), а в переводе А. Клеванова в 1870 г. (тоже 2 тома). – «История крестовых походов» французского историка Мишо (1767–1839) переведена на русский язык в 1884 г. – Статья Т. Н. Грановского о крестовых походах напечатана в кн.: «Помощь голодающим». Научно-литературный сборник. Изд. «Русск. Ведом», под ред. Д. Н. Анучина. М., 1892. – Во «Всеобщей истории в отдельных монографиях» (44 тома) немецкого историка Вильгельма Онкена (1838–1905), выходившей в 1878–1894 гг., «История крестовых походов» Куглера занимает V том второго раздела. – Ключевский в осеннем семестре 1891 г. читал «Обзор русской историографии с семинарием» (2 ч.) – «Archives parlementaires» – известное издание: «Archives parlementaires de 1787 а 1860. Recueil complet des debats legislatifs et politiques des Chambres françaises» – важный источник по политической истории Франции. – Тэн Ип. (1828–1893), известный французский историк, автор «Происхождение современной Франции». – Бортневский, Андр. Игнат. – владелец библиотеки в Одессе. – «Нора» у Корша была поставлена в бенефис М. А. Потоцкой 15 ноября 1891 г.

99

Это преувеличено (нем.).

100

Траурный марш (нем.)

101

1892. II. 28.

«Лекции о героях и героическом в истории» знаменитого английского писателя Томаса Карлейля (1795–1881), вышедшие в 1841 г., на русский язык переведены в 1898 г.

102

1892. XI. 4.

Реферат у Виноградова – работа об «Афинской политии», сочинении великого греческого писателя (IV в. до н. э.) Аристотеля, незадолго перед этим открытом. – Клаус – вероятно, учебник зоологии Карла Клауса. – Мих. Мих. Покровский (р. 1868) окончил Моск. ун. в 1891 г., в 1895 г. начал читать лекции в качестве пр. – доц.; магист. диссертацию защитил в 1896 г., докторскую – в 1899, с этого года экстраординарный, а с 1901 г. ординарный проф. Моск. ун. по кафедре классической филологии, с 1917 г. чл. – кор. Академии Наук. Статья Покровского «К вопросу об авторе новооткрытого трактата «Αθηναίων πολιτεία» в «Журнале Мин. Нар. Проев.» 1892, класс. отд. ноябрь. Его же «Этюды по Афинской политии Аристотеля». М. 1893. – Плутарх – знаменитый греческий писатель (II–I в. н. э.), автор сравнительных биографий знаменитых людей Греции и Рима. – Декан историко-филол. фак. – проф. М. М. Троицкий. Работу над этой темой М.О. отложил, см. след. письмо.

103

1892. XII. 20.

Н. Б. Гольденвейзер (о нем см. выше) получил медаль за сочинение о римском императоре Тиберии. – Семья прис. пов. Бор. Солом. Гольденвейзера (1838–1916) и супруги его Варвары Петр., рожд. Щекотихиной (1848–1898) состояла из дочерей Татьяны и Марии и сыновей Николая и Александра.

104

1893. II. 19.

«Настольный энциклопедический словарь» изд. т-ва А. Гарбель и К° выходил выпусками в 2–3 печатных листа с 1890 г.; с 44-го выпуска издатели и состав редакции изменились, и на обложке выпусков словаря значилось «Издание бывшего товарищества А. Гарбель и К°». Редактор, пригласивший к участию в словаре М.О. через П. Г. Виноградова, был Игнатий Наумович Гранат. – Meyers Grosses Konversations-Lexikon – известный немецкий энциклопедический словарь Мейера. – Министериалы – слуги римских императоров; в средние века – сословие несвободных рыцарей. – «Moniteur» – «Moniteur Universel», французская газета, выходившая в Париже в 1789–1868 г. Являясь первоисточником за годы великой французской революции, несколько раз переиздавалась. – Низар Дезире (1806–1888) и Леонар (1808–1889) – французские историки литературы. – Ниссен, Генрих – немецкий историк. – Ниппердеи Карл (1821–1875) – немецкий филолог. – Нейман Карл-Иоганн (р. 1857) – немецкий историк. – Нибур Бартольд (1776–1831) – знаменитый немецкий историк. – Норденшильд Адольф (1832–1901) – знаменитый шведский путешественник по полярным странам. – Осокин Ник. Алексеевич (1843–1895) – историк, профессор Казанского университета. – Мравина Евгения Конст. (1864–1914) – певица (лирическое сопрано), артистка Мариинского театра в 1886–1897 гг. – Прянишников Иппол. Петр. (1847–1921) – известный баритон Мариинского театра в 1878–1886 гг.

105

1893. II. 21.

В письме речь идет о работе на Исаковскую премию «Аристотель и Эфор». – Эфор – греческий историк (IV в. до н. э.), всеобщая история которого в 30 книгах до нас не дошла. – «Филологическое Обозрение», журнал филологии и педагогики, выходил четыре раза в год в 1891–1902 гг. и издавался А. В. Адольфом и В. Г. Аппельротом. – Генри-Водсворт Лонгфелло (1807–1882) – американский поэт.

106

«Часто его суровый труд оставляет здесь во прахе времен следы, которые, быть может, радостно встретит, если нападет на них, другой бедный заблудившийся путник, бредущий по жизненной пустыне» (нем. перевод с англ.)

107

1893. IV. 29.

Работа М. О. «Аристотель и Эфор» напечатана была не в «Ученых Записках Моск. Ун.», а вместе с работой В. А. Маклакова «Избрание жребием в афинском государстве» отдельной книгой под заглавием: «Исследования по греческой истории». М., 1894. Исследованиям предпослано краткое предисловие Виноградова. – Редактор «Фил. Обозр.» – вероятно, Андр. Вик. Адольф (1857–1905), директор московской V гимназии, пр. – доц Моск. ун. – Шеффер Валер. Ал-др. (1864–1900) – проф. Моск. ун. – Иерусалимское королевство основано французскими крестоносцами под предводительством Готфрида Бульонского в самом конце XI в. – «Fragmenta historicorum graecorum» (отрывки из греческих историков) – известное собрание немецкого ученого К. Мюллера (1816–1881). – Дидо – знаменитая семья типографов и издателей. – Амбруаз (1790–1876) издал «Библиотеку греческих авторов», в которую вошли и «Историческая библиотека» греческого историка Диодора Сицилийского (I в. до н. э.) и «Жизнеописания» Плутарха.

108

Удивительно слышать и страшно сказать (лат.)

109

В других унив. это, кажется, иначе; напр., в Киеве было напечатано несколько студенческих сочинений, увенчанных золотыми медалями (Арабажина и др.). Лет.

110

Муж ученейший и образованнейший, Валерьян Шеффер, мне на радость одобривший эти мои первые труды (лат.).

111

Мюллер. Фрагменты из греческих историков (лат.).

112

1893. X. 1.

В письме речь идет о работе на медаль «Афинская полития Аристотеля и жизнеописания Плутарха». Сочинение это было издано Моск. университетом в 1895 г. отдельной книгой. Предисловие к ней помечено 12. V. 1895 г. – Цитата взята из сочинения Commentarii (VI, 21) римского императора Марка Аврелия Антонина (II в. н. э.).

113

Если бы кто-нибудь сказал мне и доказал, что я заблуждаюсь, то я с радостью изменил бы свое мнение, п. ч. я ищу истину, которой еще никогда никто не повредил, тогда как упорствующий в ошибке и незнании вредит самому себе (грен.).

114

1893. XI. 11.

Дедушка – Яков Цысин. См. предисловие. – Шварц Ал-др. Ник. (1848–1915), доцент с 1875 г., в 1884–1900 гг. проф. Моск. ун., попечитель Рижского, затем Варшавского и Моск. учеб. округа, в 1908–1910 гг. министр народного просвещения. – Небольшая статья в «Русской Мысли» – вероятно, рецензия на первые три тома «Истории Западной Европы» и на «Философию культурной и социальной истории нового времени» Н. И. Кареева, напечатанная в № 1 «Р.М.» за 1894 г.

115

1894. I. 13.

В. к. Сергей Александрович (1857–1905) – московский генерал-губернатор в 1891–1905 гг. – Жена его – в. к. Елизавета Федоровна (1864–1918). – Попечитель учебного округа – гр. П. А. Капнист. – Архиерей – еп. Дмитровский, Александр. – Ректор университета – проф. П. А. Некрасов. – Секретарь Совета унив. – Н. Рыбников. – Речь на акте говорил проф. М. П. Черинов на тему «О самозащите организмов. Невосприимчивость к заразным болезням».

116

1894. IX. 24.

Гранат – известные издатели энциклопедического словаря, братья Ал-др и Игнатий Наумовичи. – Статья М. О. о знаменитом итальянском поэте Франческо Петрарке (1304–1374) в «Хрестоматии по истории средних веков» под ред. П. Г. Виноградова. М. Вып. IV. – Гиршберг – подруга М. Б. Гольденвейзер по гимназии. – Вейнберг Леон. Осип. (р. 1865 г.) товарищ М.О. по университету, впоследствии преподаватель в Лазаревском Институте восточных языков. – Гартевельд Вильгельм Наполеонович (р. 1862 г.), швед, по окончании Лейпцигской консерватории приехавший в Россию, автор оперы на сюжет трагедии Г. Гейне «Альманзор» и оперы на сюжет «Песни торжествующей любви» И. С. Тургенева, шедшей в Харькове, Тифлисе, Казани и Москве. – Мундштейн, Леонид Григор. – поэт и театральный критик, писавший под псевдонимом Lolo. Статья Е. Н. Щепкина «Автобиография Л. Ранке» в «Русской Мысли», 1893, № 8. – Учебники П. Г. Виноградова – весьма распространенные учебники древней, средней и новой истории.

117

1894. XI. 6.

Белла – Белла Марковна Лазарева, в это время невеста, с 1896 г. жена брата М.О. – Вернеры – семья Ипполита Антон. Вернера, статистика, одно время редактора «Известий Моск. Городской Думы» – Эфруси Б. О. (1865–1897), экономист, сотрудник «Русского Богатства».

118

1896, X. 13.

Поводом к довольно значительным студенческим волнениям осенью 1896 г. послужило исключение из университета студентов-медиков, высланных полицией из Москвы по случаю коронации Николая II. Бутырки – знаменитая тюрьма в Москве. – Чупровцы – последователи известного профессора полит. экономии и общественного деятеля Ал-дра Ив. Чупрова (1842–1908).

119

[1897 г.]

Котляревский Сергей Андреевич (р. 1873), в 1899–1910 гг. пр. – доц. Моск. ун. по кафедре всеобщей истории, с 1910 г. проф. государственного права того же университета, доктор всеобщей истории и государственного права. Сестра его – Екатерина Андреевна Котляревская (1857–1918), по образованию естественница, была учительницей в сельской школе, устроенной В. И. Орловым, организатором земской статистики; в 1891—92 гг, работала на голоде и холере в Самарской губ. и после оставалась там до 1894 г., когда была выслана из губернии по распоряжению министра вн. д.; организовала совместно с А. Л. Антаевой и С. В. Сабашниковым переселение и поселение крестьян из Воронежской губ. в Бийский округ. По мировоззрению была марксистка. – Статья Е. А. Котляревской о народной школе во Франции напечатана в Трудах Моск. Педагог. Об-ва. – Горемыкин Иван Логгин (1839–1917) – в 1895–1899 гг. министр внутренних дел.

120

1897. I. 28.

Булгаков Серг. Ник. (1871–1944) по окончании юридического факультета Моск. унив. был преподавателем полит. экономии в Моск. Техническом учил. Защитив в 1901 г. диссертацию «Капитализм и земледелие», стал профессором Киевского Политехнического Института; в 1906–1911 гг. был пр. – доц. Моск. ун. – Работа Булгакова «О рынках при капиталистическом производстве» издана в 1898 г. Марьей Иван. Водовозовой, рожд. Токмаковой, женой Ник. Вас. Водовозова. – Щепкин, Митрофан Павлович (1832–1908), сын проф. математики Моск. ун. Павла Степановича (1793–1836) и Клавдии Николаевны Тимирязевой (1800–1897), по окончании в 1854 г. историко-филол. фак. Моск. ун., где был учеником Т. Н. Грановского, в 1866–1870 гг. профессор политической экономии в только что тогда открытой Петровской Земледельческой Академии, принимал участие во многих газетах и журналах, главным образом по вопросам городского самоуправления. М.О. был очень близок к семье М. П. Щепкина, состоявшей, кроме него и жены – Калерии Петровны, рожд. Воскресенской (1849–1917), из сыновей Митрофана Митроф. (1871–1921), директора Земледельческой школы (ныне Зоотехнический институт) и Дмитрия Митр. (р. 1879, земский деятель) и дочери Калерии Митр. (1874–1899). – Сисмонди (1773–1842), известный французский экономист и историк. Его «Новые начала политической экономии» в пер. Б. О. Эфруси были изданы в 1897 г. К. Т. Солдатёнковым. – Карл Маркс (1818–1883), знаменитый экономист и социолог. – Родбертус (1805–1875), немецкий политический деятель и экономист. – Даниэльсон Ник. Франц. (псевд. Николай-он) (1844–1918), экономист, переводчик «Капитала» Маркса. – Соловьёв Мих. Петр. (1842–1901), историк искусства, начальник главного управления по делам печати в 1896–1899 гг., отличался самодурством (см. о нем, напр., у Ясинского «Роман моей жизни»), и рассказываемое М.О. могло произойти. – «Рамбо» – перевод II-го тома (Феодальная Европа. Крестовые походы) «Всеобщей истории» Лависса и Рамбо, в изд. Солдатёнкова (М. 1897 г.). – Д’Альбер Эжен (р. 1864), пианист и композитор. – Романов Ник. Ильич, ныне директор Моск. Музея изящных искусств. – «Белох» – «История Греции» в пер. М.О. – Барышев Иван Ильич (псевд. Мясницкий) (1854–1911), писатель, управлял делами К. Т. Солдатёнкова. – О книге Нибура см. п. от. 6 апр. 1897 г. – Стейниц Вильгельм (1836–1900), знам. шахматист. – Ласкер Эммануил (р. 1868), выиграв в 1894 г. матч против Стейница, получил звание «чемпиона мира», которое сохранил до 1924 г., когда Ласкера обыграл Капабланка.

121

1897. II. 13.

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) – известный общественный деятель, член II, III и IV Государст. Думы. Сын врача Глазной больницы в Москве, а с 1890 г. профессора Моск. ун., В. А. Маклаков в 1887 г. поступил на естественный факультет Моск. ун., откуда в 1890 г. за участие в студенческих беспорядках был исключен, но затем снова принят уже на историческое отделение историко-фил. фак., где и был одновременно с М.О. – Вормс Альфонс Эрнестович (р. 1868) по окончании юридического фак. Моск. ун. был доцентом Петербургского Политехнического Института, в 1910–1911 гг. читал в Моск. ун. систему римского права, затем был профессором Моск. Коммерческого Института. В своей автобиографии А.Э. говорит, что занятиям в семинарии у проф. Виноградова вместе с М. О. Гершензоном и В. А. Маклаковым он «больше всего обязан своей дальнейшей научной подготовкой». См. Сборник «Русские Ведомости». 1913, стр. 42 второй паг. – Ермилов Влад. Евграф. (ум. 1918) – журналист, лектор, декламатор. – Моравский Сергей Павл. (1866–1942) – преподаватель истории в средних учебных заведениях. – Петрушевский Дмитрий Моисеевич (1863–1942) – историк проф. Московского унив.; супруга его Елиз. Серг., рожд. Щелкан. – Семья Максаковых в это время состояла из профессора Моск. унив. Алексея Ник. (1838–1905), его супруги Лидии Филипповны, трех сыновей: Василия, Николая и Алексея и четырех дочерей: Елизаветы, Александры, Ольги и Марии. – Комиссия домашнего чтения была организована по инициативе Елиз. Ник. Орловой в 1893 г. и имела целью содействовать самообразованию, для чего издавала выработанные специалистами программы чтения по семи отделам, высылала книги для прочтения и руководила чтением по переписке. При Комиссии существовало лекционное бюро для организации лекций в провинции. – Фортунатов Степан Федор. (1850–1918) – историк, преподаватель в средних учебных заведениях, в 1886–1911 гг. приват-доцент Моск. ун. – Шамонин Ник. Ник. (ум. 1917) – историк, впоследствии директор Костромской гимназии. – Хвостов Веньямин Мих. (1868–1920), проф. истории римского права Моск. унив. – Сторожев Вас. Ник. (1866–1924) – историк, археограф. – Первый том «Истории Греции» немецкого историка Белоха в переводе М.О. был издан К. Т. Солдатёнковым в 1897 г. – Аландский Пав. Ив. (1844–1883) – автор «Истории Греции» 1885 г. – Бузескул Владислав Петр. (1858–1931) – известный историк, с 1890 г. профессор Харьковского унив., академик. – Вахтеров Вас. Порф. (1853–1924) – известный педагог и общественный деятель. В 1896 г. он должен был выйти из инспекторов народных училищ из-за прочитанного в Комитете грамотности доклада о всеобщем обучении. В 1897 г. праздновалось 25-летие его общественно-педагогической деятельности.

122

1897.II. 16.

жил М.О. – Володя – Влад. Онис. Громбах (р. 1874) двоюродный брат М.О., врач психиатр. – В Охотничьем клубе давались спектакли «Общества искусства и литературы» (основано в 1888 г.), из которого вышел Художественный театр. – В «Много шуму из ничего», поставленной К. С. Станиславским (наст. фам. Алексеев, 1863–1938), он играл Бенедикта, а сестра К. С. Станиславского, Анна Серг. по мужу Штекер (р. 1866), Беатрису. – «Континенталь» – гостиница и при ней ресторан на Театральной (ныне Свердловской площади, д. № 3).

123

«Потонувший колокол».

124

1897. II. 20.

Петровский Иван Алексеев. (1863–1907) – заведующий иностранным отделом в газ. «Русские Ведомости». – Чехов Антон Павл. (1860–1904), Златовратский Ник. Ник. (1845–1911), Мамин-Сибиряк Дм. Наркиз. (1852–1912), Эртель Ал-др Ив. (1855–1908) и Скабичевский Ал-др Мих. (1838–1910) – писатели. – Доброхотов Дм. Ник. (1852–1920) – известный московский адвокат и общественный деятель, с 1911 г. председатель москов. совета присяжных поверенных. – Тихомиров Дм. Ив. (1844–1915), педагог, издатель. – Сытин Ив. Дм. (1851–1934), известный издатель. – Наконечный – товарищ М.О. по университету. – Друзья Л. Толстого Влад. Григ. Чертков (1854–1936) и Павел Ив. Бирюков (р. 1860) за деятельность в защиту духоборов и других сектантов, преследовавшихся правительством, были высланы из России, первый в Англию, второй – в Курляндию. Проводить их и приехал в Петербург 7 февраля Л. Н. Толстой с женой и проф. Н. И. Стороженко. Из Петербурга в Москву Лев Николаевич выехал 12 февраля.

125

Русские ведомости.

126

1897. III. 17.

Флеров – Федор Григорьевич. – Сестра Щепкина – Анна Павловна (1828–1917), по мужу гр. Лопацинская. – Герье – проф. Влад. Ив. – Кананов Григ. Ильич (1836–1897). – Рачинский Конст. Ал-др. (1838–1909), проф. физики Моск. ун., в 1894–1904 гг. директор Сельскохозяйственного Института (б. Петровская академия). – Чичерины – Серг. Ник. (р. 1836, ум.) и Петр Ник. (р. 1838, ум.), братья Бориса Никол. – Павлов Ипполит Ник. (ум. 1882), сын писателя Ник. Фил. Павлова, педагог и журналист. – Гр. Марья Алексевна Толстая, рожд. кн. Голицына (1773–1826), дочь ген. – майора Алексея Бор. Голицына (1732–1792) и кн. Анны Егор. Грузинской (1754–1779), фрейлина, была замужем за гр. Петром Ал-др. Толстым (1769–1844), одним из видных участников Наполеоновых войн, ген. – от-инф., главнокомандующим 3-ей армией, чл. Государ. Совета. Дочь их Софья Петровна (1800–1886) была замужем за ген.-м. Влад. Степ. Апраксиным (ум. 1833). Что «княгиня Марья Алексеевна» «Горя от ума» есть гр. Марья Алексеевна Толстая, говорит кн. Н. Н. Голицын в «Роде кн. Голицыных». СПб. 1892, стр. 352. – Ал-др Ал-др. Пушкин (1863–1916), внук (старший сын сына) поэта, по окончании Пажеского корпуса служил в Нижегородском драгунском полку: выйдя в 1890 г. в отставку, был назначен земским начальником в Бронницком у. Московской губ., а с 1897 г. до конца жизни был председателем Бронницкой земской управы. – Ал-др Ал-др. Пушкин (1833–1914), старший сын поэта, по окончании Пажеского корпуса служил военным; выйдя в отставку в 1894 г., в следующем году был назначен почетным опекуном московского присутствия опекунского совета, в каковой должности состоял до смерти. – Библиотека Пушкина из имения А. А. Пушкина Ивановского (Бронницкого у.) в сентябре 1900 г. была перевезена Б. Л. Модзалевским в Петербург, а в 1906 г. приобретена Пушкинским Домом, где и хранится ныне. Подробный каталог ее, составленный Б. Л. Модзалевским, напечатан в Охотничий клуб – на Воздвиженке, теперь (дом № 6) здесь помещается Музей Красных Армии и Флота. – «Потонувший колокол» – пьеса (1897 г.) известного немецкого писателя Г. Гауптмана (1862–1946). – Фабрикант Ник. Влад. (р. 1870 г.), товарищ по университету М. М. Щепкина, присяжный поверенный. – Анжелика Францевна Дюбюрге, подруга К. М. Щепкиной, жила у Щепкиных, впоследствии была преподавательница франц. яз. в женской гимн. Ржевской. – Федоров Вениам. Яковл. (1828–1897), предс. Моск. ценз. комитета. – Назаревский Влад. Влад., член, а с 1897 г. председатель Моск. ценз. комитета. – Miss Томсон – англичанка, хозяйка квартиры, где «Пушкин и его совр.» в. IX–X. – Немирович-Данченко Влад. Ив. (1858–1943), драматург, основатель вместе с К. С. Станиславским Художественного театра. – Садовский Мих. Провович (1847–1910), сын знаменитого актера Прова Мих. Садовского (1818–1872), известный артист Московского Малого театра (с 1869 г.). – Садовская Елиз. Мих., артистка Моск. Малого театра. – Никулина Над. Алексеевна (1845–1923), известная артистка Малого театра (с 1861 г.). – Петрушевский Дм. Моисеевич (1863–1942), историк, по окончании Киевского унив. пр. – доц. Моск. ун., в 1897 г. защитил в Киеве магистерскую диссертацию «Восстание Уота Тейлора», впоследствии проф. Варшавского и Моск. ун.

127

1897. IV. 6.

«Мейер» – перевод сочинения немецкого историка Эдуарда Мейера «Экономическое развитие древнего мира». Перевод в это время был запрещен цензурой и появился в изд. Мягкова в 1906 г. – «Верба» – торг на Красной площади на шестой неделе великого поста. – Капнист Вас. Вас. (1756–1823) – известный писатель. – Нелединский-Мелецкий Юрий Ал-др. (1751–1828) – поэт. – Дельвиг бар. Ант. Ант. (1798–1831) – поэт, друг Пушкина. – Первая диссертация С. Ф. Фортунатова (1850–1918) – «Представитель индепендентов Генри Вен». М. 1875 г., вторая – «История политических учений в Соединенных Штатах». Ч. I. М. 1879. – Протасов-Бахметев гр. Ник. Алексеев. (1834–1907), с 1890 г. главно-управляющий собств. е. в. канцелярией по учреждениям имп. Марии. – Блюнчли Иоганн-Каспар (1808–1881) – юрист и политический деятель, был профессором государственного права в Цюрихе, Мюнхене и Гейдельберге. – «Нибур» – известная книга «Рассказы о греческих героях, составленные Б. Г. Нибуром для его сына», переведенная М.О. и печатавшаяся в типографии Мамонтова. – «Карбасников», «Суворин», «Дейбнер», «Вольф» и «Труд» – известные книжные магазины в Москве. – Солдатёнков Козьма Терентьевич (1818–1901) – известный миллионер, меценат-издатель. «Перевод» – работа над переводом II-го тома Рамбо. См. письмо от 28.I.1897 г. – М.О. собирался с матерью на лето в Гейдельберг.

128

«Вестник Европы».

129

1897. IV. 15–20.

Калмыкова Ал-дра Мих., рожд. Чернова (1849–1926) – известная деятельница по народному образованию, издательница и писательница. – Основанный в конце 1893 г. И. А. Баталиным ежем. журн. «Новое Слово» в середине 1895 г. был приобретен О. Н. Поповой, которая, в свою очередь, продала журнал в феврале 1897 г. Мих. Ник. Семенову, сыну сенатора Ник. Петр. Семенова. В лице Семенова журнал перешел к марксистам – М. И. Туган-Барановскому, Г. В. Плеханову, П. Б. Струве, А. Н. Потресову и др. Мартовская книжка журнала была первой при новом составе сотрудников, которым удалось выпустить только 9 книжек: после ноябрьской книжки журнал был запрещен правительством. В майской кн. «Н.С.» было помещено три стихотворения М.О. – Братья С. Н. Булгакова, рано скончавшиеся – Михаил и Владимир. – Черняева, из семьи Черняевых, знакомых М.О. – Коля – Н. Б. Гольденвейзер. – Мать М. П. Щепкина – Клавдия Ник., рожд. Тимирязева, скончалась 17 апреля 1897 г. (р. 26 февр. 1800 г.). В это время, кроме Митр. Павл., были живы сыновья ее Сергей Павлович (1824–1898), чл. Совета Мин. госуд. имуществ., и Николай Павл. (1825–1911) и дочь Анна Павловна Лопацинская (1828–1917). – О Неручеве см. письмо от 29.XII.1897. – «Мандль» – известная фирма готового платья. – Каллаш Влад. Влад. (1866–1918) – историк литературы, препод. в средних учебных заведениях. – Кунцево – дачная местность под Москвой по Брестской (ныне Московско-Белорусско-Балтийской) ж. д.

130

С февраля издатели «Нового слова». Автор.

131

Несколько стихотв. Автор.

132

Скорот. чахотка. Автор.

133

Прозевать (жить зевая) – как прожить.

134

Прозевать (жить зевая) – как прожить.

135

1897. XI. 6.

Ухтомский кн. Эспер Эсперович (1861–1921), публицист; окончил ист. – фил. фак. Петерб. ун.; в 1890—91 гг. сопровождал в. к. Николая Александровича в его путешествии на восток, откуда их близкие отношения. С 1896 г. арендатор газ. «С.-Петербургские Ведомости».

136

1897. XI. 17.

Ник. Вас. Сперанский (1861–1921), историк, автор многих выдающихся исследований по истории образования в Западной Европе. Окончил в 1884 г. ист. – фил. фак. Моск. унив.; в 1890–1906 гг. жил большей частью за границей. С 1909 г. читал лекции в Моск. Коммерческом Институте, а затем в Моск. унив.; принимал живейшее участие в организации Городского ун. им. Шанявского; сотрудник и член товарищества по изданию газ. «Русские Ведом.» – Ландау, Моисей Ефим., экономист, в 1894–1905 гг. работавший в иностранном отделе «Русск. Ведом». – Обед в честь Н. Н. Златовратского был по случаю исполнившегося 30-летия его литературной деятельности. – Маклаков – Вас. Ал. – Карышев Ник. Ал-др. (1855–1905); с 1896 г. профессор политической экономии и статистики в Моск. Сельскохозяйственном институте (б. Петровская академия). – Кривенко Серг. Ник. (1847–1906), публицист. – Шенрок Влад. Ив. (1853–1910), историк литературы. – Муравьёв Ник. Конст. (р. 1871), известный адвокат и общественный деятель, в 1917 г. председатель Чрезвычайной Следственной Комиссии. – Златовратские – супруга писателя Стефания Августовна, сыновья Ник. Ник., проф. физики в Ташкентском унив., Ал-др. Ник., скульптор, Софья Ник., писательница, и Стефания Ник. – Кого из двух братьев Водовозовых, Николая Вас. (1870–1896), рано скончавшегося талантливого экономиста, или Вас. Вас. (1864–1933), юриста и публициста, разумеет здесь М.О., сказать трудно. – Добролюбов Ник. Ал-др. (1836–1861), известный критик. – Молодой Щепкин – Митрофан Митрофанович. – Сабашниковы – Михаил Васильевич (1871–1943) и Сергей Вас. (1873–1909), известные издатели. – «Arbeit und Rhytmus» («Работа и ритм)» – сочинение (1896) немецкого экономиста Карла Бюхера. – «Мальчик» – старший сын Абрама Осиповича Ал-др Абрам. (1897–1917). О нем в ряде писем.

137

«Работа и ритм»

138

1897. XII. 29.

Неручев Мих. Вас., деятель по сельскому хозяйству и публицист. – Начальница Николаевского Института – Ольга Карл. Рейтерн (1828–1898). – Должности «инспектрисы» в институте не было, и речь идет, очевидно, об одной из классных дам.

139

1898. I. 2.

Сергей Ал-др. – в. к., московский ген. – губернатор. – В № от 1.II.1898 г. «Рус. Вед.» помещена ст. М.О. (без подписи) об испанском сатирике Ларре (1809–1837) «Политический писатель Испании» по поводу книги Ларры «Общественные очерки Испании. 1832–1837 г.» Пер. с исп. М. В. Ватсон. Изд. Л. Пантелеева. СПб. 1898. – Мануйлов Ал-др Аполл. (1861–1929), экономист и политический деятель, с 1895 по 1901 г. прив. – доц., в 1901–1911 гг. – проф. политической экономии Моск. ун., редактор «Рус Вед.». – «Трудовая помощь» – журнал, издававшийся с 1897 г. в Петербурге попечительством о домах трудолюбия. – «Молодая государыня» – жена Николая II – Александра Федоровна (1872–1918).

140

1898. I. 3.

Дочь Щепкина, Калерия Митрофановна, через год умерла. – Забелин Иван Егор. (1820–1908), известный историк-археолог, с 1879 г. товарищ председателя Исторического Музея. – Из широко задуманной истории Москвы Забелиным была написана лишь первая часть, вышедшая в свет в 1902 г. – Семирадский Генрих Иппол.(1843–1902), известный художник. В Историческом Музее находятся две его картины: «Похороны древнего руса в Болгарах» и «Тризна дружинников Святослава при осаде Доростола». – Корш Евг. Фед. (1810–1897), журналист, переводчик, член кружка Белинского, библиотекарь библиотеки Моск. ун., а затем в 1862–1892 гг. библиотекарь Румянцевского Музея. – Тихонравов Ник. Саввич (1832–1893), известный историк русской литературы, проф. Моск. унив., академик. – Муромцев Серг. Андр. (1850–1910), в 1877–1884 гг. проф. римского права Моск. ун., впоследствии председатель 1-ой Государственной Думы. – Дерюжинский Влад. Фед. (р. 1861), юрист, публицист, проф. полицейского права в Петербургском ун. – Петров Ник. Павл. (1836–1920), военный инженер, проф. Ник. Инженерной Академии и Технологического Института. – Шура Гольденвейзер – Ал-др. Бор. (1875–1961), ныне проф. Моск. консерватории. – Черняева – Марья Влад. – «Посредник» – издательство, основанное в 1884 г. В. Г. Чертковым и И. Д. Сытиным. – Марья Бор. Гольденвейзер – будущая жена М.О.

141

1898. I. 25.

О «Рынках» Булгакова см. письмо от 28 янв. 1897 г. – Михайловский – вероятно, статистик Василий Григор. (ум. 1926). – Козлов – Ив. Ив. (1779–1840) известный поэт.

142

Предварительные изучения (нем.).

143

1898. II. 4.

Директор Симского рельсопрокатного завода – Алексей Иван. Умов, двоюродный брат проф. физики Моск. ун. в 1893–1910 гг. Ник. Алексеевича Умова (1846–1915). – Репетитор у Умовых – Ионас. – Белох – перевод II-го тома «Истории Греции» Белоха, вышедший в свет в 1899 г. в изд. Солдатёнкова. Вернадский Влад. Ив. (1863–1945), известный минералог и общественный деятель, академик. – О статье о Петрарке см. п. от 24 сент. 1894.

144

Эстетическая склонность (нем.).

145

1898. II. 6.

«Перевод» – Белох. – Дело известного писателя Эмиля Золя (1840–1902) находилось в связи с делом Дрейфуса, офицера, служившего в генеральном штабе и присужденного в декабре 1894 г. к ссылке за продажу секретных документов немцам. Обвинение Дрейфуса было основано на подложных документах, и 13 января 1898 г. в газ. Клемансо «Aurore» появилось письмо Золя («J’accuse» – «Я обвиняю») в защиту невинного Дрейфуса. Приняв политический характер, «Дрейфусиада» во многом определила общественную жизнь Франции в 1898–1902 гг. – Вольтер добился пересмотра дела протестанта Жана Каласа (1698–1762), казненного за то, что убил своего сына, намеревавшегося перейти в католицизм. – Фельетон М. О. «Вольтер и дело Каласа» был напечатан в «Рус. Вед.» 1892, № 44 от 15 февраля за подписью «М.О.» – Л. Толстой жил в Москве с 6 декабря 1897 по 27 апреля 1898 г., когда уехал на борьбу с голодом в имение сына Ильи Льв. Гриневку (Тульск. г. Чернского у.) – В № 39 «Рус. Вед.» от 8 февр. было напечатано письмо Толстого к редактору о голоде по поводу письма к Толстому З. Соколовой.

146

1898. II. 21.

Котляревская – Екатерина Андреевна. – Володя – Влад. Онис. Громбах. – Мунэ-Сюлли Жан – известный французский трагик. – «Редакция» – ред. «Русских Ведомостей». – Татьяна Бор. – Гольденвейзер.

147

1898. III. 18.

Балашевы: Иван Петр. (р. 1840, ум.), обер-егермейстер (1913 г.), и его брат Николай Петр. (р. 1842, ум.), в 1890 г. член совета мин. вн. д., в 1905 г. чл. Госуд. Сов., оберегермейстер. – Разговор Юнгфрау с Финстерааргоном в стихотв. в прозе Тургенева «Разговор». – «Deutsche Charactere» 1897 г. – книга известного историка немецкой литературы проф. Берл. ун. Рихарда Мейера (р. 1860).

148

1898. V. 17.

Айхенвальд Юлий Исаев. (1872–1928), философ и литературный критик; по окончании ист. – фил. фак. Новороссийского унив., был в Москве лектором высших женских курсов и др. высш. учеб. зав. – В Лондонском сборнике «Свободное Слово» 1898, № 1 было напечатано «Письмо к обществу» от 19 марта 1898 г. Л. Толстого о материальной помощи духоборам, получившим разрешение выехать за границу. В ответ на этот призыв в № 93 «Русских Ведомостей» была помещена заметка о поступивших в контору газеты в распоряжение Л. Н. Толстого 1000 р., пожертвованных тремя неизвестными лицами. «За сбор пожертвований в пользу духоборов и за уклонение от исполнения распоряжения Моск. ген. – губ.» 21 апреля мин. вн. д. приостановил «Р.В.» на два месяца. – Анучин Дм. Ник. (1843–1923), известный географ, антрополог и этнограф, профессор Моск. унив. с 1884 г.; в 1883 г. вступил в члены товарищества по изданию «Рус. Вед.», а в 1897 г. был утвержден третьим их редактором, каковым и был до 1912 г. – Вел. кн. – Сергей Ал-др. – Обер-полицмейстер – Д. Ф. Трепов. – «Вопросы философии и психологии» – журнал, издававшийся в 1889–1918 гг. Московским Психологическим Обществом. – Текст циркуляра, запрещавшего печатание статей и известий о предстоящем юбилее 50-летия литер. деятельности Л. Толстого (оно исполнялось в октябре 1902 г.) – неизвестен. – Вольное Экономическое Общество – старейшее (с 1765 г.) ученое общество в России. Слух о закрытии его оказался неверен.

149

1899. IV. 8.

Статья М. О. – Саша – Ал-др Онис. Тромбах (р. 1872). – Гроссман Григ. Ал-др. (р. 1863) в 1888 г. был сослан в Якутскую область, вернувшись откуда в 1891 г., уехал за границу. В 1893 г. поселился в Берлине и занялся литературной деятельностью, сотрудничая во многих журналах и газетах. С конца 1906 г. состоял берлинским корреспондентом «Рус. Вед.» – Иосиф Кайнц (1858–1910), известный немецкий актер. – Правительственное сообщение – от 2 апреля о студенческих волнениях. – В марте, начиная с № 11, в «Ниве» начал печататься роман Толстого «Воскресение» (закончен печатаньем в декабре 1899 г.). – В «Русском Слове» 1899, № 91 было напечатано письмо Л. Толстого с просьбой не перепечатывать из «Нивы» текста «Воскресения» до окончания печатания романа в этом журнале.

150

1899. XI. 11.

Бестужев (лит. псевд. Марлинский) Ал-др Ал-др. (1797–1837), декабрист, критик, беллетрист. – Хозяйка квартиры – Екатерина Антоновна Сумкина. – Гаршин Всев. Мих. (1855–1888), Успенский Глеб Иван. (1840–1902), Засодимский Пав. Влад. (1843–1912) и Михайловский (лит. псевд. Гарин) Ник. Георг. (1852–1906) – писатели народнического направления. – Сибиряков – вероятно Иннокентий Мих. (1860–1901) – сибирский золотопромышленник, издатель-меценат.

151

1899. XI. 24.

Азанчевский-Азанчеев Матвей Павлович (1830–1904), отст. кап. Преображенского полка, автор истории этого полка, ст. сов., саратовский (1879–1882) и астраханский (1882–1883) вице-губернатор, влад. с. Троицкого-Лобанова, Бронн. у. Моск. г. – Щепкин Ник. Павл. (1825–1911), мировой поср. 1-го призыва Калужской губ., уфимский губернатор в 1881–1883 гг., после правительственный комиссар Кавказских минеральных вод. Жена его – Юлия Петр. Племянникова (1829–1910). Дядя ее – Ал-др Оттович фон Ренне, калужский помещик. – Магистерская диссертация Б. Н. Чичерина «Областные учреждения в России в XVII в.», законченная в 1853 г., дважды не была принята юрид. факультетом Моск. унив. и лишь в 1856 г. была напечатана и публично защищена 21 дек. 1856 г. – Саша – А. О. Тромбах. – «Под Сухаревой» – воскресный торг у Сухаревой башни. – Граф Станислав Ворцель (1799–1857), участник польского восстания 1830 г., эмигрировавший в Европу; с ним был очень близок в Лондоне Герцен, рассказавший о своем знакомстве в VI гл. VI части «Былого и Дум».

152

1899. XI. 27.

Ивановский Влад. Ник. (р. 1867), пр. – доц. философии Казанского ун. – «Хрестоматия» – «Хрестоматия по истории средних веков, составленная кружком преподавателей». – «Труд» – книжный магазин и издательство. – «Рамбо» – перевод VII тома «Всеобщей истории» Лависса и Рамбо. – «Статья о худож. литературе» – ст. М.О. «Искусство в школе» в «Вест. Восп.», 1899, декабрь. – Бартенев Петр Иван. (1829–1912), редактор-издатель «Русского Архива».

153

Кошка – это кошка, и окошко это уж окно. Настя – это девушка, а ненастье, это уж плохая погода.

154

1899. XII. 9.

Огарёв Ник. Плат. (1813–1877), поэт, друг Герцена. – Сабашниковы в это время задумали издать собрание стихотворений Н. П. Огарёва. – Михайлов Ник. Фед. (1847–1921), редактор-издатель ж. «Вестник воспитания», изд. с 1890 г. – О ст. Паульсена см. в прим. к п. от 28.I.1900. – Саша – А. О. Тромбах. – Струве Петр Бернард. (1870–1944), известный экономист и публицист. – Габриель Моно (1844–1912), французский историк, женатый на дочери Герцена Ольге. М.О. перевел биографию Тэна из книги Моно «Les mäitres de l’histoire – Renan, Taine, Michelet». Перевод издан не был. – Л. Толстой тяжело заболел 21 ноября. – О посещении больного Толстого А. Б. Гольденвейзером см. в его книге «Вблизи Толстого», т. I. М. 1922, стр. 24–25.

155

1900. I. 12.

Кнебель Иосиф Ник. (ум. 1926), известный издатель. – «Русская Летопись» – еженедельная газета, издававшаяся в 1870–1871.

156

1900. I. 23.

Антокольский Марк Матв. (1842–1902), известный скульптор, с 1880 г. живший в Париже.

157

Мир.

158

1900. I. 26.

Статьи Герцена в русском журнале – статья «Скуки ради», напечатанная в «Неделе» 1868, № 48 и 1869, №№ 10 и 16 с подп. «И. Нионский». – Сын Герцена – Ал-др Ал-др., с которым М.О. познакомился летом 1902 г. в Швейцарии. – Во время пребывания в 1899 г. в Германии М. О. собирал переводы на немецкий язык произведений Пушкина. Книги покупались М.О. на средства К. Т. Солдатёнкова, и были отданы в Румянцевский Музей. – Некрасова, Екат. Степ. (р. в 1850-х гг., ум. 1905), историк литературы, перечень ее многочисленных публикаций по Герцену, Огарёву и др. см. в «Ист. Вест.», 1905, № 2, стр. 765. – Кетчер Ник. Христ. (1809–1886), член кружка Станкевича, приятель Огарёва и Герцена, переводчик. – Некрасов Ник. Алекс. (18211877), поэт.

159

1900. I. 28.

Об. Н. А. Огарёвой-Тучковой см. п. от 25. II. 1900. – Собрание стихотворений Н. П. Огарёва было издано в Лондоне в 1858 г. – «Перевод» – VII т. Рамбо. Перевод статьи известного немецкого философа Фридриха Паульсена «Образование» был напечатан в «Вест. Восп.» 1900, № 2. Предисловие М. О. было запрещено цензурой, и статья Паульсена вышла отдельной книгой в изд. Сабашниковых (М. 1900) без предисловия. – Статья известного историка литературы и критика Дм. Ник. Овсянико-Куликовского (1853–1920) «К вопросу о приемах и задачах художественной критики» в «Новом Слове», 1897, сентябрь. – Херасков Мих. Матв. (1733–1807), Лажечников Ив. Ив. (1792–1869), Загоскин Мих. Ник. (1789–1852), Вельтман Ал-др Фом. (1800–1870), писатели. – Каратыгин Вас. Андр. (1802–1853), известный трагик. – Бодянский Осип Максим. (1808–1877), известный славист, проф. Моск. ун. – Тепляков Викт. Григ. (1804–1842), поэт.

160

1900. II. 7.

Младший Сабашников – Сергей Вас. – Языков Дм. Дм. (1850–1918) – известный библиограф, заведующий библиотекой Моск. ун. в 1896–1908 гг. – Кушка – конечная станция линии Мерв-Кушка Закаспийской ж. дор. В марте 1885 г. под Кушкой было столкновение русских войск с афганцами. – Милюков Пав. Ник. (1859–1943), известный историк и политический деятель. В это время он близко стоял к ред. «Мира Божьего». – «Находка» – ст. Герцена. См. п. от 26 янв. 1900 г. – III том «Из дальних лет». Воспоминания Т. П. Пассек. СПб. 1889.

161

1900. II. 15.

Боровская М. – одесская знакомая М.О. – Лепешкина Екат. Яков., рожд. Прохорова (1830–1901), вдова чайного торговца и фабриканта Вас. Сем. Лепешкина, затевала серию книжек «История женщины». – Новгородцев Пав. Ив. (1866–1925), известный юрист – философ, прив. – доц., а с 1901 г. проф. Моск. ун. – «Нибур» – см. письмо от 6 апреля 1897 г. – Батюшков Ф. Д. «Критические очерки», ч. I. 1900. – «Бессарабец», газета, издававшаяся в Кишинёве П. А. Крушеваном. – «Автобиография» Над. Степ. Соханской (лит. псевд. Кохановская) (1823–1884) была напечатана в «Русском Обозрении» 1896 г. В продаже были отдельные оттиски.

162

1900. II. 22.

Кавелин Конст. Дм. (1818–1885), известный юрист и общественный деятель. – Чаадаев Петр. Яков. (1793–1856), известный писатель. – Варнгаген фон Энзе Карл-Август (1785–1858), немецкий писатель.

163

1900. II. 25.

Как и предполагал М.О., письмо это ему пригодилось: оно использовано в некрологе Н. А. Огарёвой-Тучковой в «Рус. Мысли», 1914, № 4. – Наталья Алексеевна Огарёва, рожд. Тучкова (1829–1913) – дочь отст. поручика Алексея Алексеевича Тучкова (1800 – ок. 1879), члена «Союза Благоденствия», впоследствии Инсарского уездного предводителя дворянства, и Нат. Аполл. Жемчужниковой (1802–1894). Н. А. Тучкова после того, как Н. П. Огарёв в 1846 г. разошелся со своей [первой] женой, в 1849 г. стала его женой, а в 1857 г. женой А. И. Герцена. – Дядя Н. А. Огарёвой-Тучковой, Павел Алексеевич Тучков (1803–1864), в 1859–1864 гг. был Московским генерал-губернатором. – Тат. Петр. Пассек, рожд. Кучина (1810–1889), дочь Петра Ив. Кучина и Нат. Петр. Яковлевой (ум. 1822), двоюродная сестра Герцена, с 1832 г. жена писателя Вадима Вас. Пассека (1808–1842). В ее известных воспоминаниях «Из дальних лет» (3 тома, 1-ое изд. 1878–1889 гг., 2-ое 1905–1906 гг.) рассказы Н. А. Огарёвой-Тучковой в 3-ем томе, главы IV и V. – Старшая дочь Герцена и Н. А. Огарёвой – Елизавета Александровна (р. 1858), влюбившись в известного французского социолога Шарля Летурно (1831–1902), человека женатого, отравилась, вдыхая хлороформ, в 1875 г. – Близнецы Алексей и Елена р. 1861, ум. 1864. – Оля – Ольга Андреевна (1886–1913), усыновлена была Н. А. Огарёвой-Тучковой и получила фамилию Огарёвой. О судьбе О. А. Огарёвой после 1900 г. см. в указанном некрологе Н. А. Огарёвой-Тучковой, написанном М.О. – Сестра Н. А. Огарёвой-Тучковой, Елена Алексеевна (ум. 1871), в 1849 г. вышла замуж за приятеля Н. П. Огарёва Ник. Мих. Сатина (1814–1873). От этого брака было шесть человек детей. Саня – дочь одного из сыновей Н.М. и Е. А. Сатиных. – Нат. Ник. Сатина (1850 – ум.?) – дочь Н.М. и Е. А. Сатиных. – Бакунин Мих. Ал-др. (1814–1876) – знаменитый революционер. – Джузеппе Мадзини (1805–1872) и Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – знаменитые итальянские революционеры. – Елизавета (1837–1898), жена (с 1854 г.) австрийского императора Франца Иосифа (1830–1916), была убита анархистом Луккени. – Сади Карно (1837–1894), президент Французской республики с 1887 г., был убит анархистом. – Феликс Фор (1841–1899) – президент Французской республики с 1895 г. После смерти Ф. Фора президентом был избран Эмиль Лубе. – Война буров с Англией была в 1899–1902 гг. – Ермолов Алексей Серг. (1846–1917), в 1892–1905 гг. министр государственных имуществ. – Из девяти человек детей А. И. Герцена и Нат. Ал-др. Захарьиной (1822–1852) шестеро умерли в раннем детстве, остальные трое: Александр (1839–1906) – известный физиолог, Наталья (р. 1844) и Ольга (р. 1850), вышедшая замуж за Габриеля Моно. Н. А. Огарёва-Тучкова писала характеристики Александра, Николая (1843–1851) и Натальи. – Дневник А. А. Тучкова напечатан М.О. в «Вестнике Европы» 1900 г. № 8. – «Записка» Н. А. Огарёвой-Тучковой о земельном вопросе, адресованная министру А. Г. Булыгину, напечатана в «Былом», 1925, № 6. – Рассказ Н. А. Огарёвой-Тучковой об известном революционере Сергее Геннад. Нечаеве (1848–1882) напечатан в ж. «Печать и революция» 1925, кн. 5–6. – Отец Н. П. Огарёва, Платон Богданович (1777– после 1831) – д.с.с. (1802 г.). – Дед Н. П. Огарёва – Богдан Ильич (1744–1806) – пензенский помещик. – Первая жена Н. П. Огарёва – Марья Львовна Рославлева (ум. 1853). – Григорий Ал-др. Римский-Корсаков (ум. 1852) – сын Ал-др. Яковл. и Марьи Иван., рожд. Наумовой (1765–1833) – приятель отца Н. А. Огарёвой-Тучковой. – Брат его Сергей Ал-др. Римский-Корсаков (ум. 1883) был женат на двоюродной сестре А. С. Грибоедова Софье Алексеевне, рожд. Грибоедовой (ум. 1886), дочери Алексея Фед. Грибоедова (ум. 1830) и Анаст. Сем. Нарышкиной. По преданию, С. А. Римская-Корсакова, рожд. Грибоедова – прототип Софьи в «Горе от ума». См. еще письмо от 17.IV.1902. – Атава – псевдоним писателя Серг. Ник. Терпигорева (1841–1895), автора очерков из жизни пореформенного дворянства «Оскудение». -Григорович Дм. Вас. (1822–1899) – известный писатель. Повесть его «Антон Горемыка» была напечатана в «Современнике» 1847, № 11. – Беттина фон Арним, рожд. Брентано (1785–1859) – немецкая писательница, друг великого Гёте. – Павлов Ник. Филипп. (1805–1864), писатель и журналист. – О няне Фекле Егоровне есть в «Воспоминаниях» Н. А. Огарёвой-Тучковой. – Лепешкина Е. Я., см. п. от 15 февр. 1900 г. – Теодор Моммзен (1817–1903), знаменитый немецкий историк. – Герман Зудерман (1857–1928), известный немецкий писатель. – Володя – Влад. Онис. Тромбах. – Дю-Буше, известный французский хирург, владелец клиники в Париже.

164

Обо всем этом – ее рассказы в 3 томе Пассек; стоит прочитать. – Прим. автора.

165

1900. III. 15.

О статье Герцена см. п. от 7 февр. 1900 г. – Письма Герцена в «Русской Мысли» печатались Е. С. Некрасовой. См. прим. к п. от 26 янв. 1900 г. – Стихи Огарёвой в воспоминаниях Т. П. Пассек. – Белла – жена Абр. Осип. Гершензона. – О переводе Паульсена см. п. от 28 янв. 1900 г. – Главным душеприказчиком известного издателя Флор. Фед. Павленкова (1839–1900) был писатель, земский деятель Валет. Ив. Яковенко (1865–1915).

166

1900. VII. 15.

Младший Щепкин – Дмитрий Митрофанович. – Новиков Ник. Ив. (1744–1818), знаменитый деятель просвещения, глава русских масонов. Имение его, Авдотьино Бронницкого у. Моск. губ. – Вдова поэта Наталья Ник. Пушкина, рожд. Гончарова, в 1844 г. вышла замуж за генерала Петра Петр. Ланского (1799–1877), от которого имела трех дочерей. – Жена внука Пушкина Ал-дра Ал-др. – Ольга Николаевна, рожд. Решетова – М.О. был большой поклонник великого голландского художника Рембрандта (1606–1669) – см. «Солнце над мглою» – «Записки мечтателей», 1922, кн. 5, отрывок 22-й. – Мамонов Иван Леонтьевич (ум. в 1900-ых годах в глубокой старости), бывший крепостной помещиков Корольковых, ситценабивную фабрику (Б. Алексеевское, Коломенского у. Моск. губ.) основал с старшим братом Алексеем в 1840-х годах. – Сборник в пользу евреев, статьи для которого собирал М.О. – «Помощь», выдержавший два издания (2-ое в 1903 г.). – Потемкин Влад. Петр., педагог, историк. – Сакер Яков Львович, по окончании философского факультета в Геттингене жил в Одессе; переводчик Гюйо, философ. – Якубович Петр Филиппович (лит. псевд. Мельшин) (1860–1911), беллетрист, поэт, критик. – Короленко Влад. Галакт. (1853–1921), известный писатель. – Бальмонт Конст. Дм. (1867–1942), известный поэт. – Лохвицкая Мирра (Марья Андреевна), по мужу Жибер (1869–1905), поэтесса.

167

1900. X. 21.

Михайловский Ник. Конст. (1842–1904), известный публицист, социолог и критик. – Глинский Бор. Бор. (р. 1860, ум.), историк-популяризатор. – Элиашев, владелец химической лаборатории. – Фальборк Генр. Адольф. (р. 1864), деятель по народному образованию. – Чарнолусский Влад. Ив., известный деятель по народному образованию. – Чарнолусская Екатерина Матвеевна. – Бычков Иван Афан. (р. 1858), сын академика, директора Публичной Библиотеки Аф. Фед. Бычкова (1818–1899), историк литературы, с 1881 г. – заведующий рукоп. отд. Публ. Библ. – Переселенков Степ. Ал-др. (р. 1865), историк литературы. – Браудо Ал-др Исаев. (1864–1924), писатель, библиотекарь Публичной библиотеки в Петербурге. – «Рукописная» биография Бакунина – не рукописная, а литографированная (в трех томах in f0) в 50 экземплярах биография Бакунина, составленная нем. проф. Неттлау. – Рецензия для «Мира Божьего» – рец. М.О. на первый том «Материалов, исследований и заметок» Евг. Боброва (Казань 1901), где имеются «Материалы для биографии В. С. Печерина». Рецензия была напечатана в декабрьской кн. «М.Б.» 1900 г. – Богданович Ангел Ив. (1860–1907), литературный критик, с 1893 г. сотрудник «Мира Божьего». – Давыдова Ал-дра Аркад., рожд. Горожанская (1848–1902), основательница «Мира Божьего» (с 1892 г.), – Стасюлевич Мих. Матв. (1826–1911), общественный деятель, публицист и историк, редактор-издатель «Вестника Европы» (с 1865 г.) – В декабрьской кн. «Вестника Европы» было напечатано письмо П. Я. Чаадаева к Сиркуру с комментарием М.О. – Венгеров Сем. Афан. (1855–1920), известный историк литературы. – О дневнике А. А. Тучкова см. п. от 25.II.1900 – «Изложение Мейера» см. п. от 10 ноября 1901 г. – Туган-Барановский Мих. Ив. (1865–1919), известный экономист. – Венгерова Зинаида Афан. (1867–1941), писательница, переводчица. – Тарле Евг. Викт. (1874–1955), историк. – Вересаев Вик. Вик. (1867–1945), известный писатель.

168

Будет написано черным по белому (нем.).

169

1900. XI. 6.

Якушкин Вяч. Евг. (1856–1912), историк литературы, известный пушкинист, общественный деятель, член I Госуд. Думы. – Ефремов Петр Ал-др. (1830–1907), известный историк литературы, библиограф. – О Мейере см. п. от 10 ноября 1901 г. – Саша – А. О. Тромбах. – Анна Андреевна Котляревская, земский врач. – Анна Львовна Биншток, одесская знакомая М.О. – «Доктор Штокман» Ибсена впервые шел в Худож. театре 24 октября 1900 г. – Пьеса «Живой труп», задуманная в январе 1900 г., писалась с мая этого года. В октябре Влад. Ив. Немирович-Данченко был в Ясной Поляне по поводу постановки пьесы в Худож. театре. В Москву Толстой приехал 3 ноября, а уехал в Ясную Поляну 7 мая 1901 г.

170

1900. XII. 4.

О Мейере см. п. от 10 ноября 1901 г.

171

1900. XII. 8.

«Перевод» – седьмой том «Всеобщей истории» Э. Лависса и А. Рамбо – «XVIII век», вышедший в издании Солдатёнкова в 1901 году (в книге 977 стр.). – Старик служитель в Румянц. Музее – Вас. Сушин (ум.). – Заведующий каталогом Румянц. Музея – Григ. Ник. Шапошников. В № 11 ж. «Жизнь» напечатано начало повести Горького «Трое». – Оттиски – ст. М. О. Доктор Вернер из «Героя нашего времени» в «Мире Божьем», 1900, № 12. – Биншток – Михаил Львович, знакомый Гершензона. – Рецензии М. О. в декабрьской кн. «Мира Бож.» 1900 г. – на книгу Е. Боброва, о чем см. прим. к п. от 21 окт. 1900 г., и на кн.: «Думы и песни русских поэтов, от Ломоносова до наших дней» т. I. М. 1900. – Тина ди Лоренце, известная драматическая актриса, с большим успехом гастролировавшая в России. – «Адриенна Лекуврер», известная пьеса франц. писателей Скриба и Легуве.

172

1900. XII. 23.

Старший Сабашников – Мих. Вас. – Беневоленский Пав. Влад. (1875–1902), сын священника ц. Симеона Столпника на Николоямской ул., ученик П. Г. Виноградова, историк, препод. средних учебных заведений. О нем писал М.О. в «Литер. Обозр.» в «Науч. Слове», 1904. № 9. – Лопухин Ив. Влад. (1756–1816), известный масон. – «Джоконда» – знаменитая картина итальянского художника Леонардо да Винчи (1452–1519).

173

Архисовременное.

174

1901. I. 31.

Ольга Андреевна Перелешина, рожд. Котляревская (1862–1925), была замужем за Дм. Ал-др. Перелешиным (р. 1862). – Мать ее Антонина Иван., рожд. Якоби (1830–1895). – «Тангейзер» – опера Р. Вагнера. – Якоби Пав. Ив. (р. в 1840-х гг., ум.) окончил Михайловское артилл. училище, медицинское образование получил в Вюрцбурге, женат был на Голицыной, рожд. Зайцевой, сестре критика Варфоломея Ал-др. Зайцева. В России печатал статьи в «Русском Богатстве». Умер католическим монахом. – Братья его – Валерий Иван. (1834–1902), известный художник, и Аркадий Иван., проф. гигиены Харьковского унив. – Лучинин Влад. Фед. (1834–1911), термохимик, в 1890–1906 гг. прив. – доц. и проф. Моск. унив. – Жуковский Ник. Иван., политический эмигрант, был близок с М. А. Бакуниным и Герценом, а в 1890-х гг. находился в дружеских отношениях с кружком Н. В. Сперанского и бр. Сабашниковых. – Серно-Соловьевич Ал-др Ал-др., политический эмигрант, публицист. – Екатерина Андреевна – Котляревская. – Лесевич Влад. Викт. (1837–1905), философ-позитивист. В ссылке был в 1879–1888 гг. – Лавров Петр Лавр. (1823–1900), писатель, революционер. – Кирпичников Ал-др Ив. (1845–1903), историк литературы, проф. Моск. унив.

175

1901. 11.26.

«Определение Святейшего Синода от 20–22 февраля 1901 г., № 557, с посланием верным чадам православные греко-российские церкви о графе Льве Толстом» было напечатано в издании «Церковные Ведомости, издаваемые при Свят. Прав. Синоде», № 8 от 24 февраля 1901 и затем перепечатано в газетах и журналах. – Боголепов Ник. Павл. (1847–1901), проф. римского права Моск. ун. в 1895–1898 гг. попечитель Моск. учебного округа, а с 1898 г. министр народного просвещения; 14 февраля 1901 г. был убит П. В. Карновичем за отдачу в солдаты студентов. – Марья Бор. – Гольденвейзер.

176

1901. III.

1. Левитан Исаак Ильич (1851–1900), известный пейзажист.

177

1901. X. 14.

Доклад М. О. в Педагогическом Обществе «Учебный план Кондорсе». – Жена Серг. Андр. Котляревского – Екатерина Ник. (р. 1869), рожд. Орлова. – Дети Абрама Осип. – Ал-др и Михаил (р. 1900), ныне литературовед.

178

1901. XI. 10.

Гольдовский Онис. Бор. (1865–1922), известный адвокат. – Вел. кн. Сергей Ал-др. – Трубецкой кн. Петр Ник. (1858–1911), моск. губ. предв. дворянства в 1892–1906 гг. – Обер-полицмейстер – Д. Ф. Трепов. – Маклаков Вас. Ал. – Душеприказчик Павленкова – В. И. Яковенко. – Володя и Саша – В. и А. Тромбах. – «Очерки развития немецкой художественной литературы в XIX в.» – изложение книги Р. Мейера «История немецкой литературы XIX в.» (2-ое изд. 1900 г.) М.О. было напечатано в «Русской Мысли». 1902, №№ 1, 3, 5 и 9. – «Клевета Мещерского» – передовая статья (№ 78 от 11 окт.) по поводу ст. газ. «Россия» о допущении женщин в университеты – известного реакционного публициста, редактора – издателя «Гражданина» кн. Влад. Петр. Мещерского (1839–1914). – Ванновский Петр Сем. (1822–1904) – министр народного просвещения с 25 марта 1901 г. по 11 апр. 1902 г. – В результате столкновения П. Г. Виноградова, бывшего председателем советской (Т. е., комиссии при Ученом совете [Ред.].) комиссии по студенческим делам, с Ванновским, первый подал в отставку и уехал в Англию, где в 1903 г. занял кафедру юриспруденции в Оксфордском унив., каковую и занимал до своей смерти. Избранный вторично профессором Моск. унив. Виноградов осенью 1908 и весною 1910 г. читал лекции в этом университете, но в 1911 г. вновь ушел из Моск. унив. – Некрасов Пав. Алексеев. – проф. математики, попечитель Моск. учебного округа.

179

1902. IV. 17.

Старушка – Н. А. Огарёва-Тучкова. – О Римских-Корсаковых см. п. от 25 февр. 1900 г. – На основании бумаг Римских-Корсаковых М. О. написана «Грибоедовская Москва». – Орловы – Ольга Павловна, рожд. Кривцова (1838–1926), вдова Николая Мих. Орлова, сына декабриста Мих. Фед., ее сын Михаил Ник. (1866–1907) и дочь Елизавета Ник. (р. 1861). – М.О. был в их имении Отрадине Саратовской губ. – Волконская кн. Марья Николаевна, рожд. Раевская (1805–1863), жена декабриста кн. Сергея Григ. Волконского (1788–1865), сосланного в Нерчинские рудники, куда к нему приехала Марья Николаевна. – Некрасов воспел ее в поэме «Русские женщины». – Тридцать пять писем кн. М. Н. Волконской из Нерчинска напечатаны М.О. в 1 т. «Русских Пропилей». М. 1915.

180

1904. IV. 15.

«Литературное обозрение» М.О. имеется в №№ 1 – 10 «Научного Слова». – Печерин Влад. Серг. (1807–1885), филолог, недолго бывший профессором в Моск. ун., затем уехавший в Англию, где сделался монахом. – Статья М. О. о В. С. Печерине первоначально напечатана в «Научном Слове» 1904 №№ 5 и 10. – Статья М. О. о Ник. Влад. Станкевиче (1813–1840), известном идеалисте 1830-х гг., главе кружка, к которому принадлежал В. Г. Белинский и др., напечатана в «Новом пути», 1904, № 11. – Статья М. О. «Огарёв и его любовь» в «Вестнике Европы» 1907, №№ 10–12. – «Стихи» – «Стихотворения Н. П. Огарёва» под ред. М.О. – 2 тома. Изд. Сабашниковых. М. 1904. – Жена В. И. Герье, Евдокия Ивановна (1845–1914), дочь Ивана Влад. Станкевича (1820–1907), воспитывалась у своего дяди, Александра Владимировича Станкевича (1821–1912). – Ст. М.О. «История одной дружбы. Грановский. Герцен. Огарёв», в «Научном Слове» 1903, авг., сент. – Звенигородский кн. Андрей Влад. (1878–1961), поэт – автор сб. «Чуть на крылах». М.О. ошибся, он не из Ярославской, а из Нижегородской губ. – Бумаги Чаадаева имелись у священника Ал-дра Алексеевича Вилкова.

181

1904. VII.

8. Митя – Дм. Митр. Щепкин. – Саша – А. О. Громбах. – «Просвещение» – известное издательство. – Толстой Лев Львович (р. 1869), третий сын Л. Толстого. – Бутурлин Ал-др Серг. (1845–1916), по образованию врач, близкий знакомый Толстых. – Шура – А. Б. Гольденвейзер, его жена Анна Алексеевна, рожд. Софиано. – Дети Абр. О. – Ал-др., Михаил и Елена (р. 1902).

182

1904. VII. 12.

Маруся – Марья Бор. Гольденвейзер, жена М.О. – Старший брат Л. Толстого, Сергей Николаевич (1826–1904), скончался 23 августа в своем имении Пирогове в 35 верстах от Ясной Поляны. – Софья Андреевна Толстая, рожд. Берс (1844–1919), с 1862 г. супруга Л. Н-ча. – Коля – Ник. Бор. Гольденвейзер. – В Казань везла детей Толстых – Николая (1823–1860), Сергея, Дмитрия (1827–1856), Льва (1828–1910) и Марью (1830–1912) не бабушка гр. Пелагея Ник. Толстая (1762–1838), а тетка Пелагея Ильинична Юшкова (ум. 1875). Случай с возком, в котором ехала бабушка, был раньше, во время путешествия из Ясной Поляны в Москву. – Рассказ Л. Н. Андреева (1871–1919) «Жизнь Василия Фивейского» впервые напечатан в 1-ом сбор. «Знания», 1904.

183

1904. VII. 15. Михаил Львович Толстой (р. 1879) – пятый сын Л. Н-ча. – Андрей Львович (1877–1916) – четвертый сын Л. Н-ча. – Жена Михаила Львовича – Ал-дра Влад., рожд. Глебова (р. 1880). – Несчастный случай с Л. Н.-чем, о котором рассказывала Софья Андреевна, произошел 26 сентября 1864 г. – Татьяна Львовна Толстая, старшая дочь Л. Н-ча, родилась 4 октября. – Мать Софьи Андреевны – Любовь Ал-др. Берс, рожд. Иславина (1826–1886). – Врач, не сумевший вправить руку Л. Н-чу, был Шмигиро, главный врач Тульского оружейного завода. – О лечении руки в Москве см. в письмах Л. Н-ча к жене и в воспоминаниях Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», ч. III. М. 1926. – Описание посещения Ясной Поляны М. О. и М. Б. Гершензонами см. письмо М.О. родным от 18 июля 1904 г., напечатанное в «Новых Пропилеях» под ред. М. О. Гершензона, М. 1923, стр. 96-100.

184

1904. XI. 16.

Статья М. О. об «Иванове» Чехова на сцене Худож. театра в «Научном Слове» 1904, № 10. – О «Литер. обозрении» и «Печерине» см. п. от 15 апр. 1904 г. – «Белох» – второе изд. (Сабашниковых) двух томов «Истории Греции» Белоха в пер. М.О., вышедшее в свет в 1905 г. – «Рамбо» – статья Ф. Олара в переводе М.О. о Великой Французской революции из VIII т. «Всеобщей истории» Лависса и Рамбо (издан был Солдатёнковым в 1903 г.). Статья Олара в пер. М.О. была переиздана Гранат (М. 1906). О корректуре этой книги и идет речь. – Святополк-Мирский кн. Петр Дмитр. (1857–1914) – министр внутренних дел с 26 авг. 1904 по 18 янв. 1905 г. Время его министерства – «эпоха «доверия» либералам. – Саша – А. О. Тромбах. Младший Щепкин – Дм. Митр. – В редакцию журнала «Новый путь», начавшего выходить с января 1903 г., в середине 1904 г. вошел Г. И. Чулков, а затем Н. А. Бердяев и С. Н. Булгаков. – О ст. о Станкевиче см. п. от 15.IV.1904 г.

185

1905. I. 18.

Арсеньев Конст. Конст. (1837–1919), писатель, общественный деятель. – Анненский Ник. Фед. (1843–1912), публицист. – Мякотин Венедикт Алдр. (1867–1937), историк, публицист. – Пешехонов Алексей Вас. (1867–1933), публицист. – Кареев Ник. Ив. (1850–1931), известный историк. – Кедрин Евгений Иван. (р. 1851), адвокат и общественный деятель. – Семевский Вас. Ив. (1848–1916), историк. – Гессен Иосиф Влад. (р. 1866), юрист, общественный деятель. К перечисленным М.О. лицам присоединился еще рабочий Д. В. Кузин, оказавшийся провокатором. – Витте Серг. Юльевич (1849–1915), уволенный в 1903 г. с должности министра финансов, до 17 октября 1905 г. занимал пост председателя комитета министров. – Гапон Георгий Ал-др. (р. ок. 1870 г., повешен соц. – революционерами 28 марта 1906 г.), главный виновник расстрела рабочих 9 января 1905 г. – Убитый Васильев был не священник, а рабочий. – Трепов Д. Ф. 11 января был назначен на вновь учрежденный пост Петербургского ген. – губернатора. – Ст. М.О. «Молодость Чаадаева» напечатана в «Научном Слове», 1905, № 6. – Миролюбов, Викт. Серг., редактор с конца 1898 г. «Журнала для всех» (с 1895 г.), сильно поднял этот журнал. – М.О. в «Ж. для всех» 1905, № 10 поместил ст. «Памяти Т. Н. Грановского».

186

1905. X. 24.

В это время шли черносотенные погромы. – Елиз. Ник. – Орлова.

187

1906. IV. 25.

Аладьин Алексей Фед. (р. 1873), в Думе организовал «трудовую группу», в июле 1906 г. уехал за границу и политической роли больше не играл. – Яковлев Алексей Ив. (р. 1878), пр. – доц. с 1906 г., проф. русской истории Моск. ун. с 1917 г.

188

1908. I. 11.

Наташа (р. 1907) и Сережа (р. 1906) – дети М.О. – В 1908 г. М.О. вел литературное обозрение в «Вестнике Европы». – «Чаадаев» – книга М.О. «П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление» М. 1908. – Котляревский Нестор Ал-др. (1863–1925), известный историк литературы, академик. – Лернер Ник. Осип. (р. 1877), известный пушкинист. – «История молодой России» М.О. изд. Сытина. М. 1908. – Воронов П. Н. – редактор «Русской Старины» с 1908 г. – Ст. М.О. «И. В. Киреевский» напечатана в «В. Евр.» 1908, № 8.

189

1908. X. 20.

Письма Н. П. Огарёва к его первой жене были напечатаны М.О. в сб. «Слово», кн. I (М., 1908) под ред. Ник. Ал-др. Крашенинникова (р. 1878). Альманах «Новое Слово» был переименован в «Слово». – Кистяковские – Богдан Ал-др. Кистяковский (1880–1921), социолог, юрист, пр. – доц. Демидовского лицея. Его жена Марья Вильям., рожд. Беренштейн. – Жена Виноградова – Луиза Августовна, рожд. Спанг, норвеженка, первым браком – была за датчанином Харпедом. – Савин Ал-др Ник. (1873–1923), профессор всеобщей истории Моск. унив. – Андрей Белый – Бор. Ник. Бугаев (1880–1934), известный писатель.

190

1909. I. 3.

Письма А. И. Эртеля под ред. и с пред. М.О. были изданы в 1909 г. Сытиным. – Дети Абр. Осип. – Ал-др, Михаил, Елена и Надежда (р. 1908). – Вернувшись из Англии, В. Г. Чертков в 1908 г. поселился близ Ясной Поляны, в Телятенках, откуда властями был выслан в марте 1909 г.

191

1909. XI. 24.

«Материалы о Николае» – Книга: «Эпоха Николая I» под. ред. М. О. Изд. «Образование». М. 1910. – Издатель – Балицкий Григ. Вас. – Статья М. О. о «Пиковой Даме» в собр. соч. Пушкина под ред. Венгерова, изд. Брокгауз – Эфрон, т. IV. Спб. 1910. – Сологуб Фед. Куз. (1863–1927), известный писатель. Жена его Анастасия Ник., рожд. Чеботаревская (1875–1921), писательница. – Лемке Мих. Конст. (1872–1922), историк литературы. – Сборник «Вехи», выдержавший в 1909–1910 гг. пять изданий.

192

1910. III. 1.

Мишка – Мих. Абр., сын Абрама Осип. – Книга М. О. «Жизнь В. С. Печерина». М. 1910. – Елиз. Ник. – Орлова. – Книга М. О. «Исторические Записки о русском обществе». М. 1910. – Чешский квартет – знаменитый квартет, организовавшийся в Праге в 1892 г. Впервые был в России в сезон 1895–1896 г. – Лев Шестов – Лев Исаак. Шварцман (1866–1938), философ.

193

1910. XI. 3. Л.

Толстой скончался в Астапове 7 ноября. – Горнфельд Арк. Геор. (1867–1941), известный критик. – «Полное собрание сочинений И. В. Киреевского в двух томах под ред. Гершензона, изд. «Путь» М. 1911. – Ст. М.О. о Тургеневе – «Поэмы Тургенева», Русская Мысль, 1910, № 9. – Ст. о П. В. Киреевском – Биография П. В. Киреевского в кн. «Русские народные песни, собранные П. В. Киреевским». Изд. Общ. Люб. Р. Слов. М. 1910.

194

1911. I. 19.

«Никитин» – Полное собрание сочинений И. С. Никитина в одном томе под ред. М. О. Изд. Панафидиной. М. 1912. – Латыш – Берзин. – Ремизов Алексей Мих. (1877–1957), писатель. – Толстой Алексей Ник. (1882–1945), писатель. – Книга его – «Заволжье». СПб. 1910. – «Крестовые сестры» Ремизова напечатаны в XIII кн. альм. «Шиповник». СПб. 1910. Жена А. Н. Толстого – Софья Исааковна. – Статья В. Г. Черткова «Последние дни Толстого» в «Русских Ведомостях», 1911, № 12 от 16 янв. и № 13 от 18 янв.

195

1911. IX. 17.

Иванов Вяч. Ив. (1866–1949), известный писатель. – Франк Семен Людв., писатель. – Жена А. М. Ремизова – Серафима Павл., рожд. Довгелло. – Книга М. О. – «Образы прошлого».

196

1914. II. 15.

Н. А. Огарёва-Тучкова скончалась 30 декабря 1913 г. – М. К. Лемке работал тог да над полным собранием сочинений А. И. Герцена, которое и выпустил в 1915–1925 гг. в 22-х томах.

197

1914. IX. 3.

Корректуры – книга «Петрарка. Автобиография. Исповедь. Сонеты». Пер. М.О. и В. Иванова. Изд. Сабашниковых в «Памятниках мировой литературы». М. 1915. – Борис Солом. – Гольденвейзер, отец жены М.О.

198

1915. XI. 7.

Жена В. И. Иванова – Вера Конст., рожд. Шварсалон. – Жилкин Ив. Вас. (р. 1874), полит. деятель, публицист. Жена его – Зинаида Андреевна. – Жуковский Дм. Евг., издатель.

199

1916. III. 11.

Во II томе «Русских Пропилей» помещены извлечения из записей А. Б. Гольденвейзера о Толстом. – Яффе Лев Бор., журналист, редактор сионистского журнала «Еврейская жизнь». – Бялик Хаим-Нахман (1873–1934), известный еврейский поэт. – «Песни и поэмы» Бялика в пер. Влад. Евг. Жаботинского изданы в 1911 и 1912 гг. – Первое издание «Грибоедовской Москвы» было в 1914 г.

200

1917. I. 17.

Шпет Густ. Густ. (1879–1937), философ.

201

1917. I. 30.

Лекция «Мудрость Пушкина» была прочитана М.О. в Петербурге 26 января. – Вильямс, корреспондент английских газет. – Чеботаревская Ал-дра Ник. (ум., 1925 г.), известная переводчица. – Верховский Юрий Никандр., поэт, историк литературы. – Щеголев Пав. Елис. (1877–1931), известный пушкинист и историк революционного движения. – Чуковский Корней Ив. (1882–1969), известный критик.

202

1917. II. 9.

Богдан Ал-др. – Кистяковский.

203

1917. III. 1.

«Писал еще одну лекцию» – «Кризис современной культуры».

204

1917. III. 15.

Демидов Игорь Плат. (р. 1873), политический деятель.

205

1917. III. 30.

27 марта М.О. читал «Мудрость Пушкина», а 29-го «Кризис современной культуры».

206

917. IV. 23.

Саша – сын Абр. Осип.

207

1917. IX. 28.

М.О. с семьей летом жил в Судаке.

208

1917. XI. 20.

Лекция «Мудрость Пушкина» впервые напечатана в сб. «Мысль и слово», в. 1. М. 1918.

209

В первом издании статья М. В. Цявловского печатается как «Предисловие».

210

Печатается по изданию: Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. СПб.: Алетейя, 1998. С. 453–455.

* * *

Интерес этой заметки Гершензона в том, как он сам, на склоне лет, видимо, понимая, что ему не суждена долголетняя жизнь, и подводя итог своему обширному научному и литературному творчеству, планировал возможное собрание своих сочинений – мало вероятное и тогда, и так и не осуществленное. Этот набросок не представляет собой строго обязательный план, он менялся автором и хранит на себе следы времени (текст написан после 1920 г.; точной датировки первый публикатор архивной записи, В. Ю. Проскурина, не дает: очевидно, данные для нее отсутствуют). Так, из плана Гершензоном изъяты «Образы прошлого» и одна из лучших его книг «Жизнь B. C. Печерина», что можно объяснить только опасениями автора, вполне обоснованными, что это слишком явно разойдется с уже складывающимися «установками» официальной науки.

Не мог предвидеть Гершензон, что его статьи о Пушкине, не вошедшие в книгу «Мудрость Пушкина», будут собраны и изданы в 1926 г. Л. П. Гроссманом и др. – этот сборник полностью воспроизводится в нашем издании и тем самым отпадает необходимость в дополнениях к «Мудрости Пушкина». Сохранены в нашем издании и «Образы прошлого», и «Исторические записки», что делает излишним объединение очерков о И.В. и П. В. Киреевских в одну книгу.

Издатели надеются, что в основном членении материала они приближались к выполнению воли автора, насколько это было возможным при издании 4-томного издания, тогда как М. О. Гершензон планировал издание своих трудов в 10 небольших выпусках. В целом предлагаемое издание охватывает с возможной полнотой творчество большого исследователя-художника. См. также обращение «От редакции» в т. 1.

211

Печатается по автографу: ОР РГБ. Ф. 746. К. 13, № 36. Л. 1–2. Там, где указано подчеркивание, у Гершензона «двойное» подчеркивание.

212

К этой части Гершензон на полях сделал примечание: «NB Продано летом 1920 г. товариществу Брокгауз-Эфрон.

213

Первоначально здесь было указано «три» статьи: «Явь и сон» вписана позднее.

214

Первоначально вся эта часть шла под зачеркнутым номером IX, а часть VIII выглядела по-другому, позднее Гершензон ее вычеркнул:

«Часть VIII: «Видение поэта», выкинув статью Лансона (книжечка печатается в «Отделе научной литературы»). Как «Приложение» присоединить в конце статью «Дух и душа» из альманаха «Слово о культуре» (Л. 1). Далее в качестве X части предлагался иной состав статей:

«Часть X:

I-

1) «Ключ веры»

2) «Историческая судьба еврейского народа» II —

3) «Как демоны глухонемые»

4) «Дух и душа» из альманаха «Слово о культуре» (л. 1). Первые три работы были объединены общей скобкой и пометой: «в рукописи».

215

Далее было: «И в конце «Человек, пожелавший счастия». Зачеркнуто Гершензоном.

216

Первоначально в отделе 2-м было всего три работы, отсутствовали вписанные позднее статьи «Человек, пожелавший счастия» и «Пальмира».

217

Не включены в библиографию указания на мелкие заметки в «Настольном Энциклопедическом Словаре» Граната, которыми М.О. начал свою литературную деятельность. Из числа этих заметок указана только первая. Ср. «Письма к брату» под ред. М. А. Цявловского (выше N 440).

218

Например: Д. Гурский («Русское Слово» 1910, N 175), П. О. Пирлинг («Русская Старина» 1911 г., N 1, стр. 59), Н. Вишневский («Волгарь» 1912, N 102), Н. М. Мендельсон («Голос Минувшего» 1913, N И, стр. 10), М. М. Клевенский («Голос Минувшего», 1914, N9, стр. 289), В. М. Андерсен («Русский Библиофил» 1915, N4, стр. 86), М. М. Ковалевский («Русская мысль» 1916, N 12, стр. 117), Н. К. Гудзий («Русский Филологический Вестник» 1917, N 77, стр. 141), С.Ш. («Жизнь Искусства» 1919, N 60), Ф. Ф. Нелидов («Западники 40-х годов», стр. 16–17), Б. Щеглов («Ранние славянофилы, как религиозные мыслители и публицисты» т. I, Киев, стр. 114), Н. Стрельников («Жизнь Искусства» 1921, N 724—26), И. О. Лернер («История русской литературы XIX в.» под ред. Д. Овсянико-Куликовского), П. Н. Сакулин («Из истории русского идеализма» т. I, стр. 348 и др.; «Русская литература и социализм»), Н. Л. Бродский («Свиток» 1922, стр. 124), Л. П. Гроссман («Свиток» 1922, N 2, стр. 105), С. А. Переселенков («Литературная Мысль», 1922, стр. 229), Ю. Г. Оксман («Красный Архив» 1923, кн. 3, стр. 301), Ф. В. Правдухин (Творец – Общество – Искусство, 1923 г., стр. 42, 43, 52), М. М. Гревс («Тургенев и Италия», 1925, стр. 24, 92), Б. В. Томашевский («Литературная Мысль» 1923 г., 2, стр. 125), Л. Н. Войтоловский (История русской литературы XIX и XX вв., ч. I, 1926, стр. 101), Б. Л. Модзалевский (Пушкин. Письма, т. I и II (см. по указателю), К. И. Чуковский (Воспоминания Авдотьи Панаевой. 1927, стр. 159 и 170), М. Пекелис «Музыка и Октябрь», 1926 г., N 19), А. В. Багрий («Формальный метод в литературе», 1927, стр. 13), в многочисленных изданиях и рецензиях на сочинения И. С. Никитина (Пиксанов, Сакулин, Фомин, Е.Ш. и др.) и ряд других авторов.

219

Фридрих Ницше. Полное собрание сочинений. Перевод под общей редакцией проф. Ф. Зелинского, С. Франка, Г. Рачинского и Я. Бермана при сотрудничестве А. Белого, В. Брюсова, М. О. Гершензона. Московское кн-во. М. т. I–IX. 1900. Масонство в его прошлом и настоящем. Под ред. С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова. Изд. «Задруги» и К. Ф. Некрасова. 1914 г. и др. издания.

220

«Былое» 1907, N 5, стр. 1 и 23.

221

«Пушкин и его современники» 1914, в. XIX–XX, стр. 67.

222

Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к Некрасову. 1916, стр. 302.

223

Документы из истории литературы и общественности. Выпуск II. 1923. Стр. 31.

224

Оттиск запрещенного предисловия сохранился в личном архиве М. О. Гершензона

225

Речь идет о примеч. В. А. Жуковского к стихотворению «Лалла Рук» – см. примеч. к «Мудрости Пушкина» [ред.]

226

Как любезно сообщил Я. З. Черняк, издание сборника «Пальмира» не состоялось по особым причинам, хотя книга была набрана и сверстана.

227

Проработка вошедшего в книгу библиографического материала произведена мною по экземплярам Одесской Государственной Публичной Библиотеки.

228

Библиография: Труды М. О. Гершензона и литература о нем (1999–2012) // Гершензон М. О. Избранное. Молодая Россия / Сост. И. Л. Беленький. – 2-е изд. – М.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. – С. 561–572.

229

1 См. Иванов В. Собрание соч.: В 4 т. Т. 1. С. 165–168, 850. Т. 3. С. 807–818.

230

Ходасевич Вл. Здравница // Литературные статьи и воспоминания. Нью-Йорк, 1954. С. 378–79.

231

Фамарин К. В. Иванов и М. Гершензон – «Переписка из двух углов» // Вестник работников искусств. 1921. № 10–11. С. 130.

232

Там же. С. 130.

233

Там же. С. 131.

234

Коган П. В. Иванов и М. Гершензон – «Переписка из двух углов» // Печать и революция. 1921. № 3. С. 223.

235

Кузмин М. Мечтатели // Жизнь искусства. 1921. № 764. С. 4.

236

Б. Шлецер. Русский спор о культуре // Современные записки. Париж. 1922. № 11. С. 197.

237

Переписка из двух углов. Наст. изд. С. 35.

238

Там же. С. 21.

239

Там же. С. 36.

240

Там же. С. 24.

241

Там же. С. 28.

242

Там же.

243

Там же. С. 30.

244

Там же. С. 32.

245

Там же. С. 28.

246

Флоровский Г. В мире исканий и блужданий. Знаменательный спор // Русская мысль. 1922. № 4. С. 139.

247

Шестов Л. О вечной книге. Памяти М. Гершензона // Умозрение и откровение. Париж, 1925. С. 18.

248

Иванов В., Гершензон М. Переписка из двух углов // Наст. издание. С. 23.

249

Шестов Л. О вечной книге… С. 23.

250

Иванов В., Гершензон М. Переписка из двух углов // Наст. издание. С. 48.

251

Сокровищница (лат.).

252

Чистая доска (лат.).

Комментарии

1

Текст публичной лекции, прочитанной М. О. Гершензоном в Киеве 29 марта 1917 г., впервые был опубликован в историческом альманахе «Минувшее». М.; СПб., 1992. <Вып.> 11. С. 232–248. Оригинал работы хранится в ОР РГБ. Ф. 746. К. 10. Ед. хр. 22. Составитель В. В. Сапов.

2

Всестороннюю критику теорий прогресса дал С. Н. Булгаков в статье «Основные проблемы теории прогресса» (1902). См.: Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1990 (приложения).

3

Де-Роберти (Де Роберти де Кастро де ла Серда) Евгений Валентинович (1843–1915) – русский социолог и философ-позитивист, в 1908–1915 гг. профессор социологии в Психоневрологическом институте в Петербурге.

4

Цитата из стихотворения «Сижу задумчив и один» (1835) (Тютчев Ф. И. Сочинения: В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 82).

5

Марафон – селение в 40 километрах от Афин, в районе которого 13 сентября 490 г. до н. э. произошло сражение между греками и персами, окончившееся победой греков.

6

Имеется в виду начальный период Первой мировой войны: 4 августа 1914 г. немецкие войска вторглись на территорию Бельгии, которая отвергла ультиматум Германии о пропуске германских войск через ее территорию. Бельгийская армия оказала упорное сопротивление противнику на рубеже реки Маас. Созвучные Гершензону мысли высказывал и С. Н. Булгаков в своей публичной лекции «Война и русское самосознание»: «Во всей Европе, как будто неожиданно для нее самой, проснулась старая доблесть, и здесь опять-таки живой эмблемой является Бельгия, – доблесть бельгийская. Европа еще духовно жива, мещанство оказалось болезнью, которая не затронула жизненных органов, такова радостная, благая весть этой войны. Там, где виделось порою словно духовное кладбище, царство комфорта и цивилизации, неверия и расчета, ныне вспыхнуло пламя, испепеляющее многое из того, что достойно сожаления, и отделяющее шлаки от чистого металла» (Булгаков С. Н. Указ. соч. М., 1915. С. 22–23).

7

Ср. с одной из «Главных мыслей» Эпикура (XXV): «Если ты не будешь всякий раз сводить каждое действие к естественной конечной цели, а будешь и в предпочтении и в избегании отклоняться к чему-нибудь иному, то поступки твои не будут соответствовать словам» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 440).

8

Эта мысль впервые, кажется, наиболее отчетливо и ярко была выражена Лейбницем в «Теодицее»: «Универсум… в своей совокупности есть как бы океан, малейшее движение в нем распространяет свое действие на самое отдаленное расстояние…» (Лейбниц Г. В. Сочинения в 4 т. М., 1989. Т. 4. С. 136). У Ф. М. Достоевского эта же мысль приобретает отчетливо выраженный этический характер: «…ибо всё как океан, всё течет и соприкасается, в одном месте тронешь – в другом конце мира отдается» (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Л., 1976. Т. 14. С. 290: «Братья Карамазовы». Кн. 6. Гл. III). Из современников Гершензона о «соборном перезвоне» вселенной много – и в стихах, и в прозе – писал Вяч. Иванов.

9

Мысль, владевшая Л. Н. Толстым в период написания «Исповеди» (конец 70-х – начало 80-х годов). «Теперь я вижу, – писал Толстой, – что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей» (Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 т. М., 1983. Т. 16. С. 135).

10

Слова из Евангелия от Иоанна: «Иисус сказал…: кто любит Меня, тот соблюдает слово Мое; и Отец Мой возьмет его, и Мы придем к Нему и обитель у Него сотворим» (14, 23).

11

Парафраз евангельского изречения: «Если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12, 24).

12

Пс. 15, 10. Эти же слова цитируются в Деян. 2, 27.

13

Лета – в греч. мифологии река «забвения» в царстве мертвых.

14

«Мысль изреченная есть ложь» – цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!» (1830). См.: Тютчев Ф. И. Сочинения в 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 63.

15

«Лес символов» – из стихотворения Ш. Бодлера, прозаический перевод которого Вяч. Иванов поместил в своей статье «Две стихии в современном символизме»: «Природа – храм. Из его живых столпов вырываются порой смутные слова. В этом храме человек проходит чрез лес символов; они провожают его родными, знающими взглядами. Подобно долгим эхо, которые смешиваются вдалеке и там сливаются в сумрачное, глубокое единство, пространное как ночь и как свет, – подобно долгим эхо отвечают один другому благоухания, и цвета, и звуки» (СС, II, 547).

Перевод В. Левика см.: Бодлер Ш. Цветы зла. Б/м, б/г. С. 20.

16

«Ибо от избытка сердца говорят уста» (Мф. 12, 34).

17

«Дух дышит, где хочет» (Ин. 3, 8).

18

Ср. с размышлениями С. Н. Булгакова о «науке» и «научности», которые он развивает в «Философии хозяйства» и «Свете невечернем». См.: Булгаков С. Н. Соч. в 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 174–211; Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 13.

19

Заключительная строка стихотворения Дж. Леопарди «Бесконечное». Ср. перевод В. И. Иванова:

И сладко мне крушенье в этом море (СС, I, 743).

Т. Макагонова («Наше наследие». 1989. № III (9), а вслед за ней и С.Б. Неволин (антология «Русские философы. Конец XIX– середина XX века». М., 1993. С. 183) ошибочно приписывают эту строку Ф. Петрарке.

20

Имеется в виду стихотворение И. В. Гёте «Блаженное томление» из «Западно-восточного дивана»:

Все живое я прославлю

Что стремится в пламень смерти

(Гёте И. В. Западно-восточный диван. М., 1988. С. 18).

Бабочка-психея – в греч. мифологии олицетворение души, вылетающей из погребального огня. В примечании к стихотворению «Психея» (из сборника «Кормчие звезды») Вяч. Иванов писал: «Образы Психеи, прикованной к безлистному дереву, и Психеи-Мотылька, сжигаемого Эросом на пламени факела, в присутствии Немезиды и Надежды, причем все трое из сострадания отвращают лица от зрелища казни, – внушены древними пластическими изображениями» (СС, I, 861).

21

Заключительные строки стихотворения И. В. Гёте «Блаженное томление». См. прим. 20.

22

Слова Иисуса Христа, сказанные ученикам в Гефсимании: «Дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26, 41).

23

«Легкое иго» – парафраз евангельского изречения: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11, 30). Выражение, часто встречающееся в стихотворениях В. И. Иванова:

Русь! На тебя дух мести мечной

Восстал – и первенцев сразил,

И скорой казнию конечной

Тебе, дрожащей, угрозил —

За то, что ты стоишь, немея,

У перепутного креста,

Ни зверя скиптр подъять не смея,

Ни иго легкое Христа…

(СС, II, 251).

Под иго легкое склони послушный мир,

Ты, кто теней расторг вереи!

(СС, I, 437).

24

Умри и стань (нем.) – призыв Гёте из стихотворения «Блаженное томление». См. прим. 20.

25

Речь идет о переводе второй части «Божественной комедии» Данте, над которым работал в это время В. И. Иванов. Еще в 1913 г. в одном из писем к М. В. Сабашникову он сообщал, что «был бы счастлив перевести некоторые отрывки “Чистилища” и “Рай”». Однако в договоре, подписанном В. И. Ивановым в Риме 21 апреля 1913 с издательством М. и С. Сабашниковых «Божественная комедия» не значится (см.: Davidson P. V. Ivanov. Poet, Critic and Philosopher. New Haven, 1986. P. 151). 3 сентября 1919 г. C. A. Венгеров обратился к В. И. Иванову с письмом, в котором писал: «Издательство Брокгауз-Ефрон возобновляет издание “Библиотеки великих писателей” и в ближайшем будущем намечено приступить к выпуску в свет Данте. “Божеств<енную> Комедию” можно было бы дать в старом, хорошем в общем переводе Мина, но хочется дать нечто литературно новое. И вот я обращаюсь к Вам с просьбою принять участие в этом новом переводе. Может идти речь и о переводе всей “Комедии”, и о переводе одной из трех частей. Все дело в том, сколько Вы времени потребуете. Долго ждать не могу.

По желанию издательства я обращаюсь одновременно к Вам и к В. Я. Брюсову, ввиду того, что единолично перевод всей “Комедии”, может быть, окажется за дачей невыполнимой.

Пишу пока в самых общих чертах. В случае любезного согласия Вашего напишу подробнее. Пока, мне нужно знать: 1) Согласны ли Вы вообще заняться переводом Данте? 2) Всей “Комедии” или части? 3) Если части – то какой именно? 4) Какой срок Вам понадобится? и 5) Last but not least [последнее по счету, но не последнее по важности. – англ.] – Какой гонорар?» (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1990 год. СПб., 1993. С 99-100). 14 мая 1920 г. В. И. Иванов подписал договор, в котором он обязывался сделать перевод «Божественной комедии» в двух версиях, прозаической и стихотворной, к концу 1923 г. Договор хранится в римском архиве В. И. Иванова (подробнее см.: Davidson P. Op. cit. Р. 153).

5 июля 1920 г. С. А. Венгеров писал В. Я. Брюсову: «Как двигается у Вас работа? Одновременно ли Вы работаете и по Гёте и по Данту или сосредоточились на одном из них? Не сообщите ли чего-нибудь, в каком положении Ваши переводы. Если у Вас есть что-нибудь готовое, это могло бы мне послужить основанием укорять Вяч. Ивановича за медленность. Как я писал и Вам и Вяч. Ивановичу, я не сомневаюсь, что его перевод будет крупнейшим литературным событием, но плохо верится в реальное осуществление этого события.

Очень уж медленно работает Вяч. Иванович, и, крепко надеясь на Вас, издатели очень мрачно смотрят на вторую часть перевода “Божественной комедии”» (Вопросы литературы, 1993. Вып. VI. С. 261). Пессимистический прогноз С. А. Венгерова, к сожалению, вполне оправдался: перевод «Чистилища» не был завершен В. И. Ивановым.

26

Парафраз евангельского изречения: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26, 52).

27

Согласно Ж.-Ж. Руссо, человек в естественном состоянии находится в гармонии с природой и не испытывает потребности ни в прочных общественных связях, ни в труде, ни в разуме, ни в морали.

28

В этом состоит суть «коперникианского» переворота, совершенного И. Кантом в философии. См.: Кант И. Критика чистого разума. М., 1994. С. 18.

29

«Мир – мое представление» – доказательству и обоснованию этого тезиса посвящен трактат А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление».

30

Огненная смерть (нем.) – см. прим. 20.

31

В стихотворении «В Альпах» B. C. Соловьёв писал:

Крылья души над землей поднимаются,

Но не покинут земли.

(Соловьёв B. C. «Неподвижно лишь солнце любви…» Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников. М., 1990. С. 44).

Эту «антиномию» М. О. Гершензон, по-видимому, разрешает «по-чаадаевски»: Чаадаев в письме А. И. Тургеневу (октябрь-ноябрь 1835 г.), разрубая гносеологический узел, писал: «…будьте гениальны и увидите» (Чаадаев П.Я. Полн. собр. сочинений и избранные письма. М., 1991. Т. 2. С. 97).

32

Эту же мысль В. И. Иванов отстаивал еще в 1912 г. в письме к Э.К Метнеру: «…религия, не как внутренний свет только, но как таинство, – внекультурна. Соподчинять таинства явлениям культуры значит отрицать религию… Во всяком случае для меня это основоположение… все равно что сарацинское “Магомед расул Аллах” для крестоносца» (Вопросы литературы. 1994. Вып. II. С. 328).

33

Платон. Тимей, 23а-Ь.

34

Имеется в виду «символ пещеры», которым начинается седьмая книга «Государства» Платона (514а-Ь).

35

См.: Рим. 6, 6; Еф. 4, 22; Кол. 3, 9.

36

Ср. с определением «декаданса», которое дает Ф. Ницше: «Быть вынужденным побеждать инстинкты – это формула для decadance: пока жизнь восходит, счастье равно инстинкту» (Ницше Ф. Соч. В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 567).

37

чистая доска (лат.).

38

См.: Тимей, 22a-b-25d. В. И. Иванов пересказывает свое третье стихотворение из триптиха «Подражания Платону»: «Солон! воскликнул жрец: “Щадят вас дивно годы! Вы – дети, эллины, и старца нет меж вас!”» (СС, I, 787).

39

Обращение «совопросник» имеет в данном случае иронический оттенок: «Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (1 Кор. 1, 20).

40

В древнегреческой мифологии Мнемосина (Память) родила муз от Зевса.

41

«Соседушка, мой свет!» – начальная строка басни И. А. Крылова «Демьянова уха» (Крылов И. А. Соч. в 2-х тт. М., 1969. Т. 2. С. 94).

42

М. О. Гершензона, как и В. И. Иванова, связывала с Л. И. Шестовым многолетняя дружба. Подробнее см.: Гершензон М. О. Письма к Льву Шестову (1920–1925) // Минувшее. Исторический альманах. 6. М., 1992. С. 237–312. Сразу же после смерти М. О. Гершензона в 1925 г. Л. И. Шестов написал посвященную его памяти статью «О вечной книге», где анализируются последние произведения М. О. Гершензона, в частности, и «Переписка из двух углов», о которой Л. Шестов писал:

«Я вновь перечел, вновь прослушал три небольшие книги покойного: его “Ключ веры”, “«Гольфстрем” и “Переписку из двух углов”. Все три написаны почти одновременно – в последние годы его жизни. И тоже все написаны на одну тему. “Переписка” – самая ранняя и самая маленькая из них, причем М.О. является тут автором только наполовину, поскольку он отвечает на обращенные к нему письма В. Иванова. И все же десяток напечатанных в этой книжечке писем М.О. дают нам безмерно много: эти письма научают нас читать и “Ключ веры”, и “Гольфстрем”. Может быть, они научат нас читать и другие книги, трактующие о первых и последних вещах. Переписку начал В. Иванов. Первые слова его первого письма как будто должны сразу определить тему переписки. В. Иванов пишет: “Знаю, дорогой друг и сосед по углу в нашей общей комнате, что Вы усомнились в личном бессмертии и личном Боге”. Надо полагать, что у В. Иванова были “достаточные основания” обратиться к своему сожителю с такими словами. Они, ведь, стали переписываться после того, как много и долго прежде разговаривали и лишь когда убедились, что дальше разговаривать нельзя. Почему нельзя? Может быть, потому, почему у Достоевского не могли разговаривать меж собой Шатов и Кириллов: ведь большевистская здравница мало чем отличалась от того американского сарая, в котором жили герои “Бесов”. Но, как сейчас увидим, не только потому. М.О. отвечает В. Иванову: “Нет, не усомнился я в личном бессмертии и подобно Вам знаю личность вместилищем подлинной реальности. Но об этих вещах, мне кажется, не надо ни говорить, ни думать”. В. Иванов не может согласиться с этим. Он убежденно и настойчиво отстаивает свое право не только думать, но и говорить обо всем. Но, чем больше и лучше он говорит – а В. Иванов мастер хорошо говорить – тем упорнее отказывается М.О. его слушать. Иной раз кажется, что вот-вот изменит он принятому им на себя обету сдержанности и не своим голосом крикнет, как когда-то Верлен: trends l’eloquence et tords lui son cou <сломай шею красноречию. – Из стихотворения “Искусство поэзии”>. В последних письмах взаимное раздражение друзей и соседей по комнате становится уже совершенно явным. Что бы ни сказал В. Иванов – М.О. отвечает: нет, не то. Прекрасно, чудесно выражено, но не то. “В смертный час я вспомню не об этом” – и в “трудные, роковые минуты жизни не это мне понадобится”… С такими “критериями” в душе слушает М.О. чарующие речи В. Иванова – и чары рассеиваются, волшебный жезл его теряет свою чудодейственную силу. В. Иванов не может простить своему другу его “жестоковыйности”», и, под конец, начинает бранить его – называет его “русским интеллигентом”, “бегуном” (все это очень сильные бранные слова в устах В. Иванова), корит его “беспамятством” и т. д. На этом переписка заканчивается: друзья не могли ни до чего договориться.

“«Переписка из двух углов” относится к 1920 г А в 1922 г. вышли две книги М.О., которые я уже назвал: “Ключ веры” и “Гольфстрем”. Если бы в 1922 году друзья снова попали в здравницу и вздумали продолжить переписку, В. Иванову пришлось бы отказаться от главных, даже от всех пунктов своего обвинения. У М.О., как оказывается, была память – и превосходная. В. Иванов только до Египта добрался, и Египет ему казался пределом, за которым для человека история прекращается. М.О., опираясь на данные филологии, старается проникнуть в еще более глубокую старину – в т. н. доисторические эпохи. И в “руссоизме” М.О. оказывается неповинен: он не только не стремится к опрощению, он является пред нами во всеоружии современной учености и с истинной любовью говорит о своих и чужих “идеях”. В. Иванов, горделиво заявивший о себе, что он настолько же европеец, как и русский – принужден был бы признать в своем недавнем противнике единомышленника. И это, пожалуй, было бы для него величайшим торжеством: ведь он только того и добивался, чтобы принудить своего друга, или, как он осторожно говорил, привести его к “вольному приятию” тех идей, которые он выработал за долгие годы своей литературной деятельности. В. Иванов – человек терпимый (недаром он себя европейцем называл), он всегда готов разрешить своему другу свободу в выборе идей – единственно, что было для него невыносимым, это готовность М.О. “кинуться в Лету, чтоб бесследно смылась с души память обо всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзиях”. Такого устремления В. Иванов не может простить М.О. И, я думаю, не только В. Иванов: никто из современных культурных людей не разрешит своему ближнему такую свободу. Да и свобода ли это? Больше того: нужна ли была в самом деле такая свобода М.О.? Не вправе ли был бы В. Иванов, указывая на “Ключ веры” и «Гольфстрем», сказать М.О.: “ты, который мечтал освободиться от философских систем, знаний, искусства, ты вернулся ко всему этому и так же прочно держишься этого, как и я, которого ты не хотел слушать?”» (Шестов Л. Умозрение и откровения. Paris, 1964. С. 14–16). О В. И. Иванове и Л. И. Шестове см.: СС, III, 737–738.

43

Перечислены «вечные спутники» Л. И. Шестова, творчеству которых он посвятил ряд специальных исследований: «Добро в учении гр. Толстого и Ф. Нитше», «Достоевский и Нитше», «Победы и поражения (Жизнь и творчество Генрика Ибсена)».

44

М. О. Гершензон цитирует слова В. И. Иванова из последнего абзаца предыдущего письма.

45

Шестой век до н. э. – век расцвета древнегреческих полисов, вершина архаики, уже перерастающей в классику, век рождения древнегреческой трагедии и философии.

46

См.: Второзаконие, гл. 34.

47

Начальные строки стихотворения А. С. Пушкина «Движение» (1825):

Движенья нет, сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

(Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. М., 1981. Т II. С. 57).

«Мудрец брадатый» – Зенон Элейский; «другой», который «смолчал», – Диоген.

48

Единственное желание – вырваться на волю (франц.).

49

Слова Мефистофеля Студенту в первой части «Фауста»:

Теория, мой друг, суха,

Но зеленеет жизни древо.

(Гёте И. В. Фауст. М., 1969. С. 98; пер. Б. Л. Пастернака)

50

Цитата из последнего монолога Фауста:

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

(Там же. С. 455).

51

Прозаический перевод цитаты из стихотворения И. В. Гёте «Завет»:

Издревле правда нам открылась,

В сердцах высоких утвердилась:

Старинной правды не забудь!

(Гёте И. В. Собр. соч. в 10 т. М., 1975. Т. 1. С. 465; пер. Н. Вильмонта).

52

Ср. пер. Б. Л. Пастернака:

Он клада ищет жадными руками

И, как находке рад, копаясь в хламе,

Любому дождевому червяку.

(Гёте И. В. Фауст. М., 1969. С. 54–55).

53

Слова Иисуса Христа: «Иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8, 22).

54

Ср. с оценкой Н. А. Бердяева («Основная идея философии Льва Шестова»): «Он боролся против тирании разума, против власти познания, изгнавшего человека из рая, на территории самого познания, прибегая к орудиям самого разума». «Он, в сущности, думал, что у каждого человека есть своя личная истина». «Если есть Бог, то раскрыты все возможности…» (ШестовЛ. Умозрение и откровение. Paris, 1964. С. 7–9).

55

Парафраз заключительных строк «Фауста»:

Все быстротечное —

Символ, сравненье

(Гёте И. В. Фауст. М., 1969. С. 472).

56

Гекатомба – в Древней Греции жертвоприношение сотни быков, совершавшееся в особо торжественных случаях.

Мысль М. О. Гершензона о войне как гекатомбе интересно сравнить с высказыванием В. В. Маяковского: «…Может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение» (Маяковский В. В. Собр. соч. в 12 т. М., 1978. Т. 11. С. 32).

57

Эмпирей в греч. мифологии – небо, место света; высшая часть мира. В диалоге «Эмпирея и эмпирия» П. А. Флоренский пишет: «…Если я назвал ваше плоскостное мировоззрение натуралистическим, в смысле известной литературной школы, то наше, по справедливости, следует назвать символическим за то, что в нем познание мира является в то же время “соприкосновением с миром иным”».

В самом деле, что иное должна представлять из себя символическая поэзия, как не органически слитное соединение того мира, который дан в поэзии реалистической, мира опытного, с новым, горними слоями эстетической действительности. Каждый слой значителен сам по себе и ведет к другому, еще более значительному.

Вот в общих чертах различие эмпирии от эмпиреи, если взять мировоззрение или миронастроение в его целом» (Богословские труды. № 27. С. 314–315).

58

Имеется в виду основной религиозно-идеологический лозунг Реформации в Германии, провозглашенный М. Лютером: Sola fide (лат.) – только верою спасается человек.

59

Под «филогенией» здесь понимается историческое развитие человечества.

60

Лк. 7, 32.

61

«…Каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею…» (Мих. 4, 4).

62

Название книги М. О. Гершензона, изданной в 1918 г. в Москве. См. наст. изд., с. 63–114.

63

Знаменитая «загадка Сфинкса» (крылатой девы-львицы) звучит так:

Есть существо на земле: и двуногим и четвероногим

Может являться оно, и трехногим, храня свое имя,

Нет ему равного в этом во всех животворных стихиях.

Все же заметь: чем больше опор его тело находит,

Тем в его собственных членах слабее движения сила.

(Зелинский Ф. Ф. Мифы трагической Эллады. Минск, 1992. С. 178).

Эдип нашел разгадку: это человек в различные периоды своей жизни (во младенчестве, в зрелые годы, в старости).

В примечании к своей «мелопее» «Человек» (Париж, 1939) Вяч. Иванов дает такую трактовку образа Эдипа: «Эдип, разрешивший, как ему казалось, загадку Сфинкса – загадку всего творения – словом “Человек”, объявивший Человека мерою всех вещей, заклявший Природу наложением на нее своей печати и вознесением над ней своего благолепного обличия, но бессильный просветить ее до глубины “«святынею строя”, знаменует человека по грехопадении и его основанный на призрачном самообожествлении (“будете как боги”) закон. Сфинкс, собирательный образ четырех библейских животных, совмещающий в себе “ангела и зверя, и лики всех стихий”, исчез при слове Эдипа, канул в бездну; но тот, кто на все наложил свою руку, – он и бездну присвоил себе. Сфинкс вошел в самого Эдипа, в его подсознательную сферу, как связанный и тоскующий хаос. Взгляд Сфинкса – его неразрешенный вечный вопрос – Эдип узнает в глазах Иокасты: не затем ли и ослепил он себя, чтобы не видеть этого взгляда? Иокаста – все индивидуально и космически женственное; она – Душа Мира (не София); в ней вся тварь, по слову апостола, стенает и томится, ожидая откровения сынов Божиих, которое ее освободит. Но человек Эдип не освобождает. Тот, о Ком некто, во всем усомнившийся, засвидетельствовал: “Се Человек”, приходит к тому, кто провозгласил себя Человеком; в зраке раба приходит Он умыть ноги слепому владыке и, снимая с ветхого Адама истлевшую личину, напечатлевает на нем богочеловеческий Лик. – Потомство Эдипа миф представляет обреченным на гибель; кровосмесительный брак в божественной действительности не действителен: Эдип своей матери не “познал”. Таково отношение оторвавшегося от своих онтологических корней человеческого духа к Душе Мира. В зеркальном затворе уединенного сознания, построящего мир по своему закону, человек обнимал свое представление о ней, но не достигал ее бытийственной сущности. “Ни один бог и ни один смертный не снял с меня покрывала” (т. е. “не познал меня как муж”), – гласила надпись на подножии кумира Саисской богини. Из тоски по ней – Матери, Сестре, Невесте – возникло все многообразное творчество человека, все его самоотражение в художествах и религии; но никакая имитация не удовлетворяла его пустынной жажды – жажды Реального – и не освобождала Мировой Души. И печально звучали его флейты» (СС, III, 740).

См. также: Фрейд 3. Толкование сновидений. М., 1913. С. 201–203.

64

См.: Ницше Ф. Сочинения в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 6.

65

Образ из речи Заратустры «О трех превращениях»: «Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев» (Ницше Ф. Там же. С. 18).

66

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли» (Втор. 5, 8).

67

Психофаг – букв. «пожиратель душ», «душегуб».

68

Когтем льва (лат.) – выражение, заимствованное из латинской пословицы Ex ungue leonem, ex auribus asinum (По когтям узнают льва, по ушам – осла).

69

Заключительные слова стихотворения Ф. И. Тютчева «Святая ночь на небосклон взошла» (1846–1850):

И в чуждом, неразгаданном ночном

Он узнает наследье родовое

(Тютчев Ф. И. Соч. в 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 114).

70

См. прим. 26.

71

Иными словами, Кант доказал не существование Бога, а то, что люди нуждаются в вере в Бога; поэтому «религия ничем не отличается от морали по своему содержанию» (Кант И. Соч. в 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 334).

72

Из стихотворения В. И. Иванова «Пращур», написанного в Москве 30 декабря 1917 г. и впоследствии вошедшего в состав книги «Свет вечерний» (СС, III, 541–542).

73

Другу дозволено (лат.).

74

Так я хочу (лат.). – Источник выражения: Ювенал. Сатиры (VI, 223).

75

Как чувствую и жажду, так и понимаю (лат.).

76

«Переоценка всего ценного» – название книги Ф. Ницше. См.: Ницше Ф. Странник и его тень. Изд-во «Пор-Рояль», 1994.

77

Изречение Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» («Самоистязатель», I, I).

78

На «двенадцати таблицах» в 451–450 гг. до н. э. было впервые зафиксировано римское право (так наз. «Законы XII таблиц»).

79

Номады – кочевники (в древности – скифы, сарматы, гунны и др.).

80

Аретаизм – здесь стремление к самосовершенствованию, любовь к добродетели (от греч. «арете» – добродетель).

81

См.: Ин. 6, 51–53.

82

С сердцем бороться тяжело, ибо что оно хочет, то покупается ценой души (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. I. С. 233).

83

Под Кунцевом была дача Гольденвейзеров – родственников М. О. Гершензона со стороны жены.

84

То есть разнородность (от греч. heteros – иной и nomos – закон). Вильгельм Вундт (1832–1920) – нем. философ, психолог и фольклорист, один из основателей экспериментальной психологии.

85

См. выше, прим. 14.

86

«Индивидуация», «принцип индивидуации» – термин философии А. Шопенгауэра, который у Вяч. Иванова является противоположностью «соборности». «Дионисийское начало», согласно Ф. Ницше и Вяч. Иванову, есть «начало, разрушающее чары “индивидуации”» (СС, I, 718).

87

Эта и следующая цитаты – из стихотворения В. И. Иванова «Кочевники красоты» из книги «Прозрачность» (СС, I, 778).

88

Эта и следующая цитаты – из стихотворения В. И. Иванова «Земля» (из книги «Кормчие звезды») (СС, I, 550–551).

89

Из стихотворения В. И. Иванова «Сон Мелампа», посвященного Максимилиану Волошину и включенному в книгу «Cor ardens» (СС, II, 295).

90

Явление, отмеченное многими русскими мыслителями от П. Я. Чаадаева до В. В. Розанова и авторов «Вех». Чаадаев считал такое отсутствие чего-либо устойчивого и постоянного в русской жизни следствием «ленивой отваги» (См.: Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. М., 1991. Т. 1. С. 329).

91

В Саисе был храм Изиды, в котором лицо богини было скрыто под покрывалом. Снявший это покрывало «зрит истину», но – ценой жизни. На этот сюжет написаны стихотворение Ф. Шиллера «Саисское изваяние под покровом» и незаконченная повесть Новалиса «Ученик в Саисе».

92

Вефиль (букв.: «Дом Божий») – место, где Иаков во сне увидел лестницу, которая «стоит на земле, а верх ее касается неба» (Быт. 28, 11–22).

93

Из стихотворения B. C. Соловьёва:

Бескрылый дух, землею полоненный,

Себя забывший и забытый бог…

(Соловьёв B. C. «Неподвижно лишь солнце любви…» Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников. М., 1990. С. 34).

94

Из трагедии В. И. Иванова «Прометей». Пб., 1919 (действ. 2, явл. II). Цитируется неточно; см.: СС, II, 131. О «Прометее» Вяч. Иванова см.: Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987. С. 111–113; ЛосевА.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976. С. 282–287.

95

Я сказал (лат.), то есть все необходимое сказано, больше говорить не о чем.

96

См. прим. 74.

97

Цитаты из стихотворения В. И. Иванова «Taedium Phaenomeni» из книги «Cor ardens» (СС, II, 305).

98

Возможно, речь идет о С. Н. Булгакове, в книге которого «Свет невечерний» немало страниц уделено именно этой проблеме. См.: Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 22–38, 88–93.

99

Печатается по тексту: Гершензон М. О. Тройственный образ совершенства. М., 1918. Фрагмент «О ценностях» ранее публиковался в сб. «Ветвь» (апрель 1917). Составитель В. В. Сапов.

Основной философский труд Гершензона остался незавершенным. Публикуемый текст представляет собой первую часть задуманного автором исследования. Фрагменты второй части находятся в архиве М. О. Гершензона, хранящемся в Российской государственной библиотеке. Об этой второй части «Тройственного образа совершенства» дает представление следующий отрывок из статьи Т. М. Макагоновой (указания на единицы архивохранения при цитировании опущены): «К моменту издания ч. I “Тройственного образа совершенства” Гершензон приступил к работе над ч. II исследования. В архиве сохранились подготовительные материалы и автографы окончательных редакций отдельных глав неопубликованного труда. Одна из глав имеет авторский заголовок: “Мир иной”. Систематизируя рукописи, М. Б. Гершензон оставила на л. 1 этой главы помету, синим карандашом: “В рукописи не нумеровано, как бы отдельная статья”. Под “миром иным” Гершензон имеет в виду иллюзорные представления людей о творчески преображенной действительности. В его же трактовке, художественный образ – это “свет и перспектива”.

Ч. II “Тройственного образа совершенства” афористично определяет основные философемы гершензоновской системы совершенствования. “Правильно улучшать мир может лишь тот, кто улучшает его не из своей статики, а из своей динамики, то есть руководясь одновременно и образом своего лучшего ‘я’, ибо только в себе человек познает бесконечность совершенствования”. В книге находят место и историко-философские наблюдения Гершензона: “Мое воспоминание о прошлом и мое представление о будущем равно суть образы, созданные по моему образу и подобию, и контуры их, видимые мною, равно объемлют неисчерпаемые глубины…” Определяя “меру вещей” состоянием человеческого духа, Гершензон рассматривает “историю культуры” как “эволюцию расстояний между личностями”… Гершензон видит в биографии того или иного лица «лишь перечень внешних средств», благодаря которым могла осуществиться заложенная в человеке идея. Этой четкой и краткой мысли Гершензон дает полное развитие во фрагменте ч. II, начинающемся словами: “Каждый человек носит в себе план своего назначения”. Исходной величиной всей философской системы Гершензона становится “отдельная личность”, возвращение к которой он считает необходимым.

Один из фрагментов ч. II “Тройственного образа совершенства” начинается словами: “Подобно тому, как изучаемые наукою отношения между вещами существуют в действительности”. Здесь уточняется философское определение “тройственного образа совершенства”: “… он объемлет самую личность – в образе лучшего ‘я’, мир – в образе ее полного благополучия или ‘счастия’”. Гершензоновский образ совершенства учитывает воздействие объективных и субъективных факторов. На знании действующих в обществе законов зиждится и его “предвидение мира”. В указанном фрагменте Гершензон останавливается на принципах относительности, “знаках условности”, неотторжимых от кантовских формализованных утверждений о мире. Эти “знаки условности” напоминают, “что в действительности мы ничего не можем знать о мире, каков он есть, и всякое наше утверждение о нем есть лишь утверждение о том образе, каким он выражается в зеркале нашего духа”. Фрагмент рукописи заканчивается словами: “…чистая картина предельного совершенства подменяется картиною рая, где праведники получают награ…” Его заключает черновой автограф другого фрагмента, находящийся на грани смысловой стыковки: “…ду, и соответствующей картиной ада, где грешников ждет наказание”. Ниже на листе обозначена очередная главка: “Если изложенная здесь гипотеза верна” (Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона. (По материалам архива) // Российская Государственная Библиотека. Записка Отдела рукописей. М., 1995. Вып. 50. С. 98–99.)»

100

Контаминация двух цитат, из которых только вторая несомненно принадлежит Анаксимандру: «Анаксимандр… началом сущих полагает бесконечное: из него все возникает и в него все уничтожается…» «А из каких начал вещам рожденье, в те же самые и гибель совершается по роковой задолженности, ибо они выплачивают друг другу правозаконное возмещение неправды в назначенный срок времени» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. I. С. 119, 127).

101

«Неделимое» – буквальная русская калька с лат. individum, и греч. a-tom.

102

Оджибуэи, оджибве – племя североамериканских индейцев, обитавшее к XVI в. на восточном берегу озера Верхнее. По уровню развития материальной культуры оджибуэи находились на стадии неолита.

Кафры – народ Южно-Африканской Республики, численностью ок. 4 млн человек. Коряки – аборигены Камчатки, занимавшиеся оленеводством и рыбным промыслом; религия коряков – шаманизм. БСЭ (3-е изд., Т. 13. С. 226) сообщает, что коряки говорят на корякском языке.

103

Санхониатон (XII–XI вв. до н. э.) – древнефиникийский мудрец, жрец, писатель, которого некоторые исследователи считают мифической фигурой.

104

Орфей – в греческой мифологии певец и музыкант, наделенный магической силой искусства.

105

«Хитрость разума» («List der Vernunft») – термин Гегеля, который в «Философии истории» писал: «Можно назвать хитростью разума то, что он заставляет действовать для себя страсти, причем то, что осуществляется при их посредстве, терпит ущерб и вред… Частное в большинстве случаев слишком мелко по сравнению со всеобщим: индивидуумы приносятся в жертву и обрекаются на гибель. Идея уплачивает дань наличного бытия и бренности не из себя, а из страстей индивидуумов» (Гегель. Сочинения. М., Л., 1935. Т. 8, С. 32). О «хитрости разума» Гегель писал также в «Энциклопедии философских наук» (М., 1974, Т. 1. С. 397–398).

106

«В начале было Слово…» – первый стих Евангелия от Иоанна. Гершензон полемизирует здесь с Фаустом. В сцене «Рабочая комната Фауста» в первой части трагедии Гёте передает размышления Фауста, приступающего к переводу Св. Писания:

«В начале было Слово». С первых строк

Загадка. Так ли понял я намек?

Ведь я так высоко не ставлю слова,

Чтоб думать, что оно всему основа.

«В начале мысль была». Вот перевод.

Он ближе этот стих передает.

Подумаю, однако, чтобы сразу

Не погубить работы первой фразой.

Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?

«Была в начале сила». Вот в чем суть.

Но после небольшого колебанья

Я отклоняю это толкованье.

Я был опять, как вижу, с толку сбит:

«В начале было Дело» – стих гласит.

Гёте И. В. Фауст. М., 1969. С. 73, перевод Б. Л. Пастернака.

107

Заключительные строки «Фауста» Гёте:

Вечная женственность

Тянет нас к ней.

Там же. С. 472.

108

Чимборазо (Чимборасо) – потухший вулкан в Эквадоре, одна из величайших вершин в мире (6262 м).

109

«Магический кристалл» – выражение А. С. Пушкина в 8 главе «Евгения Онегина»:

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М., 1981. Т. TV. С. 162.

В «Словаре языка Пушкина» «магический кристалл» толкуется как «шар из прозрачного стекла, употреблявшийся при гаданье» (М., 1956, Т. II, С. 406). В статье Ю. С. Сорокина “Магический кристалл” в “Евгении Онегине” указывается, что этот образ Пушкин заимствовал у А. Шлегеля. И у Пушкина, и у Шлегеля, пишет Ю. С. Сорокин, “речь идет об акте созерцания, о воспроизведении литературном, о перспективе (“дали”), которую открывает зрителю (читателю) по-шекспировски многоплановое драматическое действие (у Шлегеля), “свободный роман” (у Пушкина)”. (Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1986, Т. XII, С. 341.)

110

Ср. Быт. 3, 14: «И сказал Господь змею: за то, что ты сделал… проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей».

111

«И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым…» (Быт. 2, 20).

112

Букв.: «некая река», «некая роща» (франц.).

113

Изида, Исида – в древнеегипетской мифологии богиня плодородия, воды и ветра, волшебства, мореплавания, покровительница умерших. Подробнее см.: Плутарх. Исида и Осирис. Киев, 1996.

114

Ф. Бэкон в своем главном сочинении «Новый Органон» писал: «…Единственное спасение в том, чтобы вся работа разума была начата сызнова и что бы ум уже с самого начала никоим образом не был предоставлен самому себе, но чтобы он был постоянно управляем и дело совершалось как бы механически». И далее: «Человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько постиг в ее порядке делом или размышлением, и свыше этого он не знает и не может». «Природа побеждается только подчинением ей…» (Бэкон Ф. Сочинения в 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 8, 12).

115

Согласно одной из версий мифа, Афродита (у римлян – Венера) родилась из крови оскопленного Кроном Урана, которая попала в море и образовала пену; отсюда так называемая народная этимология ее имени «пенорожденная» (от греч. афрод – пена) и одного из ее прозвищ – Анадиомена – «появившаяся на поверхности моря» (Мифы народов мира. М., 1991. Т. 1. С. 132).

116

Мафусаил – один из библейских патриархов, дольше всех живший на свете: 969 лет (Быт. 5, 27).

117

Гомункул, гомункулус (букв.: человечек – лат.) – по представлениям средневековых алхимиков, некое существо, подобное человеку, которое можно получить искусственно.

118

Эту мысль Платон высказывает и подробно обосновывает в диалоге «Государство»: «Пока в государствах не будут царствовать философы, – говорит он здесь устами Сократа, – либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино – государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди – а их много, – которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо философии, до тех пор… государствам не избавиться от зол…» (Платон. Собрание сочинений в 4 т. М., 1994. Т. З. С. 252–253).

119

Янус – римское божество дверей и ворот, входов и выходов, изображавшееся двуликим, бог всяческого начала, в том числе и года (отсюда название месяца «январь»).

120

Лотерея-аллегри – лотерея, в которой розыгрыш производится сразу после покупки билета. Allegri (будьте веселы – итал.) – надпись на пустом билете лотереи.

121

Цикута – ядовитое растение семейства зонтичных. Сократ, приговоренный к смерти, выпил чашу с цикутой; о последних часах его жизни рассказывается в диалоге Платона «Федон».

122

Микрометр – измерительный прибор, преобразовательным механизмом которого является микропара винт – гайка.

123

Здесь имеется в виду «открытие» числа пифагорейцами, но «холод наступающего Числа» можно понять и как намек на библейскую символику числа, в частности на «число зверя» (666), о котором упоминается в Откровении Иоанна Богослова (13, 18). Собственное понимание символического значения «числа» вообще М. О. Гершензон поясняет ниже.

124

«Ты еси» – буквальный перевод греческой надписи «Е» или «EI». Эти две загадочные буквы были изображены на дверях святилища дельфийского храма и уже в древности породили многочисленные толкования. См., например, трактат Плутарха «Об “Е” в Дельфах» (Плутарх. Исида и Осирис. Киев, 1996. С. 71–96). Собственно говоря, толкование «EI» как «Ты еси» принадлежит Вяч. Иванову, который написал небольшую, но весьма содержательную статью под этим названием. По его мнению, «то, что есть религия воистину, родилось из “ты”, которое человек сказал в себе тому, кого ощутил внутри себя сущим, будь то временный гость или пребывающий владыка» (Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 92).

125

Имеется в виду эпизод, о котором рассказывается в Библии: «И увидел <Иаков> во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему…» (Быт. 28, 12–13).

126

В немногочисленных сведениях, сохранившихся о Пифагоре, можно прочитать: «Пифагор… открыл, что происхождение музыкальных интервалов также неразрывно связано с числом, так как они представляют собой сравнение количества с качеством». «Пифагор скрывал тлеющие искорки истины для тех, кто сумеет их разжечь; под своим краткословием он прятал, словно сокровище, необозримое и неисчерпаемое по объему богатство умозрения, как, например, в изречении “Числу все вещи подобны”, которое он чаще всего повторял всем своим ученикам…» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 148, 149). Большинство же других приписываемых Пифагору открытий в области числа, в том числе и знаменитая «теорема», названная его именем, принадлежит, вероятнее всего, позднейшим его последователям («пифагорейцам»).

127

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его…» (Быт. 1, 27). «И создал Господь Бог человека из праха земного…» (Быт. 2, 7). «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься» (Быт. 3, 19).

128

В теории, созданной немецким математиком Г. Вейлем, «все материальные явления физического мира» являются «лишь своеобразной интерпретацией свойств и образов мира геометрического»: Фридман А. Мир как пространство и время. Пг., 1923. С. 115.

129

Ср. с диалектикой «господина и раба», которую Гегель развивает в «Феноменологии духа» (СПб., 1992. С. 103–104).

130

Имеется в виду Первая мировая война 1914–1918 гг.

131

Гиксы (гиксосы) – азиатское племя, вторгшееся ок.1700 г. до н. э. в Египет из Малой Азии и завоевавшее его. Господство гиксов в Египте продолжалось более 100 лет.

Гунны – кочевой народ, в IV в. вторгшийся в Европу и подвергший ее разорению; в 451 г. гунны под предводительством Аттилы вторглись в Галлию, но были разбиты римлянами.

132

Особенно в трактатах «О влиянии искусств и наук на нравы» (1750), «О происхождении неравенства среди людей» (1754).

133

Капуя, где находилась часть войск Ганнибала, была взята римлянами в 211 г. до н. э. после двухлетней осады; после этого перевес во 2-й Пунической войне перешел к Риму.

134

Печатается по тексту: Гершензон М. О. Ключ веры. Петербург; Берлин: Эпоха, 1922. Второе издание книги вышло в 1979 г. в Париже (издательство YmcaPress). Составитель В. В. Сапов.

В начале 1921 г. М. О. Гершензон выступил с публичным изложением основных положений своей книги. 15 января 1921 г. в письме к брату он рассказал о реакции аудитории: «Уже минут через 15 поднялся некий субъект из публики в одежде красноармейца и задал вопрос: «Скажите, товарищ лектор, мы пришли сюда слушать о происхождении религии, а Вы нам рассказываете о Библии. Вы так и будете до конца говорить о Библии?» На предложение Гершензона послушать дальше, он, обратившись к слушателям, предложил им голосовать. Императивная тональность: “Есть ли Бог?” – слышалась не только в вопросе красноармейца. Ею была накалена вся атмосфера аудитории, взволнованной не предметом разговора, а возможностью решения любых проблем поднятием руки» – (Макагонова Т. М. Дни и труды М. О. Гершензона. (По материалам архива) // Российская государственная библиотека. Записки Отдела рукописей. М., 1995. Вып. 50. С. 52).

Основную идею книги Гершензона «Ключ веры» Л. И. Шестов определил как «попытку открыть доступ современному человеку к Библии». И далее: «В “Ключе веры” он как будто только об одном хлопочет: так рассказать о Библии, чтобы все люди убедились, что Ягве был “всеобщим Богом”, таким, который может быть оправдан пред судом нашего разума. В первых главах “Ключа веры” он… рассказывает, как мало соответствует Бог Пятикнижия представлениям о совершенном существе. Правда, – и этого упускать из виду нельзя, ибо это открывает нам смысл “Ключа веры”, – в его критике Ветхого Завета вы совсем не слышите… нот раздражения, негодования и… презрения… М.О. любит, всем сердцем и душой любит Ягве, которого он подвергает столь строгой критике. Но все же, когда он со своим “Ключом веры” является пред людьми, ему приходится признать, что его любовь недостаточно “оправдывает” Бога, что нужно еще, чтобы “разум”, то что мы называем… разумом, оправдало Его… Чем ближе к концу книги, тем больше сливается мысль М.О. с “общечеловеческой мыслью”, то есть как раз с тем, в чем и В. Иванов находил последнее слово мудрости. Всякий, кто знаком хоть немного с новейшими философскими течениями, без труда различит в… выдержках из “Ключа веры”, равно как и в обращенных к М.О. письмах В. Иванова, черты так безраздельно овладевшего умами наших современников этического идеализма Фихте, который, как известно, в угоду своим эллинским учителям, все Св. Писание укладывал в стих 4-го Евангелия… Когда В. Иванов предлагал М.О. этический идеализм, облаченный хотя и в самодельные, но прекраснейшие ризы, М.О. с ужасом отворачивался от его проповеди и называл его сиреной. Но, когда ему самому пришлось выступить в качестве учителя, – он смиренно покорился своей участи и стал истолковывать Библию в таких словах, точно пророчества Гарнака уже сбылись и право аутентичного толкования Св. Писания принадлежало бы одному Маркиону. Иначе говоря, все “религии, философские системы, знания, искусства и т. д.”, память о которых так тяготила его душу и от которых он, слушая великолепные речи своего друга и товарища по здравнице, так страстно стремился освободиться, вновь приобрели власть над ним…

“Ключ веры”, если его принимать дословно, находится в “вопиющем противоречии” с теми мыслями, которые М.О. высказал в “Переписке”. Обычно вопиющие противоречия смущают нас и настраивают подозрительно против человека, который “обличен” в них. И, может быть, будущий историк литературы, которому придется выяснять миросозерцание М.О., с горечью или недоумением или – если он будет враждебно против него настроен – со злорадным торжеством станет противоставлять “Ключ веры” – “Переписке”. Но для нас, раз мы делаем попытку услышать М.О. теперь, когда его уже нет меж нами, противоречия приобретают иной смысл и иную цену… Здесь, на земле, о настоящей Библии “нельзя”, как писал Михаил Осипович В. Иванову, “ни говорить, ни думать”. Ибо, если начнешь говорить или даже размышлять… не избегнуть той колеи, по которой движутся вкусившие от плодов запретного дерева люди. Но там, куда М.О. возвратился теперь, там можно обо всем и размышлять и говорить. Там он и Библию будет читать так, как ее читали в древние времена. Там казавшийся столь некультурным и потому предосудительным, даже безумным порыв его смыть с души наши знания и выйти на берег нагим, как первый человек – там этот безудержный порыв или – быть может – предчувствие ясновидящего – найдет, лучше сказать, нашел свое оправдание: ведь как любил Его покойный Михаил Осипович» (Шестов Л. Умозрение и откровение. Париж, 1964. С. 16, 18, 20, 21).

135

Ягве, Яхве – единый бог в иудаизме. Его имя произносить запрещалось, поэтому в древнееврейских рукописях, в которых текст записан согласными буквами, под согласными имени Ягве ставились гласные слова «адонай» («господь мой»), произносившиеся вместо имени Ягве. Христианские богословы, не знавшие этого, вставили между согласными гласные и прочли слово Ягве как Иегова.

136

«И сказал Господь Моисею: сойди, и подтверди народу, чтобы он не порывался к Господу видеть Его, и чтобы не пали многие» (Исх. 19, 21). «И Господь сказал ему: пойди, сойди, потом взойди ты и с тобою Аарон; а священники и народ да не порываются восходить к Господу, чтобы не поразил их» (Исх. 19, 24). «Когда они должны входить в скинию собрания, пусть они омываются водою, чтобы им не умереть…» (Исх. 30, 20).

137

Точнее: «Не делай себе кумира» (Втор. 5, 8).

138

Так «представляется» Бог Моисею: «И сказал Моисей Богу: вот, я прийду к сынам Израилевым и скажу им: “Бог отцов ваших послал меня к вам”. А они скажут мне: “как Ему имя?” Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий (Иегова). И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам» (Исх. 3, 13–14).

139

«Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню, и пришел к горе Божией Хориву. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает» (Исх. 3, 1–2).

140

«Народ стал роптать вслух на Господа; и Господь услышал, и воспламенился гнев Его, и возгорелся у них огонь Господень, и начал истреблять край стана» (Чис. 11-1).

141

Пс. 17, 8–9.

142

В православной Библии – Михей.

143

Быт. 15, 8.

144

Быт. 1, 27.

145

Эманация (греч.) – букв.: распространение, истечение; один из наиболее известных образов эманации как «истечения» – солнце и солнечный свет, – разработанный Платоном и неоплатониками (особенно Плотином), был воспринят христианской теологией.

146

То есть религия древних греков и римлян. Пантеоны обеих религий находятся в соответствии друг с другом и «возглавляются», соответственно, Зевсом и Юпитером.

147

См. прим. 196 к статье «Судьбы еврейского народа».

148

Быт. 7, 22.

149

Быт. 2, 7.

150

О Давиде и Вирсавии см.: 2 Цар. 11, 3; 12, 24; 3 Цар. 1, 11–31; 2, 13–25. Урию (мужа Вирсавии) Давид убил не собственноручно, а послав его на верную смерть в сражении.

151

Элогим, Элохим – множественное число от «Элоха», слова, происходящего от общесемитского корня «Эл», которым обозначался «дух», «Бог». Эл – также имя одного из наиболее почитаемых богов у аморитов и финикиян.

152

Быт. 3, 24.

153

Быт. 11, 6.

154

Вольный пересказ псалма: «Помоги нам, Боже, спаситель наш, ради славы имени Твоего; избавь нас, и прости нам грехи наши ради имени Твоего» (Пс. 78, 9).

155

При этом сам А. Шопенгауэр ссылается на немецкого мистика XVII века Ангелуса Силезиуса. Он пишет: «…Можно утверждать, что если бы per impossibile Невозможным способом> было полностью уничтожено одно-единственное, пусть даже самое ничтожное, существо, вместе с ним должен был бы погибнуть весь мир. Это чувство великий мистик Ангелус Силезиус выразил в следующих словах:

Я знаю, без меня Господь не может жить ни одного мгновенья;

Исчезни я, – невольно дух испустит Он в томленьи.

(Шопенгауэр А. О четверояком корне… Мир как воля и представление. Т 1. Критика кантовской философии. М., 1993. С. 254.)

156

Исх. 19, 8.

157

Втор. 29, 13.

158

См. прим. 186 к статье «Судьбы еврейского народа».

159

См.: 3 Цар. 8, 53; 1 Пар. 17, 5; Иер. 16, 14; Ам. 2, 10; 3, 1; Мих. 6, 4.

160

Суд. 5, 8.

161

Пс. 1, 3–4.

162

Второисаия – неизвестный пророк эпохи изгнания, которому приписывается вторая часть (гл. 40–55) Книги Исайи.

163

Выражение из Книги Иисуса Навина: «…Знайте, что Господь, Бог ваш, не будет уже прогонять от вас народы сии, но они будут для вас петлею и сетью, бичом для ребр ваших и терном для глаз ваших, доколе не будете истреблены с сей доброй земли, которую дал вам Господь, Бог ваш» (23, 13).

164

Точнее: «Вся голова в язвах, и все сердце исчахло» (Исх. 1, 5).

165

Лиссабонское землетрясение 1 ноября 1755 года разрушило город почти до основания и сопровождалось многочисленными жертвами. Пассажирский пароход «Титаник» при столкновении с айсбергом в Атлантическом океане получил пробоину и затонул 1 апреля 1912 г.

166

Велльгаузен Юлиус (1844–1918) – немецкий востоковед, исследователь древней истории евреев; Гершензон полемизирует с его книгой «Введение в историю Израиля» (СПб., 1909).

167

Печатается по тексту: Судьбы еврейского народа. Пг.; Берлин: Эпоха, 1922. Составитель В. В. Сапов

168

Всемирная сионистская организация (ВСО) была основана на первом международном съезде сионистов в Базеле в 1897 г. Однако сионизм – как идеология, обосновывающая проект переселения евреев в Палестину с целью создания там независимого еврейского государства, – возник гораздо раньше.

169

Третья всероссийская конференция сионистов происходила в 1906 г. в Гельсингфорсе (Хельсинки). На ней была принята программа о правах национальных меньшинств Российской империи. «Отцом» программы считается А. Д. Идельсон, но ее главными редакторами были 3. Жаботинский и И. Гринбаум.

170

В экстренном случае (лат.).

171

Ахад Гаам (Ahad Haam) – один из видных теоретиков сионизма, автор книги «Nationalism and the Jewish Ethics», в которой пытался соединить идеи сионизма с вероучением иудаизма.

172

Сион – первоначальное название захваченной Давидом крепости в восточной части Иерусалима; позднее – название всего Иерусалима как места пребывания Бога.

173

Эпизод из Книги Чисел: «На другой день вошел Моисей в скинию откровения, и вот жезл Ааронов, от дома Левиина, расцвел, пустил почки, дал цвет и принес миндали» (17, 8). Тем самым было подтверждено право Аарона быть главою колена Левиина (левитов).

174

Имеется в виду идиш – язык европейских евреев, сложившийся в результате взаимодействия немецких и семитских диалектов, с примесью славянизмов.

175

Объединение Германии (под руководством канцлера О. Бисмарка) завершилось в 1871 г. 8 января 1871 г. в Версале (во время осады Парижа) было провозглашено образование Германской империи во главе с прусским королем Вильгельмом I. В состав Германской империи вошли 22 германские монархии и 3 вольных города.

176

Имеются в виду Балканские войны 1912–1913 гг. Первая балканская война (9 октября 1912 – 30 мая 1913) – война государств Балканского союза (Болгария, Греция, Сербия и Черногория) против Османской империи. Вторая балканская война (29 июня – 10 августа 1913) – война Болгарии против Сербии, Греции, Румынии, Черногории и Турции.

177

О положении евреев в дореволюционной России (в том числе и в Царстве Польском) см.: Гессен Ю. История еврейского народа в России. Москва – Иерусалим, 1993.

178

Герман Коген (1842–1918) – немецкий философ-неокантианец, глава Марбургской школы неокантианцев.

179

Молох – искаженное прозвище сирийского бога Ваала, культ которого сопровождался человеческими жертвоприношениями. Израильские цари Ахаз и Манассия принесли в жертву Молоху своих сыновей (2 Пар. 28, 3; 33, 6; 4 Цар. 16, 3; 21, 6).

180

Согласно библейскому рассказу, Моисей (во время «исхода» из Египта) водил евреев по Синайской пустыне сорок лет (Числа 14, 33–34, 32, 13). Однако, по подсчетам Гёте, «переход длился не сорок, а разве что два года» (Гёте И. В. Западновосточный диван. М., 1988. С. 261).

181

Имеется в виду так называемый «ковчег завета» – главная святыня израильтян после заключения ими союза с Богом на Синае. Ковчег представлял собой сундук, в котором хранились скрижали закона, а также золотой кувшин с манной и жезл Аарона. Согласно ветхозаветному преданию, ковчег завета – трон Бога, на котором он живет среди своего народа. Хранился ковчег в самом святом месте Иерусалимского храма. В 587/586 г. до н. э. Иерусалимский храм был разрушен Навуходоносором, после чего ковчег навсегда исчез. С тех пор святая святых храма представляет собой пустое помещение без материальных знаков завета.

182

Ханаан – область на территории Сирии и Палестины; название завоеванной израильтянами земли, которая была обещана им Богом.

183

После смерти царя Соломона в 926 г. до н. э. единое еврейское государство распалось на две части: северное царство Израиль с меняющимися столицами, и южное царство Иудея со столицей в Иерусалиме. Израильское царство пало под натиском ассирийцев в 722 г. до н. э. Независимое существование Иудеи прекратилось в 587 г. до н. э. – оно закончилось «вавилонским пленением», из которого уцелевшие иудеи смогли возвратиться в Иерусалим лишь в 538 г. до н. э. после особого декрета царя Кира.

184

Время царствования Соломона (965–926 гг. до н. э.) совпало со временем наивысшего расцвета единого Иудейского царства. Соломону удалось значительно расширить территорию государства и установить контроль почти над всею аравийской торговлей. При нем был построен дворцовый комплекс и храм в Иерусалиме.

185

Манассия – царь Иудеи в 696–642 гг. до н. э.; был верным вассалом ассирийцев, что обусловило также религиозную и культурную зависимость Иудеи от Ассирии. Манассия поставил жертвенники Ваалу, велел изготовить культовый столп, в Иерусалимском храме соорудил алтарь «всему воинству небесному» и поставил «истукан Астарты»; он гадал, ворожил, ввел вызывателей мертвецов и волшебников и даже «провел сына своего чрез огонь». См.: 4 Цар. 21, 1—17.

186

Иосия – царь Иудеи в 639–609 гг. до н. э., при котором страна была очищена от «кумиров». Во время его царствования, ок. 621 г. при реставрации Иерусалимского храма была найдена книга закона Моисея, которая была принята как основной закон государства.

187

Езекииль (правильно: Иезекииль) – третий из так называемых «больших пророков». В 597 г. до н. э. он вместе с другими иудеями по повелению Навуходоносора был вывезен в Вавилон, где на пятом году своего пленения почувствовал себя пророком и возвестил находящимся с ним в плену соотечественникам о разрушении Иерусалима в 587 г. до н. э., а также о возвращении из изгнания на родину.

188

Эздра, Ездра – священник, отправленный в 458 г. до н. э. персидским царем Артаксерксом в Иерусалим, с тем чтобы он организовал иудейское общество в духе Моисеева закона. Неемия – иудей, родившийся в изгнании и посланный в 445 г. до н. э. наместником в Иудею с полномочиями возвести заново стены Иерусалима (что он и сделал за 52 дня).

189

Мишна – древнейшая часть Талмуда, собрание еврейских религиозных правил и предписаний. Была записана ок. 200 г. раввином Иегудой Ханаси. Талмуд – Мишна и комментарии к ней (Гемара). Так называемый «Вавилонский» Талмуд (считающийся подлинным) был издан ок. 500 г. до н. э. Кагал – общинный совет, заведовавший делами еврейских общин. Такие советы находились в Польше во всех городах еврейской оседлости. Раввинизм – здесь имеется в виду расцвет талмудической науки в Польше в XVI в., благодаря которому раввины приобрели значение высшего духовного авторитета среди евреев. Подробнее о кагале и раввинизме см.: Дубнов С. М. Краткая история евреев (Учебник еврейской истории). СПб., 1911. Ч. III. С. 118–122.

190

Первые «гетто» были устроены в Германии после Крестовых походов. Вот как описывает их С. М. Дубнов: «В большинстве городов евреям для жительства отводились особые кварталы или улицы (“гетто”); туда вели ворота, которые на ночь запирались. Эти закрытые кварталы служили часто убежищем для обитателей во время нападения христианской черни; но зато когда враг врывался туда, он сразу уничтожал целые общины. Тесно и душно было в этих кварталах, где в каждом доме ютились десятки семейств. Ношение позорного “еврейского знака” – в виде желтого кружка на одежде или безобразной остроконечной шляпы с рогами – считалось обязательным; еврей, выходивший на улицу без этого знака, платил штраф» (Дубнов С. М. Указ. соч. Ч. III. С. 63). Гетто существовали и в России (в Киеве и Москве). Ю. Гессен пишет: «…В 1826 г. московская торговая депутация заявила, что евреи, вопреки существующим узаконениям, торгуют в Москве без деловых сношений с московскими купцами, а это для последних убыточно, и потому следует запретить евреям даже временное пребывание в Москве. Это всполошило московских фабрикантов, заинтересованных в приезде евреев, покупающих у них товары, и в результате купцы и фабриканты сообща выработали правила для временного проживания евреев, причем последним разрешалось покупать товары лишь в двух особо назначенных местах. Эти правила не были утверждены высшей властью, но вскоре генерал-губернатор заставил всех приезжающих евреев жить в Глебовском подворье, где они, по обыкновению, раньше добровольно останавливались, и таким образом в Москве – как в Киеве – было учреждено средневековое “гетто”» (Гессен Ю. История еврейского народа в России. Москва – Иерусалим, 1993. Т. 2. С. 49).

Начало истории «черты оседлости» было положено указом Екатерины II от 23 декабря 1791 г., согласно которому «право “гражданства и мещанства” предоставляется евреям только в Белоруссии, Екатеринославском наместничестве и Таврической области, чем и было положено начало “черты еврейской оседлости”, т. е. установлено правило, что евреям запрещается водворяться за пределами означенной территории» (там же. Т. 1. С. 78).

191

Хотя Библия и написана на разных языках, собственно говоря, «библейский язык» – это и есть «еврейский язык» (иврит). После возвращения из вавилонского плена в 538 г. до н. э. иудеи переняли арамейский язык, а «библейский язык» с тех пор стал «мертвым». В эпоху эллинизма иудеи приняли греческий язык как разговорный.

192

Тит Флавий – римский император в 79–81 гг. н. э. Будучи главнокомандующим в первой Иудейской войне, он в сентябре 70 г. захватил и разрушил Иерусалим. Разрушил так основательно, что, по словам Иосифа Флавия («Иудейская война», VII, 1, 1), «пришелец едва ли поверил бы, что это место было когда-то обитаемо». О еврейских погромах во время Первого крестового похода С. М. Дубнов пишет: «Весна 1096 года принесла гибель и горе многим тысячам евреев в Европе. Крестоносцы свирепствовали с наибольшею силой в немецких городах, расположенных на берегу Рейна. Одною из первых пострадала старая еврейская община в Вормсе. Сотни евреев были тут перерезаны крестоносцами; истекая кровью, они кричали: “Слушай Израиль, Бог наш един!” Лишь немногие принимали крещение под страхом смерти. Иные сами лишали себя жизни, чтобы не попасть в руки врагов. Женщины убивали своих любимых детей, боясь, чтобы их не окрестили насильно. Крестоносцы разрушили дома евреев в Вормсе, разграбили их имущество, изорвали и растоптали ногами свитки священных книг, найденные в синагогах (18 мая). Часть еврейских жителей скрывалась в доме вормсского епископа Аллебранда. Епископ не мог или не хотел их защищать и предложил им для собственного спасения принять христианство. Евреи просили, чтобы им дали время на размышление. Перед епископским дворцом расположились крестоносцы, готовясь вести евреев либо в церковь, либо на казнь. Когда данный евреям срок прошел, епископ отворил двери помещения, где скрывались несчастные, и нашел их всех плавающими в луже крови: они сочли за лучшее убить себя, чем отречься от своей веры. Рассвирипевшие крестоносцы надругались над трупами еврейских мучеников и частию перебили, частию насильно окрестили оставшихся в живых вормсских евреев (25 мая)… Только по уходе крестоносцев из Вормса, тела мучеников были преданы земле. Их было около 800 человек.

…Более человечным оказался епископ города Кёльна. Услышав о приближении крестоносцев, он вывел из города многих евреев и дал им приют в принадлежавших ему окрестных местечках и деревнях; оставшиеся в Кёльне евреи скрывались в домах своих христианских соседей. Иные таким образом спаслись от смерти, но большинство приютившихся в окрестностях Кёльна было истреблено крестоносцами» (Дубнов С. М. Указ. соч. Ч. III. С. 37–39).

Из Испании евреи были изгнаны не при Филиппе, а при Фердинанде и Изабелле. Эта набожная королевская чета, находясь под влиянием «великого инквизитора» Торквемады (он внушил им, что корень зла кроется в евреях), 31 марта 1492 г. издала указ, согласно которому все евреи, не желающие принять крещение, выселялись в течение четырех месяцев из всех испанских владений. В ходе кишиневского погрома (6–8 апреля 1903 г.) погибло 43 человека (из них 39 – евреи). Подробнее см.: Материалы для истории антиеврейских погромов в России. Пг., 1919.

193

филактерия (греч.) – амулет, талисман.

194

См.: Быт. 3, 19.

195

Персть (церк. – слав.) – земной прах, пыль: «Ибо Он знает состав наш, помнит, что мы – персть» (Пс. 102, 14).

196

Имеется в виду эпизод, рассказанный в Книге Иисуса Навина: «Иисус воззвал к Господу… и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим» (10, 12–13).

197

Тора – еврейское название Пятикнижия Моисеева.

198

Ешибот, иешива – иудейская школа, готовящая раввинов; основные предметы изучения – Тора и Талмуд.

199

Трефное – пища, запрещенная иудейской религией к употреблению. Пищевые законы иудаизма сформулированы в Лев. 11 и Втор. 14.

200

Тиглат-Пелисер, Тиглат-Паласар (в Библии – Феглафелласар) – ассирийский царь (745–728 до н. э.), который «пошел войною на израильтян, подчинил себе всю область галаадскую, а также местности за Иорданом и соседние с ним земли, носящие названия Галилеи, Кидисы и Асоры, забрал в плен всех жителей и увел их в свое царство» (Иосиф Флавий. Иудейские древности. М., 1994. Т. I. С. 556). См.: 4 Цар. 16, 7-10.

Калуш и Тарнополь (ныне Тернополь) – западноукраинские города, оказавшиеся во время Первой мировой войны в зоне непосредственных военных действий; жители этих городов (значительную их часть составляли евреи) испытали на себе все тяготы и ужасы войны.

201

Мф. 5; 3, 6.

202

Впервые опубликовано в качестве вступительной статьи в кн.: Петрарка Ф. Автобиография. Исповедь. Сонеты / Пер. М. Гершензона, Вяч. Иванова. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1915. (Памятники мировой литературы. Писатели Запада. Италия.)

Составитель Е. Н. Балашова

См. также близкую по содержанию публикацию: Гершензон М. Франческо Петрарка (1304–1374) // Книга для чтения по истории средних веков / Под ред. П. Г. Виноградова. Вып. 4. М., 1899; 2-е изд. 1903; 3-е изд. 1910.

203

Прозаический перевод второго катрена сонета французского поэта Альфреда де Мюссе (1810–1857):

Lui seul eut le secret de saîsir au passage

Les battements du coeur qui durent un moment,

Et, riche d’un sourire, il en gravait l’image

Du bout d’un stylet d’or sur un pur diamant.

На русском языке опубликованы переводы Н. П. Грекова (Греков Н. П. Новые стихотворения. М., 1866; Мастера русского стихотворного перевода. Кн. 1. Л., 1968; Русский сонет, XVIII – начало XX в. М.,1983), П. А. Козлова (Мюссе А. де. Избр. соч. СПб., 1901), Н. М. Минского (Вестник Европы. СПб., 1908. Т. 249. № 2).

204

Лелий и Сократ – «Лелий» – друг Петрарки Анджело ди Пьетро Стефано деи Тосетти (ок. 1300–1363), римский синдик и посол в Авиньоне, входивший в окружение епископа Джакомо Колонна; «Сократ» – Лодевик ван Кемпен (Людовик де Бееринген) (ок. 1304–1361), ближайший друг Петрарки с 1330 г., теоретик музыки и музыкант, капеллан домовой общины кардинала Джованни Колонна (см: Петрарка Ф. Эстетические фрагменты / Пер., вступ. статья и примеч. В. В. Бибихина. М., 1982). Лелий – Гай Лелий Мудрый (прозван так за увлечение философией), римский политический деятель, оратор, юрист, участник Третьей Пунической войны, ближайший друг Сципиона Младшего, давший имя трактату Цицерона «Лелий, или О дружбе», участник диалога Цицерона «О государстве». Его отец, Гай Лелий, дипломат и военный, консул 190 г. до н. э., друг Сципиона Старшего.

205

Колонна – итальянский феодальный род, игравший большую роль в средневековой истории Рима, известен с XII в. Петрарка был в дружеских отношениях со Стефано Колонна, его сыновьями епископом Джакомо Колонна (1298–1341), кардиналом Джованни Колонна (ум. в 1348 г.), в 1330–1337 гг Петрарка был его домашним капелланом и секретарем; а также был связан с их родственниками: монахом-доминиканцем Джованни Колонна (ум. в 1343 г.), автором 330 биографий (не без его влияния была начата работа над трактатом «О знаменитых людях» («О преславных мужах»), со священником Стефано Колонна. Почти все представители рода, в том числе два сына Стефано Колонна, погибли 20 ноября 1347 г. в Риме во время восстания Кола ди Риенцо.

206

Герой поэмы Петрарки «Африка» (начата в 1338 г., в основном завершена в 1341 г.) – Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235–183 гг. до н. э.), римский полководец времен Второй Пунической войны, победитель Ганнибала (202 г. до н. э.).

207

Энний Квинт (239–169 гг. до н. э.), римский поэт и драматург, автор эпической поэмы «Анналы», в которой излагается история Рима от Ромула до современных Эннию событий (сохранились фрагменты, цитируемые другими авторами). Ввел в римскую поэзию гекзаметр. Был в дружеских отношениях со Сципионами; участник кружка Сципиона Младшего.

208

Сципион Публий Корнелий Эмилиан Африканский Младший (185–129 гг. до н. э.), римский полководец, в 146 г. до н. э. захватил и разрушил Карфаген, завершив Третью Пуническую войну. Глава «Сципионова кружка» любителей античной культуры. Внук (через усыновление) Сципиона Старшего.

209

Карл IV (1316–1378), император Священной Римской империи германской нации и немецкий король с 1347 г., чешский король (Карл I) с 1346 г., из династии Люксембургов. Основал в Праге (при Карле IV Прага стала столицей Германской империи) университет (1348), превратив город в культурный и научный центр. Петрарка приезжал в Прагу в 1356 г.

210

Каррара – итальянский аристократический род, правивший в Падуе с 1318 по 1406 г. Якопо (Джакопо) Младший, правитель Падуи в 1345–1350 гг., покровительствовал Петрарке, который по его приглашению жил в Падуе в 1348–1350 гг. В последние годы (с 1368 г.) Петрарка жил при дворе Франческо (Франциска) Старшего, правителя Падуи в 1355–1388 гг. Франческо Каррара адресовано письмо об обязанностях справедливого правителя, посвящены трактат «О наилучшем управлении государством», сочинение «О преславных мужах» (серия жизнеописаний от Ромула до Юлия Цезаря, начата в 1338 г., работа продолжалась до конца жизни).

211

Роберт Анжуйский (Роберт I, Роберт Мудрый) (1278–1343), король Неаполитанского государства с 1309 г. Поэт, обладатель обширной библиотеки, покровительствовал наукам и искусствам. При дворе Роберта Анжуйского начал свою литературную деятельность Боккаччо.

212

Назон, Флакк – Публий Овидий Назон, Квинт Гораций Флакк.

213

Аччаюоли Никколо (1310–1365), епископ Флоренции и великий сенешал Неаполитанского королевства (с 1352 г.).

214

Висконти – знатный итальянский род, известен с конца X в., к которому принадлежали тираны (правители) Милана в 1277–1447 гг. В 1353 г. Петрарку пригласил в Милан (где он оставался до 1361 г.) Джованни Висконти (1290–1354), архиепископ Милана с 1339 г., правитель – с 1349. Ему наследовали три его племянника: Маттео (ок. 1319–1355), Галеаццо II (ум. в 1378 г.), Бернабо (ум. в 1385 г.).

215

Корреджо – итальянский феодальный род, пармские тираны. Один из правителей Пармы (в 1341–1345 гг.) Аццо да Корреджо (ум. в 1363 г.) – друг Петрарки, спутник в его поездках. В XIV–XV вв. Парма была ареной борьбы Корреджо и других родов, претендовавших на власть.

216

Скалигеры (латинизированная форма итальянской фамилии делла Скала) – итальянский феодальный род, правивший в Вероне с 60-х годов XIII в. по 1387 г. Наиболее видный представитель рода – Кангранде I (1291–1329). Его племянник Мастино II (ум. в 1351 г.) завоевал Парму. В середине XIV в. Скалигеры утратили большую часть своих владений.

217

Папа, император, короли сицилийский и французский – Климент VI (Пьер Роже), папа римский в 1342–1352 гг, покровительствовал Петрарке; император Карл IV (см. прим. 209); Роберт Анжуйский (см. прим. 9*) – формально король Сицилии (до 1282 г., когда Сицилия была захвачена Петром (Педро) Арагонским, она входила в состав Неаполитанского государства); Филипп VI (1293–1350), французский король с 1328 г., первый из династии Валуа. Гонзага – знатный итальянский род, представители которого в 1328–1708 гг. были сеньорами Мантуи; основатель династии – Луиджи I Гонзага (1228–1361), двор Гонзага был одним из центров итальянского Возрождения. Малатеста – итальянский феодальный род, правивший в Римини в конце XIII – начале XVI в. Пандольфо Малатеста (ум. в 1373 г) – друг Петрарки.

218

Екатерина Сиенская (1347–1380), святая католической церкви (канонизирована в 1461 г.), доминиканская монахиня, проповедница аскетизма.

219

Раймондо Капуанский (1330–1399), доминиканский монах, с 1380 г. – генерал ордена, духовник Екатерины Сиенской, составил подробное «Житие Екатерины».

220

Сервий, латинский грамматик второй половины IV в., особенно известны его толкования Вергилия, дошедшие в полной и в краткой редакции.

221

Филипп Македонский – Филипп V, царь Македонии (220–179 до н. э.). Восхождение царя Филиппа на вершину горы Гем в 182 г. до н. э. описано Титом Ливием в «Истории Рима от основания города», кн. XI.

222

Святой Бернард – Бернар (Бернард) Клервоский (1090–1153), французский теолог-мистик, знаменитый деятель католической церкви, глава монашеского цистерцианского ордена, проповедник аскетизма и папской теократии, канонизирован в 1174 г. Евгений III (Бернард Пиньятелли), папа римский (1145–1153), цистерцианский монах, ученик Бернара Клервоского.

223

Орозий Павел (к. IV – нач. V в.), римский историк испанского происхождения, его сочинение «Семь книг против язычников», написанное по просьбе Августина Блаженного и представляющее собой хронику событий от Адама до 417 г., – первая систематическая попытка изложения христианской истории.

224

Статья М. О. Гершензона «Нагорная проповедь» печатается по беловому автографу, хранящемуся в фонде Гершензона Отдела рукописей Российской государственной библиотеки – ОР РГБ. Ф. 746. К. 11. Ед. хр. № 18. Машинописная копия этой статьи сохранилась в составе цензурного экземпляра сборника статей Гершензона «Пальмира» (ОР РГБ. Ф. 746. К. 11. Ед. хр. № 12. Л. 93-104); копия не имеет расхождений с автографом, но содержит ряд невыправленных опечаток. Составитель В. Ю. Проскурина.

Публикуется по изданию: Проскурина В. Неизданная статья М. О. Гершензона// Символ. 1992. № 28. С. 259–265.

225

Нумерация писем сделана редакцией настоящего издания.

226

В примечаниях М. Цявловского указаны кроме дат писем и страницы книги, которые в настоящем издании опущены. Там, где было возможно, дополнительно даны даты кончины упоминаемых в комментариях лиц. – Ред. (При составлении примечаний мне существенную помощь оказали Н. С. Ашукин, М. Д. Прыгунов и Н. П. Чулков, которым я приношу глубокую благодарность (Прим. М. А. Цявловского).)

227

Ныне более принято именовать его Бернаром Клервосским.

Content

Михаил Гершензон
Избранное. Тройственный образ совершенства

Кризис современной культуры

В. И. Иванов, М. О. Гершензон Переписка из двух углов

I М. О. Гершензону

II В. И. Иванову

III М. О. Гершензону

IV В. И. Иванову

V М. О. Гершензону

VI В. И. Иванову

VII М. О. Гершензону

VIII В. И. Иванову

IX М. О. Гершензону

X В. И. Иванову

XI М. О. Гершензону

XII В. И. Иванову

Комментарии

Тройственный образ совершенства

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Комментарии

Мир иной

Ключ веры

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Примечание

Комментарии

Судьбы еврейского народа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Видение поэта

Франческо Петрарка 1304–1374

I

II

III

Демоны глухонемые

I

II

III

IV

Дух и душа Биография двух слов

Солнце над мглою (Афоризмы)

Человек, пожелавший счастья

I

II

III

Нагорная проповедь

В. Проскурина Неизданная статья М. О. Гершензона

Видение поэта

I Видение поэта

II Поэзия как познание

III Поэзия в школе (План реформы)

Приложение Г. Лансон. Метод в истории литературы

Письма к брату

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Сумерки

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

Послесловие

Сочинения мои

Библиография

Предисловие

I Библиография работ М. О. Гершензона

II Библиография литературы о М. О. Гершензоне

Библиография с 1928 по 1998 г.

I. Дополнение к библиографии Я. З. Бермана за 1922–1927 гг. (Раздел II. Библиография литературы о М. О. Гершензоне)

II. Библиография изданий и писем Гершензона

III. Литература о М. О. Гершензоне

III.1. Исследовательская литература

III.2. Анализ работ М. О. Гершензона и упоминания его имени в различных контекстах в трудах по истории русской литературы и общественной мысли. (Материалы к библиографии)

Литература 1990–1997 гг. в сборнике «Вехи» (выборочная библиография)

III Публикации дневниковых и мемуарных свидетельство о М. О. Гершензоне. Публикации религиозно-философских и публицистических сочинений его современников, содержащие упоминания его имени

IV Публикации писем к М. О. Гершензону

V Справочные издания: энциклопедии, биографические словари

Ю. В. Синеокая Знаменитый спор о культуре

Примечания