Василий Матушкин

Цвет жизни

Писатель с глазами священника

Жизнь и творчество Василия Матушкина

…В его архиве есть толстая папка – рукопись неоконченного автобиографического романа «По белу свету». Сюжет произведения прост: литератор на старости лет решил встретиться с реальными героями книг своей молодости, чтобы узнать, как прошла жизнь, не обманулся ли он когда-то, воспевая их лучшие качества…

В конце семидесятых Василий Семёнович, всегда считавший себя в равных долях сталинградцем и камышанином, привычно приехал в Волгоград из Рязани, где жил к тому времени уже двадцать лет. Но на этот раз не только к детям, внукам и старым друзьям-писателям, а чтобы разыскать одного из тех героев, знаменитого сталевара «Красного Октября», который в тридцатых годах устанавливал европейские и мировые рекорды по показателям плавки.

К счастью, герой был жив-здоров, и вскоре в рукописи романа появились первые страницы главы «Иван сын Прохора». Были в той рукописи и главы о рязанской колхознице, чьё военное детство навеяло писателю сюжет известной повести «Любаша», тираж которой в своё время превысил три миллиона экземпляров. И о лётчике Борисе Ковзане, единственном в мире асе, кто остался жив после того, как четырежды таранил фашистские самолёты. О нём Матушкин написал пьесу, заключительное действие которой происходит в Волгограде…

Конечно, ныне трудновато стало писать или даже говорить что-либо о героях Руси Советской, тех же стахановцах, ударниках первых пятилеток. Ибо многие современные ёрнические СМИ (каковых, к несчастью, не убавляется) достаточно и не без успеха потрудились, разуверяя людей, особенно тех, кто помоложе, что такие герои были, что их рекорды во славу Отечества – не миф, не агитпроп и т. д. Остаётся одно: брать те давние книги в руки и читать, призывая на помощь художественную правду писательского слова…

Иван Прохорович Алёшкин с начала тридцатых и до самых пятидесятых стабильно добивался вместе с товарищами по цеху уникальных производственных показателей. Ведущего сталевара-бригадира «Красного Октября» в первые послевоенные годы сталинградцы избирали депутатом Верховного Совета РСФСР. Уж и не знаю, с чем это можно ныне сравнить, по крайней мере не с избранием в Государственную думу, при всём уважении к статусу этого органа. Не ошибусь, если скажу, что он был местным Стахановым. И писали о нём в газетах после установленных рекордов очень много. Наверно, если сейчас почитать те статьи, то не шибко поверишь. Но молодой рабочий «Красного Октября» слесарь Василий Матушкин написал о нём и его бригаде рассказ ещё до всех мировых рекордов. И оставил нам неоспоримое, художественно убедительное свидетельство созидательной силы своего поколения…

В 1934-м «СТАЛОГИЗ» выпустил первую книгу рабочего-литератора «Изобретатели». Её редактором был не кто иной, как будущий автор знаменитого романа «Казачка», тридцатилетний тогда Николай Васильевич Сухов, отметивший в аннотации «непритязательный, но яркий язык» молодого автора. Вскоре у Матушкина выходит новая книга, он едет в Москву на молодёжные писательские курсы, после которых сам Алексей Максимович Горький вручает ему под лозунгом «Ударники – в литературу!» билет кандидата в члены Союза писателей СССР. Блестящее, что ни говори, начало творческой биографии. Добавим, что и Алексей Толстой, приезжая в те годы в Сталинград, хвалил его книгу об Алёшкине, о чём я ещё скажу.

В тридцать шестом выходит уже большая повесть Матушкина «Тарас Квитко» о судьбе нашего царицынского «Гавроша». И… подвергается жестокому разносу со стороны одного местного троцкиста от критики… Автор лишается в краевом книжном издательстве должности ответственного секретаря журнала «Социалистическая культура», около полугода его вообще никуда не берут работать, даже грузчиком. В рискованном порыве он идёт в НКВД и кладёт на стол писательский билет: или сажайте, или дайте возможность работать. Слава Богу, что оперативник отослал его, сказав, что вызовут, когда потребуется. Поостыв, Матушкин уезжает на следующий день в Камышин, в конце концов попадает в Верхний Баскунчак, потом в Морозовскую, затем в Саломатино, что под Камышином, работая до самой войны учителем русского языка и литературы.

На войне он был командиром отделения взвода пешей разведки, пока не получил тяжёлое ранение… После войны родной Камышин, где когда-то жила их огромная семья: у отца – железнодорожного обходчика – было девять сыновей, выжили, правда, лишь семеро. Василий Семенович в первой главе незавершенного романа «По белу свету» писал: «Когда семейка наша усаживалась за стол, мать обычно пересчитывала нас:

– Алёшка раз, Сашка два, Митька три, Пашка четыре, Ванька пять, Васька шесть, Мишка семь! Слава богу, все целы…»

Так бы и сидели братцы «семеро по лавкам», собирались бы, взрослея, вместе в родном Камышине в последующие годы, да не вышло. Отроком утонул Павлик, а Александр в тридцатых пропал в ГУЛАГе…

Но вернёмся в Камышин послевоенный. Опять учительский и журналистский хлеб, и горькое чувство при воспоминании о брошенном на чекистский стол писательском билете. Но времена были такие, что не торопился Матушкин начинать восстанавливаться в Союзе писателей… И неизвестно, как бы дальше сложилась судьба, если бы не встретил в пятидесятом году в Москве Михаила Луконина, который когда-то ходил к нему в литкружок тракторного завода. Известный земляк-поэт, лауреат Сталинской премии и один из руководителей Союза писателей СССР помог ему вместе с Алексеем Сурковым восстановить и доброе имя, и писательский билет…

В пятидесятые годы вышло несколько книг его рассказов, он работал собкором «Учительской газеты», «Сталинградской правды». Уж чего-чего, а прототипов для своих произведений ему хватало. Но снова испытание: внезапная болезнь, сильнейшая астма, советы врачей срочно сменить климат… Так в пятьдесят восьмом он с двумя дочерьми оказался в Рязани.

Снова дороги, книги, пьесы и… постоянная тоска по Сталинграду да Камышину… Уж, казалось бы, всего ему хватало в Рязани и в недальней от неё Москве. И книга самая знаменитая его была написана здесь (будучи составителем сборника десяти лучших, по его мнению, повестей о Великой Отечественной войне, Виктор Астафьев включил «Любашу» в сборник «Дорога в отчий дом», вышедший в честь 25-летия Победы в Пермском книжном издательстве). И в суперпопулярной и сверхдоступной для народа «Роман-газете» издавали, пьесы хорошо шли в нескольких театрах, художественный фильм по повести сняли, на шесть иностранных языков прозу его перевели… И даже с самим Солженицыным, мягко говоря, «общался», сначала принимая, а потом исключая того из нашего идеологически строгого тогда Союза писателей, исполняя обязанности ответственного секретаря Рязанской писательской организации. Покуда всамделишный секретарь по такому историческому поводу «косил» в больнице – аппендицит…

Кстати, в конце девяностых, в дни своего восьмидесятилетия Солженицын обмолвился в телепередаче, что не держит на тех «пятерых рязанских мужиков» зла… А чего ж держать-то? Не по-христиански это… Ежели из сегодняшнего дня глянуть, то, не ведая того, открыли сорок лет назад «мужики» добравшемуся со временем и в нужный час до так и не обустроенной России (к тому ж обосновавшемуся на щедро реконструированной советско-партийной даче…) «патриарху совести» и присудителю премий собственного имени широкие двери к общечеловеческой славе и к спокойному, более чем достойно оплачиваемому творчеству…

Одним словом, всего хватало Василию Семёновичу, даже завидных орденов (Красного Знамени и Октябрьской Революции). Ан нет. Каждый год по нескольку раз приезжал он в Волгоград, с обязательным заездом в Камышин. Вроде только дочерей да внуков проведать, а сам всё ждал, что однажды предложат ему братья-писатели переехать на родные берега. Собирались, не особо торопясь, предложить, а уж годы его за восемьдесят перевалили… Скончался он в Рязани в конце декабря восемьдесят восьмого года и похоронен на почётном погостовом месте – рядом со Скорбященской церковью православной…

В феврале 2016 года исполнилось 110 лет со дня рождения одного из основателей Сталинградской писательской организации (в составе учреждённого в 1934-м Союза писателей СССР) Василия Семёновича Матушкина. Немало уже прожили на белом свете и книги рязанского сталинградца – писателя, прадеда моих внуков, который, как нередко казалось мне, глядел на мир глазами священника, какого-нибудь работящего деревенского батюшки, встающего каждый день с солнышком к своей извечной, посланной Свыше службе и добрым деяниям…

Вышесказанное – это, конечно, только верхушка «айсберга» его жизни. Есть и «подводная часть», но надо сказать, она тоже светлая… Если иметь в виду не жизненные обстоятельства, не прожитый трудный век и посланный крест судьбы, а отношение этого человека к жизни, людям, семье, долгу, убеждениям, писательскому слову. И я попробую рассказать об этом – в меру знаний, почерпнутых в течение двадцати пяти лет из постоянного общения с ним. Да и после кончины Василия Семёновича я не раз просматривал его архив.

…Кроме оставшегося незаконченным романа было в его задумках ещё одно повествование, которое он называл «Сладкая жизнь». С грустной улыбкой называл. Ибо мыслилось оно о давнем детстве – камышинском, привокзальном, арбузном… Крепкий деревянный дом отца, дорожного обходчика Семёна Петровича, стоял неподалёку от местного вокзала, и крепкая ватага братьев Матушкиных – Лёши, Мити, Саши, Вани, Васи и Миши – начиная со знойно-тягучего, пыльного и пёстрого августа днями пропадала «на путях», подрабатывая на выгрузке-загрузке арбузов и дынь, среди полосато-зелёного и жёлтого половодья. А если не подрабатывала, то просто кормилась, особенно в не слишком-то сытые годы Первой мировой, а потом и Гражданской: треснувших или вовсе разбитых арбузов-дынь было хоть отбавляй, ешь, как говорится, от пуза. Одним словом – сладкая да липкая житуха, вся в мухах да осах…

Мать дружной и смекалистой пацанвы, Евдокия Степановна, буквально разрывалась меж двух огней. Одной заботой был, понятно, постоянный пригляд за сыновьями, их кормёжкой и одежонкой («портным не кланялась, сама всех обшивала») и конечно же стремление воспитать их здоровыми, работящими и грамотными. А вторым, да частенько и первым «фронтом» являлся нескончаемый молочный конвейер…

«Представляешь, – рассказывал мне уже семидесятилетний тесть, – коровёнка наша была с виду небольшой, аккуратной такой, я бы сказал, что по-коровьи изящной даже. И вымя-то не сильно вроде заметное. А давала почти три ведра молока в день, а то и все три. Точно три, поверь. Уж не помню, где её мать раздобыла, но говорила, что Марта наша – чуть ли не голландской породы. Жили когда-то на Саратовщине князья Голицыны, много диковинного скота в их имениях держали-разводили, от того стада и наша коровёнка дошла. Вот представь, сколько она добра приносила. Но и забот, колготы… Одна корова – а цех целый… Сепаратор у нас был немецкий, крепкий, широкий такой, сидит на столе, как царь на троне, поблескивает… А надёжный, тут и говорить нечего, сносу ему не было, золото, а не сепаратор. С него у меня и началась тяга к технике…

…В переработке мать больше нажимала на масло, одно время чуть ли не кадки малые с маслом в подполе стояли, в основном с топлёным. Ну, мы, конечно, пили-ели… Молочко светло-жёлтое, сметана аж коричневая… Но много и на продажу оставалось, особенно масла. В Камышине мать почти не торговала, а отправлялась повыше, в Саратов, но в основном в саму Москву ездила, зимой обычно… Бывало, что недели по две её не было. А уж приедет с гостинцами, весь дом ходуном. Кому штаны, кому шапка, кому ботинки. И всем – книжки, карандаши да леденцы… Отец с темна до темна на работе, на дороге, в мастерских, а то и в командировках или подменяет кого-то из обходчиков на неблизких перегонах… Мать уедет – за хозяйством кто-нибудь из близких женщин иль соседок приглядывает, а в доме за старшего Лёша оставался, его и Лёней частенько звали. Он сызмальства был организованный такой, учился на отлично в гимназии, мать с отцом думали, что он, получив образование, и нас в люди тянуть будет. А тут революция, смута серая, война… Я начальную школу еле кончил… Как белые пришли в Камышин, в июле-августе девятнадцатого, почти месяц стояли, так и кончилась учёба наша… Миша, правда, потом сумел выучиться на военного, он самый младший из нас, в девятнадцатом ему четыре годика всего было…»

Обычно, дойдя до этого момента, Василий Семёнович умолкал или, с минуту помолчав, переводил разговор на другое. В смысле на другие годы. Например, рассказывал, как во время нэпа выучился на часового мастера. Или как впервые заявился на «американскую» стройку – тракторный завод в Сталинграде возводить. Но об этом чуть позже.

Только через много лет, уже после смерти писателя, я узнал, почему он не любил вспоминать свои школьные годы. Вернее – почему ему было тяжело даже думать о них…

Теперь вот предполагаю, что случись ему начать с пером в руке вспоминать, перекладывать на бумагу «Сладкую жизнь», то начал бы он, может, и впрямь с арбузов вокзальных, но не смог бы не написать и о Базарной камышинской площади, где в августе девятнадцатого деникинцы установили несколько виселиц и куда сгоняли местных жителей в один из знойно-потемневших дней… Попробую написать, как бы от него, пару нелёгких абзацев…

«…Вася выглянул в окно, увидел там неохотно идущих в сторону базара людей, подгоняемых беляками на конях… Мать, узнав от соседей про казнь, не сводила с сына глаз. «Не ходи туда, Васятка, не ходи… Учительшу твою… туда… Не ходи, сынок…» Он забился в дальний чулан, уткнулся в какую-то овчину… Но потом выбежал в комнату и – мимо всплеснувшей руками матери – кинулся в дверь, на улицу, мотанул калитку, побежал к базару…

По пути попался одноклассник Петька Мальцев, испуганный, какой-то враз похудевший… «Повели… Татьяну Тихоновну повели… Под конвоем, в платье школьном, чёрном… Токо без воротника белого…» Вася остановился, словно сжался в комок, задрожал головой и побежал, не замечая слёз, обратно, домой, в чулан… Перед глазами стояла любимая учительница в строгом тёмном платье со светлым, как два крылышка, воротником…

В третьем классе он стал сочинять стихи и маленькие рассказики, которые называл «Истории». И однажды показал их учительнице своей, самому известному в Камышине педагогу Татьяне Тихоновне Торгашовой. А потом много раз они оставались после уроков, и учительница говорила ему о Пушкине и Некрасове, о Льве Толстом, Короленко, Горьком… А однажды попросила разрешения у юного автора зачитать его сочинения перед всем классом. После революции Татьяну Тихоновну назначили комиссаром народного просвещения города, но она не переставала преподавать, приходила в школу, следила, чтобы никто из ребят в трудные и голодные времена не бросал учиться. О том, что Вася Матушкин был по-детски влюблён в своего преподавателя словесности, знали все, но никто не смеялся над ним, даже мальчишки не подтрунивали, уважая его не только за «писательство», но и за отзывчивость, добрый нрав…

Перед казнью избитая и с виду обессилевшая подвижница детского просвещения стала неожиданно кидать в лицо палачам сильные и гневные слова. Тогда славные воины Антона Ивановича Деникина стали бить её чем попадя, спешно-трусливо захлестнули верёвкой и кинули бездыханную женщину в овраг у Камышинки… Лишь через несколько дней земляки пробрались туда и захоронили учительницу в братской могиле. Ныне над ней высится обелиск на площади, которую, как и в Царицыне, назвали когда-то площадью Павших Борцов…»

Всё это – не плод каких-то моих додумок. Хотя, повторюсь, мне лично Василий Семенович почему-то в течение многих лет не торопился говорить об этом, стеснялся, что ли… Может, хотел обратить те тяжкие биографические страницы в художественную форму и, как младшему собрату-писателю, дать однажды прочитать. А вот хранителю фондов Камышинского краеведческого музея Татьяне Пластун, приехав в родной город за год до своей смерти, рассказал – неспешно, подробно, словно давние бумаги перебирая… Так ведь часто бывает. И самым близким иногда не поведаешь то, что расскажешь малознакомому человеку где-нибудь в вагонном купе или на скамейке в парке…

…В самом конце двадцатых Василий Матушкин приезжает из почти безработного Камышина в индустриально возрастающий Сталинград и устраивается разнорабочим на строительство тракторного завода. Но в начале июня тридцать первого переходит на «Красный Октябрь», получает рабочую карточку за номером 2157. Решение это было, видимо, связано с тем, что тракторный к тому времени пустили, энтузиазм в стиле «Даёшь!» несколько ослаб, и двадцатипятилетний рабочий, до того времени больше года вкалывавший где попало, вплоть до землекопства, всерьёз озаботился приобретением более желанного ремесла. Сказывалась тяга к точной механике, к более квалифицированной работе. Была ещё одна причина, о которой я скажу чуть ниже. Конечно, добрую профессию и на тракторном приобрести можно было, но он, повторяю, маханул на соседний, бывший «французский», завод, ставший советским металлургическим гигантом. Тем паче что в рабочих общежитиях там было попросторнее.

Не последнюю роль в том решении сыграло и то, что в родном Камышине его писем ждала двадцатилетняя Нина Ермакова… А тут ещё девушку любимую после окончания в апреле тридцатого камышинской «школы для взрослых повышенного типа» послали, ввиду местной безработицы, в Красный Яр «производителем землеустроительных работ по подготовке территории машинно-тракторной станции». И, очень даже для тех времён грамотную, назначили десятницей. Плюс «ликвидатором». Что это такое? А активист всесоюзного движения по ликвидации неграмотности. Как писала она Василию, вручили ей бригаду из восьми местных парней, чтоб днём с ними земли ровнять-мерить, а вечером читать-писать учить…

Грамотёшка – дело нужное, но тут и другим озаботишься. И прежде всего тем, как бы побыстрей перетянуть Нину от тех малограмотных, но наверняка справных да весёлых парней в Сталинград и жениться на ней… К тому ж на «Красном», как он узнал, молодожёнам давали отдельные комнаты в общежитии. Думал недолго, и вскоре в Красный Яр полетела весточка, что он принят учеником слесаря и направлен «на мартен 2-го района электроотдела». А через месяц написал невесте, что уже работает самостоятельно, зарплата сносная, а живёт вообще «по-царски»: всего-то два соседа в комнате. И вдобавок учится по вечерам на курсах НижнеВолжского отделения акционерного общества «Установка», что поможет укрепить профессию и вообще положение на заводе. Всё вроде складывалось удачно, но…

Тут я очень деликатно коснусь одной темы. На этот раз религиозной. Мать Василия была крещена, понятно, в православие, но в трудные революционные и послереволюционные годы стала тяготеть к баптистской общине. Подростком Василий бывал с матерью на собраниях той общины. Привлекала его не то чтобы чисто религиозная часть тех собраний, а в первую голову то, что люди в трудные времена жили этакой неофициальной малой коммуной, конкретно помогали друг другу продуктами, вещами, в ремонте и строительстве жилищ, в болезнях… Такой вот «прикладной» и, по сути, христианский приход был ему по душе. Да ещё и мало применяемые на практике, но теоретически весьма гуманные постулаты, навроде того, что нельзя под любым предлогом убивать людей и даже брать в руки оружие. Романтически-светлая душа будущего писателя воспринимала это охотно. Хотя как это в Советской стране, которой постоянно грозят враги, не брать в руки оружие? Но Гражданская кончилась, а до Великой Отечественной и предшествующих ей военных конфликтов было ещё далеко. Поэтому на протяжении нескольких лет Василий не то чтобы считался «сектантом», а просто с любопытством начинающего писателя и простодушным доверием относился к замкнутым в своём братском и сестринском мире камышинским баптистам.

Позже то увлечение постепенно прошло, и в Сталинград он явился уже практически атеистом, сохраняя, правда, свой взгляд, своё мнение о той, как ныне говорят, конфессии. Кстати, в послевоенные советские времена властями вовсе не запрещаемой и никакой «сектой» не считавшейся. Выходил до самого конца восьмидесятых даже вполне легальный «толстый» журнал советских евангелистов-баптистов. Но в начале индустриально бурных тридцатых благообразные откольники-отшельники были вне закона. А с середины тех тридцатых их агитаторов уже начали загонять в ГУЛАГ…

Вот Матушкин однажды, ещё в пору работы на тракторном, затеял спор на религиозную тему со своими товарищами, стал объяснять им, что баптисты проповедуют добро, что их заповеди в общем-то близки духовным посылам коммунистического уклада. О такой крамоле, понятно, доброхоты быстро «стукнули» куда надо, попал Матушкин в чёрные списки ОГПУ, где его недолго думая определили аж в «проповедники» баптизма. С завода не выгнали, но начали тягать в «органы», в партком, в городской совет воинствующих безбожников, грозить да воспитывать.

Те времена были полны всякими «перековками», и, слава Богу, Матушкина, перешедшего от греха с тракторного на «Красный» ещё и по причине воспитательного преследования, тоже довольно оперативно «перековали». Тем более что трудился он хорошо, даже очень хорошо, да ещё и писал в газеты, воспевал освобождённый труд. А когда в середине тридцать второго ему вручили официальный городской билет ударника за номером 5498, то реабилитация была полной.

Но свадьба по причине этих «перековок», понятно, откладывалась. К счастью, ненадолго: на ноябрьские праздники того же года, получив в Камышине благословение родителей, Нина приехала в Сталинград к жениху-ударнику, а 22 декабря в Краснооктябрьском загсе молодые наконец расписались. Пожив недолго в общаге, они сняли комнату в «рабочем посёлке имени Рыкова, который по старинке называли (и до сих пор ещё называют) Малой Францией, а позже там же заимели и казённое жильё. Добавлю, что новый, тридцать третий год, трудный и голодный для Поволжья, они встретили в родном Камышине, где и сыграли скромную свадьбу. Вот такая история в полном духе того времени.

…За два дня до женитьбы Василий получил очень важное для себя письмо из краевого комитета ВКП(б). Здесь нужно объяснить современному читателю, что, в отличие от нынешних «личных» и общественно «пофигейских» времён, в те далёкие тридцатые литературное ремесло считалось важнейшим подспорьем в государственном строительстве, в том числе и строительстве нового человека, в партийно-воспитательной, агитационной работе. И литераторы, даже начинающие, опубликовавшие всего несколько рассказов или стихотворений, были, что говорится, на поимённом учёте. А слесарь Матушкин в том тридцать втором написал целую повесть «Барабан», героями которой стали, понятно, работяги, с которыми он не просто встречался, а трудился каждый день и жил вместе. И конечно, он желал поскорее её напечатать. Сделать, может, и молодой жене такой вот утверждающий серьёзность его литературных начинаний подарок…

Все наиболее значимые рукописи будущих книг «согласовывались» тогда с соответствующим отделом крайкома партии. И это не было примитивной цензурой по типу «пущать – не пущать». Работники таких отделов внимательно и даже с «жаром» брались помогать молодым авторам. Тем более что в апреле тридцать второго вышло постановление ЦК партии о перестройке литературно-художественных организаций, в связи с чем намечалось заметно усилить издательское дело на местах, в том числе и периодическое. В частности, в нашем городе на будущий тридцать третий год намечался выход нового литературного журнала «Сталинград». И работник крайкома, а заодно и литератор Виктор Буторин, пославший письмо Матушкину, наверняка курировал организацию того журнала, ежедневно «и по службе, и по душе» (В. Маяковский) приглядывал и за маститыми авторами, и за молодняком, охотно входил в их положение и проблемы. Приведу, сохраняя авторский стиль, выдержки из того искренне делового письма, ибо оно хорошо иллюстрирует и то, что я вкратце обрисовал выше, и вообще вживе передаёт черты той эпохи, звавшей людей к творческому постижению коммунной идеи.

Дорогой тов. Матушкин! Выслушайте меня. Я прочитал Вашу повесть «Барабан» и хочу предупредить Вас, что Вы даровитый, талантливый писатель. Это самое главное, что Вы должны запомнить. И если кто-нибудь, когда-нибудь будет Вас уверять в противном – не верьте. Но это не значит, конечно, что Вы уже сейчас пишете совсем хорошо. Нет, Вам предстоит ещё много поработать. Запомните, что писательство – это прежде всего труд, тяжелый труд. В произведении художника не должно быть ни одного лишнего слова, каждое слово должно убеждать, действовать на читателя. Кроме того, писатель должен быть не только грамотным человеком, но совершенно грамотным. А судя по Вашей повести, Вы должны основное внимание уделить общему и политическому образованию, не переставая писать, ещё больше времени уделять тщательной работе над своими произведениями.

Теперь о «Барабане». Я его немного подредактирую, выправлю, и мы его пустим в печать. Вы прекрасно справляетесь с задачей показа человеческих переживаний, у Вас исключительно хороши зарисовки природы, по повести разбросано много живых, ярких образных выражений, но Вы не сумели показать людей так, чтобы один из них сильно отличался от другого (своим нутром). Ведь дело не только во внешности. Кроме того, все рабочие, выведенные Вами, выглядят «худыми», «тощими», а мастера, администрация «жирными» и «толстыми». Почему это? Подумайте. У Вас многовато техницизма, он загромождает повесть. Так что надо его изрядно сократить.

Итак – пишите, пишите и пишите. И учитесь. Читайте, не отставайте от жизни. Вам надо быть впереди. Вы писатель – с Вас много спросится. Вы писатель пролетарский и должны писать в интересах класса, который Вас воспитал, которому Вы служите. А потому ближе, вплотную к нашей партии. Она авангард класса. Крепко, крепко жму руку.

В. Буторин. 20 XII 32 г. г. Сталинград

В мае тридцать третьего «Сталинград» вышел трёхтысячным тиражом, и на страницах первого номера соседствовали повесть Василия Матушкина «Барабан» и рассказ Виктора Буторина «Подпольная типография»…

К сожалению, в дальнейшем имя искреннего и доброжелательного рецензента затерялось в обширном и тревожном потоке сталинградской литературы тех лет. Может, и не сам он затерялся или уехал куда-то из края, а «затеряли» его… Времена наступали крутые. Весной тридцать пятого новый партийный глава края Иосиф Варейкис приехал из Воронежа со своей «командой» с весьма определёнными задачами: что-то исправлять, поднимать, чистить… Забегая вперёд, скажу, что неистовый и интеллигентный Варейкис дочистился до собственного расстрела, а вослед ему, до лета тридцать восьмого, «как бешеные собаки» лишились жизни ещё двое его коллег по высшей сталинградской партийной должности… Но я о другом, о своём предположении в отношении судьбы сердобольного партийного литератора Буторина.

Даже в письме к Матушкину проступает некоторая малозаметная на посторонний взгляд раздвоенность позиции рецензента, может быть, не совсем понятная в те времена даже ему самому. Ведь начиная с тридцатых годов русская советская литература проводила этакую собственную «индустриализацию» и «коллективизацию». Она резко, практически в приказном порядке, переходила от человековедения к обществоведению, то есть во главу угла ставилось не просто поведение человека, а общественное поведение, отношение к своему «отряду», брошенному на передовую строительства социализма.

По верховной «инструкции» главные, становые герои литературных произведений прежде всего должны были демонстрировать свою убеждённость в правоте общенародной идеи, быть почти беспощадными к «отшельникам», к индивидуумам с явным или тайно сдерживаемым «буржуйским душком». Скажу так: если, допустим, какой-то рабочий и смекалист, и работящ, то это ещё не повод считать его «своим» для советской власти. Он обязан быть ещё и составной частью общего «тела» коллектива. А уж партия ведёт коллективы куда надо. Тут не до раздумий, тут все должны быть на одно лицо. Такое время, гражданская солдатчина, огромнейшая задача по разительному, неправдоподобному для «нормального» ума (особенно иностранного) преображению страны за несколько лет, оставшихся до сорок первого… Таков не перелом даже, а крутейший поворот, всесильная воронка времени, над которым после того тридцать третьего нависла неизбежность вселенского столкновения Света и тьмы…

Немыслимая по срокам индустриализация шестой части Земли, истинный, а также весьма умно разжигаемый партагитпропом энтузиазм строящего социализм класса были, в главную очередь, ещё и возведением баррикады, рва, щита против фашизма, который с «дьявольским поспешением» начинал раскидывать свои щупальца по мягкотелой старухе-Европе, раздуваться от финансовой и промышленной крови, готовя очередной бросок на славянский мир. На земли и сокровища Святой Руси, принявшей защитный образ Советской России, общинно-многонационального Союза…

Конечно, литературный процесс, язык и сюжеты произведений изменились не в момент, этого наверху никто по-маниловски не планировал. Но беспрекословные, я бы сказал, ориентиры были выставлены по-армейски чётко и оправданно безоговорочно (оправданно, если иметь в виду жизнь или смерть Отечества). Внешне страна вроде бы трудно и напористо под «Не спи, вставай, кудрявая!..» шла к невиданной доселе цели, что и вменялось воспевать писателям. Но пружина внутреннего управления государством сжималась и разжималась в сложнейшем, экстремальном режиме.

Экстремальность та, понятно, «секретилась», её часто и не без основания «маскировали» трудовым подъёмом, действительно желанной массовой тягой к знаниям, профобучению, рационализаторству. И агитировали за это всеми средствами, особенно кинофильмами и книгами. Далеко не случайно у того же Матушкина первая книжка называлась «Изобретатели», хотя рассказа или повести под таким заголовком в сборнике не было. Позже выходила ещё одна небольшая книга – «Приключение Кости-изобретателя». Даже чисто внешне, обложечно, книги должны были агитировать за массово-творческий труд.

Рецензент Буторин тоже вроде бы честно ратует за всеобщность освобождённого труда и идейную монолитность класса. Но, с одной стороны, как ему старомодно хочется, чтобы автор не скатывался к примитивности, к чёткому разделению на «тощих» и «жирных», а с другой – ему претит «одинаковость» людей. А как счастлив он видеть в произведении молодого автора картины природы, поэтичность и образность. Боюсь, что с таким «отсталым» багажом Буторин быстро исчез из наливавшихся новой кровью-силой партотделов… Ниже я ещё вернусь к этим размышлениям, цитируя другое письмо Матушкину, отправленное из критического отдела столичного журнала «Октябрь» в сентябре уже тридцать седьмого года…

Но до ставшего горьким и для Василия Матушкина тридцать седьмого у нас ещё есть пара лет, в течение которых случились многие знаковые события в жизни сначала формально «перекованного», а потом и по-настоящему выкованного в заводской среде молодого писателя.

…Включённая в сборник «Изобретатели» повесть, а вернее, всё-таки рассказ об Иване Алёшкине, молодом сталинградском сталеваре, объявленном мировым рекордсменом по плавке, которому сам нарком Орджоникидзе подарил от имени Тяжпрома аж легковой автомобиль, действительно получила известность. Отзывы о ней, вопреки скупому на похвалы времени, начиная с первой журнальной публикации, были и впрямь чуть ли не хвалебными. Критик Ф. Раевский писал в седьмом номере журнала «Сталинград» за 1933 год: «Писатель обещает стать крупным мастером художественного слова… Любовь рабочего класса к производству передана просто, но сильно». С такими оптимистическими напутствиями, как я говорил выше, Матушкина посылают на курсы в Москву, где он получает из рук Горького писательский билет. Сим достоверным фактом Василий Семенович лет тридцать пять ни в коей мере не козырял. А на мои предложения рассказать о том поподробнее с улыбкой-вздохом отвечал так: «Да, вручил… Мне и ещё нескольким ребятам… Кандидатские билеты… Потом я ещё разок к нему как-то сумел протиснуться… Даже руку пожал…»

Вполне вероятно, что великий писатель в порядке подготовки к встрече с молодыми рабочими, авторами-ударниками, держал в руках книжку Матушкина, может, и листал её, входя в общий «курс дела». А вот Алексей Толстой рассказ «Сталевар Алешкин» читал точно, о чём сказал наверняка огорошенному этим известием автору летом тридцать шестого, когда приезжал, вернее, приплывал на пароходе «Урицкий» в Сталинград для творческих встреч, а заодно и сбора дополнительных материалов в ходе работы над не сильно удавшимся романом «Хлеб». Об этом в своей книге «Символ веры» поведал Борис Дьяков, начинавший писательский путь в довоенном Сталинграде. Вот кусочек из неё.

…Началась церемония знакомства. Алексей Николаевич спрашивал каждого литератора, что тот написал, что пишет, что замышляет писать. А Василию Матушкину сказал:

– Читал вашу повесть о сталеваре Алёшкине. Интереснейшая книга. Пишите, пишите о рабочих людях, Василий Семёнович! Неисчерпаемый родник характеров и фактов!

– Я сам рабочий. О ком же мне ещё писать! – сказал Матушкин.

Последнюю, несколько напыщенную фразу Дьяков ввернул наверняка от себя. Ибо к тому моменту Матушкин на заводе не работал уже больше года, а по тем временам это был огромный срок. Да и не стал бы он так вот «блистать» перед классиком. Допускаю, что он скорее покраснел от неожиданности…

Тем летом Матушкин уже трудился ответственным секретарём небольшого и недолго в духе того времени просуществовавшего крайиздатовского журнала «Социалистическая культура». Это издание было наверняка чисто теоретическим, художественные вещи в нём не печатали. И свою новую повесть «Тарас Квитко» тридцатилетний автор предложил сначала в «свой» журнал «Сталинград», а потом в новый альманах «Литературный Сталинград», созданный на базе выходившего ранее краевого «Литературного Поволжья». Но в этих изданиях повесть не появилась по причине того, что довольно быстро была издана отдельной книгой, даже в твёрдой обложке.

Писавший до того времени основные свои вещи только о заводе и его людях, Матушкин в «Тарасе» сделал небезуспешную попытку выйти за очерченный круг и поведать о судьбе царицынского подростка уже на бытовом, уличном, скажем так, фоне. Фон тот включал и малознакомый для автора уголовный мир, и даже атеистический… Несмотря на укреплявшийся самобытный язык, повесть всё же вышла сыроватой и в сюжетно-персонажном отношении выглядела, как уже в семидесятых годах говорил мне сам Василий Семёнович, «комом». Правда, задним числом, уже в послевоенные годы, он переделывать её не хотел. Лишь в восьмидесятых у него возникла мысль включить слегка поправленную повесть в юбилейный однотомник, но неожиданно пропал единственный экземпляр той книги, писатель оставил его где-то в вагоне во время своих не прекращавшихся до самой его кончины поездок…

Я уже говорил выше, что в тридцатых годах появление в Сталинграде (за всю страну не буду говорить) нового произведения писателя являлось не просто событием, но и обязательным поводом для публичного обсуждения или, как в те времена говаривали, «дискуссии». Причём с обязательным опубликованием «резюме» после всех разборов. К тому же Матушкин после «Изобретателей» выпустил в течение двух лет очерковую книжку «Колхоз „Большевик”», сборник рассказов «Хладнокровный человек», вышла также в его переводе книга рассказов писателей Калмыкии, входившей тогда в Нижне-Волжский край. С калмыками, кстати, творчески сотрудничал и ответственный секретарь, начиная с тридцать пятого года, Сталинградского отделения рождённого в 1934-м Союза писателей СССР Григорий Смольяков. В общем, Матушкин считался уже не начинающим и не «молодым» автором, тем паче с писательским билетом в кармане. Оттого-то его новая вещь в момент попала в жернова тех самых дискуссий.

Повесть «Тарас Квитко» явилась для Матушкина переломной во всех отношениях, вплоть до житейских… Если кратко говорить о художественной составляющей, то автор, продолжая делать упор на индивидуальность, особинку и образность языка произведения, одновременно взялся «воспитывать» юного героя по в общем-то непререкаемым для того времени шаблонам. Но язык всё ещё пересиливал, «скрашивал» и заслонял «лобовую» идеологию.

Нет, Матушкин не конъюнктурил. Просто он, к тому времени вместе с молодой женой учившийся на третьем курсе вечернего факультета городского учительского института, невольно, а затем и вполне осознанно и охотно стал растить в себе педагога. И, надо сказать, успешно вырастил не только в профессиональном, но и, я бы сказал, в духовном, даже проповедническом смыслах, что буквально через год ох как ему пригодилось в сельской железнодорожной школе…

Герой повести несуразный Тарас – исключенный из училища за хулиганство, лишившийся во время расстрела мирной демонстрации отца-рабочего, оставшийся со смертельно больной матерью, – попадает в тёмную воровскую среду, а затем и в тюрьму. Но новые люди, борцы за права рабочих и счастье простого народа помогают подростку встать на нужную дорогу, выйти в день Февральской революции из царицынского узилища с твердым желанием примкнуть к большевикам. Вот, собственно, идеологическая «арматура» повести. И никуда уже в тридцать шестом году автор от той арматуры не мог, да и не желал деться.

К тому же Матушкин стремился, повторяю, соединить неизбежную назидательность и сюжетный схематизм с хорошим языком. Желал нагружать образностью, эпитетами, красками почти каждое предложение, начиная с самого первого: «Каменская улица, по которой идёт Тарас с родителями, похожа на длинный пересохший овраг»…

О языке его первых повестей и рассказов можно говорить много, ныне просто дивясь – как его довоенные произведения отличаются по языку от послевоенных, вплоть до середины шестидесятых. На то были свои причины, о которых я ещё скажу, а пока просто несколько цитат их разных книг.

«Обер-мастер электрической мастерской Фёдор Алексеев усадил свою плотную фигуру за стол, и пожилой стул сердито заскрипел под тяжестью».

«Пожилой» стул. Просто «под тяжестью», а не, допустим, под его тяжестью или тяжестью тела.

Это начало «Барабана». Помнится, прочитав, я сразу «заподозрил» здесь влияние Андрея Платонова. И не ошибся. Матушкин, по собственному признанию, в тридцатых годах и даже раньше находился не то чтобы под магией языка, а под обаянием биографии этого писателя. Книги Платонова «Река Потудань» и «Сокровенный человек», а также некоторые рассказы и публицистические статьи в журналах он прочитал в молодости с особенным интересом ещё и потому, что Платонов по рабочей профессии был землеустроителем и вдобавок великолепно знал железнодорожное дело – родное с детских лет и для Матушкина. «Представляешь, – восхищённо говорил он мне, – Платонов участвовал в строительстве восьмисот небольших плотин и трёх крупных по тем временам сельских электростанций! А ещё занимался вместе с соратницей-женой осушением и орошением земель, прилично знал электродело. «Ремонт земли» – это не просто заголовок статьи, это суть его воззрений на новый мир и всю революцию».

«Колючий ветер, разведчик зимы, явился в посёлке, пробежал по улицам, осмотрелся и с доносом умчался обратно. В зорях стеклились лужи, в парках лысели деревья. Их жёлтые кудри валились на землю».

Это уже кусок из вроде бы чисто производственного рассказа «Коммутатор», написанного в тридцать втором году. А начинается-то он как! Ремонтник-наладчик Никанорыч видит в доверенной ему загрузочной цеховой машине поистине живое существо, по сути – свою сестру родную, недаром и зовет её Никаноровной.

«– Здорово, Никаноровна! Как дела? Плохие? Это что же такое? Ты как будто пьяная в грязи валялась! Нехорошо, всего неделя прошла, как тебя куколкой обрядили, а теперь лица не видать».

Невольно вспоминается машинист Мальцев из рассказа Платонова «В прекрасном и яростном мире» или его коллега Петр Савельич, герой рассказа «Жена машиниста» – вот так же, на грани не многим понятного «фанатизма», ушедшие с головой в свои паровозы…

А уж описание цеховой плавки и Алёшкина с друзьями-сталеварами… Тут начнёшь цитировать и весь рассказ приведёшь. Ну, попробую вовремя остановиться…

«…Печь пятая полыхает жаром. Человек восемь потных рабочих с лопатами в руках извиваются у раскалённой пасти. Они хватают рычащими совками известняковый камень, магнезитовый песок и посылают в печь, подскакивая к завалочному окну так близко, что кажется – пламя уже ухватывает их. Лица напряжены, к козырькам фуражек прицеплены синие очки. Люди дерутся с пламенем печи. Иногда я слышу крик, свист, и тогда окошко закрывается, и тотчас же открывается новая пасть…

Неожиданно появилось знакомое лицо.

– Алёшкин!

Передо мной маленькая, как дубовый чурбачок, фигура Алёшкина. Он как будто только что вылез из воды, рубашка прилипла к телу, а там, где она ещё сухая, видны соляные пятна».

Это, конечно, ещё тридцать третий год. В тридцать шестом лучшего сталевара Советской России и мирового рекордсмена общепечатно называть «маленьким» да к тому ж «дубовым чурбачком» никто бы уже не позволил. А тут Алёшкин ещё простой смертный. И друг-писатель под стать ему…

Но – вернусь к подростку Тарасу. Уж и не знаю, чем он, перевоспитанный, так не угодил тогда некоему Фейгину, опубликовавшему в местной газете зимой тридцать седьмого рецензию под названием-доносом «Вредная повесть». Впрочем, подобные фейгины, почуяв тогда опасность и спасая собственные шкуры (что рецензенту удалось, и он, уже в шестидесятых-семидесятых, благополучно доживал свои деньки, литераторствуя в Грузии), объявили тогда «вредной» всю писательскую организацию, настучали о «контрреволюционном заговоре среди писателей и литературных работников Сталинграда». Как следствие – в ГУЛАГ ушли Григорий Смольяков, Михаил Дорошин. Это только те, чьи имена я знаю. Смольяков погиб в том же году… А Михаилу Федоровичу Дорошину – одному из первых среди советских поэтов, воспевшему в большой поэме несчастного мальчишку Павлика Морозова, которого в либеральные времена взялись вновь убивать в своих реваншистских писаниях жёлтоязычные некрофилы и даже некоторые до времени гуманные литераторы, – достались почти двадцать лет Соловецкого лагеря, сибирских поселений и подневольных строек…

…Безработным Матушкин стал в самый неподходящий житейский момент. В тридцать пятом у них с женой родилась первая дочка – смуглая, в отца Нины, терпеливая крепышка, которую в честь героини «Овода» красиво назвали Джеммой… После трудных родов (пятикилограммовый младенец!) или по ещё какой причине у Нины стал падать слух. Дальше больше, и она впоследствии уже не смогла окончить учительский институт. О слуховых аппаратах тогда простые люди и не ведали… Великий Циолковский и тот к уху трубу навроде грамофонной приставлял. В общем, осталась вскоре без постоянной работы и Нина.

Теоретически в Сталинграде работы было достаточно, но, как и положено, работодатели интересовались причиной последнего увольнения. А когда узнавали, то глядели на писателя как на чуждо-чумного, боясь как бы самим не измазаться об его «вредность». Матушкин был в отчаянии, особенно когда его не взяли на родном заводе на несколько дней рыть какую-то траншею. Это недавнего ответственного секретаря краевого журнала!.. Ещё в конце тридцать пятого он взялся на общественных началах вести литкружок в клубе СТЗ, куда к нему ходили старшеклассники, а потом рабочие и вечерние студенты учительского института Михаил Луконин и Коля Турочкин (Отрада). Через год дирекция клуба пригласила писателя в штат «по совместительству», подрабатывал он до апреля тридцать седьмого. Сохранилась расчётная книжка, листки за первый квартал, где проставлена сумма месячной зарплаты в 350 рублей. Но и этой небольшой суммы он лишился как неблагонадёжный.

А тут и новая беда… Пришла из Камышина весть, что на севере по политическому делу арестовали старшего брата, уехавшего в Архангельск ещё в конце двадцатых, имевшего весьма востребованную тогда профессию радиотелеграфиста. И только в пятидесятых годах выяснилось, что «пришили» Александру Матушкину связь с иностранными специалистами, шпионаж и поставили к стенке… (В марте пятьдесят шестого в осунувшийся дом возле камышинского вокзала, где доживала свой давно уж вдовий век Евдокия Степановна, пришло письмо в казённом конверте за подписью председателя Архангельского облсуда Н. Романова о запоздалой отмене постановления тройки при Управлении НКВД по Северной области от 7 августа 1937 года и прекращении дела за отсутствием состава преступления…)

Что ж, и впрямь его беда не стала одна ходить… Положение для Василия осложнялось ещё и тем, что попробуй-ка теперь выйти сухим из соответствующей анкетной строчки о наличии «врагов народа» среди родственников…

…В начале августа того тридцать седьмого, съездив ненадолго в Камышин за продуктами и хоть малыми родительскими деньгами, Нина призналась Василию, что беременна уже три месяца… Нужно было предпринимать что-то кардинальное. А что, кроме отъезда в Камышин или хоть в Дурникино под Балашовом, где он когда-то родился и отроком любил жить у бабушки, где оставались какие-то родичи по матери, – что можно было придумать? Но и это проблематично… В Камышине что, чекистов нет? Иль «потерять» трудовую книжку?..

Нет, всё это бегство не подходило Василию ни в коей мере. Тогда он принимает два решения. Поскольку в местных газетах «дискуссия» о его повести ещё не получила никакого «резюме», то он посылает книгу в Москву, в Союз советских писателей, откуда её перешлют в отдел критики журнала «Октябрь». Но Матушкин в тот момент, конечно, не знает об этом. В письме он излагает суть дела и просит срочно прислать объективный отзыв о книге в издательство, в «Сталинградскую правду» или полуразгромленную писательскую организацию. А через неделю, собравшись с духом (или со злостью), идёт в… НКВД. И, как я писал выше, кладёт свой писательский билет на грозный стол. Разбирайтесь. Семье жрать нечего. Сажайте, коль враг я людям. Поступок, что ни говори. Или срыв нервный.

Наверно, дежурный оперативник ещё не видал «самосдающихся» врагов, да к тому ж писателей. Решил «согласовать и сообщить». Главное – не задержал, а отослал домой, мол, вызовем, если понадобишься.

Не знаю, как и кем Василий надоумился, но на следующий день он подался от греха сначала в Камышин, а через пару дней, по совету отца Семёна Петровича, в Саратов, где разыскал отдел школ Рязано-Уральской железной дороги. Там предъявил (слава богу, не сданный чекистам вместе с писательским) билет члена Литфонда Союза ССР за номером 2469 с подписью известнейшего тогда советского писателя Всеволода Иванова, но главное – справку, что учится на вечернем факультете Сталинградского учительского института. Сказал, что желает в порядке практики поработать на какой-нибудь отдалённой станции. Да ещё и попутно собрать материал для книги о сельских учителях, беззаветно отдающих свои знания детям советских железнодорожников…

Так 10 сентября 1937 года у старшеклассников школы № 37 станции Верхний Баскунчак появился новый учитель литературы и географии.

…В конце сентября Нина потихоньку засобиралась из Сталинграда в Камышин. Как жить тут полуглухой и практически безработной? Да и как работать? Одному дитю два с половиной, другое в животе уже торкается… Жалко, конечно, ох как жалко…. Сталинград строится не по дням, а по часам, центр его – белый, красивый, скверы чуть схвачены осенней золотой сединой… Волга – синяя, задумчивая… И с продуктами получше… И, может, слух улучшится, восстановится она в институте… Ведь почти три курса одолела… И… Да что теперь говорить…

Однажды утром нашла в почтовом ящике письмо с печатью вместо обратного адреса. Внимательно, до буковки, прочла отпечаток: «Союз советских писателей. Правление. Москва, ул. Воровского, д. 52. Тел. № Д 2-14-42.» Торопливо вскрыла сероватый прямоугольник, вынула два листка. В одном, поменьше, сообщалось:

Уважаемый тов. Матушкин!

Пересылаю Вам рецензию т. Войтинской. Она заведует критическим отделом журнала «Октябрь». С её мнением мы согласны.

О принятии дальнейших мер – поставим Вас в известность.

Референт ССП СССР Саблин. 21 сентября 1937 г.

К сообщению прилагалась рецензия. Вот она, почти целиком:

…Матушкин написал сырую книгу «Тарас Квитко». В ней очень большое внимание уделено уголовным приключениям Тараса. Обо всём остальном говорится мимоходом. Положение рабочих, жизнь ребёнка в дореволюционной рабочей семье описывается очень серо. Совершенно непонятно, почему Тарас в тюрьме становится революционером, почему главными героями повести являются уголовники. В книге нет запоминающегося героя или волнующей ситуации. В таком виде рукопись нельзя было отдавать в печать.

Редактор И. Кравченко должен был заставить автора ещё поработать над повестью. Вместо этого Сталинградское издательство выпускает недоработанную книгу, а некий М. Фейгин вместо помощи автору занялся его политическим шельмованием. Он, попутно занимаясь домыслами, почему-то сравнил «Тараса Квитко» с романом Островского и объявил, что Матушкин написал вредную книгу. Рецензия Фейгина написана плохо, хотя это не является поводом для защиты книги Матушкина.

О. Войтинская

Замечу, попутно и вкратце, как эта строго-отрывистая рецензия не походила на товарищеское письмо Виктора Буторина, которое я приводил выше. Ни слова о языке, о пейзажах, об образности. Главное – идеологическая составляющая. Впрочем, Войтинская и рассматривала повесть только под этим, очень нужным в тот момент для Матушкина углом. И сделала главное: дала отпор доносу Фейгина, чем и спасла провинциального автора от вполне возможной расправы, пусть тот и уехал, как казалось, далеко от сталинградского чекистского дома, расположенного тогда над Волгой, в районе, где ныне Музей-панорама «Сталинградская битва».

Нина в тот же день написала два письма, одно – в Москву референту Саблину, где указала новый адрес мужа, другое – Василию в Верхний Баскунчак. Среди «принятия дальнейших мер», о котором писал Саблин, было и то самое «резюме»: вскоре в сталинградской печати появилось сообщение, что «дискуссию» по новой книге Матушкина можно считать законченной. И не в пользу Фейгина. Клеймо с повести было снято. Через неделю в Малую Францию пришло письмо и денежный перевод от Василия. Он настоятельно советовал жене ехать в Камышин, ибо ей там при матери будет спокойней жить и рожать, чем в глухом Баскунчаке. Написал также, что он решил, согласно договору, доработать этот учебный год. Мол, на Новый год иль после родов твоих примчусь, конечно, на пару дней, но доработать надо обязательно. Ибо одно дело – расторгать договор нельзя, что о нём, писателе, люди и дети подумают? А второе – учить ребятишек некому…

…О войне он не любил рассказывать. Не помню, чтобы, допустим, уже в шестидесятых-семидесятых, когда на книжные прилавки и экраны буквально хлынул «военный» поток, он охотно комментировал новые произведения о войне. В том числе доселе непривычный, скажем так, взгляд на неё в книгах Константина Воробьева, Григория Бакланова, Евгения Носова. Особо не трогали его и широко известные эпопеи Константина Симонова или Александра Чаковского. Даже когда у него самого в шестьдесят шестом в журнале «Октябрь» впервые была напечатана повесть тоже о военном времени и, казалось бы, пришла пора и ему «разговориться» хотя бы на семейном уровне, – нет, не было такого. Вытянуть из него хоть что-то стоило большого труда. Иногда, правда, он вдруг сам неожиданно вспоминал какие-то эпизоды.

Собирается, к примеру, дочка блины печь, возится с мукой, шурудит-взбивает тесто в чашке. Он глядит-глядит и…

– Нам… месяца полтора… зимой уж… в декабре… тоже муку давали… Ржаную только… В пакетиках… Индивидуально в руки… Ешь как хошь. Котелков и тех у каждого не было, в банках или ещё как наболтаем и варим… Тут костерок, там… Большие-то боже упаси разводить… Прилетит снаряд иль мина на закуску… Да и маленькие… Я, к примеру, развожу, а кто-нибудь прикрывает костерок, дым размахивает…

– Да что ж, никакой кухни не было, что ли?

– Я за всю армию не знаю, но у нас тогда… в конце самом сорок первого… случалось, что подолгу и не было… Разобьют её, кухню, и всё… Другую, что ль, наутро пришлют?..

– И что, только болтанкой ржаной и питались?

– Один день болтанкой… В другой, глядишь, в каком-нибудь селе сгоревшем картошки немного найдём… И то мёрзлой… Прямо так и говорили, что вот вам завтрак, а обед – трофейный…

– Ну хоть сто грамм-то наркомовских?..

– Ага… двести… Это уж потом… Я… в первый заход… не захватил, не успел и разок остограммиться… Правда, спирта на меня в санбате не меньше пол-литры, наверно, потратили… Срезали одежонку провшивленную… Обтёрли всего… Потом без наркоза кость раздробленную вынимали… Я только через неделю в санэшелоне вспомнил, что у меня накануне ранения день рождения был… прошёл… Тридцать шесть годков стукнуло…

Тут он умолкал…

Войну он разделял на два собственных «захода». Рассказывать я о том сам не буду, а приведу запись, которую Василий Семенович сделал уже в восьмидесятых, не знаю, по какому поводу. Остался в архиве листочек с десятком строк.

«…На войну я был призван 12 сентября 1941 года. Из Саломатино, где работал учителем. Наш 1169-й стрелковый полк формировался и обучался под Астраханью. Был назначен командиром отделения взвода пешей разведки. Первое наступление начали на Изюм-Барвенковском направлении, восточнее Харькова. Форсировали Северский Донец и освободили село Богородицкое. За полтора месяца освободили ещё ряд других населённых пунктов. 19 февраля 1942 года был тяжело ранен в бою за село Шаврово. Слепое осколочное ранение левого предплечья. Находился на излечении в эвакогоспитале № 3262 в Астрахани. В мае комиссовали с переосвидетельствованием через 6 месяцев. В этот период жил и работал в Камышине. Снова призвали в январе 1943 года, зачислили в 7-й отдельный учебный автополк сначала курсантом, а затем назначили помощником командира взвода. В марте 1945-го вступил в партию, а демобилизовался 20 октября того же года».

Уйдя на войну, оставив в камышинском домишке жену с тремя малыми дочками, младшей из которых чуть перевалило за годик, родным он смог послать весточку только из госпиталя. Как ни хотела Нина не расстраивать раненого мужа, но некуда было деваться в ответном письме от горестных известий. И первым было то, что через две недели после его ухода на фронт заболела корью и воспалением лёгких их младшенькая, Галочка. Пошла Нина в госпиталь, чтоб хоть чем помогли. Дали таблетки какие-то… А 29 сентября умерла малышка… В августе сорок шестого в память о ней назовут Нина и Василий очередную родившуюся дочь Галей…

Помню, я как-то спросил Василия Семеновича – писал ли он что-то в те полгода, которые провел в прифронтовом Камышине. «Нет, не писал, – скупо ответил он. Потом, помолчав, неожиданно разговорился: – Каждый день думал, как накормить семью, работал… Но с одной, считай, рукой много не наработаешь… Хорошо, что брат устроил на мясокомбинат учётчиком… Лёня в бухгалтерии там работал, по годам на фронт не взяли его… Но это ныне мясокомбинат – значит шматок за пазухой утащить можно… А тогда за это десять лет давали. Законы военного времени… Да и люди другие были… Правда, ударникам кости выдавали, килограмм по пять в конце недели… Хотя какой конец недели, когда без выходных почти работали. Но я на комбинате, слава богу, бесплатно обедал, а домой – кости те несу: Леня половину своей ежедневной управленческой пайки нам отдавал. Наварим бульона, а хлеба нет, хоть Нина Фёдоровна, тёща твоя будущая, на мельнице работала… А моя тёща в том ещё сентябре сорок первого, перед тем как Галочке помереть, позвоночник сломала… Пошла в дальний овраг за глиной, кухоньку в зиму обмазать хотела, а тут дождь, скользко… Пластом с тех пор около года лежала… Пока я по школам перед войной работал, Нина у неё жила, и я, комиссованный, туда ж приехал. В Старый город, на Колёсную… В нашем, в отцовском доме не поместишься – мать там крутилась с больным отцом, и семьи братьев старших там же, ребятишек куча… Вскорости, в конце сорок второго, отец умер… А ты говоришь, писал ли?

…Писать я начал потихоньку только в самом конце сорок пятого… В газету камышинскую устроился, в «Ленинское знамя», литсотрудником… Начал, кроме статей, вспоминать про художественную прозу. Правда, до войны немного писал в Морозовской, где два учебных года провёл после Баскунчака… Хоть и сняли вроде с меня в НКВД тогда обвинения, но в Сталинграде я не рискнул оставаться. В июле тридцать восьмого приехал, даже с месяц поработал в «Молодом ленинце» очеркистом… Луконин там как раз тоже работал… Но уже в Москву активно собирался, в литинститут переводился. В общем, не остался я… Хотя с приездом нового первого секретаря обкома и горкома Чуянова политическая обстановка в Сталинграде вроде бы выравнивалась… Но я всё равно перевёлся в Морозовскую. В первый год и семью забирал туда. Даже роман об учителях начал писать, несколько глав набросал… Но в начале войны тут, в Камышине, все рукописи порастерялись…»

С лихвой познав в первый свой «заход» кровавое лицо и нутро войны, её беспощадный натурализм, Матушкин как писатель в дальнейшем оказался перед нелёгким выбором. В очерке о Михаиле Лобачеве, напечатанном в 2006 году в «Отчем крае», я отмечал, что многие наши писатели, особенно те, кто имел педагогическое образование и перед войной учительствовал, считали литературное творчество в первую голову заочным воспитательным и просвещенческим диалогом с подрастающим поколением. И старались в своих произведениях создавать примеры для подражания. Эта доминанта и тормозила, я думаю, желание Матушкина писать войну, что говорится, с натуры. С другой стороны, что-то выдумывать, сотворять этакие «собирательные» образы он тоже не хотел, памятуя о том, что сам вживе видел и пережил на войне. Типовое «героичество» (это его словцо) тогда претило ему, о чём он мне не раз говорил.

Конечно, в подённой газетной работе, начавшейся для него осенью сорок пятого, в статьях и рассказах для той же газеты нередко появлялись «типовые» для литературы того времени фронтовики, вернувшиеся преимущественно в свои колхозы. Но на этом вся война на страницах тех его рассказов обычно и кончалась. Писать чисто военные вещи и вообще подробно вспоминать на людях войну, с чего я и начал этот разговор, он не торопился до середины шестидесятых. Не конъюнктурил, не выводил желанные для агитпропа образы, а сосредоточился на очень обычных людях, что подымали из разрухи послевоенное село.

Но – куда учителю деваться? – писал он тогда как бы преимущественно для детей старшего школьного возраста, то есть оптимистично и светло. Да и время писать о послевоенном селе в стиле, допустим, известнейшего фильма «Председатель» ещё не подошло. Тот же нагибинский Егор Трубников явился к читателю только в шестидесятых, когда и сам Матушкин начал писать по-иному: сначала повесть «На высоком берегу» – о безвестном фронтовике, потерявшем на войне руки и ноги. А потом и лучшую свою вещь – о девчушке-почтальонке, у которой сердце разрывалось от похоронок, но надо было работать, кормить, без отца-матери, своих младших сестрёнок и братишек. А уж повстречав в Рязани героя из героев – Бориса Ковзана, единственного в мире аса, в свои девятнадцать-двадцать четырежды таранившего фашистские самолёты и оставшегося после этого в живых, уж тут-то он справедливо взял в своей пьесе о нём возвышенную патриотическую ноту. Мол, попробуйте-ка обвинить меня в какой-нибудь «лакировке», отстранённом от жизни соцреализме или агитпропе. Вот он герой – живой, после спектакля под гром аплодисментов скромно выходящий на сцену.

Как он, навсегда оставшийся в душе сельским учителем словесности, радовался, когда в театр на этот и другие спектакли по его пьесам приходили старшеклассники! Наверняка вспоминал своих учеников с довоенной станции Морозовской, особенно свой класс, где был руководителем, из которого все вышли, как говорится, в люди.

Уже в семидесятых он узнал о том, что его ученик Володя Киселев был во время Сталинградской битвы командиром зенитной батареи, что в тяжком октябре сорок второго за кровопролитнейшие бои на севере Сталинграда он был награжден орденом боевого Красного Знамени. А Мамаев курган как раз в те дни в очередной раз штурмовал вместе со своим стрелковым взводом родимцевец Коля Кузнецов, тоже его ученик. И остановила отчаянного двадцатилетнего сержанта только вражеская пулеметная очередь, прошившая обе ноги. После войны Володя Киселев учился в ленинградском вузе, работал на Сталгрэсе, назначался, как сейчас говорят, вице-мэром Сталинграда, а потом возглавлял крупные нефтегазовые строительные тресты в нашей области, на Ямале, в Монголии. Известным в Донбассе рабочим-шахтёром, а потом и начальником шахты стал бывший воин знаменитой 13-й гвардейской дивизии Николай Кузнецов.

В семьдесят пятом Николай Михайлович прислал из своего городка Жёлтые Воды Матушкину в Рязань очередное письмо, приглашал на 30-летие Победы в Волгоград. Писал старому учителю и известному писателю, что на Мамаевом кургане, у статуи «Стоять насмерть», решили встретиться морозовские одноклассники: генерал Борис Засядкин, комбриг погранвойск генерал Леонид Тараниченко, полковник Александр Семенцов, другие «ребята». И, конечно, любимица класса, ставшая заслуженным учителем России, директор волгоградской девятой школы Татьяна Филатова. Татьяна Аполлоновна была директором «девятки» и в годы моей учёбы. Мы с ней много лет жили в одном дворе. Позвонила она нам с женой однажды, попросила зайти и вручила мне полдюжины документальных и краеведческих книг своего друга и морозовского одноклассника, известного ростовского писателя и журналиста Владимира Моложавенко – ещё одного ученика Матушкина…

Но я забежал далеко вперёд. Скажу только в завершение этого разговора, что встреча на Мамаевом кургане состоялась. Лично видел, сколько редкой радости и тёплой гордости за своих воспитанников испытал тогда Василий Семёнович. А позже, после всех салютов и встреч, размышляя где-нибудь в своём рязанском кабинетике, украшенном берёзовыми ветками и чурбачками, над прожитыми годами и написанными книгами, – он, может быть, в очередной раз убеждался самой жизнью, что та литература, которую принято называть соцреалистической, коей и сам отдал почти всю жизнь, помогала растить и духовно воспитывать тех самых настоящих людей, воистину патриотов Родины. Вот они стоят перед глазами. И около давней железнодорожной школы, и на главной высоте России. И что вразумительного скажут на это нынешние, изрядно «размытые» в гражданственном отношении «демократствующие» литературные критики и упорно «солженицынствующие» писатели?..

…Выше я говорил, что, начав в конце сорок пятого работать в камышинской газете, Матушкин стал после долгого пятилетнего перерыва потихоньку писать прозу. Но «потихоньку» не вышло. Стала художественная чаша перетягивать журналистскую. Днём в газету кропал, по району ездил, а вечером, а то и ночью – с головой в писательские тетради. Конечно, некоторые рассказы и в газету шли, но он, почуяв давний вкус к слову, решил делать книгу, взялся за повесть для детей, пробовал хоть что-то восстановить по памяти из пропавших глав несостоявшегося романа об учителях. И в какой-то момент почувствовал явную усталость, перенапряжение от подобной, почти круглосуточной работы с пером в руке. Точнее сказать – вечером и ночью старался работать над каждым словом и фразой по-писательски, а с утра до вечера – нередко гнал в редакции весьма серые, как бы унифицированные, строчки. Надо было что-то предпринимать.

И он недолго думая решил пойти в августе сорок седьмого воспитателем в городское ремесленное училище № 3 для сирот войны. Мол, отдежурю – и за писательский стол. Но в училище сразу сообразили, что к ним пришёл опытный преподаватель, да ещё и писатель. Пришлось опять стать учителем в этакой местной «Республике ШКИД». Тем не менее времени для писательского труда оставалось поболе. Это помогало ему и лишний раз съездить в Сталинград, где в сорок восьмом уже стал выходить альманах «Литературный Сталинград», да и до возрождения писательской организации оставался всего год. И как многолетняя заноза в сердце – неотступно свербила мысль о восстановлении в Союзе писателей…

Капельку забегая вперёд, скажу, что восстановиться, вернуть творческий стаж с тридцать пятого года официально ему так и не удалось. В октябре пятьдесят первого пришлось формально вступать заново кандидатом, но довольно быстро, первого января следующего года, он получает и «полноценный» писательский билет. И то слава Богу… Времена-то совсем ещё не оттепельные… Но, кроме моральной помощи Михаила Луконина, в багаже к тому времени были две вышедших кряду, в сорок девятом и пятидесятом годах, книжки рассказов, редактором которых был поэт Юрий Окунев. Уже в семидесятых Юрий Абрамович рассказывал мне, соседу по дому, что именно тот период «подружил его с горемычным Васей Матушкиным на всю жизнь».

После выхода второй послевоенной книжки (а в целом шестой) Василий Семёнович вообще переезжает в Сталинград, снимает комнатушку. Начинает печатать очерки в «Сталинградской правде», затем становится собственным корреспондентом всесоюзной «Учительской газеты» по Сталинградской области и Северному Кавказу. Братья-писатели из сталинградской организации на общем собрании на всякий случай снова рекомендуют его в союзписательские ряды, отсылают в Москву соответствующие документы. Практически он, писатель и собкор авторитетной газеты, получает право на предоставление отдельной квартиры для семьи… Надо ли говорить, что у него не только открывается второе писательское дыхание, а просто вырастают крылья… Да ещё и после получения кандидатского писательского билета за подписью секретаря правления Союза писателей СССР Алексея Суркова, к которому ему однажды удалось попасть на приём, когда приезжал в Москву в начале пятьдесят первого по делам газеты. И получить сдержанную, но поддержку.

…В конце августа пятьдесят первого года в доме № 8 по улице Мира, в двухкомнатной и двухбалконной квартире с видом на драмтеатр, праздновали простецкое новоселье. И то сказать – ни мебели ещё толком, ни посуды особой… Несколько стульев-табуреток и те у соседей пришлось на вечерок взять. Из писателей в гостях были Михаил Лобачёв, Юрий Окунев и Николай Мизин с женой, а также его старый знакомый по ещё довоенному Сталинграду заводской поэт Виталий Балабин. Зашёл и журналист Семён Ананко, тоже готовивший тогда почву для переезда из Камышина в Сталинград.

Печка в кухне новой квартиры была еще не газовая, а дровяная, но с духовкой. Потому на столе пироги с яблоками-капусткой вкусно пахли. А уж рыбы – сазанов и даже осетринки – нажарила Нина вдосталь и, представьте, тарелку с горкой вполне доступной тогда народным массам чёрной икры на стол выставила… Как вспоминала тёща, на всех выпили бутылку лёгкого винца и всего одну с лишком бутылку водки, вторую вовсе не допили. Ныне это кажется неправдоподобным, но так было. Да и кому пить-то? Окунев с Мизиным вообще почти непьющие, Лобачёв как ответственный секретарь писательской организации всегда в строгости себя держал, на подобных мероприятиях особо не засиживался, тем паче в сталинские времена. Балабин с Матушкиным при посильной помощи тихого и тактичного Ананко в основном и прикладывались к веселящей «Столичной»… Но не только ели-пили, но и спорили, говорили о вышедших и будущих книгах, об очередном номере альманаха, о Волго-Доне и городских новостройках, искренне веселились и пели…

А во дворе играли, знакомились с детьми соседей или забегали в квартиру, снуя с балкона на балкон, три его доченьки: шестнадцатилетняя Джемма, тринадцатилетняя Валюшка и пятилетняя Галочка. Наверняка это был один из самых счастливых дней в его жизни…

Привет, родные!

Вот уже двое суток мчит скорый от Саратова. Миновали Аральское море. Только десятого утром буду в Алма-Ате. Кругом голодная, совершенно сухая степь. Видна Сыр-Дарья в соляных белых берегах. Наверно, казахи живут бедно. Но дышится легче.

Отец. 8 октября 1957 г.

Открытку с таким посланием Матушкин бросил с дороги. Нет, он не ехал в соседний Казахстан в командировку. Как я писал выше, после нескольких вполне благополучных и плодотворных лет жизни в Сталинграде он вдруг заболевает астмой. Врачи советуют искать другой климат, и, выйдя из больницы, писатель едет «на разведку» сначала в ближний Саратов, где астма не отступила, а затем в дальнюю Алма-Ату. Сейчас вот случись такое с каким-либо нашим литератором (дай Бог всем здоровья), и куда поедешь, где и кому «чужие» писатели нужны? А в «тоталитарно-соцреалистические» советские времена и в республиках, вполне братских, русских авторов и переводчиков на русский язык очень даже привечали, и по России немало новых писательских организаций учреждалось.

Поначалу в Алма-Ате и вправду «дышалось легче» во всех отношениях. В главной местной газете с ходу печатают два его рассказа, выписывают досрочно гонорар, устраивают в гостиницу. Знакомится он с казахскими писателями, рассказывает им о своих довоенных переводах с калмыцкого. Но к концу осени – вновь обострение болезни… Один опытный врач советует ехать в Подмосковье.

По пути в Рязань, глядя на бесконечные степи, к северу уже заснеженные, Василий Семёнович наверняка вспоминал то время, когда, работая собкором «Сталинградской правды» по Палласовскому, Старополтавскому, Иловатскому, а потом Сарпинскому и Калачёвскому районам, писал о чабанах, степняках, старых и новых посёлках, бывал на целине. Его книга «Знакомые из Орловки», вышедшая в пятьдесят шестом, и состояла из художественных рассказов, навеянных теми журналистскими дорогами. Выходили и другие книги, как правило, с простецки-светлыми, как погожий сельский денёк, названиями: «Навстречу солнцу», «Солдатский котелок», «Твои товарищи», «На большаке». А несостоявшийся роман о сельских учителях стал повестью для школьников «В одном классе»…

И вот, в который раз, снова пришлось отрывать от сердца сталинградскую и камышинскую землю. Начинать жить заново в пятьдесят с лишком лет…

Я не намерен подробно описывать рязанский период его жизни. Задача моя была другая, сталинградская. И я как мог выполнил её. Скажу только, что из тридцати лет, прожитых в Рязани, двадцать пять были счастливыми в творческом и общественном отношении. Спасибо казахскому врачу, угадал он климат. А уж литературный «климат» зависит прежде всего от самого писателя. И Матушкин с первых тех дней взялся за привычное дело: стал ездить по Рязанщине, писать и писать о её людях: доярках, водителях, механизаторах, председателях, фронтовиках и, конечно, об учителях. Помню, к его семидесятилетию журналисты «Приокской правды» подарили ему просто неподъёмный альбом, по страницам которого расклеили десятки его публикаций, преимущественно добротных очерков (подобные альбомы, чуть поменьше, вполне могли бы при желании составить журналы «Крестьянка» и «Работница», не говоря о «Сталинградской правде»). Надо ли говорить, что газетно-очерковая работа в который раз помогала ему встречать героев художественных книг, что говорится, в пути.

Вот и Любашу, героиню самой известной повести своей, встретил он на ферме добротного касимовского хозяйства. Для начала написал о взрослой женщине, телятнице Надежде Ларионовой. Набрал вроде достаточно материала для очередного очерка. Так бы и уехал, да сподобил Бог поподробнее разговориться с Героиней Соцтруда о детстве её, о войне… После публикации очерка ещё пару раз приезжал в совхоз «Касимовский». Запал в душу рассказ деревенской женщины о мытарствах во время войны, когда на её четырнадцатилетние плечики после смерти матери навалилась забота о четырёх младших братишках и сестрёнках. И всех она к приходу отца с войны высмотрела, выдюжила. Конечно, с помощью людей добрых, каковых, что ни говори, всегда поболе злых, особенно в лихолетье, когда люди теснее друг к дружке жмутся…

Выше я говорил, что к середине шестидесятых Василий Семёнович стал явно возвращаться в художественном отношении в свою далёкую молодость. Язык его «Любаши» уже не тот, что в рассказах первых послевоенных лет. Он, безусловно, образнее, свежее, мелодичнее. Причём Матушкин явно рисковал, ведь писал он о тяжких годах и нелёгких ситуациях. И вроде требовались иногда очень даже тёмные краски. Парадокс, но даже отрицательных героев, грязноватых на руку людей он выводил «на чистую воду» чистым языком. В том смысле, что одновременно давал рядом образы добрые, общинные, сердечные. Правда, одна известная московская критикесса поморщилась в своей статье, посетовала, что уж слишком празднично описывает Матушкин, например, сцену, когда продрогшие дети – «егорята» разжигают зимой в избе русскую печь. Что поделать, ежели критикесса всю жизнь у готовых батарей да вычурных каминов грелась… И подобных праздников, настоящего тепла отродясь не знавала. Вот и молчала б про печь-то русскую. Да как же молчать, как же не плюнуть в колодец?..

Приведу всё ж хоть десяток строк из самого начала повести, дабы не быть голословным.

«Любаша вертелась перед зеркалом, что висело в узком бревенчатом простенке меж окон. Когда-то соседи, жившие в лучших избах и богаче, порой забегали к Егоровым оглядеть себя. Но с годами рама обморщилась, а лучистое диво затянула ржавая муть. Только и осталось в середине ясное озерцо на два-три черпачка.

…В избу забежала Варя, сестрёнка, чуть пониже старшей. Чернявая, с бледным, без малой кровинки, лицом. И вся угловатая, словно из прутиков сделанная. Она копала картошку, и растопыренные руки у неё были в чернозёме, как в лохматых перчатках.

Васятка, самый младший в семье, лобастый и всегда взъерошенный, догадался: Варя пить хочет, к ведру пригнулась. Подскочил, кружкой зачерпнул студёной воды, торопливо крикнул:

– Давай я тебе в рот лить буду!»

Двухмилионный тираж «Роман-газеты» принёс писателю несколько сотен писем. Особенно Матушкин гордился тем, что пронял даже одного то ли английского, то ли франзузского графа Ф. де Кёрзона, который писал ему: «…Я бы сказал, что Любаша олицетворяет ваш народ с его спокойствием, преданностью и мужеством перед лицом тяжёлых испытаний». Получил он тогда отзыв и от известного канадского писателя Дайсона Картера, который, кстати, в семидесятых был гостем волгоградцев. А повесть он прочитал в распространяемом тогда по всему миру журнале «Советская литература», выходившем на английском, немецком, испанском и ещё нескольких европейских языках.

Помнится, как в телепередаче рассказывала о «Любаше» замечательная актриса, народная артистка России Римма Маркова, которая играла одну из главных ролей в художественном фильме, снятом по повести на киевской киностудии имени Александра Довженко в конце семидесятых и ставшем лауреатом XII Всесоюзного кинофестиваля в Ашхабаде. Перевели повесть и на дюже ныне самостийный украинский, выпустили в Киеве отдельной книгой, ласково назвали русскую девочку Любонькой…

Ещё до публикации в «Роман-газете», когда повесть впервые появилась в апрельском номере столичного ежемесячного литературного журнала «Октябрь» за 1966 год, состоялась премьера «Любаши» и в Волгограде. В пушкинский день шестого июня в городе появились афиши, приглашавшие волгоградцев к семи вечера в областную библиотеку имени Горького, работавшую тогда в здании, где ныне располагается медуниверситет. Приехавший из Рязани на родину Василий Семёнович выглядел внешне отнюдь не «на белом коне», подобное состояние было скорее внутренним. Он скромно смущался, задумчиво глядел в переполненный зал, где почти не было его коллег-писателей… Юрий Окунев, Павел Сергеев… Вёл вечер тогдашний ответственный секретарь писательской организации Владимир Матвеевич Костин.

Шла та «презентация» часа два с половиной, в духе времени, когда литература была народу нужней колготок и колбасы… Читатели, отдав должное «Любаше», переходили на другие «свежие» произведения волгоградских и советских писателей, читали стихи, в том числе и собственного сочинения… Одна девушка, помнится, просила Матушкина написать продолжение повести – о «егорятах», ставших взрослыми. На что Костин сказал, что это может испортить ёмкое и цельное произведение, искусственно вытянуть его в шаблонный роман. Так думал и автор.

Как в воду глядел Окунев, предложивший Матушкину написать сценарий кинофильма. Правда, он советовал другу «взять в Москве за руки двух сталинградцев: бывшего редактора «Сталинградской правды» и тогдашнего председателя Госкино РСФСР Александра Гавриловича Филиппова, хорошо знавшего Матушкина по работе в газете, и недавнего актёра нашего драмтеатра, народного артиста России Ивана Герасимовича Лапикова» – и идти с ними на «Мосфильм». Из Лапикова, мол, получится великолепный председатель колхоза-горемыки Флеган Акимыч, а на роль Любаши надо обязательно взять незнакомую девчушку откуда-нибудь из камышинской самодеятельности… Получилось несколько иначе, но фильм состоялся, о чём я только что поведал выше. В формате «ретро» его уже в новом веке показывали по Центральному телевидению.

Но не в том задача моя, чтобы перечислять успехи писателя, пьесы, шедшие сотни раз на многих сценах, новые книги, ордена да медали. Не хочу кидать камни в тех рязанских литераторов, кто после солженицынского исключения из Союза писателей на собрании, где волею судьбы Матушкину пришлось возглавлять группу местных авторов, начали многолетнюю травлю человека, кто только и делал, что помогал им обретать членские билеты, квартиры, выпускать книги. Многие из них уже, как говорится, предстали пред Господом, и Он им судия…

Замечу, правда, что уж на что был зол на Матушкина сам Солженицын – вольно иль невольно сажавший Россию на мель «бакенщик Исаич» (Е. Маркин). Уж как ни презренно расписывал он в безразмерно-подноготных мемуарах «Бодался телёнок с дубом» своё предрешённое аж на Политбюро и совершенно не зависевшее от «пятерых рязанских мужиков», коих удалось собрать, исключение из отнюдь не монолитных союзписательских рядов, – и тот, давая портрет недруга, скрепя сердце написал: «…Сидит на подоконнике Василий Матушкин – благообразный такой, круглолицый, доброе русское лицо. Он-то в дни хрущёвского бума сам и нашёл меня, сам приносил мне заполнять анкеты в СП, так радовался «Ивану Денисовичу». (Новый мир. 1991. № 7. С. 117). А в телепередаче в честь собственного восьмидесятилетия в декабре девяносто восьмого, забыв на минутку язвительность, добавил еще: «Ни дать ни взять – деревенский батюшка…»

Дам, приближаясь к устью, несколько бытовых, семейных, даже весёлых моментов, а то слишком уж сложно да грустно получается. В Рязани он жил с двумя дочками. По приезде в Рязань двадцатилетняя Валя пошла работать на завод счётно-аналитических машин токарем, потом была до самой пенсии мастером, даже орден заработала наряду с тромбофлебитом… Это тоже характеристика писателю, совершенно не занимавшемуся, может, даже излишне совершенно, устройством дочерей в какие-то благополучные и тёплые места. Добавлю в связи с этим, что старшая его дочь Джемма после пединститута поехала в село, несколько лет преподавала русский язык и литературу в Логу, в Сиротино на Дону, а потом лет двадцать в камышинской школе.

Будущая жёнушка моя Галина заканчивала в Рязани среднюю школу, а потом уехала к маме в Волгоград. Ибо степнячке Нине Фёдоровне, в свою очередь, совершенно не подходил влажный подмосковный климат, она переставала слышать даже в слуховом аппарате. Пожив с год на дождливой и холодноватой Оке, она, вздохнув, уехала на солнечную и жаркую Волгу. В общем, так вот жили Матушкины – меж Рязанью и Сталинградом – Волгоградом.

Валя смотрела за отцом хорошо, сокрушаясь иногда его привыканию к определенным вещам. Он мог год проходить в одном и том же костюме, целую пятилетку в одной шапке, совершенно не замечая этого. Галстук надеть на него было равносильно удавке… Но дочка всё ж старалась как-то разнообразить гардероб отца. Однажды купила ему богатую меховую шапку и уговорила надеть взамен хронической кроличьей. Надел и пошёл в театр на спектакль по своей пьесе. После представления спустился к вешалке, гардеробщица подаёт ему пальто и, понятно, новую шапку.

А он, абсолютно забыв про обновку, удивляется: «Что вы, это не моя!». Гардеробщица растерялась, отнесла богатый убор на полку: может, перепутала чего? Рядом чья-то кроличья шапка лежит. «Может, это ваша, Василий Семенович?» – «Да, да, вроде моя». Надел и домой. Представляю, какое выражение лица у Вали было, когда она увидела на голове отца прежнего примятого чёрного «кролика»…

Он был неутомимым путником. Причём оставаться на месте больше трёх-четырех дней он без особой нужды просто не мог. Из домов творчества уезжал через неделю, хотя срок отмеривался тогда в двадцать четыре дня. Лишь за год до смерти он пробыл в ялтинском писательском Доме творчества три недели. И то благодаря тому, что подружился с известным поэтом, мудрецом и балагуром, автором «Соловьёв» Михаилом Дудиным, с которым ежедневно проводил часа четыре и который на прощанье сам вырезал ему крепкую кизиловую палку-трость с кудрявым корневым набалдашником. Но Василий Семёнович, бедный, и её забыл в поезде…

Лет пять я старался затащить его в крымский Коктебель, благо там ещё здравствовали мои тётушки, так что отдельная комната и доброе домашнее питание были обеспечены. Наконец он согласился, приехали мы. Раза два искупался он в море, осмотрел волошинский особняк, походил часок по тенистой территории писательского парка. Съездили, тоже на часок, в соседнюю Щебетовку. Через три дня: «Ну что ж, хорошо… Но надо ехать…». И ведь уехал на следующий день! Даже забыв свой очередной «хронический», в синеватую клетку, пиджак, который я вложил в торбу, пересыпал орешками миндаля и выслал посылкой в Рязань…

В общем-то такое поведение отнюдь не было чудачеством. Процитирую из его записной книжки:

«Труд писателя – это беспрерывные родовые муки. Мысли просятся на бумагу, но выложенные на лист, они теряют свою привлекательность… Писатель начинает мять слова, шлифовать, ковать, вновь и вновь бросать в огонь, опять вынимать, обливаясь потом… Истинный момент – не когда он бросает работу над фразой, когда она становится дельной, а когда он полностью обессилевает и уже не может больше ничего сделать. Тогда он откладывает лист и посылает рукопись в набор. И, как правило, он до такой степени недоволен сделанным, что не в силах на первых порах прочитать изданную книгу».

Вот и Василий Матушкин находился в тех постоянных «родовых муках». И надо ли объяснять, почему писатель нередко, а то и постоянно задумчив, где-то «витает», забывая про шапки и пиджаки… Хорошо сказал, по-моему, Мопассан: «Если бы жена писателя знала, что он пишет даже тогда, когда смотрит в окно».

Завершая свои раздумья о судьбе и литературном труде Василия Семёновича Матушкина, я повторю то, с чего начал эту нелёгкую повесть. Где бы ни бывал и ни живал, – всю жизнь он считал себя сталинградцем, камышанином. И оставался таковым до самой кончины своей. И не красное это словцо, а немного горькие слова… Как и жизнь всякого человека.

Уже в новом веке в Камышине на старом здании бывшей семилетней школы, что стоит на улице Верхней, 49, появилась мемориальная доска:

«Здесь с 1913 по 1919 год учился известный писатель Василий Семенович Матушкин (1906–1988)».

А рядышком ещё одна:

«В этой школе в первые годы Советской власти работала учительницей Татьяна Тихоновна Торгашова. Казнена белогвардейцами в августе 1919 года».

Издали глянешь: два белёсых прямоугольничка на краснокирпичной стене – словно два белых крыла неведомой птицы, улетающей в вечернюю зарю… Или прилетающей из утренней…

…Напоследок один его афоризм: «Долгожитель не тот, кто долго тащится по жизни, а тот, кто долго живёт в памяти своего народа».

2006

Владимир Мавродиев

Камышин. Начало 1900-х гг.

Дом семьи Матушкиных в Камышине. Довоенные годы

Василий Матушкин с племянниками. Камышин, 1930-е гг.

Семен Петрович и Евдокия Степановна Матушкины с сыновьями, их жёнами и детьми (Василий Матушкин крайний справа). Камышин, 1940 г.

Василий Матушкин с женой Ниной Ермаковой. 1933 г.

Удостоверение ответственного секретаря Сталинградского краевого журнала «Социалистическая культура». 1935 г.

Членский билет Литфонда Союза ССР за подписью Всеволода Иванова. 1935 г.

Василий Матушкин. 1941 г.

Удостоверение учителя Морозовской железнодорожной средней школы. 1940 г.

В. С. Матушкин, после тяжелого ранения и излечения в эвакогоспитале № 3262 назначенный заместителем командира взвода 7-го отдельного учебного автополка. 1943 г.

Командир взвода пешей разведки 1169-го стрелкового полка сержант В. С. Матушкин. 1943 г.

В период работы журналистом и преподавателем ремесленного училища в Камышине. Конец 1940-х гг.

Сталинградские писатели и литераторы. В первом ряду (справа налево): Юрий Окунев, Маргарита Агашина, Виталий Балабин, Юлий Чепурин. Во втором ряду: Владимир Костин, Виктор Урин, Владимир Брагин и Василий Матушкин. 1954 г.

Василий Матушкин и поэт Владимир Брагин во Дворце культуры завода «Баррикады». 1955 г.

Собственный корреспондент «Учительской газеты» и «Сталинградской правды» писатель Василий Матушкин. Середина 1950-х гг.

С писателями и журналистами Чебоксар во время командировки в Чувашию. 1955 г.

В Ясной Поляне. Начало 1960-х гг.

Дочь Василия Матушкина Джемма (слева) и Валентина. 1960-е гг.

Дочь Василия Матушкина Валентина. 1960-е гг.

Дочь Галина. 1960-е гг.

Корреспондент волгоградской областной газеты «Молодой ленинец» Владимир Мавродиев. 1967 г.

Жена В. С. Матушкина Нина Федоровна Ермакова с дочерью Галиной. Волгоград, 1970 г.

В рабочем кабинете. Рязань, 1960-е гг.

Повесть «Любаша», изданная в «Роман-газете» тиражом более двух миллионов экземпляров. 1966 г.

Афиша кинофильма, снятого по повести «Любаша» на Киевской киностудии имени А. Довженко в конце 1970-х годов и удостоенного звания лауреата XII Всесоюзного кинофестиваля в Ашхабаде

С Героем Советского Союза Борисом Ковзаном, единственным в мире асом, совершившим четыре воздушных тарана и оставшимся в живых. Пьеса Василия Матушкина «иду на таран» в 1970-х годах только на сцене Рязанского драматического театра имени А. В. Луначарского прошла более двухсот раз.

Василий Матушкин, Михаил Луконин и Валентин Леднев (справа налево) в волгоградском Доме литераторов. 1975 г.

Василий Семенович Матушкин и Владимир Мавродиев возле волгоградского Дома литераторов. 1986 г.

Член правления Союза писателей России Василий Матушкин, награжденный орденами Октябрьской Революции и трудового Красного знамени. Начало 1980-х гг.

Последнее фото Василия Семеновича Матушкина, сделанное поэтом Михаилом Дудиным в ялтинском Доме творчества писателей. Лето 1987 г.

1

Барабан

Повесть

Обер-мастер электрической мастерской Федор Павлович Алексеев усадил свою плотную фигуру за стол, и пожилой стул сердито заскрипел под тяжестью. Солнечный светопад, врываясь в большой квадрат запыленного окна, ложился на стол, на пол, на толстого мастера и на его блестящую, точно полированную лысину.

Читая рапорты ночных смен, Алексеев сердито хмурился. Каждый день сменные мастера жаловались на нехватку рабочей силы, на недостаток запасных частей. Число простоев машин росло.

Прямо перед столом кластера встал человек. Он подал ярлык о зачислении его на работу. Маленькими глазами, спрятанными в широком холмистом лице, мастер прочел бумажку и поднял их на новичка. На лбу веревками переплелись крестообразные морщины и жилы.

На парне – широкая старая спецовка. На непокрытой голове сноп красных волос, как пламя. А лицо обсыпано просяными зернышками.

– Звать? – спросил мастер.

– Кирилл.

– Фамилия?

– Ранцев.

– Где работал?

– На гвоздильном, в трампарке, кончил ФЗУ.

– На какой разряд будешь пробу держать?

– Шестой.

– Шестой?

– Да.

– Ладно!.. Посмотрим, – выдавил мастер и, повернувшись в сторону вошедшего бригадира, добавил: – Глухов, дай ему что-нибудь сделать. Шестой просит.

Глухов, уходя, усмехнулся.

Мастерская была завалена моторами, реостатами, электрическими тормозами. Висели тали, блоки. На верстаках – груды поползушек, болтов. И все это – в мазуте. Слесари, тоже черные, выпачканные, стояли у тисков. В дальнем углу кто-то смеялся.

Ранцеву дали инструмент, указали на тиски. Бригадир Глухов принес из инструментальной старый погорелый рубильник и несколько кусков меди. Передавая, сказал:

– Надо будет сделать новый по этому образцу. Сумеешь?

Ранцев в ответ кивнул. Но прежде чем приступить к работе, он убрал с верстака обрезки и весь инструмент. Вытер верстак и тиски чуть не до блеска. Инструмент заправил на наждаке.

– Эй, красный! Тебе поручили пробу сделать, рубильник, а не верстак чистить! – крикнул парень, работающий рядом, удивленно следя за новичком.

Ранцев только улыбнулся в ответ и стал вытирать засученные по локти руки.

– Словно доктор к операции готовится, – съязвил сосед.

Больше получаса ушло на уборку. И только после этого Ранцев приступил к работе.

Он не торопился. Его приемы были четки и обдуманны. Казалось, что он уже давно работает здесь, хорошо знает, где что надо взять и как обращаться со станком и инструментом. В первую очередь на клочке бумажки набросал чертежик рубильника, обозначил размеры каждой части в отдельности. Метр, кронциркуль не выходили у него из рук, пока он размечал куски меди для обработки. Резал ножовкой точно по рискам, оставляя для обработки напильником как можно меньше припуску. Когда приступил к сборке рубильника, уж не пришлось ничего подчищать, подделывать. Детали точно отшлифованы на точных станках. Они подходили одна к другой. Сборка рубильника была окончена. Полированные пластинки красной меди блестели.

Мастер Алексеев вертел рубильник в руках, и по глазам было видно, что он любуется его отделкой. Он удовлетворен. Крестообразные морщины, не сходившие весь день со лба, превратились в параллельные. Сдерживая улыбку, он сказал:

– Хорошо, можешь оставаться работать. – А потом быстро, точно спохватившись: – Ну, а как рубишь?

Ранцев улыбнулся: он как раз и хотел, чтобы его спросили об этом.

Глухов разыскал болт в два пальца толщиной, нарезанный до самой головки, и передал его Ранцеву вместе с ручником и зубилом.

– Переруби, только резьбу не помни.

Теперь десятки глаз следили за красноголовым. «Зашьется или нет? Догадается ли?..» И всем хотелось, чтобы он догадался. Ранцев подобрал гайку, навернул ее на болт и тогда уже зажал в тиски намертво.

– Правильно! – одобрил кто-то.

А новичок, повертев в руках ручник, швырнул его на верстак.

– Таким молотком не в тисках рубить, а деревянные гвозди в сапоги вбивать.

Ему подали сразу же другой. Но капризный новичок забраковал и этот:

– Мне не кирпичи тесать.

Кто-то кинулся в инструментальную.

– Ручку подлиннее выбери, – бросили ему вслед.

Глядя на молоток с аршинной рукояткой, Ранцев снова растянул улыбку во все лицо.

– Ну вот, этот слесарный, – сказал он.

Плюнув в ладонь, он взялся за самый конец ручки и, описав в воздухе окружность, ударил по зубилу. Вторая окружность возросла в два раза. От третьего удара зубило въелось в железо, а рты зрителей раскрылись от удивления. У многих показались зубы, сильно похожие на сработанные шестерни. Но тут случилось самое неожиданное: молоток затанцевал на зубиле. Ни один артист, играющий на консервных банках и ложках, не выведет такой дробящей трели, какую вывел Ранцев молотком на зубиле.

Илья Макарович Козин вытащил было шепотку табаку, но рука так и замерла под носом.

– Вот так стерва, – шепотом проговорил он, – как рубит!

Ранцев медленно оглянул кружок зрителей и, тряхнув шевелюрой, закинул ее назад. Снова принялся рубить. Тремя последними ударами он сорвал головку с болта. Она отлетела выше защитной решетки и звякнула о стекло. Боек молотка, сорвавшись с зубила, ударил в руку. Зубило выпало. Ранцев застонал. Большой палец моментально покрылся кровью.

– Проводите его в скорую помощь! – крикнул кто-то.

– Дайте-ка я сама перевяжу вам руку.

Ранцев поднял глаза. Перед ним стояла девушка, точно безусый паренек, в брюках, в чеплашке. Лицо ее было белое, словно припудренное, а глаза, брови и волосы смолисто-черные, точно крашеные. В руках она держала коробку с домашней аптечкой.

– Дайте бинт, я перевяжу сам.

– Нельзя, у вас грязные руки.

– Но у вас они не чище моих.

Руки девушки были действительно не чище. Они были в масле, как и у него.

– Зато я – медик.

– Ну, ладно.

Девушка обильно полила ссадину йодом и, глядя в упор на Ранцева, спросила:

– Вам, конечно, не больно?

Он со смехом ответил:

– Нет!

– То-то же.

Глаза их опять встретились, и Ранцеву показалось, что в щелочках ее глаз мелькнули хорошие тени. Стало весело.

– Если не разболится – завтра выходи на работу, – сказал мастер и отошел.

Слесари, что стояли кругом, подошли ближе. Банка с табаком, которая является лучшим цементом всякого знакомства, обошла круг. Когда все задымили, стали задавать обычные вопросы: где работал, когда, сколько получал?

Ранцев отвечал коротко. Вот задрожали окна от мощного заводского гудка. Вместе с другими пошел домой и Ранцев. Двигался медленно, точно обдумывая каждый свой шаг. При переменах в жизни Ранцев любил покопаться в архиве прошлого. Оно бежало, точно в кино по экрану, то вспыхивая яркими красками, то заволакиваясь туманом. Повернул в проходные ворота. Вместе с ним шли рабочие, густо, как на демонстрации, взбивая облака пыли. И совершенно неожиданно чья-то рука вдруг крепко ударила его по плечу. Ранцев испуганно обернулся. На него смотрело смеющееся лицо чернявого парня. Тонкий большой нос разгораживал его лицо.

Ранцев где-то видел это лицо, но где? Рядом с парнем та девушка в чеплашке. «Медик» была уже в юбке.

Глядя на Ранцева, она смеялась, показывая словно выточенные из мела рядки зубов.

– Ну, как дела? Как поживаешь, Кирилл? – спросил парень.

– А ты откуда знаешь меня?

– Знаю давно. Я видел, как ты пробу сдавал. Рубишь артистически. Только на руку зачем осерчал? Познакомьтесь, – предложил парень.

Девушка перестала смеяться и серьезно, тревожась, сказала:

– Ольга. Да мы уже знакомы. Болит рука?

– Уже нет.

– Так и не узнаешь меня? – допрашивал парень.

Ранцев напрягал память, старался припомнить, где это они встречались с этим чернявым человеком, но так и не вспомнил:

– Нет.

– Дырявая у тебя память, вот что. Приходи сегодня в семь часов в садик. Там будет вечер изобретателей. Лишний билет у меня есть. Возьми. Может быть, на вечере вспомнишь.

– Значит, придете? Я тоже буду. – Девушка смотрела на него так, точно просила прийти.

Вечер. Аллеи сада политы водой. Воздух пропитался прохладой. Играет музыка. Ранцев пришел рано. Он несколько раз измерил окружность сада. На нем черный костюм. Медные волосы искрятся. Полуботинки, под цвет волос, отсвечивают, мягко поскрипывают. Разглядывая встречных, ловя на себе любопытные взгляды девушек, он видел, как вышли из боковой аллеи чернявый парень с «медиком».

– А мы думали, вы не придете! – обрадованно сказала она.

– Не мы, а ты. Я был уверен, что Кирилл придет, – заявил парень.

«Он знает меня, но кто же он?» – метался в Кирилловой голове вопрос. И вдруг, точно во время грозы молния осветила окрестности, в памяти вспыхнула картина из детства. Теперь ярко освещенный стоял этот чернявый парень.

– Антон!

– Он самый, который распинал тебя. Не ожидал встретить?

– Как это «распинал»? – тревожно спросила девушка.

– Э-э-э, история длинная. Кирилл как-нибудь расскажет тебе. Лицо Ранцева покрылось пепельным цветом. Он смотрел на Антона широко раскрытыми глазами, но видел другого Антона. Там, в деревне.

Через двор от Ранцевых у попа Сергея был большой сад. Деревья обвисали крупными грушами, румяными яблоками. Сладкие, они таяли во рту. Иногда Кирилл, забывая порку, которой его угощали в этом саду, пробирался туда. Однажды он пробрался к плетню со стороны луга. По краям сада росли высокие ветлы, кусты акаций, а дальше – яблоки, груши, сладкие, сочные. Сердце билось колотушкой. Чуть-чуть шуршал в ветлах ветерок. Кирилл прополз в сад. Ни души. Вот она, самая лучшая яблоня. Белые сахарные яблоки можно достать рукой. А голова кружится. Это от страха. Пазуха быстро оказалась наполненной, и Кирилл уже бросился было наутек, как вдруг удар палкой точно переломил поясницу, а четыре цепких руки потянули его обратно в сад. Тяжелые яблоки высыпались из-за рубахи.

Попович и Антон, поповский батрак, повалили Кирилла и впились в него, как собаки в пойманного зайца. Но Кирилл не хотел сдаваться. Если жизнь не научила его нападать, то он знал, как надо защищаться. Извиваясь под ними, он кусался, но за каждый укус он получал удары, силу которых можно было сравнивать лишь с ударами железных молотков. Его решили превратить в мясную котлетку. И когда все лицо было вымазано в крови, а рот был забит землей, попович скомандовал: «Распять!»

Кириллу завязали лицо женским фартуком и поволокли к высокой груше. Привязав к рукам веревку, перекинули концы ее за сучки. Кирилл пробовал сопротивляться, но было поздно. Веревки тянули вверх, врезываясь в тело. Повиснув в воздухе, он потерял сознание. А попович с Антоном, стянув с него штаны, стегали по голому заду. Кирилл уже не чувствовал жгучей боли и не слышал, как, харкая в лицо, попович хрипел:

– «Мефодий», прореки, кто в тебя плюнул.

Три месяца он вылежал после распятия…

– Знаешь, Кирилл, – говорил Горский, а руки беспокойно мяли газету, – забыть этот случай, конечно, нельзя. И друзьями мы, видно, не будем. Но я хотел бы сказать, как это вышло…

– Когда переезжаешь на новую квартиру, то на старой оставляешь все барахло. Мы, Антон, должны быть товарищами.

– Если так – то спасибо.

По саду уже второй раз рассыпалась дробь электрического звонка.

– Пойдемте! А то вы к покойникам подбираетесь, – сказала Ольга.

Помещение летнего театра гудело от голосов. Стены кричали яркими лозунгами. Оратор стоял за столом, точно врытый столб. Слушать его было так же приятно, как жужжащую под ухом пчелу. Наконец, раздался радостный гулкий вздох: докладчик кончил. Он говорил сорок минут. После доклада приступили к раздаче премий. Председатель вызывал на эстраду одного за другим героев вечера и рассказывал об их изобретениях. Под оркестр, под гром аплодисментов вручали премии.

Кирилл был впервые на таком вечере. На гвоздильном заводе, где он раньше работал, тоже существовали ячейки изобретателей, но на них там никто не обращал внимания. Хотя ему не раз уже приходилось вносить предложения, но их теряли там и не рассматривали. А здесь, на «Красном Октябре» – не то. Здесь один за другим выходят на эстраду старые и молодые рабочие-изобретатели, и им дают премии.

За красным столом появился старик.

– Илья Макарович Козин предложил заменить на однобалочных тележках медные троли железными, – объявил председатель.

– У нас сменным мастером работает, – шепнула на ухо Ольга, – более тридцати лет на заводе.

Громом взорвались аплодисменты. Старика знали все. Попав под обстрел любопытных глаз, он растерялся, не зная куда деться. Если бы дело происходило где-нибудь на кране, на завалочной машине, то Илья Макарыч нашел бы выход. А тут… тут было бурное море ревущих голосов. Козина сотрясало, будто через него проходил ток высокого напряжения.

Он тронулся было со сцены. Но решив, что этого нельзя сделать, снова вернулся. Ожидая, когда прекратятся аплодисменты, он вынул табакерку и захватил большую понюшку. Сделал это машинально и от растерянности. Но раз понюшка была в руках, он поднес ее по привычке к ноздрям и сразу же несколько раз чихнул. Аплодисменты раздались еще громче. Старик, махнув рукой, похожей на полено с необрубленными сучками, спрыгнул вниз и скрылся из вида.

Рука Ранцева сама собой залезла в карман. Он вытащил свою записную книжку. Там были занесены его прошлые предложения. На них ему было интересно взглянуть сейчас.

– Похоже, что вы тоже изобретатель? – спросила его весело Ольга, наклоняя голову к записной книжке и разглядывая чертежи.

– Нет! Это так, – сказал Ранцев, пряча книжку.

– Я, товарищи, хочу сказать… Это хорошо. Это хороший вечер, – говорил рабочий с лицом, заросшим волосами. Он зыркал по залу, словно кого-то искал. Шеи у него не было, но несмотря на это голова у него вращалась легко. – Я где-то читал, что изобрести легче, а вот сделать трудно. Может быть, и вправду так, не знаю. Но по-моему, самое трудное – это ходить в БРИЗ.

«Неужели и здесь то же самое?» – подумал Ранцев, слушая рабочего.

– Наши ячейки, как норовистые лошади: не хотят – не везут. А ударишь кнутом – лягаются. Я внес предложение насчет тормоза. Так вот уж три месяца хожу туда: один в отпуску, другой чертеж затерял, третий пошел согласовывать. Не БРИЗ, а кладбище.

Рабочий передохнул и хотел еще что-то добавить, но треск тысячи ладоней заткнул его сердитый рот. Он неумело мотнул головой в знак благодарности и исчез вместе с премией – новым полушубком.

Вслед за стариком на эстраду вылетел Антон.

– За изобретение контроллера для электромашин премируется…

Получив техническую библиотечку и чек на 500 рублей, Антон обратился к публике:

– Товарищи! За последний год благодаря рационализаторским предложениям наш завод получил экономии до двух миллионов рублей. В этом зале собралось до тысячи человек изобретателей. Разве это только пустая цифра? Разве могли организовать такую армию мертвецы, которые сидят в БРИЗе, как это утверждал предыдущий товарищ Назаренко, говоря, что БРИЗ – это кладбище? В семье не без урода. Но нельзя же, товарищ Назаренко, чернить всю организацию. Нельзя так рассуждать. Организация изобретателей растет не по часам, а по минутам. Лозунг – «Каждый ударник должен стать изобретателем» в основном у нас почти выполнен. И мы теперь говорим: не в год, не в месяц, не в декаду, а каждый день ударник должен давать рационализаторские предложения. Чем больше будет работать наша голова, тем меньше будут уставать руки, тем больше и лучшего качества дадим мы сталь.

Кирилл весь ушел в слух. Он жадно глотал слова Антона. Глаза его возбужденно горели.

Третья смена. Мастерская почти пуста. В том углу, где находится инструментальная, группа электриков расположилась на чем попало. Они только что вернулись из цеха с ремонта завалочной машины. Их лица, точно карикатуры, размалеваны мазутом. Черными, как смола, пальцами заворачивают они табак и с наслаждением покуривают. Над ними висят грушевидные тысячеваттные лампы. Они слепят глаза, как раскаленные до молочного цвета куски металла. В квадраты окон глядит черный грохочущий мрак. Это ревет мартеновский цех. Он будит уснувшую землю.

– Я говорил, что щетки стоят неправильно и угли нужны другие, – ругал слесарь Лебедев монтера.

Губастый Рудольф, монтер с мясистым носом, оправдывался. Он только что задержал машину в ремонте на полчаса.

– Искрить мотор может и от перегрузки.

– А я говорю, что все дело в щетках. По-твоему, какие надо было угли ставить, медные?

– Да.

– Давай спорить! Идем к Илье Макарычу, спросим!

– Идем.

Все поднялись и двинулись к конторке.

Илья Макарович сидел за столом, точно за баррикадой. Выслушав Лебедева и Рудольфа, он достал из кармана спецовки пузырек, насыпал на левую ладонь бугорок табака. Делал он это медленно, обдумывая свой ответ. А когда втянул в ноздри табак, то и без того сморщенное лицо превратилось в сплошные складки. Вместе с чихом мастера завизжал телефон. Девушка в чеплашке плотно прижала трубку к уху. И вдруг как вскрикнет, точно прислонилась к раскаленному железу:

– Второй стотонный с планкой стоит!

Эта фраза встревожила всех. Через две минуты печевые и сталевары видели, как вдоль мартена с инструментом в руках пронеслись слесари, монтеры, электрики. Прогремели кованые сапоги по железной лестнице. Под самой крышей над печами электрики перелетели в мартен и стаей черных птиц осели на стотонном кране. Кран напоминал железнодорожный мост, перекинутый через реку. Двумя лапами – толстыми крючками – он держал ковш с расплавленным металлом. Ковш походил на нефтяную железнодорожную цистерну. Внизу бегали люди, как беспокойные муравьи, у которых засыпали вход в гнездо. Люди отчаянно кричали, размахивали руками. Но вверху не обращали внимания на эти крики. Там тоже понимали, что двадцать-тридцать минут – и плавка в ковше застынет, застынут семьдесят тонн стали.

– В чем дело? – крикнул Рудольф.

– Каретка не работает, – прилетел ответ из кабинки. Все расползлись по крану. Ольга возилась с горячим мотором.

– Кирилл! Спички! Поскорей!

– Есть.

Спичка вспыхнула и утонула в моторе вместе с рукой. За второй, за третьей загорелась четвертая. И только теперь глаза Ольги что-то увидели. Подняв их на Кирилла, скомандовала:

– К машинисту, за предохранительной проволокой!

Кирилл шагнул в кабинку и, быстро вернувшись, спросил:

– Что с ним?

– Провод перегорел. Подкрепи муфту, болты шатаются, как пьяные. – Красное лицо Ольги обливалось потом. Снизу, от ковша, поднимался раскаленный жар. Он жег лицо, руки, калил спецовку. Щелки глаз, оторвавшись от мотора, сверкнули.

– Готово! Эй, машинист, пробуй! Рудольф, вылезай. Отойдите от тролей! Кирилл, бросай!

Машинист зазвонил в колокол. Мотор с гулом дернул и остановился. Потом, точно набравшись сил, загремел муфтой. Мост и каретка одновременно тронулись.

– Слезайте, сгорите! – крикнул Рудольф.

Люди торопливо исчезали с крана. Внизу Кирилл, вынув блокнот, записал: «Соединение мотора с редуктором».

– Что это ты регистрируешь? – спросила Ольга.

– Так, неполадки.

– Изобретаешь? Замечаю. Ну, а что-нибудь есть?

– Пока ничего.

Они шли через канаву. На самой середине канавы стояло несколько рядов изложниц. Квадратные чугунные формы были выше человека. Над ними висел ковш. Со дна в раскрытый запор била блестящая струя металла. Она жутко хлюпала, падая в центральную изложницу. По огнеупорным трубам, проложенным в самом низу, металл наполнял изложницы. Смотря на струю через синие очки, канавные рабочие держали наготове лопаты и длинные железные прутья с загнутыми крючками.

Наступала как раз самая тревожная минута. Ни в одном цирке не следят с таким напряжением за летающим под куполом человеком, с каким следили рабочие за сверкающей струей металла. И вдруг раздался крик:

– Да-ва-а-ай!..

Группа изложниц наполнилась металлом, и теперь надо было переехать к другой группе, которая стояла тут же рядом. Человек, защищая кожаной рукавицей лицо от жары и огненных брызг, нажал на рычаг запора, и огненная струя перервалась.

Тронулся по верху кран, и ковш поплыл над изложницами. Еще несколько команд криками и рукой, и ковш установлен.

Снова открыт запор, и вылетевшая струя металла рассыпалась дождем огненных искр. Но тут же стотонный ковш двинули на несколько сантиметров, и теперь струя без брызг поглощалась литником.

Разливка стали, несмотря на задержку крана, идет хорошо. Металл должен получиться плотным, не пузырчатым.

Кирилл с удивлением и восторгом глядел на дружную работу канавных, как ловко они руководят громадами железа, распределяя по канаве изложницы, убирая еще розовые, не успевшие остыть болванки.

И когда он, не отставая от Ольги, покинул канаву, до него долго еще доносились взрывы. Это с блюминга. Трещали шестерни на кранах, напоминая пулеметную дробь. Но эта дробь покрывалась ревом мартеновских печей.

Едва бригада успела вернуться в мастерскую, как Илья Макарыч крикнул:

– Ранцев, Круглова, на шихтовый кран! У барабана лопнула пружина.

Усталыми глазами глядел Кирилл на мастера: «Может быть, отдохнуть?»

– Давайте, давайте скорей. Кран стоит, – твердил мастер. – Возьмите с собой крановщика, больше у меня людей нет.

– Ну, айда, Кирилл, – сказала Ольга.

Кирилл махнул красной головой и, пряча усталость, крикнул бригаднику:

– Забирай веревку, пошли!

На дворе – светло. Еще невидимое солнце успело окрасить восток. Месяц побледнел, растаял в синеве неба. Вокруг него еще горят две-три звезды. Они – как электрические лампочки, которые забыли выключить. Облачко прячется за горизонт.

Вот и шихтовый двор, заваленный глыбами железного лома. День и ночь вываливают сюда «кости» отживших машин, станков и «объедки» машиностроительных заводов. Здесь же старые ухваты и таганки, древние сохи и плуги, кинжалы с замысловатыми узорами. Все это было когда-то новым, блестящим, а теперь покрылось ржавчиной. Шихтовый двор огорожен железными колоннами. Движутся мосты магнитных кранов. Внизу ныряют маленькие паровозики с длинными хвостами груженых вагонеток. Паровозики свистят пронзительно и резко.

Идет разгрузка платформ. Наверху громыхают краны, похожие на воздушные корабли. Они то и дело опускают якорь в черную реку металла. Тонет в реке большой круглый магнит. Но стальные тросы натягиваются и поднимают его. К нему липнут болванки, шестерни.

Медленно движется кран и сбрасывает над мульдами свою добычу.

Тележки с визгом поднимают мульды на десятиметровую высоту и отъезжают кормить прожорливые печи.

– Поднимай, – крикнул Кирилл вверх крановщику в кабинку.

Покачиваясь, стали подниматься. За изгородью завода теперь виднелся поселок. Вдали синела Волга. На ней – черные точки лодок. За Волгой – лес, а еще дальше – красный, вспыхивающий пожаром восток.

– Стоп! Приехали!

– Но чтоб зараз и крышка, – предупреждает Кирилл.

– Зараз так зараз, – подхватывает Ольга.

Ключи залязгали о железо. Ольга отдала провода, крановщик привязал веревку к барабану.

– Стерва проклятая!.. Когда только от тебя и отмучаешься! – ворчит крановщик. – Ведь каждый день пружина ломается.

Когда вынули последний болт, барабан повис на веревке. Его осторожно опустили вниз. Кирилл вынул блокнот.

– Что пишешь? – спросила Ольга.

Но вместо ответа Кирилл задал вопрос:

– Кто же додумался заменить барабан?

– Пока никто.

Кирилл радостно улыбнулся.

– Что же ты улыбаешься?

– Так, ничего, – Кирилл покраснел и проворно засунул в карман записную книжку. – Домой вместе идем?

– Нет. У нас сегодня собрание ячейки. Если хочешь, вечером съездим в город, в кино. Поедешь? – предложила Ольга.

– Хорошо, – согласился Кирилл.

Поселок уже проснулся, когда Ранцев после ночной смены вышел с завода. Некоторые дома еще слепыми окнами провожали людской поток из заводских ворот.

Да, сегодня на шихтовом кране особенно екнуло сердце Кирилла. Перед глазами и сейчас стоит шихтовый магнитный кран. И он, Кирилл, возится с барабаном.

На Совнаркомовской улице под самым ухом автомобиль гавкнул рожком. Кирилл едва успел отскочить, а шофер, выругавшись и сверкнув очками, промчался дальше.

Оказывается, разговоры с самим собой на улице имеют некоторые неудобства: Кирилл сегодня прошел мимо своей собственной калитки, не заметив ее; пришлось возвратиться назад. Вот она, его калитка.

Черный Волчок, точно веником, поднимает пыль пушистым хвостом. Тетка уже ушла на работу. Кирилл нашел в условленном месте ключ и отпер дверь, умывшись, сел обедать.

Проглатывая вареники с творогом, он продолжал разговаривать сам с собой, а сибирский кот и черный Волчок сидели на полу и внимательно следили за рукой Кирилла, в которой на вилке висел вареник.

– Черт, мы еще покажем! – крикнул Ранцев и, вскочив со стула, начал быстро ходить по комнате. Ему показалось, что он уже близок к разрешению гнетущей его задачи. Волчок радостно взвизгнул.

– Правда, Волчок?

Собака замахала хвостом и опять взвизгнула, проглотив слюну.

– На, ешь!

Но брошенный вареник схватил кот. Волчок знал, как остры когти у его товарища, и не полез драться. Он только протестующе зарычал. Кирилл бросил второй вареник. Собака в один момент проглотила его, облизываясь, подняла глаза с просьбой: «Нельзя ли еще?»

Окончив завтрак, Кирилл забрался в свой угол. В нем стояли койка и столик. Разложив на столе разобранный будильник, проволоку, замысловатые модели, Кирилл начал ножницами кроить консервные банки, выстругивать деревянные колеса. Но сегодня, как и всегда, лишь только дело подходило к концу, возбуждение быстро падало. Недовольные брови сходились на переносице, а неудачная модель летела в угол.

– Не пойдет и эта, – шепотом проговорил Кирилл и долго безразлично смотрел на брошенную модель, не видя ее. Пятерни погрузились в красные волосы. Голова опустилась на стол и долго лежала без движения. «Не выдумаешь, не выдумаешь. Мозги поточи!»

Но через несколько минут блеснула новая комбинация и совсем неожиданная. И опять, как всегда, зашагал Кирилл в угол, поднял брошенную модель и принялся за работу. А через полчаса модель опять летела в угол.

Быстро пробежал день, незаметно, а модель не была еще сконструирована, все чего-то не хватало.

Кирилл, сам того не замечая, кружился по комнате, когда тетка вернулась с работы.

– Неужели четыре часа? – спросил он.

– А ты думал? Ты что так рано встал?

– Не спится.

– Не заболел ли? – Лицо тетки сделалось ласковым.

– Нет, – ответил он и, засмеявшись, добавил: – Так, что-то нездоровится.

Тетка, не раздеваясь, загремела ведрами.

– Я схожу сам.

Внизу колодца – маленький квадрат воды. Кажется, что там не вода, а масло, черное, лоснящееся. К колодцу приделали ворот из обрезка бревна. Поворачивая железную ручку, Кирилл любовался, как веревка ровными рядами, точно нитка на шпульке, ложилась на ворот.

Подняв второе ведро до половины сруба, Кирилл остановился. Его лицо расцвело, как заря. Радость забила фонтаном. Можно было подумать, что он увидел не ведро с водой, а ведро с драгоценностями. Потом ворот закружился быстро-быстро. Ведро, раскачиваясь, билось о стены сруба. Но Кириллу теперь до этого не было дела. Расплескивая на ходу воду, он бежал домой.

«Барабан… Барабан и ворот… Ворот и груз… Да, да… ворот и груз…»

Кирилл бросился писать письмо Антону Горскому, который, закончив практику на заводе, уехал обратно учиться.

Перо скрипело, разбрасывая чернила. На середине письма, там, где он описывал свое изобретение, перо сломалось, образовалась клякса громадных размеров. Другого пера не было. Пришлось кончать карандашом. Но карандаш не убавил пыла. В потоке нахлынувшего счастья Кирилл прыгал и щелкал пальцами.

– Что ты, с ума сошел? – допрашивала тетка. – Никак белены объелся.

– Не белены. Я изобрел, понимаешь: и-зо-брел!..

Накинув костюм и застегивая на ходу пуговицы, Кирилл вылетел из дома.

Ноги под ним пружинили. Казалось, что мускулы были сделаны из хорошо вибрирующей стали. Кирилл шел, сам не зная куда, ему было все равно, лишь бы двигаться. Было не больше пяти часов. Он втиснулся в трамвай, награждая улыбкой каждого толкающего. Дал кондуктору рубль.

– Сдачу, восемьдесят копеек, подождите, – сказал кондуктор. Кирилл и на это только улыбнулся. Ему хотелось толкаться, шутить, спорить, говорить, без конца говорить И когда приехали в город, Кирилл вырвался из трамвая, забыв получить сдачу. А вспомнив о ней, не пожалел.

Времени было еще много, и Кирилл пошел в городской сад. Посмотрел на рекламах репертуар театров. Долго слонялся по аллеям и наконец направился в кино «Красноармеец».

Ольга должна была прийти в семь часов. Кирилл искал ее глазами по улицам. Первым подошел к кассе и взял два билета на первый ряд. В голове уже складывались большие речи, которые должен произнести Кирилл перед Ольгой. Но что же такое, почему ее нет? Кирилл выбегал на улицу, смотрел – не идет ли она. Но напрасно. Ольги не было.

Уже третий раз приглашал звонок занимать места.

Наконец сеанс начался, и двери закрылись. Подождав еще минут десять, Кирилл подумал: «Может быть, ослышался, может быть, она говорила о другом театре и там теперь ждет меня?» Ухватившись за эту мысль, он помчался в «Культсмычку».

Взял билет. Обошел весь зал, заглядывал в каждое лицо. Черных Ольгиных глаз он так и не увидел.

Обиженный вышел на улицу.

– Не хочет – не надо. Пусть узнает через людей.

Стоя у трамвайного вагона, он вспомнил, что еще не спал. В вагон ему удалось сесть. Не доехав до первой остановки, уснул. Когда вожатый разбудил его, пассажиров не было и Кирилл долго не мог понять, что произошло.

– Нет тока, товарищ. Уже около часа стоим. Идите домой.

Кирилл вылез и пошел по шпалам. Ночь была тихая. Луна, точно посеребренный глобус с ясными очертаниями материков, застыла среди иллюминированного неба. Тихо и ясно доносились вздохи завода. Над ним стояло зарево. А выше неровными гигантскими столбами поднимались трубы, выдыхающие тучи дыма. Кирилл, не заходя домой, прошел на завод.

В мастерской никого не было, кроме Алексеева и Бейгешева. Бейгешев – высокий, плечистый парень. Губы у него толстые, как куски сырой говядины. Когда он говорит, его левое ухо подергивается. «Может быть, они задержались на собрании?» – подумал Кирилл, глядя на Алексеева.

– Поставить ремень, и все. По-моему, это самое главное, – продолжал Бейгешев прерванный разговор.

– Нет, не пойдет, – возражал мастер.

Кирилл понял, что Бейгешев предлагал улучшить работу шихтового крана. Тревога холодком пробежала по сердцу. А что если предложить сейчас, тут же?

– Федор Павлович! У меня тоже есть предложение.

– А ну, давай.

Бейгешев въелся глазами в рыжего слесаря.

– Мой груз вполне заменит пружину. Он не будет требовать никакого ухода. Груз всегда будет держать привод в равномерно натянутом положении, – Кирилл кончил и не сводил глаз с мясистого лица мастера.

– Вот это дело! Можно будет передать в БРИЗ.

Неожиданно после полуночи подул ветер. Звездное небо покрылось тучами и разразилось ливнем. Небо трескалось под ударами грома, а сверкающая молния озаряла фиолетовым цветом окрестности. Дождь перешел в сильный ливень. Но в мастерской было сухо и тепло. Телефон трещал безостановочно. Козин брал трубку, кричал:

– Электрическая станция! Станция! Что? Лаборатория? Кого нужно?

Илья Макарович бросил трубку.

– Все позамкнуло, ничего не разберешь, – сказал он.

– Да, этот дождь наделает нам каверз, – согласился монтер.

В мастерскую ввалились Кирилл, Иванов и Ольга. Они опять пришли с шихтового крана, опять ремонтировали барабан. После дождя они были похожи на людей, только что вылезших из воды.

– Здорово вас обмыло. Ну теперь идите сушиться.

Кирилл только и ждал этого. Должен же он когда-нибудь рассказать Ольге о своем изобретении.

Но в это время в мастерскую вскочил Буянов, машинист однобалочной тележки.

– В чем дело? – встревожился Козин.

– Подъем не подымает.

– Почему?

– А я знаю?

– Надо знать, товарищ Буянов. Второй год работаешь.

– Не понимаю, и все.

– Ранцев, Круглова, придется идти, – говорит Козин.

На мартене тепло. Здесь тоже мокрые люди, но не от дождя, а от жары. Проходя мимо печей, Кирилл видел, как поднимается пар от его спецовки. Теплота щекотала тело. Перед выходом на шихтовый двор неподвижно висела однобалочная тележка. Она стояла прямо против седьмой печи. Из печи только что выпустили плавку, и стены ее дышали жаром.

Подойдя к тележке, Ольга взобралась наверх.

– Ну как, что там? – спросил Илья Макарович, поднося щепотку табака к носу.

– Мотор сгорел. Крышку кто-то раскрыл, налилась вода, вот и замкнуло.

Козин возмутился:

– Ты что же, Буянов, за машиной не смотришь. Разве не видишь, что дождь идет?

– Кабы давали останавливать… – От Буянова сильно пахнуло винным перегаром.

– Врешь… Ранцев, и вы, – Козин указал на надсмотрщика, – меняйте мотор. А ты, товарищ Буянов, после работы зайдешь ко мне. С тобой надо серьезно поговорить.

– Ну что ж, – равнодушно сказал Буянов.

– «Ну что ж»? – зло передразнил его Козин. – Тоже рабочий! Козин ушел.

– Что же ты тут делал? – бурчал Кирилл на Буянова. – У свиньи в логове и то чище бывает.

– А чем я буду вытирать? Тряпок сколько дают? Не только мотор, но и вся тележка сгорит, – тянул Буянов.

– Сейчас же очисти или я не стану работать. Как тебе не стыдно? – кипятился Кирилл.

Буянов взял тряпку и стал размазывать грязь. Кирилл морщился, глядя на его тюленьи ухватки.

– У тебя и руки-то, как колодки. А ну-ка, дай сюда! – Он сам стал вытирать лапы мотора.

– Я же не один тут работаю. Почему другие смены не чистят? – твердил за спиной Буянов.

Надсмотрщик забрался под самую крышу. Он привязывал к перекладине блок. Кирилл отдавал гайки. Они были зарублены и плохо брались ключом. Все тело ныло, и усталость веревками связывала мускулы. Вторая бессонная ночь давала знать о себе. Тяжелые веки падали на глаза сами собой.

Надсмотрщик – совсем еще мальчик. Он недавно окончил ФЗУ. Но он умело присоединил провода и сейчас, подняв свое остренькое лицо, пискнул:

– Все готово, можно пробовать!

Буянов медведем залез в кабинку, дернул ручку и включил рубильник. Взявшись за штурвал контроллера, он повернул его, глядя сонными глазами наверх. За спиной Буянова неожиданно что-то треснуло. Он обернулся. Взрывы быстро росли. Вот вспыхнуло фиолетовое пламя и рассыпалось искрами.

«Выключить или бежать?» – решал Буянов. Сделал было движение к рубильнику, но сильный ослепительный свет вольтовой дуги зловеще озарил кабину. Раздался треск. Буянов отдернул протянутую руку и в панике бросился бежать.

Надсмотрщик кинулся в кабину. Но пока он добрался до нее, из двери уже валил дым. Взрывы замыкающегося электричества оглушили его, и он ничего не мог сделать.

– Звони на подстанцию, звони на подстанцию! Пусть выключа-а-ют линию! – кричал сверху Кирилл, делая из ладони рупор.

Надсмотрщик махнул рукой. Он знает, что делать.

К тележке сгрудились рабочие. Закинув головы, они кричали что-то наверх. Прибежавший Козин сразу сообразил, в чем дело. Он взял палку и полез наверх.

– Поползушки давай отведем! – кричал он.

«Умница», – похвалил Кирилл догадливого старика.

Осторожно оттянули почти все поползушки, осталась одна. Но на оттяжку уже израсходовали всю изоляционную ленту и ремни. Что делать? Оборвать провод? Из кабины валил дым, и дышать Кириллу было уже нечем. Под руками у него – шведский ключ. «Оборву провод, вот и все», – решил он. Он видел, как внизу пробежала Ольга. Это было в самый последний момент. Тяжелый железный ключ описал в воздухе дугу. Козин, стоя на крыше, предостерегающе крикнул. Но было поздно. Раздался взрыв, брызнули искры, со стоном закачался Кирилл. Болтающиеся руки пытались ухватиться за воздух. Но ухватиться было не за что. Закинув назад голову, Кирилл повалился, как мешок, на крышу кабины. Козин бросился на помощь, вцепился в Ранцева, желая спасти и удержать его. Внизу увидели, как обнялись черные фигуры, точно в борьбе. А потом, медленно переваливаясь по крыше, свалились вниз.

Все ахнули в один голос. Голова Козина, ударившись о край мульды, треснула, как арбуз. Брызгами разлетелись окровавленные мозги. Поверх Козина лежал Кирилл. Зубы его были стиснуты. Красные волосы сплошь в крови. Рядом с ним на земле валялся заводской пропуск и записная книжка. Ольга подняла книжку, раскрыла. На нее глянул живой Кирилл с непокрытой головой…

Повеяло холодком. Осень раскинула по небу тучи и по целым дням сыпала мелким дождиком. Ветер обнажал деревья. Желтые листья наполняли выбоины и края дорожек. Они напоминали Кириллу медные и железные стружки под токарным станком.

Сегодня он второй раз вышел в больничный сад. Солнце только что раскидало тучи. Во дворе встретился машинист Гришин.

– Ранцев, живой?

– Разве успели похоронить?

– Шутка ли, два месяца прошло.

Кирилл счастливо улыбался. Он рад был видеть машиниста Гришина.

– Как ты попал сюда?

– Послали ребята попроведать тебя.

Сели на скамейку. Холодное небо синело, как свежий лед.

– Как там у вас на заводе? – спросил Кирилл и, посмотрев на свои худые бескровные руки, добавил: – Боюсь, что разучусь работать. Новостей много?

Маленькое облако закрыло солнце. И с желтого песка дорожки слезла позолота. Песок стал серым и скучным.

– Козин-то ведь убился.

– Мне говорили, – глухо произнес Кирилл.

– После твоего несчастья большой у нас поворот получился. В это дело вмешалась заводская газета. Ругали за грязь на кранах, за грязь в мастерской. Буянова выгнали. Досталось и Алексееву. Его привлекали к товарищескому суду. Судили. Там ему рассказали, как надо работать. Отшлифовали, точно на станке. И теперь у нас везде блестит. В мастерской чистота. «Раз с меня требуют, так и я не буду молчать, не буду вам потакать», – говорит нам Алексеев. Вчера пришел ко мне на машину: «Все ли у тебя в порядке?» Говорю: «Как будто бы все, только что проверял». Не верит. Сам открыл контроллеры, сопит, ковыряется. А потом полез наверх, на каретку. А оттуда – в коммутатор. Толстый, лазает неуклюже. А там, как на грех, грязь, мазут. Облазал все. А потом вылез и говорит: «Раз гайки ослабли, затянуть надо. Если грязь есть, вытереть надо. Так и заруби себе на носу. Если другой раз увижу такую же грязь, получишь от меня подарок. А повторится – на другую работу поставлю». А через несколько часов опять спросил: «Ну как, порядок навел?» Говорю: «Навел». Так не поверил опять. Проверил, подлец, а когда спустился, говорит весело: «Дай закурить». Свернули мы с ним, а он мне целый доклад прочел, как за машиной ходить. Про тебя помянул. Аккуратный, говорит, парень был. Больше других сделает, а выпачкает только руки.

– Кто же это статью писал? – спросил Кирилл.

– Говорят, Круглова. Ее давно уже на хлебозаготовки услали. Да, вот что еще. Чуть не забыл: Алексеев новый барабан на шихтовый кран поставил. Говорят, изобрел. Пружины теперь нет. Ее заменяет груз. Башковито придумал. Больше месяца кран без остановки работает. Много денег, говорят, огреб за изобретение.

Кирилл повернулся всем корпусом, словно ожегся. Злоба к мастеру сразу застлала глаза. Кирилл даже не заметил, когда Гришин ушел. Он не слышал, что тот ему говорил. Кулек со сдобными пирогами, оставленный Гришиным, так и остался лежать на лавке в саду.

С трудом поднялся Кирилл на второй этаж и, придя в свою палату, обессиленный упал на койку. Он готов был заплакать от обиды, и только стыд перед другими больными давал ему силу сдерживаться. Няни принесли ужин – манную кашку и стакан киселя. Кирилл с трудом съел половину и отодвинул тарелку. Наступала ночь. Рядом стонал старик, которому сегодня сделали серьезную операцию – вырезали язву желудка. Кирилл слушал его стон, смотрел в окно на звездное небо и думал о своем положении. Вот вечер изобретателей, где жизнь Кирилла сразу приобрела свой смысл. Как блеснувшим прожектором, неожиданно осветилась вся будущность. Затем первая удача, первое изобретение, охвативший восторг, и вдруг… так жестоко все рухнуло.

Перед глазами во всей наготе и отвратительности развернулась несправедливость мастера Алексеева, и, закрыв глаза, Кирилл не мог избавиться от того, чтобы не видеть противного образа мастера, укравшего изобретение.

«Что же делать? – в сотый раз вставал перед ним вопрос. – Когда вернусь из больницы, приду в мастерскую и при всех рабочих обзову его вором, вором. И пусть что будет, но я этой гадине так залеплю по роже, что он долго будет помнить, как воровать чужие предложения». Представив себе эту картину, Кирилл все же не удовлетворялся полностью, и тогда в больную голову являлось другое решение: «А может быть, и не стоит связываться с подлецом? Если я сумел изобрести барабан, то теперь я сумею изобрести и еще больше, скажем, переконструировать завалочную машину или другое что-либо подобное. А когда я засыплю БРИЗ предложениями, мне будет больше веры и тогда я докажу, что барабан – это мое предложение. Ну, а если не поверят, разве в этом большая беда будет? Ведь действительно-то автором этого предложения все-таки я и останусь. Ведь это я сэкономил заводу тысячи рублей и облегчил работу ремонтных слесарей»…

Кирилл успокаивался на некоторое время, но потом снова налетал новый, гораздо больший шквал сомнений и жгучих терзаний. Утром у Кирилла высоко поднялась температура. Дежурный врач, обходя больных, надолго остановился около него. Ощупывая пульс и горячий лоб, он долго не мог понять, отчего это случилось.

Наконец Кирилл вышел из больницы. В этот же день он пошел на завод. Еще издали увидел новый барабан на шихтовом кране. Да, все сделано так, как он думал, как предполагал. Очарованный, остановился и долго смотрел, как ровно наматывается электрический провод на барабан, когда магнит поднимает железо, и снова распускается.

Глаза не могли оторваться от этой картины. Да, барабан работает великолепно. Кирилл направился в мастерскую. И как только представил он себе встречу с мастером, радость, вспыхнувшая при виде барабана, потухла, как пламя, политое водой. «Кто будет свидетелем? Кто станет на мою защиту? Бейгешев? Но разве он пойдет против мастера? А ведь больше никто не знает». Так размышляя, Кирилл подошел, к двери и с силой толкнул ее плечом.

Остановился пораженный: «В свою ли мастерскую я попал?!» Да, мастерская была неузнаваемой. Она приняла другой вид. Разобралась и почистилась. А ведь раньше она походила на свалочное место. Теперь тормоза стояли в ряд на особых скамейках. В порядке были расставлены контроллеры, моторы. С верстаков исчезли кучи поползушек, болтов, щеток. Но в мастерской Алексеева нет. У него выходной день. Товарищи радостно здороваются с Кириллом на ходу, не прерывая работы.

– Живой? Молодец! Почему рано выполз?

За тисками Кирилла работал черный незнакомый слесарь. Он заканчивал отделку готового барабана, точно такого же, какой только что видел Кирилл на дворе.

– Ранцев, пойди-ка сюда! – обрадованно крикнул рабочий.

– Опять разговоры разведешь на час, – пробурчал черный слесарь.

Но рабочий, не слушая его, кричал Кириллу:

– Взгляни, какую штучку сделали. Теперь у нас нет пружин и не клепаем ее каждый день. У нас шкив и груз. Второй барабан уже переделываем. Видел, как работает? Это Алексеев обмозговал такую штучку.

Кирилл мучительно сморщился, до боли закусив нижнюю губу, как будто у него разворошивали не успевшую зажить рану. Хотел тут же объявить, что барабан – это его, Ранцева, изобретение, украденное мастером. Но промолчал и вышел из мастерской. Для него теперь все померкло. Если час тому назад была слабая надежда на что-то, то теперь сомнений уже не было. Как под тяжелой ношей, сгорбившись, Кирилл тихо шел домой, оскорбленный и обворованный. Безразлично взглянул на кучу шихты. Рев мартена донесся похоронным маршем. Нет, он больше уже не пойдет этой дорогой, завод умер для него теперь. Пройдя ворота, Кирилл повернул на базар и зашел в пивную, а оттуда в винную лавку.

Домой вернулся поздно. Нагрубил тетке. Разыскав модель, он швырнул ее изо всей силы в угол. В постель бросился не раздеваясь. И почти всю ночь плакал.

Рано утром, собрав деньги, часы, ушел из дома. Волчок ласково кружился под ногами, точно хотел удержать его. Но Кирилл сердито толкнул его сапогом. Тетке он оставил записку: уезжает. А куда, сообщит после.

В первый же день приезда Ольга явилась на завод. Гул мартена показался ей музыкой, громадным оркестром. Все ее встречали улыбками. Каждый старался скорее сунуть свою грязную лапу в ее руку. И Ольгу, как и Ранцева, поразил порядок в мастерской. Оглядывая веселыми глазами людей, мастерскую, она невольно спросила:

– А как Ранцев?

– Вчера был здесь. Я его не видал. Но сегодня, говорят, уезжает. Видели его на вокзале. Ночью шатался пьяный по улице, – говорил мастер Алексеев.

Точно боясь, что ее задержат, Ольга сразу попятилась к двери… Волчок задыхался от лая, оскалив белые зубы на Ольгу. А тетка Кирилла рассказывала:

– Этого с ним не бывало. Пришел пьяный и нагрубил мне. А сегодня совсем уехал. Вот оставил бумажку. Ездила было на вокзал, на пристань, да не нашла. А ведь он еще совсем больной. На дворе осень.

Тетка плакала. На столе лежали листки исчерченной бумаги. На одном из них выделялась фамилия Алексеева, окруженная крепким похабным словом.

– Он еще до больницы, перед этим самым несчастьем, хвалился мне, что изобрел какую-то машину. «Куплю, – говорит, – тебе, тетя, пальто».

– Что за машина?

– Как смастерил, показывал. А вчера пьяный пришел и сломал ее. Вот смотри. Остаточки приберегла.

Тетка принесла поломанную модель, и Ольга сразу поняла все. Она видела на заводе новый барабан мастера Алексеева. А теперь ей вспомнился и разговор на шихтовом кране. Вспомнился и блокнот, поднятый во время аварии. Все стало ясным.

Ольга села в трамвай и всю дорогу не сводила глаз с рук вагоновожатого.

– Разве нельзя, товарищ, быстрее? Мы тащимся как на похоронах, – торопила она.

– Значит, нельзя, – обиженно отвечал вожатый.

На центральной остановке Ольга выскочила из вагона первой и полетела на вокзал, задевая прохожих. Станционные часы показывали пятнадцать минут седьмого. «Неужели все-таки опоздаю?» Ворвавшись в здание, сразу же приступила к обыску. Залы ожиданий гудели сотнями голосов, выкриков. У кассы шла борьба из-за билетов. Узлы, корзины, чемоданы баррикадами преграждали дорогу. Ольга всматривалась в каждого человека. И неожиданно у буфета…

– Кирилл!

– Ольга!

– В чем дело? Куда это ты собрался?

– Дело в посадке. Билет достал.

– Я серьезно.

– Тоже не шучу.

– Слушай, Кирилл! Ведь у тебя есть товарищи, и ты с ними не поделился. Они могут помочь.

Кирилл виновато улыбнулся. Но он все еще был чужим…

– Я поделился с одним. Так он и мою часть захапал. Не буду больше делиться. Не стоит.

– Неужели ты думаешь, что я тоже собираюсь захапать? – Ольга больше ничего не сказала. Ее обидели. Она стояла против Кирилла и смотрела ему в глаза. Она не ожидала такого отношения.

– Ну что же я мог еще сделать, – медленно, тихо заговорил Кирилл. – Обворовали меня. Обворовал Алексеев. Я поделился с ним.

– Он обворовал, а ты уезжаешь. Я бы не сделала так. Я бы зубы сначала обломала. Я бы отбила охоту воровать. Ведь все законы на твоей стороне. Вот что: поворачивай-ка оглобли домой.

Кирилл стоял и молчал.

– Если это все так, то ведь есть РКИ, прокуратура, газета.

– Но у меня нет свидетелей.

– А разве они будут у Алексеева? А у тебя есть записная книжка, которую я подобрала там.

У Кирилла блеснули глаза. Ведь в записной книжке, конечно, сохранились эскизы барабана и черновой набросок предложения в БРИЗ.

– Где она?

– Я возвращу ее и выступлю твоим свидетелем, если только ты вернешься домой. Сейчас же! А завтра поставь перед организациями вопрос о воровстве Алексеева.

– Согласен. Пошли.

Продав у кассы билет и получив деньги с ворохом благодарностей, Кирилл и Ольга тронулись домой. Всю дорогу они смеялись. История с бегством из дому казалась им бесконечно смешной. Они смеялись так, что пассажиры многозначительно переглядывались и улыбались, глядя на них.

Когда приехали в заводской поселок, Ольга крикнула на прощанье:

– Итак, за тобой долг!

На следующее утро Ранцев пришел в завод.

– А говорят, Ранцев пропал, уехал. А он здесь в целости и сохранности, – встретил Кирилла мастер Алексеев. – Ну как, немного подзалатался? Скоро работать? Давай-ка скорей, скорей. Слесаря дозарезу нужны.

Кирилл молча и угрюмо слушал соловьиные трели мастера. А обрадованный мастер продолжал:

– Да, возьми-ка, пожалуйста, чек. Ведь триста пятьдесят рублей. Помнишь, за то предложение, что ты ночью сделал. Пока ты лежал, я его провел. Возьми, как бы не затерялся.

С раскрытым ртом, с зачумленными глазами застыл Кирилл перед мастером.

– Что же ты удивляешься? Если мало, ничего не поделаешь: так подсчитали в БРИЗе.

– Нет, я совсем о другом. Как же это получилось?

В глазах Кирилла опять закружились маховики: он еще не мог разобраться в своих чувствах, но одно понял ясно, что мастер не виноват, что он очень хороший человек, а он, Кирилл, возвел на него такую напраслину. Кирилл сиял счастьем. Он чувствовал, что жизнь снова вернулась к нему, и теперь Кирилл развернется во всю ширь. Теперь он добьется того, что будет вносить по одному рационализаторскому предложению в день, во всем советуясь с мастером.

Алексеев, порывшись на столе, снова поднял тяжелую голову.

– Да, вот что еще забыл тебе сказать: сходи в БРИЗ, там с тобой хотели о чем-то поговорить.

Кирилл вышел, направляясь в контору.

На белой двери надпись: «БРИЗ мартеновского цеха».

– Ранцев, «обворованный» изобретатель, здорово! – радостно встретил Кирилла уполномоченный БРИЗ Сухих, русый молодой человек.

Тут была Ольга. Она весело смеялась.

– Погляди, как тебя обворовали, – и Сухих, вытащив из ящика пачку бумаг, разложил их на столе. – Вот этот твой эскиз нам дал Алексеев, а этот чертеж мы разработали. Пришлось немного изменить, доработать. Стойки мы сделали из угольников, так крепче получается, а у барабана для троса канавки проточили. В общем, это предложение – не мелочь, из тебя выйдет толк. БРИЗ решил за тебя взяться и кое в чем помочь. У нас есть путевка во втуз. Как ты, не против поехать?

Кирилл минуту колебался. Взглянул на Ольгу, как бы ища у нее совета. По ее лицу Кирилл понял, что они уже так крепко связаны, что никакого разрыва теперь не может быть. Еще несколько мучительных минут колебания. Перед глазами развернулась широкая, славная будущность, которая ждет Кирилла, если он даст сейчас согласие. Да, тогда, окончив втуз, он принесет громадную, гораздо большую пользу стране. Но молодая, впервые вспыхнувшая любовь протестовала. Еще раз Кирилл взглянул на Ольгу и, задушив в себе бунтующие чувства, тихо, почти шепотом сказал:

– Согласен.

Из конторы Ольга вышла вместе с ним и, полыхая радостью, сообщила:

– Молодец. Мне тоже дали путевку в этот же втуз.

Кирилл остановился. Его глаза сверкнули обжигающим блеском. Он крепко сжал руку Ольги.

1932

Коммутатор

– Здорово, Никаноровна! Как дела? Плохие? Это что же такое? Ты как будто пьяная в грязи валялась! Нехорошо, нехорошо! Всего неделя прошла, как тебя куколкой обрядили, а теперь лица не видать, чистого места не найдешь. Ой, ой, какая же грязная! – Никанорыч обошел завалочную машину, осмотрел ее. – Ну, а как твоя голова, поди и тут занавозили?

И старик полез вверх на каретку. Неодобрительно покачивая головой, он тщательно осматривал соединения, щупал гайки, открывал крышки, заглядывал внутрь моторов, лазал туда, куда других и дубиной не загонишь. Мрачный спустился вниз. Пришел машинист Макаров, работавший в ночной смене. Он бегал в буфет за яблоками; они раздували карман, были в руках, во рту. Макаров еще молодой. Лицо широкое, пышное, как хорошо пропеченный хлеб. Курносая пипка делает взгляд нахальным. Разминая крепкими зубами яблоки, он крикнул:

– Здорово, отец! Принимай Никаноровну. Бегу, ребята ждут. Едем за Волгу, на пляж. – И сразу другим тоном: – Сегодня две печи завалил… ну и жара… ни минуты отдыха!..

Никанорыч мрачно заметил:

– Мы и по три заваливали, да машину всегда в порядке сдаем. А это что?

– Что?

– Ослеп?

– Ты, отец, язык чешешь иль правду?..

– Я, малец, на производстве не языком работаю, а вот ими, – показал Никанорыч руки, громадные, узловатые, упутанные жилами, будто толстой проволокой, как паспорт предъявил их.

– На что мне суешь их?

– На то: проработали двадцать годков на дядю, а теперь будя на моей шее кататься, не позволю!

Раскрыл первый контроллер.

– Срамота! Не стыдно сдавать такой?

– Ха-ха! Вот это нашел? Да тут раз пилкой, раз шкуркой, и все.

– Коли раз – сделай. А я вам не нянька подчищать. – Никанорыч залез в карман, вынул моток пакли, как бы собираясь вытирать, но снова сунул в карман. Макаров по-прежнему скалил зубы, выплевывая червоточину яблок на пол. Гудок расколол воздух. Загулял по цеху грохот, и, кажется, все задрожало и слилось в одном долгом, несмолкаемом гуле.

Макаров хлопнул дружелюбно старика по плечу, крикнул:

– Довольно, Никанорыч, придираться, некогда, – и пошел, посвистывая, в мастерскую, за рабочим номером. Старик посмотрел на удаляющегося машиниста, и лохматое лицо его с глазками, спрятанными под густыми пучками бровей, стало угрюмым. Погрозил пальцем.

– Я вас научу за машиной смотреть! – буркнул он и пошел тоже в мастерскую. Увидев мастера, отрубил: – Машину не приму, пока не будет в порядке.

– Да он, Пал Павлыч, придирается только, – оправдывался, багровея, Макаров. Мастер был не в духе. На днях от небрежного ухода сгорела машина, а сегодня комсомольцы у проходных ворот вывесили карикатуру с заголовком: «Весьма возможный случай с мастером Ноликовым». На фанере нарисована горящая машина, а под ней с раскрытым ртом охваченный пламенем мастер: «На моих агре-е-егатах о-образ-цовая чистота!» Все утро недовольство кипело в груди. Как подходящий случай сорвать сердце, подвернулся Макаров. Мастер разошелся:

– Ты что, вторую машину сжечь мне хочешь? Вернись сейчас же и сделай все что надо… Сниму… Я вам покажу!

Макаров бросил злобный взгляд на Никанорыча и вылетел из мастерской. Придя на машину, рывком открыл контроллер. Дернул по сегментам напильником, шкуркой и перешел к другому. Никанорыч возмутился:

– Ты, малец, не брыкайся! У меня делай все как надо.

– Пошел к черту! Плохо? Возьмись да отполируй как надо! – Макарова трясла злая лихорадка. Еще несколько минут, и он опоздает на пароход. Товарищи уедут за Волгу без него.

– Ты не черти, малец, я за тридцать шесть лет вас, таких сосунков, тыщи видел. Если ты мне машину в порядок не приведешь, больше на ней работать не будешь. Понял? – грозно крикнул Никанорыч, возмущенный всем нутром.

Лицо Макарова стало серым, как тесто. Он жадно глотнул воздух, хотел, как видно, огрызнуться, но ничего не сказал и вернулся к осмотренному контроллеру. Когда в кабине все закончил, собрался уходить. Старик кивнул головой наверх. Молодой машинист подскочил, точно обожженный.

– Да ты меня капитальный ремонт хочешь заставить сделать?

– Гайки закрепить, чистоту навести, контроллеры в порядке содержать – твоя обязанность, – уже спокойно продиктовал старик.

Макаров подарил Никанорычу кривую, как полозок, улыбку, но наверх полез. Закрепив лапы у моторов и считая, что теперь уже все, прикинулся спокойным, съязвил:

– Может быть, еще что сделать? Может быть, тебе что протереть надо? А то скидай штаны, у меня кислота имеется, хорошо отъедает!

– Ах ты, стервец! – обрушился оскорбленный Никанорыч. – Вон у мотора протри! Занавозили. Ах ты, сопливец! Вот не вычисти мне коммутатор! Я тебе тогда…

– Коммутатор?

– Да, да, коммутатор.

– Ты что, рыжих ищешь?

– Нет, я вас, лодырей, хочу заставить исполнять свои обязанности.

– Дурак ты! Старый, а дурак. Поздно выслуживаться начал, все равно мастером не сделают, – ругался Макаров, но опять подчинился Никанорычу и полез к коммутатору. Здесь работать все равно что в грязи купаться. Тесно, кругом валы, шестерни, конструкции, цепи Галля; над головами – моторы, редукторы, капает мазут. Куда ни прислонишься – черная, несмываемая печать. Макаров кроет Никанорыча во все дыры, гайки, болты, а он стоит наверху да поучает:

– Ты, малец, не лай кобелем, поприлежней! Что ты руками, будто связанными, двигаешь?

– Возьмись да вытри лучше, ведь ты ударник!

– Я вытру, когда буду сдавать по смене. За мной дело не станет.

Макаров кончил и раздутый, грязный, точно утопленник, вытащенный из ила, стал спускаться вниз. Он уже не торопился: «Ведь теперь ребята все равно уехали. Да и вид такой неприличный. Нет, лучше в баню пойду».

Никанорыч еще раз внимательно осмотрел кабину, проверил щуцы, поставил на выключенное положение контроллеры и только теперь включил автомат. По медным жилам машины побежала электрическая кровь. Руки взялись за штурвалы. Машина дрогнула крепким железным телом. Вот она поднялась над площадкой и вместе с мостом медленно двинулась вдоль цеха. Похожая на гигантский аэроплан, с крыльями под крышей, перекинутыми поперек цеха, она послушна своему хозяину. Легко перевернулась кабина. Длинным хоботом взяла машина со стеллажей груженую мульду, похожую на черную шлюпку. Десятка три рабочих не поднимут ее, а машина легко, будто ложечку, понесла в печь. Раскрылась огненная пасть. Вырвалось наружу облако пламени, вытянулось языком, и черная туча дыма поднялась под крышу. Мульда с железным ломом двинулась в раскрытое окно, зарылась в пламени. Кабина вплотную подошла к печи. Пламя рядом – оно нестерпимо жжет тело, лицо. Кажется, что уже курчавятся волосы на бороде и усах. Можно бы сразу вывалить железо в печь и отогнать машину, но Никанорыч не торопится. Надо хорошенько разбросать железо в печи слоем, чтобы оно скорее плавилось. И точно понимая хозяина, машина ловко разбрасывает железо. Таких машин в цехе шесть, но самая лучшая – это Никаноровна. Она всегда идет впереди, гордая, мощная красавица! Взгляните на ее хозяина. Какой торжественный вид у него. Быстро и ловко перебирает он штурвалы контроллеров. Редкий музыкант-виртуоз не позавидует ему! Вот он глядит в печь на бурлящий металл, а сам чутко прислушивается к каждому тону, звуку, издаваемому машиной. Вот он насторожился: среди тысяч других звуков в грохоте цеха поймало ухо писк, тонкий, как жало бритвы. Как только машина освободилась на несколько минут, Никанорыч взлетел наверх. Наложил крутого и желтого, как пчелиный мед, штауфера в масленку, и снова внизу. И кажется Никанорычу, что обласканная машина живет и чувствует все, как и человек. Заставьте ее поднимать непосильные тяжести, контрите, дергая взад и вперед, не ухаживайте, пусть грязь и ржавчина покроют ее тело, тогда без смазки подшипники будут плавиться, изоляция разложится, и сквозь эти раны электричество, как кровь, будет сочиться в землю. Машина ослабнет. Когда-нибудь в самый разгар работы она злобно зарычит, как в предсмертных судорогах раненый зверь, и станет. Зовите тогда мастеров, слесарей – все равно не тронется. Длительный капитальный ремонт только вылечит ее.

Но окружите машину любовью, ухаживайте за ней с материнскими чувствами, станьте сердцем машины. И тогда она будет не ползать, а плясать в цехе, играть полуторатонными мульдами, таская их в печь. Как цимбалы, будут звенеть ее шестерни. За минутную ласку она перебросает сотни тонн лишнего металла…

Три печи завалил Никанорыч и теперь ходит вокруг моторов, охорашивая их. До зеркального блеска шлифует роторные кольца, вытирает грязь.

Подошел мастер Ноликов, худой, с широко расставленными ногами, будто пол качается под ним. Много пришлось Ноликову переделывать, упрощая сложные механизмы. Может быть, поэтому и мысли в голове короткие, простые. Без всяких обходов колом вбил в голову Никанорычу:

– Почему вчера на курсы не пришел?

Никанорыч подумал, поморщился, будто перец раскусил, да и бахнул:

– А на кой ляд они мне нужны, курсы?

Голова мастера укоризненно закачалась на тонкой шее.

– Вот это сказал! Не ожидал от тебя такой дурости. Человек ты будто умный, а в голове сквозняк проскочил. Как считаешь, должен ты свой агрегат изучить или нет?

Никанорыч усмехнулся:

– Изучить машину? Да разве я ее не знаю? Иль работать не умею? Ты мастер, а садись на любую машину, давай тренироваться, кто лучше и скорей завалку сделает. Да я любого спеца в десятый пот вгоню, а сам сухим останусь. Что ж я там еще узнаю? Формулы? А ты думаешь, что я формулы не знаю? Я забыл больше, чем вы сейчас помните.

Встретив такой отпор, мастер немного отступил, порылся в голове, как бы отыскивая нужный инструмент, и снова принялся обрабатывать Никанорыча. Мастер верит в силу агитации; он так мыслит: нет металлов, которые обрабатывать нельзя, – ножовка, зубило не берут, автогеном перерезать можно. Так и каждого человека уговорить можно. Главное – струнку найти нужную. Резонно начал:

– Ты старый производственник. Работаешь хорошо, слов нет.

– Правильно, – поддакнул Никанорыч, умасленный похвалой.

Ноликов вынул коробочку табака. Заложили оба по щепотке в нос и чихнули несколько раз. Похвалили табак.

После этого разговор мягче пошел.

– Так вот слушай: ты не придешь на курсы, Зотов не придет, а на вас глядя, и новичок, и молодняк расползется. Вот тебе и вся наша кампания по техучебе провалилась. Кто виноват? Никанорыч. Наш старый костяк, фундамент, и – подкачал… Что же тогда спрашивать с молодых? – Мастер, сделав такой вывод, развел в стороны руки.

Никанорыч в раздумье уставился в землю.

Ноликов, чувствуя, что попал в точку, принялся усердней вколачивать доводы:

– По-моему, ты должен не только сам ходить, но и другим свой опыт передавать. Зачем знание прячешь? Не наше это дело, не дело коммунистов!..

– Ладно, посмотрю, – глухо сказал сконфуженный Никанорыч. Сказал и нахмурился.

Домой Никанорыч вернулся поздно. Солнце, давно уже отработав свои рабочие часы, скрылось за холмами, окаймляющими невысокой грядой рабочий поселок. На Трамвайной улице вспыхнули блестящей цепочкой электрические фонари. Никанорыч нырнул в садик, окружавший зеленым венком один из домиков поселка. В раскрытые окна и двери лился ослепительный свет стоваттной лампочки. Там, внутри, громко разговаривало радио. Его слушала только одна седая, худенькая старушка, разглаживая на столе утюгом белье. В квартире Никанорыча, состоящей из двух комнат, было очень чисто: полы, стулья, косяки, всевозможные безделушки на комоде – все это отсвечивает полированным блеском. Нигде нет соринки. Все расставлено, уложено в строгом порядке.

– Штой-то долго так? – подняла голову старуха.

– На курсах был. Учиться взялся.

Старуха остановилась среди кухни с утюгом в руках. Удивленно посмотрела на своего старика, будто первый раз его увидела. Беззубый рот ее полуоткрылся.

– Ай на седьмом десятке анжинером хошь стать?

Никанорыч, раздеваясь, недовольно буркнул:

– А что ж не стать, разве заказана дорога? Давай ужинать.

На столе появились жирные румяные щи, жареная картошка в сковороде, политая сметаной, фруктовый кисель. Никанорыч попробовал щи, поморщился:

– Иль из погреба вынула?

– Пять раз ждамши разогревала. Шутка ль, на шесть часов запоздал. – И старуха бросилась к ярко начищенному примусу.

– Не надо! – еще сильнее сморщился Никанорыч. – Пока будешь ждать, кишки засохнут, – сказал он и принялся жадно уничтожать поданный ужин.

Жирный, отъевшийся кот, кажется, покрытый не шерстью, а белоснежным пухом, прыгнул на колени Никанорычу, мурлыча, выгнул дугой спину, аппетитно заглядывая в сковородку.

– Брысь! – толкнул его Никанорыч.

И кот белым шаром упал на пол. Он с обидой посмотрел на хозяина зелеными, будто стеклянными глазами и направился жаловаться к старушке. Никанорыч закончил ужин, ушел в переднюю комнату. Достал с полки толстую папку с чертежами. Отобрал нужные чертежи и разложил их на столе. Вот и схема коммутатора, которую объяснял и рисовал сегодня на доске преподаватель. Она уже начерчена во многих экземплярах, разукрашена значками и несколько лет назад изучена Никанорычем назубок. По ее засаленности можно догадаться, что не одну ночь сидел над ней Никанорыч. Достал еще с полки десяток различных учебников, руководств по электричеству, по уходу за моторами, машинами.

Все они когда-то были молоды и красивы, как и Никанорыч. Щеголяли яркими переплетами, а теперь истрепались, пожелтели. Скупал он книги в различные времена своей жизни, и теперь по ним, как по вехам, можно восстановить всю биографию их хозяина. Жизнь Никанорыча – длинная. Тринадцати лет белобрысым парнишкой Сашкой Долотовым поступил на завод в проволочный цех «бегунком». Его обязанность состояла в том, что когда из вальцев вылетает готовая проволока, нужно схватить ее щипцами и тащить бегом к катушке. Проволока, шурша, красной змеей извивалась за спиной. Тогда нельзя было остановиться, передохнуть, упасть, – змея, вылетающая из вальцев, настигнет, задушит, сожжет. Заправив конец в катушку, надо снова бежать к вальцам и опять к катушке. И так каждый день, все детство, всю молодость. Теперь эта каторжная работа механизирована. В то время Сашка стал жадно зачитываться книгами. Его привлекали книги, где описывались великие открытия, изобретатели, и он всерьез решил заняться наукой. Изучить технику, научиться управлять любой машиной, узнать ее нутро. Но в то время ФЗУ, где Сашка мог получить желаемую специальность, конечно, не было, и Сашка решил самоучкой пробивать себе дорогу. Купил первый учебник по электричеству, таскал его день и ночь в пазухе, в перерывах читал, вникал. Хотелось выбраться из тисков нужды, из-под давящего гнета мастеров, инженеров, усердно служивших хозяину завода. Наконец выбился, попал учеником на мостовой электрический кран. Но случилась на крану маленькая авария – сгорел мотор, и всю вину возложили на ученика. Сашка получил расчет. И снова – зияющая, непреодолимая пропасть впереди. Петлей затягивала нужда шею. Чернел Сашка, тощал, как старик, стал горбиться. Через несколько месяцев мать повела Сашку в контору завода. Ходила по начальникам, инженерам. Просила, унижалась, напоминала про убитого машиной на заводе мужа. Над ней сжалились, и Сашку приняли в чадный, грохочущий среднесортный цех. Работали здесь по двенадцать часов в день, без перерыва на обед. Обедать разрешалось только тогда, когда случалась авария или перестраивали станы на прокат других сортов. Только голодная смерть заставляла здесь работать. В то время Сашка купил другую книжку. Еще не выгорела в голове мечта стать машинистом… Но исполнилась же она только тогда, когда рабочий класс стал хозяином завода. Сашку уже стали звать Никанорычем. Он оброс седыми волосами и примирился с разбитой детской мечтой изучить технику. Правда, были потом моменты, когда пробуждалась в Никанорыче творческая энергия, но, как неподкованная лошадь на льду, он не мог двигаться, тронуть с места зародившуюся идею… Вот и теперь сидит Никанорыч над сложными чертежами коммутатора, сидит час, два, морщит и без того изборожденный морщинами лоб, водит пальцем по линиям чертежа, рисует новые схемы, сотый раз заглядывает в книжки, ищет подчеркнутые, затертые формулы. Долго сидел старик да так и уснул над чертежами, не услыхав, как прокашляли часы три раза.

Прошло лето. Колючий ветер, разведчик зимы, явился в поселке, пробежал по улицам, осмотрел и с доносом умчался обратно. В зорях стеклились лужи. В парках, садах лысели деревья. Их желтые кудри валились на землю.

Ранним утром, когда улицы были пусты, как и черное небо над ними, встал Никанорыч. Скрипнула дверь. Небо еще пересыпано звездами. Под носом стало мокро. Шмыгнул старик, посмотрел на восток. Темная занавесь чуть поднялась, заря развернулась, как знамя. Гулко промчался первый трамвай. Никанорыч сходил за водой, наколол дров, навел порядок на дворе. Взглянул на восток, подумал про солнце: «Какое же ленивое ты». Встала старуха, пошла на колхозный базар. Медленно движется утро. Нетерпеливо поглядывает старик на часы. Но вот в окна ворвались лучи, позолотили стены. Никанорыч оделся в праздничное: черный суконный костюм, полученный в премию во время конкурса мартеновских цехов. До блеска вычистил ботинки. Положил в карман серебряные часы, на крышке которых написано: «Александру Никаноровичу Долотову за героическую оборону завода и руководство партизанским отрядом». Расчесал гребешком волосы на голове, бороду, усы и, полюбовавшись на себя в зеркало, пошел на завод. В цехе, около своей машины, Никанорыч остановился, ревниво обошел ее и, не заметив никаких недостатков, облегченно вздохнул.

«Ну, милаша, что скажешь, если мы у тебя операцию сделаем, аппендицит вырежем из твоего живота, а для омоложения кое-что вставим? Не нравится? Глупая, для твоей же пользы. Комсомолкой станешь. Никогда стонать не будешь. Кабы со мной такую штуку проделали, так я бы тому человеку руку в благодарностях оторвал».

Никанорыч пошел дальше. Вот и красный уголок. Яркие плакаты, как цветные обои, закрыли все стены. Уже все курсанты в сборе, сидят за столами. А те, что пришли позже, за неимением места на полу примостились. Увидев Никанорыча, на передней скамье раздвинулись, дали старику место.

Сегодня испытание закончивших курсы техминимума. Впереди за столом комиссия из трех человек. Крайний от окна – мастер Ноликов, он кажется равнодушным. Его слезливые глаза часто мигают. Он чувствует себя так же, как и тогда, когда приходится ему присутствовать при спуске машины, собранной или отремонтированной под его руководством. Узнав ее слабые, сомнительные места, он уже заранее видит, как машина будет работать, а если остановится, то почему. Так и здесь: всматриваясь в хорошо изученные лица, мастер уже заранее знает, кто как будет отвечать, кому пошло в прок учение, а на кого зря потратили деньги.

Рядом с Ноликовым – тяжелый, лысый человек, его тонкие губы плотно сжаты, острые глазки щупают собравшуюся публику. Что он за человек, Никанорыч так и не догадался.

Третий член комиссии – преподаватель, техник Мензинский. Еще молодой, с угрястым лицом, он вертится на стуле, как волчок. Мензинский сияет: он уверен, что его группа будет передовой на заводе. Правда, в моменты, когда на глаза попадает Никанорыч, Мензинский тушуется. Недовольная тень пробегает по его лицу: «Как бы Никанорыч не сорвал все дело». В течение трех месяцев аккуратно посещая курсы, Никанорыч на каждом занятии задавал сотни вопросов, совершенно не относящихся к делу. Через это Мензинский зачислил старика в разряд самых отстающих.

Наконец, испытание началось. Мензинский поднял свою костистую фигуру над столом.

– Ну, товарищ Макаров, давай пощупаем тебя первого. Не трусишь? Ну, ответь хотя бы на такой вопрос: что такое электрический ток? – Мензинский говорил медленно, растягивая слова и делая большие паузы, стараясь, чтобы вопрос был хорошо понят.

Макаров, выйдя к доске, отрапортовал:

– Течение свободных электронов по проводнику.

– Хорошо. А что такое проводники, непроводники?

– Проводниками называются такие тела, по которым электрический ток может распространяться. Лучшими проводниками считаются: серебро, медь, железо, растворы солей. По непроводникам, то есть изоляторам, электрический ток не распространяется. К числу изоляторов относятся: стекло, эбонит, шелк, химически чистая вода, воздух.

– Довольно. Скажи еще вот что…

– Разрешите-ка мне задать вопрос, – вмешался тяжелый лысый человек и, получив согласие, спросил: – Представьте себе, товарищ Макаров, что вы работаете. Неожиданно от искры, от плохого контакта, а возможно, и через грязь получилось замыкание и машина загорелась. Что вы будете делать?

– Я… я…

– Ну да, вы. Да поскорей же действуйте! Ну?

– Я… – Макаров запнулся.

– Ну, если вы так долго будете при пожаре думать, так…

Курсанты засмеялись.

– Я в первую очередь огнетушителем…

– Огнетушителем?

– Я должен сообщить начальству, – поправился Макаров, чувствуя, что не может попасть на верный ответ.

– А представь себе, что из начальства нет никого. Тогда?

– Рубильник вперед выключить надо, – пробасил кто-то из публики. Макаров сразу поблек.

Мензинский насупился.

– Каким током работает твоя машина?

– Переменный ток с напряжением триста двадцать вольт…

– Как у вас моторы присоединены?

– Треугольником.

– Начертите схему на доске.

Макаров опять стушевался, повторял:

– Начало первой, конец второй катушки…

Стал чертить, но тут же стер, опять начертил и снова стер, а потом и совсем отказался, ссылаясь на то, что забыл. Лысый задал ему еще несколько вопросов. И чем дальше, тем больше путался Макаров.

Мастер покачал укоризненно головой.

– Плохо, плохо, товарищ Макаров. Молодой, а отстаешь. А ведь я думал тебе разряд прибавить.

Макаров сел, пристыженный, красный. Наконец очередь дошла до Никанорыча. Мензинский вызвал его последним в надежде, что старик хоть из ответов других поймет еще кое-что. Приготовил для него простые вопросы. Никанорыч вышел к доске торжественный. Его ботинки скрипели, будто шел он морозцем по снегу. Из рукавов торчали неуклюжие дубленые руки. Они, по-видимому, мешали ему, и он не находил места, куда бы их можно было спрятать.

– Вот какой у меня к тебе вопрос будет: можно ли вывернуть лампочку из линии постоянного тока и включить ее в линию временного тока?

– А почему же нельзя, если напряжение одинаковое? Лампочка будет гореть так же.

– Ну, а если мы вместо лампочки да мотор присоединим?

Никанорыч усмехнулся:

– Мотор никак нельзя. Тут совсем другое устройство.

– Правильно, – сказал Мензинский, чуть повеселев, и осторожно предложил другой вопрос, выбирая полегче: – Какая разница между мотором постоянного тока и динамо-машиной?

– Никакой разницы нет, – уверенно заявил Никанорыч.

– Как же это нет разницы, а почему же они по-разному называются?

– Очень просто. К примеру, работал у нас слесарь Плотинин. Знал хорошо свое дело, активный был парень. Выдвинули его начальником по труду в нашем цехе, и тут не подкачал. Лучше старого дела повел. Раньше до него обеды были не обеды, а горе казанское. Придешь в столовую да только и слышишь: «У меня силос во щах, а у меня гуляш с приправой из гвоздей да шерсти». Мух в столовой было – лопатой хоть выгребай. А как стал Плотинин начальником, столовая в первоклассный ресторан превратилась. Да разве столовая одна изменилась? Программу с того времени перевыполнять стали. А зарплата? В два раза увеличилась. Да что говорить, стоящий парень. Учиться пошел, теперь уж директором завода на Урале. Где ж тут различие? Человек один, а он же – слесарь, директор и член ЦИКа. Все знает и все может. Как его ни поверни, он все на ногах будет стоять. Так вот и мотор: крути его, он ток будет вырабатывать – вот тебе и динамо, в него ток направь – сам работать будет.

– Не по существу ты, Никанорыч, – прогудел бас из угла.

– Вы лучше нам расскажите вот про что… – Лысый мягко оглядел Никанорыча. – Представь себе, что ты заваливаешь печь, всунул мульду с железом в печь, и вдруг машина встала, никак не хочет трогаться. Что ты будешь делать?

У Никанорыча под усами спокойная улыбка.

– Ну, ясно, в первую очередь обращу внимание на то, есть ли ток в линии. Если работают другие машины, горят контрольные лампы, то, значит, ток есть.

– Ну, положим, обратил ты внимание, ток есть, а дальше что? Машина ведь стоит!

– В первую очередь надо выключить рубильник, обесточить машину, а потом уж по порядку смотреть: может быть, с поползушек слетела тралея, бывают такие случаи: ищут час причину, отчего машина стала, а на поползушки не обращают внимания. Затем осмотрю контроллеры, иногда щеточка не касается сегментов. Если и тут все в порядке, тогда надо осмотреть провода – нет ли обрыва, не отгорел ли башмачок. Если же и тут все в порядке, тогда дело в сопротивлении или моторе…

– Хватит, хватит, – одобрительно мотнул головой лысый.

Мастер Ноликов аж крякнул от удовольствия. А Мензинский пожирал старика удивленно выкатившимися глазами. В списке он размашисто поставил «хорошо». На этом хотели прекратить вопросы. Но Ноликов задает еще один:

– Что ты скажешь, старина, насчет коммутатора?

Никанорыч просиял, будто ожидал этого вопроса, выпрямился:

– Может быть, схемку, чертежик нарисовать, понятней будет?

– Пожалуйста!

– Давай, давай!

В две-три минуты Никанорыч начертил на доске сложную схему коммутатора. Но когда он отошел от доски, мастер посмотрел на схему и часто-часто заморгал, а Мензинский недовольно сморщился. Из-за столов выкрики:

– Зашился Никанорыч!

– Это ж ты который коммутатор чертишь, что на машине или из головы?

Никанорыч презрительно взглянул в сторону кричавшего и стал объяснять:

– Когда поворотом штурвала включаете контроллер, ток идет по этим проводам, – Никанорыч ведет пальцем по меловой линии, – идет через эти моторы, опять через коммутатор и уходит в линию. Оно на первый взгляд непонятно: такого коммутатора у нас еще нет. Это я хочу предложить такую схему. – Никанорыч виновато запнулся, немного покраснел и, вынимая из бокового внутреннего кармана толстый пакет, сказал: – Вот тут у меня поясней выведено. – Развернул во весь стол лист бумаги, на котором нарисованы две завалочные машины, а под ними несколько чертежей. – Давно думал такую штучку проделать: стоит у нас коммутатор внизу под кареткой, течет на него мазут, грязь. Чуть плохой контакт где, искорка – изоляция воспламеняется, и – пожар. А сколько раз горела машина! Стоит она потом на капитальном ремонте, а производству тысячи убытка. Вот если сделать коммутатор по моему проекту да поставить его над кареткой, никогда никакой аварии не получится, и можно будет убрать пять лишних тролей. Осмотр делать ему будет легко, потому что весь он наружи.

Стол с чертежом окружили курсанты. Они толкались, отжимали друг друга. Каждому хотелось взглянуть на Никанорычево изобретательство. Лысый уткнулся в рисунки. Водя карандашом, рассматривал чертежи, твердил:

– Так, так… Это значит… рубильник… линия… перемычка… – Потом как вскинет свою арбузную голову, как вскрикнет: – Долотов! Знаешь, что ты сделал?! Америку вторую открыл. У нас в БРИЗе с десяток предложений о переделке коммутатора имеется, но никому и в голову не пришла такая простота. Вы посмотрите, товарищ Мензинский, на чертеж! Красота! Какая кропотливость и в то же время ясность!

Лысый сияет, восторженно твердит:

– Замечательно! Удивительный случай! Это предложение обязательно пройдет. Долго вы над ним работали?

– Работал-то, почитай, с революции, а вот до конца довел, осилил, когда на курсы ходить стал.

Все с удивлением, с почтением повернулись к Никанорычу. Мастер дружески хлопнул его по плечу.

– Вы посмотрите, товарищи, как Никанорыч наш помолодел! – кричал он. – Кажется, он в сыновья мне стал годиться.

Раздался дружеский смех.

Через месяц заводской БРИЗ вынес постановление: переделать коммутатор на одной из завалочных машин по проекту Долотова.

1932

Хладнокровный человек

Когда я вернулся из армии и поступил на завод, дела у меня пошли хорошо. Надо вам сказать, что я потомственный слесарь. У меня эта профессия как бы в крови находится, и я в цехе не имел равных себе по работе. Самые сложные и ответственные ремонты всегда поручали мне. Года полтора я таким образом первенство за собой держал, а потом сорвалось. И вы только подумайте, кто победил. Наташа Крищенко! Случилось это так.

Прихожу я однажды на работу по обычаю за час до гудка. Гуляю по цеху, дело себе подыскиваю. Гляжу: на одном верстаке контроллер испорченный лежит. Осмотрел его и решил им на сегодня заняться, а ко мне подходит мастер и отстраняет:

– Товарищ Меркулов, этот контроллер другой человек будет делать, а ты лучше вот тот моторчик в девять киловатт собери.

– Да кто же это, Антон Захарыч, кроме меня может его отремонтировать? Кто? – спрашиваю я мастера и гляжу прямо ему в глаза, потому что знаю: нет такого человека у нас.

– Нашелся один, может быть, и справится.

– Нет, вы мне, Антон Захарыч, толком объясните, кто? Выходит, что мне уже доверия нет? – спрашиваю я мастера, задетый за самую тонкую струну.

А он усмехнулся в бороду и говорит:

– Да тут одна девушка-новичок, пробу будет держать на этом контроллере.

– Ах, девушка, новичок. Ну, пускай, пускай, – облегченно вздохнул я, успокоился.

Сходил в БРИЗ узнать результат своего последнего изобретения, а когда перед самым началом работы вернулся в цех, то увидел, что около контроллера уже крутится девушка в красной косынке. Я подошел поближе, затем еще ближе, потом почти вплотную… И поверите, сердце у меня застучало, как пневматический молоток. Это была та самая полногрудая Наташа Крищенко, которая вместе со мной училась в ФЗУ! Ну конечно, поздоровались мы с ней, как старые друзья, чуть ли не обнялись. Расспросил ее, как это она на завод попала, а под конец я шепотом ей предложил:

– Если встретится какая неувязка с контроллером, то шукни… Я тебе зараз помогу. Только чтоб никто не видал…

– Что? Что ты говоришь? – Подняла она глаза и давай их на меня таращить.

А я еще тише:

– Глухая! Будешь с пробой… того… зашиваться…

– Ты… пробу… мне помогать? Смотри, Степан, больше мне такие шутки не предлагай… Иначе я тебе такую баню устрою!..

Всю смену издали я следил, как Наташа отделывала контроллер, как покрыла его лаком и он заблестел точно новенький. Явился мастер, и все ребята сгрудились вокруг Наташиного контроллера. Мастер Антон Захарыч долго сопел, щупая сегменты, пробовал щеточки, разыскивал дефекты. Надо сказать, что он на этом деле не одного бракодела съел. От него не скроешь изъяна. Но на этот раз ничего не нашел. И, вероятно, от «неудовольствия» со смехом крепко хлопнул Наташу по плечу.

– Молодец, седьмой разряд дам.

Конечно, мне такая фамильярность мастера не понравилась, даже покоробила она меня: «Какое он имеет право бить девушку по плечу». Но я скрыл свои чувства и, чтоб мастер не мог хлопнуть Наташу по второму плечу, стал между ними, как бы тоже разглядывая контроллер. А он, старый хрыч, с издевкой подпускает:

– Гляди не гляди, товарищ Меркулов, а девка сработала лучше тебя.

Я, конечно, человек-лед, и хоть жарко стало, а не растаял. Посмотрел на мастера влюбленными глазами и говорю:

– Что ж, Антон Захарыч, я возражать не буду, если меня товарищ Крищенко на буксир возьмет.

– Чудак ты, Меркулов. Да разве она стащит тебя? Тут ледокол нужен, «Красин». – И мастер захихикал. А что нашел смешного, не знаю.

До этого я соревновался с Костей Зюзиным, нашим лучшим токарем, но несмотря на мое прямо-таки материнское отношение к нему и помощь он так и не поднялся до моих показателей. А на следующей самопроверке договоров я вызвал на соревнование и Наташу. Вызов она приняла. Заключили мы договор, расписались, и на следующей пятидневке переходящий флажок, который висел около года над моим верстаком, перешел к Наташе. А взяла она первенство тем, что убрала свой верстак лучше, чем письменный стол у директора завода, даже достала где-то цветы и поставила их перед собой на окне. Я, конечно, не отставал. Нельзя же мне, кандидату партии, смазывать свое лицо перед комсомолкой. На другой день стянул у соседки пару горшков с какой-то травой, доставил их в цех и с торжественным видом поставил на своем окне. Собрались ребята посмотреть на мое озеленение. Подошла Наташа и поставила мне ножку: «Это что у тебя за цветы, герань или розы?» А я тем же, конечно, тоном отвечаю:

– Точно не могу сказать. Я в этой «технологии» столько же понимаю, сколько курица в переменном токе. Но продавец, который их мне вручил, клялся всем растительным миром, что из этих лепестков, при хорошем уходе, расцветет или роскошнейшая лебеда, или на худой конец гибридная крапива.

Ребята ощерились; ну, думаю, в точку попал. А Наташа посмотрела на мою траву и вдруг как прыснет да давай хохотать. Гляжу я на нее хладнокровно и мечтаю: «С ума девка сошла или еще что». Наконец, она успокоилась и, вытирая глаза от слез, говорит:

– Степан, да это ж рассада помидор!

– Еще лучше, – невозмутимо отвечаю ей, – мы тут на окошке пригородное хозяйство разведем, и помидорчики у нас будут всегда свежие.

Поднялся вокруг меня не смех, а прямо грохот, как на хорошей комедии. Надрывались люди. А я как ни в чём – спокойный, только пот стал с носа быстро капать и температура по всему телу поднялась. Но когда понял, что их насмешкам конца не будет, возвратил рассаду своей соседке. Та тоже хотела мне содоклад сделать о частной собственности, но я быстро уладил конфликт.

– Варвара Пахомовна, – говорю ей, – у нас в ударном магазине будут селедку давать. Если хотите, то получите по моей карточке для себя. Все равно пропадет. Не люблю, да и некогда мне ходить по магазинам за какой-то селедкой…

Но все-таки идея озеленения нашего цеха крепко засела в моей голове, и в выходной купил я на базаре настоящий цветочек. Уж тут комар носа не подточит – никто не скажет, что это огуречная рассада. Хотя я точно не знаю, как он называется, а по виду похож на что-то тропическое. Раза в два он выше меня и посажен в бочонок, ведра на три. Несмотря на всю мою силу, я с великим трудом дотащил его до цеха. Ну, конечно, теперь уже не смеялись, а радовались все и восхищались. А больше всех Наташа. Заглядывая мне в глаза, она теребила мой рукав.

– Степа, да скажи же мне, сколько ты за него дал?

– Сорок рублей, – наполовину приврал я для эффекта.

Вслед за нами потащили цветы и другие ребята. Вскоре наш цех и впрямь озеленился, как оранжерея.

Ну, а флажочек-то все-таки продолжал висеть над Наташиным верстаком. И началось у нас с ней действительное соревнование. Я сотню поползушек в смену обделаю, а она сто двадцать. Я контроллер кончаю в семь часов, а она в шесть часов пятьдесят минут. И качество ремонта не хуже, чем у меня. А посмотрели бы вы, товарищи, как она работает. Режет металл ножовкой всегда прямо по риске. После бархатной пилкой или наждачной шкуркой подчистит, и всё. А я так не могу, боюсь я, припуск всегда оставляю на обработку, и получается задержка. Но не это главное. Дадут нам, к примеру, конусную муфту разметить для расточки на токарном. Она в руки карандаш, бумажку и давай логарифмами да косинусами вычислять. А для меня это филькина грамота, потому что я хоть и посещаю вечернюю школу повышенного типа, но пока мы там только десятичные дроби одолели. И притом я больше привык работать на глаз да на ощупь.

Вот и угонись за ней. И так по всем пунктам нашего договора. Беру билет в театр во второй ряд, гляжу, а она уже в первом сидит. Я организовал в цехе крепкую группу ребят-изобретателей, а она литературный кружок заводского масштаба. Наконец я решил еще одно средство испробовать. Собрал всех слесарей, токарей, электриков от пятого разряда и ниже и стал им рассказывать, как надо работать. Все свои знания перед ними выложил. А дня через три в заводской газете статья Наташи появилась с заголовком «Моя путевка», где она подробно рассказала про свой стиль работы и в дым раскритиковала наши кустарные методы. И сразу рухнул мой авторитет.

После этого мои ученики со всякими вопросами стали обращаться к Наташе. А Васька Загаров, которого я, можно сказать, электриком сделал, при всем народе с форменным позором меня в галошу посадил.

– Степан, – спросил он, меня искушая, – на сколько градусов нагреются двести грамм воды, если в нее опустить на двадцать минут проволоку и пропустить по ней ток в десять ампер, при условии, если проволока имеет сопротивление в ноль целых одна десятая Ома? И во что обойдется это нагревание при тарифе две копейки с гектоватт-часа?

Другой бы на моем месте закипел, а я, вы уже знаете, человек хладнокровный и поэтому с могильным спокойствием ответил:

– Еще не встречался, Васек, с таким затруднением. У меня дома счетчик есть. И сколько бы я ни потребил электричества на свет, на кипятильник – всегда точно показывает. А если у тебя счетчика нет, то рекомендую так узнавать. Когда над кастрюлей станет пар подыматься, опусти в воду палец. Если стерпишь, значит, градусов семьдесят, а если кожа с пальца слезет, то значит, около ста.

Загаров выслушал меня и только носом шмыгнул, а крыть нечем. Но все-таки я посидел дома над этой задачей около часа и решил ее.

Да так-то вот шли у меня дела насчет соревнования. Плохо. А тут еще Наташа вздумала меня вербовать в свой литературный кружок. Как увидит, так начинает горизонты мне раскрывать:

– Почему ты, Степан, не запишешься в наш литературный кружок? Ты так хорошо умеешь рассказывать. А твоя биография! Горький позавидовал бы. Опиши свою жизнь и сразу станешь знаменитым…

Посмотрю я на нее критическим взглядом, что она шутит, или это новый вариант моего поражения. А потом, чтобы отвязаться, говорю:

– Пробовал, Наташа, писал и стихами и прозой. Посылал в «Поволжскую правду», в «Огонек», даже в «Молодую гвардию» и, как в могилу, никакого ответа.

Отрежу ей так, а про себя подумаю: «Степан Меркулов, а почему бы тебе и не попробовать написать рассказик или на худой конец роман? Глядишь, и напечатают где-нибудь с продолжением».

Да и так прикину: «Неужели уже исчерпались все мои таланты? Овладел же я токарным мастерством, слесарным, электротехнику изучил так, что могу любого монтера на практике за пояс заткнуть.

Артистом и то был. Да разве перечтешь все мои профессии? И неужели я не могу вдобавок добиться такого пустяка, как писательское ремесло? Ведь добились же Горький и другие…». Подумал, подумал и вынес сам для себя такую резолюцию: «Как найду подходящую тему, так и сажусь и пишу». А Наташе об этом молчок. Вообще, язык у меня насчет звона плохой.

Ну вот, брожу я однажды по заводу в таком лирическом настроении, тему разыскиваю. Гляжу, навстречу мне шагах в сорока паровой кран движется с охапкой листового железа тонны в четыре. А перед ним на рельсах новенькая деревянная лопата лежит. Еще один момент, и кран раздавит лопату. И тут же рядом Горбунов Григорий курит на болванке. Ему без всякой опасности для собственного здоровья можно было бы согнуть спину и убрать лопату, а он даже и не глядит на нее. Как будто не для него каждый день газеты пишут об охране социалистической собственности. Не выдержал я и пропустил сквозь горло:

– Лопату убери-и!.. – И прибавил к этому другие дефицитные слова, которые, надо сказать, теперь в литературе запрещены. А вы же, наверно, знаете, какой у нас грохот на заводе? Не только в сорока, а и в двух шагах ничего не разберешь. Бросился я тогда к лопате что есть духу, как при сдаче нормы на значок ГТО. Только подбежал, а она уже хрустнула под колесами.

– Почему лопату не убрал?.. – зарычал я на Горбунова и боксерскую позу принял.

А он мне спокойно, невинным тенорком запел:

– Кто клал, тот и убирать должен. Обезлички теперь нету…

В этот момент я, конечно, забыл про свое хладнокровие. Кровью налились у меня кулаки и такие стали жесткие, тяжелые, что, кажется, я с одного удара мог бы стать мировым чемпионом по боксу. Но прежде чем продемонстрировать ему свое искусство, я решил уничтожить его морально:

– Ты мне Сталина не цитируй. Я сам политминимум на отлично сдал. Ты мне отвечай, у кого работаешь? На ДЮМО или на социалистическом производстве? Кто ты, рабочий или ржавчина? Или, наконец, твоя фамилия давно в газете не фигурировала?

В общем, высказался я, как на прениях. А потом вспомнил, что я все-таки кандидат партии и человек хладнокровный, и разжал свои кулаки. Безо всякой резолюции разошлись. Только подумал я: «Вот она и тема». Решил об этом случае в газету написать, сижу вечером час, другой и вытаскиваю из головы разные прилагательные и другие части речи, чтоб мой фельетон не был похож на десятикопеечный морс. А для образца перед собой Антона Павловича Чехова положил. И как ни посмотрю, все у товарища Чехова лучше, чем у меня. Ну, думаю, нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять, и перенес свое литературное занятие на другой вечер. А дело опять не двинулось дальше первой странички. Тогда свернул я свои труды трубочкой и сунул их за зеркальце до следующего вдохновения.

Но меня опять опередили. На четвертый день в нашей многотиражке появился фельетон о лопате, да с таким соком был написан, что я не читал, а прямо захлебывался. И вот с этого момента началась у меня литературная слава. В цехе первым встретил Горбунов и поздравляет:

– Написал… Писать ты можешь… Только как бы в двух местах гонорар не пришлось получать…

– Дурак ты, – отвечаю ему, смекнув в чем дело. – Да ты откуда узнал? Кто это «Свёрлышко»?

Гляжу я, и оказывается, что все ребята считают меня автором этого фельетона. Как нарочно кто-то распространил эту версию и поддерживает ее. Да так, что сколько я ни пробовал доказать обратное, мне в ответ только ухмылялись: «Знаем вашего брата. Скромничаете!». Ну, думаю, черт с вами, поговорите и замолчите.

Но все это были только капельки, настоящая гроза разразилась на следующей пятидневке. Газету прямо вырывали из рук. Захватили меня ребята в плен и давай восхищаться:

– Вот это ты разделал! На все корки!

А я стою и ушами хлопаю. Только попробовал сказать, что это совсем не я, а мне в ответ хором:

– Брось, Степа! Мы точно знаем, что это ты. Ты!.. Ты!!!

И все на меня пальцами, как пиками, норовят попасть. А я стою между ними и пот хладнокровно с лица сгребаю.

В обед вызвал меня в конторку мастер. Как хорошего человека на стул посадил. Сижу, жду, мастером любуюсь, профиль его лица изучаю. Он тоже сидит против меня и жирно красным карандашом требования подписывает. А потом бросит на меня из-под бровей нежный взгляд, вскочит, пробежит по конторке и опять на стул. Посидели мы в гробовом молчании минуты три, и стал он мне про свои подвиги рассказывать.

– Товарищ Меркулов, знаете ли вы, что я заслуженный красный партизан, что я никогда от Будённого не отставал? Орден имею!

– Тысячу раз об этом слышал, Антон Захарыч.

– А как ты думаешь, – развивал он дискуссию и напрягал голос, – могу я тебя к ответственности притянуть за клевету?

– Конечно, можете, – хладнокровно говорю я. – Если только докажете, что я хоть когда-нибудь, хоть одним словом неправильно задел вас.

Взглянул я тут на мастера и ужаснулся: лицо у него стало красным, как разрезанный спелый арбуз. Ну, думаю: припадок случится или расширение сердца… А он только заскрипел челюстями и успокоился.

– Товарищ Меркулов, любопытно мне еще услышать от вас, кто это в нашей цеховой столовой порядок навел? Рукомойники, вешалки поставил, гардины повесил, скамейками, столами, посудой, водой обеспечил? Кто больше всех шефствует над столовой?

– Антон Захарыч, да об этом все мухи знают, которых вы, можно сказать, как класс ликвидировали из столовой.

– Хорошо, значит, я. А кто в цехе вентиляторы поставил?

– Тоже вы, – хладнокровно соглашаюсь я.

Мастер глубоко вздохнул и давай меня дальше гонять, как прокурор подсудимого.

– Ну, а теперь скажи мне, кто это полный штат рабочих подобрал и создал им такие условия, что все они, как один, закрепились на всю вторую пятилетку за нашим цехом?

– Антон Захарыч, да что вы мне такие вопросы задаете? – наконец с протестом выступил я.

– Нет, ты мне отвечай, я или не я?

– Ясно вы!

– Я, говоришь!.. Я?!

Тут Антон Захарыч, как говорят у нас в электрическом, на короткое замкнулся. Просто аварийный случай с человеком произошел. Поднялась над столом его длинная худая фигура и закачалась, как на ветру. Стукая по столу костяшками кулака, он принялся не ругаться, а прямо декламировать:

– А теперь отвечай мне, молодой человек… Зная, что я всегда иду навстречу рабочим предложениям, какое вы имели право, не сказав мне ни слова, писать в газету об этих самых несчастных чайниках, урнах, вениках, паутине, инструменте и…

И пошел, и пошел громыхать, как трактор на третьей скорости… Я даже удивился – никогда не слышал, чтобы он так гладко говорил. А под конец, передохнув, он с еще большей силой обрушился на меня:

– Да знаешь ли ты, молодой человек, почему у меня всего этого нет? Ты решил, что я-то об этом не думал? На, посмотри!.. Это что?.. Что?..

Вытащив из ящика груду требований и лихорадочно роясь в них, Антон Захарыч кричал:

– Это, это что?.. Грамотный?.. Читай!.. «Прошу главный магазин отпустить для электроцеха пять метелок, две дюжины чайников и… и…»

– Подождите, успокойтесь, Антон Захарыч. – Я попробовал оправдать автора фельетона. – Чайники мы могли бы сделать сами, у нас есть слесаря, которые… А метелки из обрезков стальной проволоки такие бы получились!.. Это одно, а второе… Если вы думаете, что это я фельетон… Клянусь!..

Но мастер, кажется, всё готов был услышать, но только не это.

– Ложь!.. Ты… Кто у нас еще в цехе говорит такими словечками, какими вся статейка написана? Нет, я знаю!..

Мастер, точно обессиленный, упал на стул и сразу другим, ослабевшим и разбитым голосом стал меня укорять:

– Чайники будут… урны будут… окна застеклю… запасные части будут. Но знай, Меркулов, нехо-о-ро-шо ты сделал! Обидел ты меня до мозга костей. Нельзя старика обходить. Когда я отказываюсь что делать, тогда и пиши. Ведь я тридцать два года на этом заводе! Ни одного выговора, с двенадцатого года, ни одного пятна! И вот на старости…

Тут голос мастера дрогнул, и он посмотрел на меня такими глазами, что сердце мое защемило. Гляжу, а у него уже слеза по щеке катится… И почему люди так не любят самокритику, думаю? А Антон Захарыч ни с того ни с сего вдруг как вскочит, как замашет руками и давай опять декламировать:

– Уходи!.. Иди на работу, иначе я тебе прогул запишу!

Вижу я, что старик невменяемый, и, чтоб не портить ему больше крови, ведь все-таки он человек хороший, я вылетел из конторки, как из жаркой бани. Ну, думаю, надо обязательно в газету опровержение написать.

В этот день домой я пришел поздно и все-таки успел за ночь две тетради исписать. И уж потом хладнокровно подумал: «Напечатают ли? Не посоветоваться ли со знающим человеком? С кем? С Наташей? А вдруг это она фельетон написала? Узнаю хорошенько, а тогда уже и поговорю», – решил я.

Встретил Наташу в саду, усадил на скамью рядом с собой и дипломатически стал щупать почву:

– Уезжаю, Наташа, в Магнитогорск.

– Это почему? – встрепенулась она.

Ага, думаю, попал в точку.

– Да видишь ли, мастер меня изживает. Кто-то на него фельетоны пишет, а он на меня думает…

– Степа, и ты не знаешь, что делать? Ха-ха-ха! – засмеялась Наташа, и ее глаза загорелись, как звездочки. – Напиши в газету опровержение…

Будто в голове у меня прочитала. И дальше расшифровывает:

– А пиши так. Конечно, слов нет, что ты хороший ударник, даже один из лучших. Но ведь и на солнце есть пятна. Так вот, раскритикуй все свои тайные и явные недостатки, как бы со стороны другой человек. И подпиши «Свёрлышко». Все сразу отстанут. Только покороче пиши, все равно сократят.

– Наташа, да у тебя литвиновская[1] голова!

И в благодарность на прощание так сдавил ей руку, что она от удовольствия чуть ли не заплакала и, сдвинув брови, подарила мне комплимент:

– Тебе, Степа, как видно, больше к лицу гулять с медведицами в зоологическом саду. Они более чувствительны к таким нежностям…

Я поступил по совету Наташи и такое написал опровержение, так раскритиковал себя! А когда в газете появилась моя заметка, так, поверите, несмотря на то, что я человек хладнокровный, на этот раз порядочно, до кружения головы хватил и, как козленок, от радости прыгал. Ведь это надо подумать – мою заметку напечатали! Как говорила Наташа, так и случилось: сразу все разубедились, что это я автор фельетонов. А я наоборот – если до этого только славу рабкоровскую пожинал, то теперь из меня, как из вулкана, стали заметки извергаться. И уже не было номера газеты, где бы не фигурировали жертвы моего пера.

Здорово мне понравилось это дело, потому что действительно чувствуешь себя хозяином завода: всё тебя касается и во всё ты вникать должен. Сразу у меня кругозор шире стал. С сотнями различных профессий познакомился и все тонкости изучил. И как лучше обвешивать покупателей. И как можно не работая деньги получать. Какие заводы мы сталью снабжаем, а какие нас чугуном и ферросплавами. Все тормоза изучил от знаменитого «Вестингауза» до начальника транспортного отдела. С поварами, завами фабрики-кухни перезнакомился – все их секреты освоил… Просто университет прошел. Ну, думаю, теперь мне можно и в писатели. Подошел к Наташе, когда она магнит «пришабривала», и заявляю:

– Записывай меня в свой литературный кружок.

– Наконец-то! – обрадовалась она и так засияла, что любой неграмотный человек мог бы прочитать на ее лице: «Степа, как долго я тебя ждала». Но я человек хладнокровный и всегда свои чувства в руках держу. Серьезно спросил ее:

– Наташа, дело прошлое, сознайся: ты это фельетон тогда написала?

А она показала мне свои зубки, такие ровные и красивые, какие ни один зубной техник не сделает, и, моргнув глазками, сказала:

– Я, Степа, изучила твой характер. Раз слывешь ты рабкором, значит, и будешь им, а от рабкора до литкружковца расстояние короче воробьиного носика.

Конечно, если бы только я, ежедневно обливаясь холодной водой, не упражнял свои нервы, то при всем народе крутанул бы ее, как в вальсе, вокруг себя. Но нервы у меня, как шпагат, выдержали.

Да, крепкая у нас после этого объяснения дружба завязалась.

И когда я уехал на курорт, то она мне каждый день пакеты присылала. А какие письма! Сроду не поверишь, что это краснознаменный слесарь седьмого разряда писал. Как только она меня не называла. И Степаном, и Степочкой, и Степушкой. И прямо Степью!.. Как начну читать, так у меня все нутро расплавляется.

С курорта я вернулся в самый расцвет весны. На вокзале встретила Наташа. После стандартных приветствий – «Здравствуй, Степа. Ну как? Какой же ты толстый стал!» – сует она мне зеленый билетик. А на нем написано: «Уважаемый товарищ! Вы приглашаетесь на торжественный вечер, посвященный встрече ударников печати и производства. Просьба прибыть без опозданий…». Прочитал я, а Наташа посмотрела на меня, как браковщица на недоделанную деталь, и говорит:

– Часов в шесть завтра заходи за мной, и вместе пойдем. Только смотри, если появишься в этом сером мешке, то лучше и не попадайся на глаза.

Когда я уже дома посмотрел на свои праздничные костюмы, то и сам убедился, что они имеют очень большое сходство с потрепанными мешками. Деньги у меня были, и я решил купить себе новый костюм. Еще с вечера положил бумажник в карман брюк, чтобы не забыть его утром, и лег спать. На другой день отправился в город. Хожу я таким образом: пересекаю улицы во всех направлениях. А настроение у меня самого высшего качества. Поверите, язык зудит, так и хочется остановить первого встречного гражданина, дать ему закурить и потом рассказать всю свою биографию. Что я слесарь седьмого разряда, был на курорте, а завтра опять выхожу на работу в электрический цех. Окружит меня наша братва, каждому руку пожму, закурить торгсиновских[2] дам. А потом и начну им расписывать про курорт: какая природа на Кавказе, как за нами ухаживали, про этих самых старикашек докторов, как кормили нас. Уж я им так развезу, что все рты поразинут. А если кто сомневаться начнет, так на самого себя, как на иллюстрацию, покажу.

Выбрал я в таком настроении самый большой магазин, где продавалось готовое платье. Пробираюсь сквозь толпу покупателей к прилавку и тоном человека, имеющего в кармане большие деньги, спрашиваю у продавца:

– Гражданин, есть ли у вас подходящий для меня костюм, недорогой, рублей на четыреста?

Высокий, этакий культурный продавец с тонким носом вежливо объяснил мне:

– О, за такую цену у нас можно великолепный костюмчик приобрести. Вы какой размер носите?

– Точно не могу сказать. Я прямо из Пятигорска, меня там порядком подремонтировали, так что я килограммов на семь прибавился. Но если у вас есть кронциркуль или чем вы там измеряете, то можно прикинуть.

Прищурив глаза, культурный продавец осмотрел меня с ног до головы и с достоинством высококвалифицированного специалиста определил:

– Вам хорошо должен подойти сорок девятый номер.

– Можно и сорок девятый, – согласился я. – Мне все равно, какой бы на нем номер ни стоял. Главное, чтобы он был не тесный и не широкий. Чтоб он на мне впритирку сидел, как подшипник на валу. К примеру сказать, когда ставишь его, подшипник, на вал, а он слабину имеет, то дело пропащее, мотор работать не будет.

Привел я ему еще один пример насчет зазора в шариковых подшипниках. Продавец дослушал меня внимательно, только усмехнулся под конец и говорит:

– Какой вам цвет желательно: серый, черный?

– А по-вашему, какой будет надежней? К примеру сказать, в нашем деле, когда накаливаешь сталь под синий цвет, так закал совсем слабый получается, а вот когда производишь закалку под соломенный цвет…

И пошел я ему лекцию читать насчет холодной и термической обработки металлов. Так разошелся, что покупатели стали мне вопросы не по существу задавать. Продавец опять дослушал меня до конца. Вот что значит культурный! А мне это на руку. Потому что люблю я поделиться опытом с умным человеком, а особенно который интересуется нашим делом. Наконец продавец мне объяснил:

– Видите ли, прочность материи от цвета не зависит.

– Ну тогда дайте что-либо потемней. В нашем электрическом цехе хотя и чисто, но бывают и такие моменты. К примеру сказать, прихожу я как-то в выходной день в завод, а в мартеновском цехе, на завалочной машине авария случилась, коммутатор сгорел. Пришлось бежать к ребятам и срочно помогать. Так я вымазался!.. Там дело горячее, некогда разбирать…

– Тогда для работы вам лучше у нас спецовку взять. Замечательные штучки имеются, прорезиненные и недорого, – предложил мне продавец.

А я ему напротив:

– Нет, мне костюм надо. Я в скором времени думаю регистрироваться. А в спецовке как-то неудобно в ЗАГС идти. Такой торжественный случай, и вдруг в спецовке. Конечно, может быть, через это и без очереди пропустят, возможно, что и скидка какая-нибудь будет. Дескать, ударник пришел, прямо с производства. Ну, а все-таки неудобно, – приврал я для эффекта. Потому что договоренности насчет ЗАГСа у меня с Наташей в то время еще не было.

Костюмов десять снимал продавец с вешалок. Я долго в них возился, выбирая получше. Просматривал на свет, нет ли дырочек или других изъянов. А когда продавец один костюм назвал шерстяным, я посомневался. Выдернул из материи несколько волосинок и, сжигая их на спичке, потянул носом, чтобы убедиться, запахнет ли паленой шерстью. И вот тут-то культурный продавец не выдержал. Посмотрел на меня, как на легкого кавалериста, надулся и задребезжал с достоинством:

– Гражданин, не забывайте, что вы в государственном магазине, а не в какой-нибудь лавчонке купца Надувалого.

Но я как человек хладнокровный спокойно ему разъяснил:

– Не беспокойтесь. Нам тоже привозят с государственных заводов контроллеры или моторы, поставишь их на машину, глядишь, а на другой день они уже из строя вышли. Я так понимаю: если ты государственное учреждение, так это еще не значит, что тебя контролировать нельзя. Я, дорогой товарищ, за качество всей душой стою. Недаром меня во все ревизионные комиссии выбирают.

Наконец некоторые покупатели и продавец решили, что мне лучше всего подойдет костюм стального цвета. Я согласился, взял чек и направился в кассу. Я сиял, как полный месяц, мечтая о том, как обрадуется Наташа, увидев меня в этой обмундировке. Лезу в карман, шарю, а бумажника нет. Я в другой – то же самое. Даже никаких следов от бумажника не осталось. Как будто его никогда и не было в кармане. Сперва меня точно стужей обдало, а затем чем-то горячим ошпарило. И чувствую я, как переливается у меня лицо всеми цветами радуги.

Но и тут мне мое хладнокровие помогло. Спокойно стал разгружать свои карманы: вынимаю спички, папиросы, блокнот, профсоюзный билет, удостоверение ударника, карандаш, справочник… В тридцатый раз прощупал все складочки, а бумажника так и не нашел. Окружила меня публика со всех сторон. Одни смотрят, как на диковину, а другие с сочувствием. Какая-то женщина с большим зембелем вдруг как заголосит:

– Не иначе как шпана!.. Надысь они у меня из грудей гаманок вытянули, стервецы.

– Да брось ты, тетка, выть! – успокоил ее толстый несимпатичный гражданин. – Ведь это он только для отвода глаз ищет. Он, может быть, сам думал, у кого б вытянуть.

И толстый несимпатичный гражданин на моих глазах стал ощупывать свои карманы. Подумайте, каково было мне это видеть? Мне, не имеющему ни одного выговора, взыскания, замечания и даже судимости! И я, конечно, хладнокровно исчез из магазина.

На улице у меня в глазах закружились люди, трамваи… Обида кипела в груди, а в голове догадки: «Вытащили? Потерял?». Но где, как? Ведь как сейчас помню, что еще с вечера положил бумажник в карман брюк. Как я потом добрался до городского сада и завладел одной скамьей, сам не помню. По аллеям гуляли парни и разодетые в шелк девушки. А я по сравнению с ними, как беспризорник, грязным пятном украшал скамью.

Первый раз в жизни я крепко задумался над своим положением. До справедливости стал докапываться. Почему, дескать, так: на производстве я ударник из ударников. По общественной линии везу все, чем бы меня ни нагрузили. Другие отработают семь часов и домой, а Степан на заседания. А после собраний кто будет лозунги писать? Степан Меркулов. Интересно было бы спросить всех председателей да секретарей: знают ли они о том, что я не против бы походить в новом костюме и в блестящих желтых полуботинках? Знают ли, что я, можно сказать, даже не имел времени, чтобы сходить в магазин и приобрести себе обмундировку? А теперь и денег нет. Такая меня забрала тут обида и досада, что не пошел я на вечер. Да и сами подумайте: как я покажусь ей на глаза в мешке, как сформулировала Наташа мнение о моем костюме. Что я делал в течение этого вечера, будет навсегда скрыто от человечества…

Домой вернулся в час ночи. Открываю дверь и начинаю часто-часто моргать глазами: «Что за оказия, неужели я не в свою дверь попал?» Глазам не верю. У меня в комнате Наташа порядок наводит. А как увидела меня, такую торжественную встречу устроила! Что там челюскинцы, что Водопьянов?! Совсем в другом духе.

– Ты где это изволил пропадать? – спросила она меня таким тоном, как будто мы с ней еще при старом режиме у попа зарегистрировались. – Почему на вечере не был?

Пришлось рассказывать ей всю историю с покупкой костюма. Как на чистке все выложил, ничего не скрыл.

– Хо-хо-хо…

И пошла, и пошла надрываться… Ну, думаю, сейчас истерика начнется или какая-нибудь женская мигрень приключится. А она как бросится первый раз в жизни мне на шею и, поверите, не своим голосом:

– Какой же ты, Степа, чудак. Я же тебе принесла костюмчик!

Схватила с койки сверток, и ко мне. Развернул я газету, а там костюм. Да такой, против которого виденные мною в магазине просто рогожные кули.

– Где ты его раскопала? – спрашиваю я Наташу, еще не веря в то, что могу обладать таким сокровищем.

– Об этом разговор будет в конце. Примеряй.

Я сопротивляться. Как-то неудобно при девушке… А ширмы у меня нет. Наташа настаивает, грозит… Я сопротивляюсь…

– В баню не ходил… – глуповато сострил я для убедительности. Она опять нажимает. Хотя и против закона, а пришлось женщине подчиниться. Я слово с нее взял, чтобы она отвернулась. А посмотрели бы вы, товарищи, каким я выглядел в новом костюме! Наташа от радости просто запрыгала вокруг меня.

– Послушай, а где ж я столько денег возьму, чтобы расплатиться? Ведь у меня сегодня рублей пятьсот вытащили, – чуть ли не простонал я, конечно, для виду.

А Наташка опять в смех:

– Глупый, за тебя уже заплатили. Сегодня на вечере тебя премировали этим костюмом, как лучшего рабкора и ударника. А ты, дурень, не пришел.

Нет, не могу описать дальше, что у нас произошло… Я хотя человек хладнокровный, но руки у меня трясутся от избытка каких-то, наверно, неидеологических чувств, и я делаю по семи грамматических ошибок на каждом слове. Кончаю. Только для сведения сообщу, что когда на другой день собирался на завод, то нашел в кармане рабочих брюк бумажник с пятьюстами рублями. Оказалось, что деньги-то я положил в карман, да только не в те штаны.

После всех этих переживаний как-то стыдно было вспоминать минуты малодушия в городском саду…

1934

Сталевар Алешкин

Печь № 5 полыхает жаром. Человек восемь потных рабочих с лопатами в руках извиваются у раскаленной пасти. Они хватают лопатами известняковый камень, магнезитовый песок и кидают в печь, подскакивая к раскрытому завалочному окну так близко, что кажется, пламя уже охватывает их. Потные лица напряжены и внимательны; к козырькам фуражек прицеплены синие очки. Люди яростно дерутся с пламенем печи. Иногда я слышу крик, свист, и тогда окно закрывается крышкой, которая спускается на блоке, и тотчас же открывается другое окно. Даже в стороне стоять нестерпимо, жар пронизывает одежду, жжет тело.

К печи я подошел перед самым гудком, но из новой смены еще никого не было. Вскоре неожиданно появилось знакомое лицо.

– Алешкин!

– Здорово!

Передо мной маленькая, но крепкая, как дубовый чурбачок, фигура Алешкина. Он будто бы только что вылез из воды; рубашка прилипла к телу, а там, где она еще сухая, видны соляные пятна. Он тяжело дышит, объясняя мне:

– Пришли пораньше, а у печи после спуска плавки задняя стена отвалилась, пришлось помочь заделать.

Подошли все его дружные, спаянные ребята, окружили нас. Они тоже помогали ликвидировать аварию. Их было трое. Федор Елхов, еще меньше Алешкина ростом, на нем чрезмерно широкая спецовка, надетая на голое тело, застегнутая только на одну верхнюю пуговицу. Я вижу его большой живот. Штаны спустились низко, и кажется, что они мешают ему ходить. С загорелым, пропитанным пылью лицом он не вызывает восторга. Не лучше его выглядит и Недожогин, второй подручный. Он совсем безусый мальчик, на которого надели папашину спецовку, и он путается в ней. Наконец, Данилов, но он совсем недавно работает на мартене.

Алешкин представил меня своей бригаде как новичка (мы так с ним уговорились). Указывая на меня рукой в горелой рукавичке, он небрежно бросил:

– С нами работать будет. Натаскать нужно. Пусть пока приглядывается, что спросит – объясняйте. Можно начинать заваливать. Ты, Елхов, хорошенько гляди за желобом, понял? Желоб и отверстие береги, как глаз. А ты, Недожогин, если только будет шихта плохо заправлена в мульдах, то хоть в печь тогда полезай, на самопроверке все равно дожигать будем.

Недожогин глядит в сторону, он будто не слушает бригадира.

– Сами знаем, не впервой, – отвечает за него Елхов и скребет пальцами по животу.

– Вот товарищ Данилов, – сказал Елхов, – струмент бросает где попало, так нельзя делать. Крышки тоже поживей открывать надо. Их за день-то две сотни раз открыть да закрыть приходится. Ты грамотный? Подсчитай, если по секунде опаздывать, сколько составится времени? Вовремя открывать и закрывать – великое дело.

– Правильно! – согласился Алешкин. – Ну, теперь по местам. За семь часов чтобы плавку дать!

– Можно и за семь, чай не впервой. – И Елхов заковылял за печь.

Когда все разошлись, Алешкин достал из ящика кусок пробы, разбитой в лепешку под паровым молотом. Показывая излом, он спросил:

– Это что?

Я работаю слесарем по шестому разряду и поэтому без труда определил:

– Это очень хорошая сталь.

– Правильно, это сталь хромоникелевая, марка 3120. Вчера мы варили ее. И сегодня будем такую же варить. Взглянь-ка на излом! Не сталь, а серебро… А какая крепость, плотность. Сталь, которую мы варим, идет исключительно на изготовление самых ответственных частей моторов, тракторов, автомобилей, аэропланов, – гордо заявил Алешкин. – Хром и никель, как это говорят, облагораживают сталь. Хромоникелевая сталь почти не ржавеет, очень мало расширяется при нагревании. Вот поэтому ее и употребляют на самые ответственные приборы.

Я внимательно разглядывал кусочек пробы с серебристым изломом, а Алешкин с достоинством продолжал рассказывать, выкладывая передо мной свои знания.

– В этом кусочке основной процент состава – простое железо, но имеются примеси: две десятых процента углерода, четыре десятых процента марганца, один процент никеля, шесть десятых процента хрома, три десятых процента кремния. Вот эти примеси делают металл качественным.

Все эти проценты Алешкин передал, как заученный стишок. Помолчав, он продолжал свои объяснения:

– В стали есть и вредные примеси, хотя их очень мало, около двух сотых процента – это фосфор и сера. Они, можно сказать, как чуждый элемент в металле, и чем меньше их, тем лучше. Ну, а теперь присматривайся, как будем варить.

Восемь вагонеток стояло около печи, на каждой из них по две-три мульды – больших железных корыт, наполненных всевозможным железным ломом. Тут были порезанные автогеном рельсы, колеса из-под вагонов, обрезки болванок с блюминга, шестеренки, болты, кубиками спрессованные стружки из-под токарных станков, разбитые моторы. Недожогин лазал с ломиками по мульдам и старательно укладывал все, что торчало, что могло помешать мульде пролезать в печь через окна. Подошла завалочная машина. Она хоботом взяла мульду и легко, точно это ложка с кашей, потащила ее в раскрытый рот печи.

Алешкин зорко наблюдает за завалкой. Хорошо и быстро завалить – это значит сделать половину дела. Металл надо завалить так, чтобы он быстро прогревался и плавился. Я вижу сигнализатора Алешкина: он четко командует Даниловым и машинистом, поднял руку с указательным пальцем вверх, и тут же открылось первое окно. Я не вижу ничего в печи, меня ослепило. Хочу смотреть по сторонам, но весь цех – машины, люди плавают в каком-то тумане. В печи температура выше тысячи градусов. Если всунуть железный лом в печь и подержать его там две-три минуты, он сгорит, как палка, не найдешь и следов от него. А попробуйте затушить этот жар, плесните ведро воды в печь – раздастся оглушительный взрыв, который может повредить печь.

Алешкин дал знак машинисту, и мульда с железным ломом утонула в пламени. Я гляжу теперь в печь через синее стекло, пламя уже не режет глаза. Я вижу, как мульда перевернулась и тонны полторы железного лома упали на подину печи.

Алешкин поднял руку, и открылось третье окно. Сюда завалили следующую мульду.

Когда во все три окна дали по две мульды, все содержимое печи засыпали сверху известняковым камнем, предварительно прогрев хорошо нижний слой металла. Затем сверху опять завалили железный лом.

Алешкин объясняет мне:

– Вот, к примеру, возьмем такой случай. Скажем, нагрели мы сковороду, ну хотя на примусе, и положили на нее кусок льда в килограмм весом. На другую сковороду положили тоже кило льда, но не куском, не в кучу, а по всей сковородке разбросали. Где прежде растает лед?

Я даже улыбнулся над простой задачей Алешкина.

– Нет, ты говори, где?

– Ну, ясно, толченый скорее растает.

– Верно! Это я к примеру. Когда завалку делаешь, завалишь первый слой поровнее, потоньше, второй соберешься заваливать, а первый почти уже плавится. Есть такие сталевары, которые не глядят и валят кучами, лишь бы скорей, а потом и возятся с плавкой, сами мучаются, и печь надрывают. Она не осилит прогреть и стынет. Так-то вот. А сейчас мы будем делать заправку печи. Многие сталевары заправку откосов делают до завалки, а мы в середине. Вперед железо, потом заправку, а после чугун. Это вот почему: перед тем как заваливать чугун, железо требует прогрева, оно плавится при 1400 и 1500 градусов, а чугун при 1200 градусов. Если мы заправляем печь между завалкой железа и чугуна во время прогрева, мы время экономим. Оно и получается: там полчаса урвем, да там пять минут, вот тебе и наберется перевыполнение плана. Ты думаешь, перевыполнение плана с крыши готовым падает? Нет, оно вот из таких крохотных минут да секунд собирается. Зачем заправку делаем? Был ты на Волге? Видал, как волны из года в год правый берег подмывают? Так и в печи: когда плавка кипит, она подмывает откосы. А тут еще шлак помогает, примеси разные. Вот и приходится на откосы известняку подбавлять да магнезиту… – Ну, ребята, айда, – махнул рукой Алешкин.

Машина, освободившись, отъехала в сторону. Повторилась почти та же картина, что и прежде. Брали лопатами известняковый камень, магнезит и бросали в печь на откосы. В этот момент особенно сильно бушевало пламя в печи. Громадные огненные языки лизали всю подину, загруженную железом до самого перевала.

После я сказал Алешкину, что если бы уменьшить газ, то было бы легче работать. Он мне ответил:

– Верно, но уменьшить газ и заправлять печь при открытых окнах – это значит застудить металл, а тогда с ним беда; еще больше нажжешься, чем теперь. Нет, во время прогрева да плавления жалеть и пламя и себя не приходится. Потом, когда ванна уже будет кипеть, тогда другое дело. Об этом после разговор будет.

Во время работы, когда заправляли печь, я не видел в бригаде Алешкина ни расхлябанности, ни бестолковщины. Наоборот, все время чувствовался ритм. Казалось, что они не работают под грохот и рев цеха, а делают своеобразный танец под оркестр музыки. На первый взгляд неуклюжие, они лохматыми шарами в широких спецовках катались по рабочей площадке один за другим к печи и обратно, понимая каждый кивок головы Алешкина, взмах его поднятой руки. Только один раз ритм работы был нарушен, когда еще неопытный Данилов вместо известнякового камня схватил лопатой плавиковый шпат и хотел было бросить на откос в печь. Но к нему мигом подскочил разозленный Алешкин, вышиб из рук Данилова лопату и загородил печь.

– Ты что же это, каши твоей матери, не видишь, что бросаешь? Я же тебе говорил: шпат не тронь! – Его серые глаза сверкнули. – Бери лопату, что разинул хабалу! Надо знать, что делаешь!

И снова ритм, и снова танец.

Да, они крепко держали печь в своих руках. Я не видел в их глазах страха перед этим рычащим, раскаленным зверем. Они укротили его.

После заправки печи, когда железо, как говорят сталевары, начинало «плакать», то есть оплавляться, стали заваливать чугун. Он лежал в мульдах чушками, как сайки черного хлеба на возах. Его заваливали, предварительно подержав несколько минут мульду в пламени. Прогрев чушки, вываливали их в печь. Чугун, попав в почти расплавленное железо, быстро таял, как лед в горячей воде.

Во время завалки чугуна я пошел посмотреть зад печи. Там работал первый подручный Елхов. Он основательно заделывал желоб и выпускное отверстие печи. Встретил меня добродушной улыбкой:

– Ну как, прочел «лекцию» Алешкин? Он всем первичкам так: сперва хорошо объяснит, что к чему, спросит, понял, дескать, а уж если ты понял, давай делай. Горяч маленько. У меня, говорит, нервы не терпят, когда хандру в работе вижу. Сам работу любит и с других требует. Да и нельзя не требовать, нельзя не быть горячим – дело горячее. Минуту прозевал – часом не догонишь…

Начав снова заделывать желоб, Елхов нравоучительно продолжал:

– Вот, к разговору, взять желоб: дело немудреное, а сделать надо с понятием. Слепи как-нибудь, металл и пойдет полыхать мимо ковша. Бывали такие случаи. Вот гляди, как надо делать. Учись. Есть такие ребятки: выпустят плавку, а в проходе наросты, как чирьи, вздулись или ямины повыело. А он, стервец, натыркает в проход магнезита и думает – хорошо. Напакостит, а вытирать-то, расхлебывать другим приходится. Металл – не вода, когда плавину будут пускать, размоет еще хлеще, а там и совсем прорвет. Так вот: надо все бугорки очистить, яминки позаделать, подсушить, чтоб проход был как проход – ровный, гладкий. Другим сдаешь когда, делай все равно как для себя, а принимаешь – поблажки не давай. Плохо сделано, пусть после работы останутся да исправят. Мы так делаем: как сдаем, так и принимаем. А когда Алешкин покричит на тебя, сорвет сердце – не пугайся. Это сгоряча. К тебе же первому закуривать придет.

Разговаривая, Елхов брал деревянной лопаткой огнеупорную глину, мокрый магнезитовый порошок и любовно заделывал трещинки, ямки. Его движения были ласковые, как у матери, готовящей постельку ребенку. Он гладил глину, приминая ее лопаткой и рукой.

Чугун весь был завален. Окна плотно прикрыты. Шла плавка. Стены печи сотрясались от внутреннего напора пламени. Оно иногда прорывалось сквозь крышки, и тогда короткие и жгучие язычки лизали стены.

Пользуясь маленькой передышкой, подручные заготовляли добавочный материал: принесли ферромарганец, очень похожий на чугун, но более хрупкий (на изломе у него побежалые радужные цвета); ферросилиций, или, как проще его называют сталевары, «силик», блестящий, ноздреватый, как хорошо пропеченный хлеб; серебристый феррохром, или просто хром. Принесли несколько ведерок никеля, нарезанного маленькими квадратными пластиночками. Издали сваленный никель напоминает кучу печений. Рядом лежит несколько столбиков алюминия. Все эти материалы должны добавляться в печь в конце плавки.

Алешкин идет ко мне. Его серые глаза горят. Он слегка волнуется.

– Сейчас мы будем шлак сгонять. Шлак – это, можно сказать, пена, навар, который получается над плавкой. Сейчас в этом шлаке много вредных примесей: фосфор, сера и другие. Эти примеси есть еще и в металле, и наша задача – эти примеси перевести в шлак, а шлак мы выбросим из печи. Вот оно какое дело. К примеру, можно сказать так: что строить социализм, что варить сталь – похоже друг на друга. Социализм строит рабочий класс, но без руководства он социализма не построит, нужны руководящие организации – партия, советская власть, профсоюз, комсомол. Без них, можно сказать, рабочий класс – это простое железо, а с ними – качественная сталь. С ними, дорогой товарищ, рабочий класс и не гнется, и не ломается. Они вроде как бы облагораживают коллектив, как хром и никель облагораживают сталь. Но тут надо и вот что сказать: мы должны делать так, чтобы в рабочем классе не было чуждого, примазавшегося элемента. Я считаю, что кулаки, разная белогвардейщина, вредители, бюрократы, весь этот сор в нашем обществе все одно что фосфор и сера в металле. Знаешь, как мы кулаков ликвидировали? Послали в деревню двадцатипятитысячников, укрепили деревню рабочим костяком, они и взбудоражили крестьянскую массу, открыли ей глаза. Беднота-то и выперла кулаков. Так и мы вот сейчас будем делать: командируем в печь руду. Вон ту, – и Алешкин указал на кучу железной черной руды, очень похожей на хороший тамбовский чернозем, – а она, можно сказать, полную реконструкцию в металле сделает. Она ускорит нам плавление – это раз, а во-вторых, фосфор и серу в шлак выкинет. Сейчас мы пробу на анализ в лабораторию отнесем и точно узнаем, что в металле имеется и что прибавлять надо.

Недожогин принес железную ложку на длинном прутке. Поднялась крышка среднего окна, и я уже не вижу в печи ни кусков железа, ни чугуна. В печи – озеро расплавленного металла, покрытого пенистым шлаком. Сквозь шлак прорываются красноватые пузыри, образующиеся от сгорания в металле углерода. Недожогин, защищая одной рукой лицо, подошел вплотную к печи. Несколько раз перевернул он ложку в пенистом шлаке, чтобы она хорошо отшлаковалась и металл не приварился бы потом к ней, и сунул ее на самое дно. Зачерпнув, он быстро отскочил от печи, неся в ложке ослепляющий металл. Он нес его осторожно, боясь расплескать, как драгоценную жидкость. На расчищенной площадке стоит маленький чугунный стаканчик. Алешкин проволокой раскидал слегка шлак с ложки, и после этого Недожогин вылил металл в стаканчик. Над стаканчиком поднялись красивым букетом искры высотою в полметра. Искры разрывались звездочками, и получался изумительный фейерверк. Но как раз этот букет искр, разрывающихся в воздухе, и доказывает, что металл еще не готов, и далеко не готов. Он только успел расплавиться, он еще крепок, много содержит углерода. Данилов схватил стаканчик и стремительно побежал к паровому молоту. Я наблюдал за ним. Он сразу же выбил из стаканчика белый кусочек металла поменьше кулака. Паровой молот в несколько ударов разбил его в тонкую пластинку. Данилов тотчас же погрузил ее в бак с водой. Я видел, как лепешка быстро темнела в воде. После этого под паровым молотом лепешка треснула, как стекло. Когда мы вернулись к печи, все осматривали серебристый, с большими зернами излом и сильно разорванные края лепешки.

– Когда в металле много серы, кислорода, он во время ковки и вообще во время горячей обработки рвется, ломается, как края этой лепешки, а если еще и фосфора, углерода порядочно, то в холодном виде металл легко ломается. Вот по этим признакам мы и определяем металл. Это на глаз, а сейчас мы возьмем пробу на химический анализ, это дело вернее будет. Как ни опытен мастер, сталевар, а может ошибаться, а лаборатория уже не подведет.

Вторую пробу брали иначе. Металл тонкой струйкой лили прямо на площадку, а в это время Алешкин ловко пересек струйку металла железной лопаткой, на которой остался тонкий, сетчатый блинчик. Его замочили в ведре с водой и отправили в лабораторию.

– Можно приниматься за шлак, – сказал Алешкин. – В нашем деле так: получить хороший шлак – значит получить хорошую сталь. Если мы это сумеем сделать – мы сталевары, нам почет и уважение. Да, да, – Алешкин подмигнул, улыбаясь. Он по-видимому знал уже, какой у него получится шлак.

В печь стали бросать руду, ровно по всей подине. После каждой лопаты Алешкин заглядывал в печь. Когда порядочная куча руды подходила к концу, Алешкин махал рукой, и все, как по команде, складывали лопаты в одно место. Алешкин бросил в печь несколько лопат плавикового шпата, затем прикрыл доступ в печь горячего воздуха из регенераторов и прикрутил вентиля мазута. В печи сразу прекратилось пламя, и она, вздохнув последний раз, замерла. Этот прием частичного охлаждения печи необходим для наведения хорошего шлака, для перехода фосфора в шлак. Несколько минут ожидания, и я увидел изумительную картину: через порог третьего окна лавиной пошел шлак. Он был густоватый, как кислое молоко, и ослепительный, как солнце.

И до этого в цехе было светло, но теперь, кажется, зажгли десятки прожекторов и направили их на нашу рабочую площадку. От раскаленного шлака исходила обжигающая жара, но это не разгоняло, а, наоборот, стягивало к печи людей. Инженер Савкин и мастер глядят на шлак сквозь синие стекла. Их лица довольны. «Шлак хороший, молодец Алешкин», – читаю я на лице украинца Девченко и на мясистом красном лице Федорова. Алешкин свистнул, махнул рукой. Подручные бросились к лопатам. Один момент – и на пороге выросла гряда известнякового камня. Шлак кончился.

Приступили к наводке второго шлака.

В печь ввели около полуторы мульды извести, немного руды. Образовался новый шлак. Но на этот раз его не скачивали, а заделывали пороги с таким расчетом, чтоб он остался в печи. Этот вторично наведенный шлак нужен металлу, в него перейдут остальные вредные примеси. Но шлак должен быть жидким, так как металл во все время плавки должен кипеть, а под густым шлаком он плохо прогревается. Густой шлак после выпуска металла в ковш может остаться в печи, и тогда раздетый металл во время разливки по изложницам застынет и останется в ковше «козлом» (слитком). Да мало ли других ненормальных явлений может случиться от густого шлака! И вот поэтому-то Алешкин время от времени подбрасывает в печь на лопате плавикового шпата, который хорошо разжижает шлак.

– Знаешь, в чем секрет моих успехов, – сказал Алешкин, оторвавшись на минуту от работы, чтобы напиться воды, в которой плавает лед. – В том секрет, что я зорко гляжу с самого начала, чтобы не делать даже маленькой ошибки. Ох как слежу! Заметил, как я выругал Данилова, когда он вместо известняка да чуть плавиковый шпат при заправке не бросил? Мне самому его потом жалко было. Да разве можно так делать? Ведь в нашем деле за одну ошибку ухватится другая, за другой третья явится, и пока будешь их исправлять – авария грянет. Печь – это не станок. На станке сломалось что, взял да остановил. А тут минуты стоять нельзя, борьба идет: или печь подчинить себе, или печь тобой командовать будет, а это хуже всего. Сталевар – это рулевой во время шторма: заглядись в сторону, и пошла плавка в брак. Так-то вот.

Все чаще стали брать пробы в стаканчик. Отослали вторую пробу в лабораторию. Завалили никель. Таская его лопатами и любуясь этим металлическим печением, которым кормили печь, Недожогин, облизываясь, на ходу бросил:

– Сам бы ел, да печи надо.

Лаборатория вторично сообщила результат анализа. Проценты все ближе подходят к заданной норме. Все чаще появляются у печи мастера, высокий, с вытянутой шеей инженер Савкин. Я знаю, что они гордятся печью номер пять, бригадой Алешкина. Они надеются, что эти ребята не подведут. Но разве можно не остановиться и не полюбоваться их дружной, горячей работой?

Все чаще берут пробу в стаканчик, и когда разбивают в лепешку, края получаются ровнее, излом серебристее, с сизым оттенком. А если стукнуть половинками, как в ладоши, они звенят.

Алешкин уже не отходит от печи. Как опытный врач, он вслушивается в ее вздохи. Среди тысячи других звуков он слышит только, как бьется ее огненный пульс. Он позабыл обо всем и видит только ее местами добела раскаленные стены. Все чаще он перебегает от вентиля к вентилю, регулируя и перекидывая пламя. Теперь пламя короткое, но горячее, так как регенераторы во время завалки и плавления прогреты хорошо, воздух, который поступает в печь через посадку регенераторов, нагревается до температуры тысячи градусов, а поэтому нет нужды давать много мазута, и Алешкин скупо подкручивает вентиля.

Он то и дело заглядывает в печь, готовый кажется влезть в самое пекло. Он наблюдает за сводом, чтоб не подгорел, за откосами, чтобы они были в надлежащем порядке, не разъедались. Повар стали, он уже предвкушает, какое великолепное получится блюдо металла, какие румяные потом выйдут болванки, сочные, глянцевитые, с каким аппетитом они будут поедаться прокатными цехами.

Но не меньше Алешкина болеют за плавку и подручные. Пузатый Елхов уже не ковыляет, он вошел в азарт и соревнуется с поворотливым, быстрым вьюнком Недожогиным. Когда надо подбросить что-нибудь, Елхов берет полную лопату, шаром подкатывается к печи и на обратном пути успевает подобрать, ловко подхватывая лопатой, куски известняка или марганца, что уронил Данилов.

Девушка в сером халате в третий раз записала на доске анализ металла. Мы смотрим на проценты: углерода 0,41 %, марганца 0,35 %, фосфора 0,02 %, никеля 0,6 % и следы хрома.

– Так, – говорит Алешкин, разглядывая исписанную мелом доску, – подбавим марганцу, дадим хрома, раскислим хорошенько и кончим. – И, обращаясь ко мне, добавляет: – Было время, когда вот эта доска была для меня китайской грамотой, а печь – фокусной коробкой. А вот при сильном желании я освоил выплавку сталей таких марок, какие раньше мы привозили из-за границы… И это я освоил за два-три года. А теперь я перед собой такую задачу поставил: за год или два стать лучшим сталеваром нашего Союза. Я хочу быть первым, и баста. Пусть гонятся за мной. По-моему, каждый человек, завод, весь край, вся страна должны ставить перед собой такие задачи. Всю нашу страну мы превратим в сплошной стадион: кто вперед, кто больше, кто лучше! Мы поднимем такие темпы, что весь мир со своего места тронется. Право слово!.. Ну, ребята, держи крепче! – бодро крикнул Алешкин.

Наступил последний момент плавки. Только теперь я заметил, что, наблюдая за печью, пропустил обед. Да ведь не обедала и вся бригада печи № 5.

– Хром давай! – кричит Алешкин Елхову. Голоса почти не слышно в грохоте, но Елхов знает, что надо делать. Обутый в растоптанные валенки, на которые сползают широкие, местами прогорелые штаны, он уже ведет за собой завалочную машину с лотком, полным хрома, прогретого в соседней печи.

Наша печь, накаленная до последней возможности, местами становится белой. Я удивляюсь, как это она не взорвется, распираемая внутренним жаром. Но Алешкин не снижает температуры, только чаще перебегает от вентиля к вентилю, перекидывая и регулируя газ. Вслед за хромом бросили в печь несколько лопат марганца.

Елхов и Недожогин всунули в печь длинный железный прут и вдвоем стали мешать плавку, чтобы лучше разошелся хром да марганец. Перед раскрытым окном было так жарко, что от одежды рабочих пошел дым. Я испугался, как бы не загорелись их спецовки, но рабочие только отряхнулись, отскочив в сторону.

Наконец отнесли последнюю контрольную пробу в лабораторию и разбили еще одну лепешку паровым молотом. Края получились гладкие, и казалось, что теперь можно ее разбивать до бесконечности, в тонкий-тонкий блинчик, и все-таки на краях не будет рванин.

Но когда пробу закалили, паровой молот с трудом сломал ее. Сталь сварилась изумительно крепкая, плотная.

«Да! – думал я, глядя на излом. – Из этой стали можно делать моторы для тракторов и аэропланов. Наши летчики могут спокойно делать мертвые петли. Сердце мотора не подведет их. Ведь оно сделано из стали, которую варил Алешкин».

Мастер Федоров скомандовал:

– Давай пускать!

Елхов и Недожогин пошли за печь. Там под желобом уже стоит разливная машина с ковшом, похожим на бадью, но громадным, выложенным внутри огнеупорным кирпичом. Тонким ломиком и железной лопаткой Елхов разделывает проход, который за несколько часов перед этим так старательно умазывал.

Дошли до белого раскаленного слоя. Один удар ломом, и подручные бросаются в стороны. Взрывом прорвалась и хлынула огненная река. А в это время с передней стороны Алешкин и Данилов «шомполом» (длинным железным прутом) разделали пробитое отверстие, чтобы скорее сошла плавка. Мастер Федоров бросает в ковш несколько кусков алюминия, а Елхов в желоб, прямо в бурлящий металл – «силик». «Силик» и алюминий добавляются для того, чтобы металл окончательно раскислился и не кипел в изложницах, чтоб, застывая, он получился плотным, не пузырчатым.

Металл, падая в ковш, шумит, как водопад. От него по цеху зарево пожара, искры. Огненная пыль, как раскаленное радужное облако, висит над ковшом, над желобом. В такую минуту забываешь, что ты в цехе, в горячем мартене. Это больше похоже на торжественный праздник, когда жгут ракеты под грохот музыки и бенгальские огни и когда фейерверки ослепляют глаза. Я вижу мастера Федорова, Алешкина, всех его подручных, инженера Савкина. Все они сквозь синие очка глядят на металл. Они довольны. Веселы. И мне кажется, что там, в ковше – не сталь, а тонны золота горят радужными огнями.

Ковш, наполненный до краев, медленно поплыл по цеху к рядам изложниц, чтобы напоить их жидким стальным молоком.

Печь заправили и сдали смене. Плавку закончили в семь с половиной часов. Мы идем с Алешкиным по цеху домой. Нам встречается разносчик заводской газеты «Красный Октябрь». Я беру листок. Жирным шрифтом во всю страницу аншлаг: «Гордость цеха, лучшие из лучших сталевары: Алешкин. Трубников, Ремизов, Мордвинов».

– Слушай, – говорю я Алешкину и читаю на ходу: – «В период конкурса на лучшую хозрасчетную бригаду образцово показала себя бригада Алешкина с печи № 5. О ней говорят сами цифры. На протяжении всего конкурса бригада Алешкина шла на уровне перевыполнения плана: в мае – 149,7 процента, в июне – 137. Бригада Алешкина в период конкурса не дала ни одной тонны брака и сократила расход мазута. В результате в июне бригада дала экономии на 175 руб. 55 коп. Бригада Алешкина – лучшая в заводе».

– Она будет лучшей в Советском Союзе, – гордо сказал Алешкин. – Но радоваться я буду, когда и все бригады будут такими.

Я вижу по его лицу, что он говорит правду.

– Да ведь и много ли осталось! Пусть каждая бригада покрепче спаяется, организует работу. Пусть они полюбят печь вот так, как любим ее мы. Кажись, жизнь бы отдал за нее. Пусть они печь и весь процесс плавки изучат, как свою ладошку. Вот и всё.

За воротами я тепло пожал руку Алешкину, и мы расстались.

1934

Тарас Квитко

Повесть

Глава первая

Каменская улица, по которой идет Тарас с родителями, похожа на большой пересохший овраг. То в одну сторону повернет она, то в другую. Домишки, будто размытые, скособочились, того и гляди рухнут. На дороге по щиколотку песок. Дунет ветер, и пыль тучами несется по пустым, словно вымершим переулкам.

Родители Тараса идут не торопясь, но он все-таки отстает от них. То заглядится в окно на клетку с щеглом, то задерет голову в глубокое-глубокое синее небо. И видит, как медленно, словно нехотя, ползут по синеве облака. Хочется Тарасу взять кругляш и лукнуть им в похожее на барашка облачко, как в скворечницу. «Не долетит, – тут же решает он. – А вот пуля из винтовки долетела бы…».

Штаны и рубаха Тараса в заплатах. На непокрытой голове волосы кудрявые и черные, глаза поблескивают, как две дикие ягодки, омытые дождем.

Временами облака закрывают горячее предавгустовское солнце, но затем оно снова калит песок, который до боли обжигает босые Тарасовы ноги.

Скучно Тарасу, так скучно, что хоть обратно домой возвращайся. Но что дома делать? На стариков смотреть да казниться? Вот разве на Волгу бежать купаться. Но скрыться самовольно от родителей сегодня Тарас не решается. Видя, что отец с матерью уже порядочно ушли вперед, он вприпрыжку догоняет их, озорует, поднимает пыль ногами.

Вот он уже рядом с ними. Сегодня родители сердитые и хмурые, такими они были в прошлом году, когда возвращались с кладбища после похорон Павлика – меньшего брата Тараса. Они идут осторожно, кажется, выбирают мягкую землю, чтобы беречь обувку.

На отце Тараса бурая, выцветшая рубаха. У него рябое и точно прокопченное лицо. От него пахнет мазутом и керосином, как от машины. Даже когда сходит в баню и наденет чистое белье. На матери кофточка из дешевой клетчатой сарпинки и темная длинная и плотная юбка. Стройная, с большими черными глазами, мать похожа на цыганку.

Когда Тарас родился, повитуха бабка Ксеня сказала: «Литой в мать. – Потом добавила: – Может, хоть он счастливым будет…»

Рос он крепышом. Затем родился худенький, болезненный Павлик и вскоре умер. С тех пор мать еще больше привязалась к Тарасу, как бы боясь потерять и этого сына.

Когда Тарас окончил четырехклассную школу, родители решили, что сыну надо продолжить образование, определили его в городское училище. Но тут Тарасу не повезло…

Вместе с ним в одном классе училась Надя Зотова – с круглым, как яблоко, личиком и темными озорными глазами. Она была самая бойкая и смелая ученица. Надя охотно принимала участие в играх, которые затевал Тарас, а когда она почему-то не являлась в школу, Тарас замечал, что он скучает и беспокоится. А при встречах с ней его охватывала стыдливая робость: и одет-то он хуже других, чуть ли не по-нищенски, и руки у него такие неуклюжие, что деть их некуда. Когда же Зотова обращалась к Тарасу с просьбой помочь ей решить задачку, то он, самый способный ученик в классе, вспыхивал, терялся и отвечал невпопад. А после ругал себя за эту надоедливую робость.

В этой же школе, но в старшем классе, учился Арнольд Бояринцев. Не по-юношески тучный, он выделялся не только неповоротливостью, но и туповатостью. Несмотря на это, Арнольд исправно переходил из класса в класс без всяких задержек. По этому поводу в школе поговаривали, что его богатый дядя, хозяин гастрономического магазина, перед каждым экзаменом обходил с подарками учителей, инспектора и других важных лиц. Будто бы эти визиты и выручали Бояринцева.

Однажды, возвращаясь поздно вечером домой, Тарас разглядел в темноте две движущиеся впереди фигуры, показавшиеся ему знакомыми. Прибавив ходу, он догнал их и стал прислушиваться, о чем это они так горячо спорят. И вдруг его охватило волнение. Не было никакого сомнения, что это голоса Бояринцева и Зотовой…

– Наденька, так вы по-прежнему не согласны дружить со мной? – с раздражением выспрашивал Арнольд.

– Отстань… Пока по роже не дала, – грубо отрезала Зотова и вдруг громко взвизгнула.

Тарас затрясся всем телом, увидев, как тени сцепились и Арнольд поволок куда-то девушку. Не успел Тарас решить, что делать дальше, как до него донесся озлобленный рев ухажера, а Надя, вырвавшись, скрылась в темноте. Тарас схватил ком глины и запустил им в толстую фигуру. Тень Бояринцева рванулась в противоположный переулок и тоже исчезла.

В ту ночь Тарас спал плохо, думал, как отомстить за Надю. На другой день, в перемену, когда все учащиеся были на дворе, Тарас забрался в старший класс, облил тетради и учебники нахального Арнольда чернилами и воткнул в сиденье парты крупную иголку.

Бояринцев бегал в магазин за завтраком и потому заявился в класс с опозданием, после звонка, урок Закона Божьего уже начался. Отец Пантелеймон, сидя за столом, чуть поглаживал солидную бороду. Бояринцев, извинившись перед вероучителем, торопливо упал на сиденье парты. И сразу вскочил, заорал… Поднялась суматоха, урок был сорван. Хулиганские деяния ученика Квитко быстро раскрыли, и его исключили из школы.

После всего этого Тарас стал чаще бывать на заводе, где работал отец.

Вот он в очередной раз видит, как всю смену, ровно половину суток, его родитель стоит на мостике в жарком и чадном цехе. Под несмолкаемый грохот крутит он штурвалы и дергает какие-то рычаги. А в это время среди огромных машин катается по роликам раскаленная болванка, обжимается станами, вытягивается и потом огненной змеей длиною с телеграфный столб уползает в глубину цеха.

Все цеховые рабочие, как и отец Тараса, мокрые от пота, словно из воды вылезли. Их лица будто в саже и маслянистые…

С работы отец обычно возвращается хмурый и злой. Немного отдохнув, садится за маленький верстачок починять замки, примуса, лампы, которые приносят соседи.

Лишившись школы, Тарас стал понемногу помогать отцу. Он наловчился работать пилой и ножовкой и как заправский слесарь смело рубит зубилом железо. Он уже самостоятельно берется ремонтировать простенькие замки, вставлять донья в ведра.

Глядя, как сын с увлечением вертится у тисков, привинченных к подоконнику, мать порою спрашивает:

– Тарас, кем ты будешь?

– Машинистом. Сам буду делать все, – решительно отвечает Тарас.

Когда отец бывает в веселом настроении, он заставляет Тараса читать книжки вслух. Приносит он книжки с завода и не велит их никому показывать.

Тарас читает, но мало чего понимает. В книжках часто повторяются такие мудреные слова, как капиталисты, буржуазия, рабочий класс, экономика. Он просит отца разъяснять непонятное, например, что такое меньшевики. Отец доходчиво объясняет:

– Меньшевики это такая группа в партии, она против большевиков…

Тарас старается внимательно слушать отца, но ему скучно…

Однажды отец принес веселую книжку о казачьем атамане Разине, вольное войско которого громило толстосумов, забирая их добро, нажитое на народном горе. Тарас прочитал, поразмыслил и захотелось ему сделать такое судно, которое могло бы не только плыть под водой, но и летать по воздуху, как аэроплан. На таком корабле Тарас появлялся бы во всех концах света и, как Степан Разин, мстил богатеям за угнетаемых и бедных.

В очередной раз мечтая об освободительных походах, Тарас не замечает, что они уже миновали Астраханский мост и поднялись на гору. Показалась яркая зелень городского сквера.

Весь сквер и улицы, прилегающие к зданию мужской Александровской гимназии, запружены людьми. Никогда не видел Тарас здесь такой толпы. Она гудит, как прибой, перекликается сотнями криков. То там, то тут попадаются цветные шарфы и шляпки, но больше – серых и черных платков, грязноватых картузов и шапок. В толпе почти не слышно смеха и шуток. Какая-то женщина в стороне с надрывом голосит, точно по покойнику:

– И на кого же ты нас, кормилец, по-кида-а-ешь!.. И-и…

Долго тянется скребущий душу голос.

С другой стороны несется хриплая ухарская песня:

У саратовской гармошки Тонки,

толсты голоса,

У германского вояки

Нет ни бога, ни креста.

Рявкнула гармошка, зазвенели колокольчики, и снова горланит группа пьяных разряженных парней:

Нас забреют, мы покажем,

Золотистый, золотой.

Немцу зубы поломаем,

Ты в окопы, я с тобой.

Парни идут через толпу мимо Тараса – с цветами, приколотыми на грудь, в лихо заломленных фуражках. Они машут платками, как на свадьбе. В центре рыхловатый парень с гармонью, со взбитыми вихрами и красным, точно вспухшим лицом. Кумачовая рубаха горит на солнце, как пламя. Взглянув на него, Тарас узнаёт Бояринцева.

– Гад… – брезгливо шепчет он.

Люди нехотя расступаются, хмуро смотрят на парней.

– Радуются, рожи лакейские… – ворчит старый грузчик в потертых синих шароварах.

Тарас с трудом пробрался вслед за родителями к зданию гимназии. По лестнице поднялись в зал. Здесь за столами призывная комиссия, воинское начальство. Несколько полицейских блюдут порядок, не допуская близко к комиссии жен и матерей, пришедших с запасными. Женщины явились узнать, какая помощь будет оказана семьям запасных, которых забирают на фронт.

В зале душно и тесно. Прибывают все новые и новые группы запасных и сопровождающих их женщин, детей, стариков. Тарас не отступает от матери. Он слышит, что все говорят об одном и том же.

– Был бы как перст и слова не сказал. Пошел бы. А то ведь их орава, душу мутят, – жалуется худой мужик с жидкой, будто выщипанной бороденкой.

– Ну и иди, – отвечает ему женщина в платке с черными крапинами. – А я принесу дитё и на стол им брошу. Мудруют… Сынов забрали, а теперь и отцов тянут.

– Не бросишь, матушка, – укоризненно возражает писклявый голос из толпы. – Дети-то, они не щенки, в землю не закопаешь. Надо в резон рассуждать. Его, мужа-то, убьют или без ног вернется, калекой. Что с ним тогда делать? Могила.

– Это еще ничего, коли без ног, а то вовсе убьют иль отравят…. Без ног он еще может милостыню собирать, особливо ежели какую кокарду иль кресты на грудь заслужит. Таким больше подают. А вот плохо, что их там тыщами, как комаров, газами душат. Вон у наших соседей пришел Демьян, парень, как арбуз спелый, был, а там ему всё нутро спалили. Вконец замучил его кашель. Будто куренок кудахчет и на глазах тает, почернел весь, сердечный…

– Истинно правда, – подтвердил мужик с жидкой бороденкой. – Если с крестом, больше дадут. У нас на лесопилке один работал, так ему на войне ногу оторвало и, значит, еще ухо задело. Пришел он, значит, в контору и просит: «Может, дадите подходящую службу, сторожем али еще что, как кавалеру Георгиевскому». А Семен Павлыч, хозяин-то, в ответ: «Службы нет такой, а за геройство вот тебе, нашему защитнику». И, ей-богу, на моих глазах синенькую дал, пятерку не пожалел.

– Вот тебе и пенсия! – с ехидцей ухмыльнулась женщина в платке с черными крапинами.

Между тем в залу явился пристав. Окинув важным взглядом малопочтенную публику, он, сморщившись, приказал полицейским:

– Тотчас же очистить помещение!

Полицейские попытались вытеснить женщин из залы, но те еще сильнее заволновались и напористо двинулись вперед. Мать Тараса оказалась впереди. С ее головы сполз платок. Покрытое румянцем лицо было возбуждено. Она кричала полицейскому приставу:

– Отцов и мужей забираете, а что пить-есть будем!..

Щекастый пристав, разглаживая усы, насмешливо глянул на мать Тараса масляными глазками.

– Да ты своим подолом заработаешь больше, чем десяток таких, как этот вот червяк!.. – кивнул пристав на мужичка с жидкой бороденкой и захохотал, обнаружив крупные желтоватые зубы.

Слова эти хлестнули женщин. Они на минуту притихли, словно раздумывая над ответом. В наступившей тишине был слышен только утихающий хохот пристава. Лицо матери Тараса стало полотняным. Темные глаза ее на миг сузились, но вдруг загорелись яростью. Она быстро протиснулась вперед, оказалась лицом к лицу с приставом, резко махнула рукой, и пощечина громким хлопком отозвалась в зале.

Такого оборота пристав не ожидал. Он схватил мать Тараса за плечи и, наваливаясь всей тушей, стал с рычащей руганью трясти ее.

Тарас бросился защитить мать, стал колотить пристава в спину. Словно очнувшись, женщины кольцом окружили обидчика, а затем с криками вцепились в него. Казалось, они желали разорвать, растащить его в разные стороны. Полицейским было не пробиться к своему начальнику. Без фуражки, с содранной кокардой и исцарапанным в кровь мясистым лицом пристав оказался на полу…

Тарас заметил, что из расстегнутой кобуры пристава выглядывает револьвер. Он нагнулся и схватил рукоятку. Но револьвер, зацепившись за что-то, не выдергивался. Тарас с силой толкнул его внутрь, затем рванул на себя. В этот миг глухо хлопнул выстрел, и револьвер выскочил из кобуры.

Толпа вздрогнула, люди не поняли, в чём дело, кто в кого стрелял. Пристав, который до этого отбивался и матершинил, вдруг замолк.

Тарас решил, что он убил пристава. Испугавшись, сам не зная, для чего это нужно, он сунул револьвер в карман, быстро и ловко пробрался сквозь толпу и сбежал вниз по лестнице…

Между тем перепуганные полицейские и воинское начальство, решив, что в толпе есть немало вооруженных и что может вспыхнуть нешуточный бунт, ретировались из зала в заднюю дверь.

После этого разгоряченные женщины бросились к столам, стали рвать списки и заливать чернилами прочие документы. В окна на улицу под грохот опрокидываемых столов и стульев полетели бумажные клочки…

Разгромив помещение, оставив в зале трудно приходившего в себя пристава, возмутительницы спокойствия вышли на улицу.

Здесь уже знали о происшедшем в гимназии. Люди с какой-то растерянной радостью встречали бунтарок. Темнолицый работяга, забравшись на изгородь сквера, одной рукой держался за столб, а другой неуклюже размахивал, хрипло и смело крича в толпу:

– Не пойдем!.. Пусть те идут, кому война на руку… А нам там яма. И царя к чертовой матери!..

Через минуту появилось уже несколько ораторов. Схожие призывы слышались с разных сторон. Были в толпе и осторожные, сомневающиеся. Но они молчали, будто пережидали в укрытии ураган…

Среди этой сумятицы Тарасу становилось всё веселее, вслед за другими он громко кричал:

– Долой! Долой гадов!..

Ему казалось, что все эти окружавшие его бабы и мужики, перебивая друг друга, тоже торопились прокричать проклятия хозяевам власти и богатеям.

Тараса бросало течением толпы, как щепку, то в одну, то в другую сторону. Он был один – вырвавшись из гимназии, он потерял отца с матерью из вида и теперь искал их.

Наконец ему удалось выбраться из самой гущи к небольшой улочке, которая выходила на площадь. Здесь он неожиданно услыхал испуганные крики, словно на людей надвигались какие-то звери и неминуемо должны были их подавить и уничтожить.

– Солдаты идут!

– Разгонять бу-дут!

Откуда-то вывернулся Бояринцев с гармошкой, перед тем храбро распевавший песни. Теперь он орал совсем другим голосом:

– Про-пали!.. Бежим!

Но сквозь плотно затертую толпой улочку пробиться было невозможно.

Бояринцев бегал взад и вперед, ища выход, как жирная крыса, попавшая в мышеловку.

Из толпы выскочил отец Тараса и грозно бросил:

– Куда?.. Не бежать, драться надо!.. Не посмеют стрелять!.. – Отец Тараса с такой твердостью и жаром оборвал трусливого детину, что несколько мужиков, которые уже бросились за Бояринцевым, вдруг остановились.

Тарас с удивлением взглянул на отца. Как же он изменился! На рябом лице вздрагивали желваки, голос властно гудел. «Вот какой у меня батя, солдат не боится», – с гордостью подумал Тарас.

Плотно сбившаяся толпа, настороженная и притихшая, угрюмо ожидала солдат. Серые колонны шли быстро, почти бежали. Штыки винтовок мерно качались над головами. Но, как показалось Тарасу, солдаты совсем не были страшны. С правой стороны колонны мелкой иноходью припрыгивал тонкий, перетянутый желтыми ремнями офицер.

Когда солдаты почти вплотную подошли к толпе, офицер громко, врастяжку рявкнул:

– Ра-асходи-ись!..

Офицер так широко раскрывал рот, что Тарасу стало смешно, в его голове мелькнуло: «Сам вроде скворец, а каркает, как ворона». Он заметил, что на пятерне офицера, сжимавшей револьвер, сверкал на солнце перстень. Офицер подозрительно дрожал, словно его била лихорадка.

Толпа вновь всколыхнулась, но в этот момент отец Тараса вышел вперед и, щуря глаза, хладнокровно спросил:

– А куда прикажете, ваше благородие, идти? Ежели по домам, то согласны, а ежели на войну, что ж вы-то туда не идете? А мы там чего не видали?

Офицер побагровел, стал орать еще громче:

– Ра-азойди-ись!.. За такие слова!.. Стрелять будем!.. За-аря-жа-ай!..

Как от вихря взметнулась толпа.

– Пугают… Не посмеют! – раздались уверенные голоса. Зловеще защелкали стальные затворы. Отец Тараса продолжал стоять впереди. Растерянный вид солдат еще больше придавал уверенности, что стрелять они не решатся. Из толпы отделились несколько человек и подошли к отцу. И все они вразнобой выкрикивали, глядя на солдат:

– Убивайте своих братов!..

– Что здесь помирать, что на войне…

– Стреляйте!..

Сжимая в кармане рукоятку револьвера и глядя на офицера, Тарас решил: «Пусть только попробует, первого уложу…»

Точно боясь упустить момент, офицер, изогнувшись, взвизгнул:

– Рота-а!.. Пли!..

В толпе кто-то вскрикнул и заголосил. Но не раздалось ни одного выстрела. Солдаты опустили винтовки к земле. Смущенные, они топтались на месте, нагнув головы… Офицер завертелся, словно ошпаренный. Размахивая револьвером, грозил солдатам:

– Я вам покажу, сволочи… Изменники!.. Назад, шаго-о-м… а-арш!..

Солдаты вразнобой, расстроенными колоннами двинулись обратно и скрылись за углом.

Доставшаяся победа опьянила людей радостью. Толпа, стиснутая на улице высокими домами, забурлила, как могучий водоворот. Гул голосов, то вспыхивая, то затихая, отзывался далеко в улицах. Еще больше появилось ораторов. Выше летели картузы, уверенней неслись крики.

– По до-ма-ам!.. Отвоевали!..

– Не пойдем!..

– Надо брать тюрьму!.. Выпустить политических!..

Из улиц и переулков со всех сторон прибывали новые группы мужчин и ребятишек. Люди бежали, как на пожар, торопились, еще не зная, в чем дело. Явились мелкие торговцы и, перебивая ораторов, кричали:

– Яблочки, яблочки первые!.. Пятак пара, три копейки штука.

– Пирожки горячие!

– Газеты, журналы! Союзники потопили турецкий крейсер… Последние известия!..

– Это что, малец? – спросила Тараса сгорбленная старушка – Крестный ход, что ли, собирается?

Тарас махнул рукой – какой, мол, бабуля, тебе тут крестный ход – и направился в другую сторону. Он увидел около ораторов людей со свертками. Появились листовки. Тарас взял одну и стал читать: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Долой самодержавие! Долой войну!».

– Квитко! – услышал Тарас свою фамилию. Обернувшись, неожиданно увидел круглое, разрумянившееся от жары лицо Нади Зотовой. Он растерялся и, теребя листовку, спросил невпопад:

– Тоже тут?

Зотова улыбнулась, но тут же посерьезнела, протянула Тарасу пачку листовок:

– Скорее раздавай… Да своим, рабочим… Понял?

Она так же неожиданно скрылась в толпе, предлагая направо и налево листовки. Проводив девушку широкой улыбкой, Тарас рванулся вперед.

– Долой войну! Царя долой!.. Дядя, прочитай, прочитай… Передай другому…

В этот момент вновь появились солдаты. Они шли по той же улице. Но команда была уже другая. Где-то скакали лошади. Цокот копыт о мостовую напоминал шум приближающегося ливня.

Неожиданно, и на этот раз без предупреждения, раздался резкий грохот винтовочных выстрелов. Взвизгнули пули.

Люди шарахнулись прочь. В охваченную смятением толпу врезался отряд казаков. Ударяя нагайками направо и налево, казаки давили людей лошадьми. Взмыленные кони фыркали, дыбились.

Тарас бежал, сам не зная куда. Он спотыкался, падал, снова вставал и бросался в сторону. Вопли, выстрелы, брань оглушали его.

Вот казак стеганул здорового грузчика. Но тот выдернул у него плеть из рук и с силой хлестанул лошадь по морде. Присев на задние ноги, лошадь подпрыгнула, и казак неуклюже свалился на мостовую. Грузчик пихнул его ногой и ударил по заду плеткой так, что у того лопнула штанина.

Тарас заметил отца, который бежал вместе с другими и, грозя кому-то кулаком, кричал:

– Сволочи!.. И мы будем стрелять!

Тарас бросился за ним, но тотчас же отстал. Припертый к ограде сквера, он снова увидел мордастого Бояринцева. Охваченный паникой, тот бежал с расцарапанной щекой. Гармонь выпала из его рук, но он продолжал тащить ее за ремень. Растянувшись, она прыгала за ним по камням мостовой, как пес, словно стараясь ухватить за икры.

Тарас нырнул в кусты сквера и притаился.

Расправа продолжалась несколько минут.

Точно чудовищный вихрь пронесся по улице… Повалял, поковеркал людей, как деревья, и исчез.

Когда все затихло, Тарас подполз к ограде и глянул на улицу. Она была усеяна ранеными, были и убитые… Отовсюду неслись стоны. Некоторые люди ворочались, пробовали подняться и вновь падали. Другие ползли, волоча ноги и руки, оставляя красные следы…

Вдруг Тарас увидел мать. Она с разбитой головой тащилась на четвереньках. Густые черные волосы распустились, смешались с кровью и пылью… Выбравшись из кустов, он бросился помочь ей встать на ноги. Но дорогу преградил бородатый солдат с винтовкой. Он схватил Тараса за шиворот, толкнул обратно:

– Пшел, щенок, пока цел!

Тарас отбежал в сторону, снова нырнул под забор сквера и, спрятавшись в кустах, наблюдал за матерью.

Он видел, как она, пробуя подняться, упала и замерла.

Вскоре появились подводы. Солдаты стали торопливо грузить в них раненых, словно мешки, бросили нескольких убитых…

Очередь дошла до матери. Ее взвалили на подводу вместе с мертвыми.

До этого момента Тарас смотрел на мать с еще большим страхом, чем когда-то на мертвого Павлика, лежавшего в гробу. Но теперь, когда подвода тронулась, Тарас почувствовал, как в груди поднялся горячий ком и застрял в горле. Он разревелся, как девчонка… «У, гад!..» – грозился он, размазывая кулаками слезы по лицу, полный ненависти к бородатому солдату. Вспомнив, что у него есть оружие, Тарас, не раздумывая, решил убить этого солдата и отомстить за мать. А там что будет. Он вытащил из кармана револьвер, неуверенно осмотрел его, нацелился в широкую спину. Но прежде чем нажать на курок, стал считать до трех.

– Раз, два… – шептал Тарас, но тут его кто-то потянул за рукав. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел Надю Зотову.

– Ты что делаешь!.. – укоризненно качала она головой. – Дурак, прибьют тебя, и всё. Их не поодиночке нужно, а всех сразу…

Зотова была бледная. Под сомкнувшимися бровями метались возмущенные глаза.

– Как это… всех? – растерянно спросил Тарас, снова залезая в кусты.

Надежда, пытливо взглянув на Тараса, прошептала:

– Как во Франции коммунары, знаешь?

– Нет.

– Через революцию…

– Революцию… знаю, – подделываясь под тон Надежды, неуверенно сказал Тарас.

Ему стало стыдно перед девушкой, что он ничего не понимает в этих вопросах. Воспользовавшись замешательством Тараса, Зотова вырвала у него револьвер и твердо заявила:

– Молод еще, чтоб с оружием…

У кого-то другого Тарас с рукой оторвал бы свой револьвер, а здесь не посмел…

Часа через полтора, когда улица была очищена и возобновилось обычное движение, Тарас с Надей выбрались из засады. Они шли долгое время вместе, не разговаривая.

– Ну, вы что же… Не отдадите, что ли? – спросил Тарас, косясь на ученический передничек, в который был завернут револьвер. Зотова усмехнулась, подошла вплотную к Тарасу, покрутила пуговку ворота его рубашки.

– Подумаешь, обиделся! Отдам, но потом, сейчас он мне нужен. Хорошо? Ведь мы еще встретимся? Да? – И, улыбнувшись, она резко свернула за угол.

«Ну и девка…» – подумал Тарас, провожая ее глазами.

Глава вторая

Архангельская улица, как большой канал. Бурлит и пенится на улице толпа празднично разодетого люда. По тротуарам, мимо крепко вросших в землю купеческих особняков, магазинов и ресторанов потоками движется народ. Идут офицеры, окруженные стайками разряженных барышень. Прогуливаются степенные купцы и мелкие лавочники.

Одни волокут под руки жен, солидных и добротных, как ломовые битюги, другие семенят с суховатыми заморенными старушками. Важно вышагивают жандармы и городовые. С подскоком, бочком, стараясь не задеть более важных особ, пробираются чиновники, приказчики. Со смехом шныряют гимназисты и гимназистки.

Майские костюмы, шелковые платья, военные мундиры, блескучие пуговицы – все смешалось, и улица горит при заходящем солнце, как радуга.

Весь цвет города собирается здесь вечерами – людей посмотреть и себя показать. Иногда на поверхность этого сверкающего потока вдруг вынырнет откуда-то из глубины сукатая и неуклюжая, как карга, фигура нищего или солдата в заплатанной шинели.

Протягивая культю руки, солдат просит:

– Подайте… за отечество пострадавшему…

Но появляется полицейский и, подталкивая солдата в бок, ворчит:

– Ты, служивый, давай-ка ближе к церкви. Не разрешается здесь просить.

Иногда попадаются маленькие босяки. Одни из них, барабаня щетками о деревянный коробок, назойливо предлагают:

– Чистим-блистим сапоги… Кавалер, у вашей барышни туфельки забрызганы, разрешите смахнуть пыльцу. Один пятачок! Барышня вас за его лишний раз поцелует.

Другие босячата слоняются в толпе или заглядывают в витрины гастрономических магазинов.

Тарас врывается в эту толпу с кипой газет и журналов. Он громко выкрикивает:

– «Нива», «Родина», московские и местные газеты! Интересные сообщения: бой подводных лодок на Немецком море… Французский президент прибыл на фронт и раздает кресты и медали… В Германии голод, из убитых солдат делают колбасу… Карикатуры на кайзера и султана со стихами…

Затем Тарас, гримасничая, начинает кричать нараспев:

Ворчит султан калека:

Ох, эти доктора!

Больного человека

Все гонят со двора.

Мне в Азию убраться

Настойчиво велят.

В Европе оставаться

Вам вредно, говорят…

Рядом с Тарасом стоит солидный господин в шляпе и парусиновом костюме. Золоченая цепь изогнулась по брюшку. Господин слушает Тараса, раскрыв рот, словно боясь проронить слово. Под конец он с полной удовлетворенностью замечает:

– Как ловко с-сочинено, уморительно! Газетчик, дай мне журнальчик с этим романсиком.

Господина обрывает еще более солидная супруга, которая башней возвышается над ним. Воркуя, как голубка, она высказывает свое недовольство:

– Артурчик, опять ты покупаешь на улице журналы… Ты не принимаешь мои замечания в резон. Ведь здесь в три шкуры дерут!

Солидный Артурчик шепчет что-то супруге на ухо и, порывшись в кошельке, протягивает газетчику двугривенный. При этом он выжидающе глядит через очки, готовясь получить сдачу.

Тарас это заметил, но и виду не подал, что собирается отсчитать пятак. С деланой благодарностью он улыбается и раскланивается…

– Спасибо!

Сунув двугривенный в карман, Тарас мигом исчезает в толпе. Господин запоздало грозит толстой суковатой тростью вслед Тарасу и что-то брюзжит. А высокая супруга рычит без стеснения:

– Балда!.. Феофан!.. Мотыга!.. – крестит она своего Артурчика. Тот еле поспевает за супругой.

А Тарас уже далеко и продолжает выкрикивать:

– Журналы с красочными картинами… Газеты… Кто прочтет, ума наберет… Самая популярная, всегда нарасхват мировая газета, местные «Ведомости»!..

Худенький мужчина в потертой и выцветшей фетровой шляпе пробежал мимо Тараса и вернулся.

– Здорово ты рекламируешь! – признал он Тарасово мастерство. – Не хотел брать, все равно одни враки, но у тебя возьму… Нравится мне твоя предприимчивость.

Получив деньги, Тарас бежит дальше. Ему некогда слушать комплименты. Надо скорее наторговать семьдесят-восемьдесят копеек, иначе не на что будет ужинать с матерью сегодня и завтракать на другой день.

Уже около года прошло с тех пор, как Тарас потерял отца при разгоне бунтовщиков возле городского сквера. Отец тогда как в воду канул. Мать же, раненая, без сознания, попала в мертвецкую, а когда очнулась, ее перевели в больницу, где она лежала два месяца.

Тарас ясно помнит тот день, когда мать вернулась домой. Поздно вечером открылась дверь, и в кухню вошла худая сгорбленная женщина. Одной рукой она опиралась на палку, в другой держала узелок, похожий на нищенскую суму.

Тарас принял вошедшую за обычную побирушку.

– Не прогневайтесь, тетя. Сами по миру таскаемся.

Пришелица как-то странно, с удушьем закашляла и хрипло проговорила:

– Тарасик, ай не узнал мамку свою… – Покачнувшись, она села на скамью рядом с ведрами.

Тарас вздрогнул, как от удара, в груди вдруг больно заныло. Так больно, терпенья нет! Он вскочил со стула и в момент оказался около женщины.

Да, это была мать, хотя из-под платка незнакомо выбивались сильно пробитые сединой волосы, а один глаз был завязан серой полотняной тряпкой. Часто моргая, Тарас не знал, что сейчас нужно делать, как говорить. Он поднял с пола узелок.

– Куда его положить, мам?..

Но мать вдруг схватила Тараса, прижала к себе и заголосила на весь дом. Она кричала дико, сильнее, чем в тот день, когда рожала Павлика. На крик пришаркали старики из другой комнаты и привидениями встали над своей дочерью. Тарасу казалось, что они выглядят даже лучше, нежели его мать. Подпирая рукой крючковатый подбородок, бабка чуть не плачет:

– Бог-то что же, бог-то что смотрит!.. И что же он смерти мне не дает… Не глядели бы глаза на эту муку…

Но дед еще храбрится и утешает. Смахивая одеревеневшей ладонью слезу, он заикается:

– Б-б-ог-то б-б-ог… Да с-с-сам не будь д-дурак. П-по-пла-кала и б-будя… В-впе-ереди м-оже не т-то б-будет… Т-тон-кая н-нитка, он-на с-скорей рвется. Что их лить зря – за с-слезы х-хлебба не к-купишь…

Что было дальше, Тарас помнит смутно.

Умерли дед, бабка. У матери осталась одна надежда – сын.

Сначала Тарас на пристанях таскал чемоданы пассажирам. Но заработок был неровный. Иной день удачным выпадет – рубль сшибешь, а потом и два, и три дня пустые. Тарас перешел на другое: брал в киоске газеты, журналы и продавал их на копейку-две дороже за номер. Правда, занятие побеспокойнее, но день побегаешь – пятьдесят, а то и семьдесят копеек наверняка в кармане.

Проводя целые дни на улице, Тарас приобрел много новых товарищей-босячат.

Один из них, называвший себя Соловьем, часто учил Тараса:

– Плохая у тебя, парень, профессия. Ты торгуй газетами, а сам поглядывай, куда твой покупатель кошель закладывает. Если место ненадежное, – возьми и вытащи. Платок выглядывает – тяни его. Это дело повыгоднее газет.

Сначала Тарасу совсем не нравились такие предложения. Но когда особенно сильно начинал пробирать голод, он стал задумываться над советами Соловья и даже мечтать втайне, что однажды выхватит из буржуйского кармана сказочный кошель с сотней рублей…

Однажды, уже под вечер, продавая последние газеты, Тарас столкнулся с Надей Зотовой. Она вышла из магазина с зембелем, из которого виднелся каравай хлеба, торчала хвостом крупная селедка и еще какие-то свертки.

– Моё вам!.. – кивнул головой Тарас и широко улыбнулся.

– Ты продаешь газеты? А чего же мне не оставил? – шутливо сказала Зотова.

– Почем я знал, что встречусь с вами, а то бы оставил журнальчик с картинками.

Они оживленно говорили несколько минут, обрадованные встречей, и вдруг Надежда воскликнула:

– А что же мы не поздороваемся! – И крепко, по-мужски пожала руку Тараса.

Последний раз Тарас видел Зотову в сквере, когда она забрала его револьвер. С того времени Надежда сильно изменилась, стала превращаться в стройную барышню. Круглое лицо похудело и чуть вытянулось, но от этого стало только лучше. Глаза остались такими же решительными, тёмными, таящими какую-то тайну.

Встретившись теперь с Надеждой, Тарас почувствовал былую неловкость. Но прошло несколько минут, и он словно сбросил груз, стал говорить с ней совсем свободно, перейдя на «ты».

– Торопишься, Тарас? – спросила Надя, перекладывая зембель в другую руку.

– Нет. Газеты я продал.

– Пойдем в сквер, посидим. Мне нужно через час в аптеку зайти – лекарство приготовят к тому времени.

– Хоть два, – согласился Тарас.

Они зашли в боковую аллею и сели на скамью. Минуты две оба молчали. Надя отряхнулась, поправила платок, вынула маленькое зеркальце, оглядела лицо. Тем временем Тарас успел осмотреть деревья, безлюдную аллею и понаблюдать, как воробей подбирал в траве пушок, соломинки и, весело чирикая, улетел за кущи акации. «Тоже старается», – подумал Тарас и обратился к Зотовой:

– Ты что же, все учишься?

– Нет, исключили меня, – покачала она головой.

– Исключили! За что? – удивился Тарас и немного придвинулся к Наде.

– Да так…

– Нет, как же так? Поди, на отца Пантелеймона карикатуру нарисовала? Ты, я помню, мастерица была на такие штуки.

– Нет, – снова покачала головой Надежда.

– Училась хорошо… Тогда за что же?.. – не понимая, пожал Тарас плечами. И, вспомнив что-то, решительно предложил: – Давай погадаю на руке, зараз узнаю.

– Ладно, скажу. Да это и не секрет, многие знают. Только ты все-таки никому не болтай, – попросила девушка.

– Надька! – порывисто вскрикнул Тарас. – Что в воду, что в меня…

– Я знаю, что ты свой человек. У меня отец политический – вот за это и исключили.

– Как это, политический? – Уставился Тарас на Зотову.

– Ты что, в лесу вырос?

– Я понимаю… Но политических ведь в тюрьму сажают. Отец-то в тюрьме, значит?

– А я почем знаю, где он.

Тарас недоверчиво засмеялся.

– Как же это ты не знаешь?

– Видишь, – стала разъяснять Надя, – была забастовка на заводе. А потом пришли к нам домой жандармы арестовать отца, а его нет. Они туда, сюда, обыск сделали, брошюры, бумаги забрали и ушли. С тех пор отец домой не приходил. Вот я и не знаю, где он.

– Знаешь, – покосился Тарас.

– А вот и не знаю! – резко оборвала Надежда. – И больше меня об этом не спрашивай. Понял?! – с какой-то угрозой закончила она.

Наступило неловкое молчание. Тарас подумал-подумал, о чем бы еще заговорить, и неожиданно бросил:

– А револьвер мой ты куда дела?

Зотова вздрогнула, поморщилась и соврала, что жандармы его при обыске нашли и отобрали. Чувствуя, что Тарас не верит, резковато добавила:

– Черт меня надоумил взять его у тебя!..

– А что?.. – вздрогнул Тарас, впомнив, как у него появилось это оружие.

– Понимаешь, новая улика. Брошюры, наверно, запрещенные… А тут еще револьвер…

Снова замолчали. Тарас чувствовал себя виноватым перед девушкой. И когда молчание стало особенно тягостным, высказал первое, что пришло ему в голову:

– У меня отец тоже был политический.

– Политический? – удивилась Зотова.

– Да. Тоже забастовку устраивал, – многозначительно сказал Тарас.

– Расскажи, как это было? – Надежда ожила, оглянулась по сторонам и еще раз попросила, с детским любопытством заглядывая Тарасу в глаза: – Расскажи, мне это очень интересно. Только негромко…

От такого внимания у Тараса замерло сердце. И он, вроде выкапывая носком ботинка ямку в песке, начал:

– Я тогда маленький был, плохо помню. Но мне потом мать кое-что досказывала. Отец мой на станции Таволтанке служил. В тридцати верстах от Балашова. Во все стороны через эту станцию поезда идут. И на Москву, и на Саратов, и на Балашов, и еще куда-то. Узловая она. И вот на этой станции, значит, начальник вредный такой был человек. Взяли все служащие, стрелочники, сторожа, слесаря разные и пришли к вредному начальнику. Разреши, говорят, шпал взять старых. Мы землянку выроем и баню себе сделаем. А в баню мы ходили за семь верст в Кислое, село такое там есть, или на тормозных площадках в город ездили. А в этом Кислом речка есть, Хопер. Под мостом она глубокая, дна не достанешь. Щуки там во какие попадались. – Тарас широко развел руками. – Начальник подумал и говорит: «Раз хотите делать, делайте», – разрешил шпалы взять. Ну, рабочие, значит, в две недели сколотили баню. А начальник туда загнал свиней и запер замком. Ну у него и свинки были…. Здоровенные, звери, а не свинки! Не поверишь, одна свинья ребенка сожрала. Вот ей-богу! Провалиться мне сквозь землю! Пошла как-то Егориха, жена сторожа, к этому начальнику на его вредный огород картошку полоть, а грудного сосунка под кустом в холодке оставила. Спал он. Свинья и растерзала его… Увидала Егориха, и ум у ней за разум зашел…. А сторож-то, Иван Перепелкин, стал таскаться по судам да адвокатам, а начальник поет, дескать, это собаки заели. Так и отказался. А какие же собаки, когда все видели свиные копыта. Ну, тут все рабочие и говорят: «Натерпелись! Не будем работать». И давай бастовать. Не принимают поезда, и всё. А куда же паровоз пойдет, когда семафор закрыт и стрелочник не дудит? Поезда через Таволтанку проходили в час по нескольку штук. И грузовые, и с нефтью, и разные пассажирские. Гудят поезда, а семафоры закрытые, рабочие не велят никому открывать. В общем, остановка полная и суматоха. Вызвали жандармов, и кого куда. Кого плетьми стегали, а Перепелкина вовсе на каторгу как зачинщика. Многих посадили. А отца моего только уволили. Он переехал сюда и на завод поступил. Вот такая забастовка! Была. А отец у меня храбрый. Ему расстрел так расстрел, прямо идет! – с гордостью закончил Тарас.

Пока Тарас рассказывал про забастовку, Надежда слушала его затаив дыхание. А потом спросила:

– А ты как же, кем будешь?

– Я? Вот газеты продаю. Но все равно буду машинистом. Я уже слесарем могу работать, да сейчас никуда не принимают. Любой замок исправлю и ведро сделаю. Хоть с утором, хоть без утора. Как война кончится, так и поступлю работать.

– Я не об этом тебя спрашиваю… Ты книжки читаешь?

– Читаю, – решительно подтвердил Тарас.

– А какие больше любишь?

– С приключениями которые… Отец иногда забавные приносил. Про Степана Разина, про бога и про чертей. Хочешь, расскажу?

Надежда насторожилась.

– Давай.

– Пришел один черт к солдатам в окопы. Это дело было зимой, на австрийском фронте. И попросил у солдат разок затянуться. Давно, видать, не курил. У них ведь в аду табаку не продают. «Хорошо, дадим, – согласились солдаты. – Только ты за нас день-другой в окопах посидишь. А мы тем временем в деревню до баб слетаем, посмотрим, как наши жинки живут». Черт веки-вечные в аду сидит, надоело, ну и согласился он два дня в окопах посидеть. Оставили ему солдаты пачку махорки и отобрали у него метлу, на которой он прилетел. А у солдат была маленькая землянка в окопах. Вот они взяли и, согласно уговору, чтоб никто из этой землянки солдатских вещей не утащил за их отсутствие, привязали черта за хвост к дверям землянки. Пусть, мол, покараулит. Сели на метлу, и как взошел месяц, они и айда… Прямо как немецкий дирижабль. Сидит черт на привязи день, два, три и начинает беспокоиться. Не возвращаются солдаты. Сунется черт в землянку, а там на него тучей вошь да клопы. Вылетит он оттуда, как ошпаренный, а в окопах мороз, вьюга и от газов не продыхнуть. Он опять в землянку, а потом обратно. Кидался он, кидался, дверь за ним хлоп-хлоп, да и открутила ему хвост. Обрадовался он и бежать собрался. А куда ему бежать, когда ни метлы, ни хвоста нет. Сел он тогда на камушек и заплакал. Обледенел весь и примерзать стал к земле. В это время прилетают солдаты и спрашивают: «Ну как, чертик, живешь?» А у черта зуб на зуб не попадает. «Нет, – говорит, – лучше сто лет в аду сидеть, чем два дня в ваших окопах». Оседлал черт метлу и давай бог ноги. В ад удрал.

Только Тарас закончил, Надежда тут же предложила:

– Хочешь, я тебе завтра сюда книжку хорошую принесу?

– Давай, – согласился Тарас. – Только чтоб с приключениями и картинками.

У разгоряченного Тараса глаза светились озорством, и он, указывая рукой в сторону, вдруг зашептал:

– Гляди, гляди, подслушивают!

Надежда вздрогнула и глянула в ту сторону, куда показывал парень. А Тарас тем временем нагнулся к зембелю, что-то взял из него и рассмеялся:

– Какая ты пугливая! Пошутил я.

Поговорили еще кое о чем, вспомнили школу, и Тарас предложил:

– Хочешь, фокус покажу?

– Какой?

– А вот увидишь. Дай-ка платок.

После минуты уговоров Тарас уже помахивал платком с ловкостью бывалого фокусника.

– Гляди, нет ничего?

– Нет, – согласилась Зотова.

– Оп-па! – крикнул Тарас и вытащил вроде бы из уха Нади пятачок. – Гляди, нет? – снова спросил Тарас, показывая руки.

– Нет, – удивилась Надежда.

– Оп-па!.. – и Тарас вытащил из другого уха девушки гривенник.

Затем он находил у нее деньги в складках платья, в волосах. А под конец, помахав платочком, вытащил из своего рта кошелечек. Надя бросила взгляд в зембель.

– Да это мой кошелек!

– Правильно, – спокойно согласился Тарас. – Деньги тоже твои, сосчитай – все целы.

Оба долго смеялись.

– Ну что ж, мне пора в аптеку, – вздохнула Надя, когда стало темнеть.

– Давай провожу? – предложил Тарас и ухватился за зембель.

– Я дорогу знаю, – оборвала Надежда. И сама испугалась резкости. Мягко загладила: – Жди, завтра книжку принесу.

– Как хочешь, – согласился Тарас. Вроде бы случайно тронув девушку за плечо, тихо спросил: – Скажи… Что с тобой тогда Бояринцев хотел сделать?

– Когда? – вскинула свои решительные глаза Надежда.

– Не помнишь? Это когда я еще учился. А ты с ним по Слободской шла, около пустыря…

Зотова засмеялась и игриво, словно обиделась, легонько ударила Тараса по щеке.

– Я тебе это припомню! – И она побежала по аллее.

– Завтра журналы принесу, с картинками! – прокричал он ей вслед.

Надежда обманула Тараса и в аптеку не зашла. Темными улицами она направилась на окраину города, где скрывался ее отец. Она несла ему провизию.

На другой день, явившись в условленное время в сквер, Тарас просидел несколько часов, но так и не дождался Надю. Не пришла она и через день, и через два. Тарас обиделся и перестал ходить в этот сквер, но всякий раз, когда вспоминал Зотову, ему становилось не по себе…

Глава третья

Уже день напролет Тарас бродит по магазинам, вокзалу, пристаням, базару, снует около трамвайных остановок в бесплодных поисках денег. Он не мог сегодня раздобыть даже носового платка, ридикюля или другой вещицы, которые во многих «обжорках» имеют хождение наравне с медной или серебряной монетой.

А между тем за Тарасом все настойчивее гоняются ароматы желанной пищи… Они летят за ним от харчевни, напоминая о жаренной на подсолнечном масле картошке, о вкусной гречневой каше и пахучих говяжьих щах; они носятся по базару, соблазняя пирожками, начиненными печенкой…

Таких неудачных дней в последние месяцы у Тараса случалось немало. Но сегодня в пустом животе ноет чересчур мучительно…

К вечеру Тарасом овладевает отчаяние. Словно человек, желающий закупить оптом воз овощей, он подходит на базаре к одной телеге и спрашивает у бородача-крестьянина:

– Почем твоя капуста? – А затем с видом знатока, взвешивая на руках вилок, добавляет: – Кочаны-то легкие… – Не дождавшись ответа, он вдруг хватает морковину размером с добрую репу и рвется бежать, слыша за спиной возмущенный крик бородача. И тут же в ушах звякнули колокольчики, а в глазах поплыли радужные круги – так силен был удар по голове… Морковина шлепнулась в грязь, но Тарас устоял на ногах и, петляя меж повозок, прилавков и гуртов, убежал с базара.

Весь тот день с перерывами шел дождь. Из-за Волги дул холодный сырой ветер, гнал по небу стада туч, грязных, как свиньи, вывалявшиеся в болоте. Под ногами вязла и хлюпала слякоть, липкая и черная, точно вакса.

Один за другим запирались магазины, лавки, лабазы; закрывались ставни домов. На улицах становилось темней и глуше. Все реже встречались запоздалые прохожие. Тарас с завистью смотрел на их дождевики, зонтики, галоши. Быть сейчас в тепле, сытым – это представлялось ему недосягаемым счастьем. А всё будущее казалось таким же мрачным, как ночь, опустившаяся на город. Временами появлялось диковатое желание громко завыть голодной собакой. Но он только крепче стискивал зубы и шлепал дальше по лужам.

Как-то неожиданно Тарас очутился перед большой, залитой ярким электрическим светом витриной гастрономического магазина. Всеми цветами радуги сверкали перед глазами вкусные вещи. За стеклом на ярких, окрашенных под цвет травы тонких стружках были разложены пирамидки консервов, копченые окорока, розовые шары сыра, коробки печенья, халвы, изюма. И над всем этим сказочным пиршеством висели гирлянды сосисок…

У Тараса где-то под языком забила слюна, он так близко придвинулся к витрине, что нос прилип к стеклу.

Все стены внутри магазина разукрашены картинами с военными эпизодами. Вот лихие чубатые казаки рубят, как капусту, перепуганных австрийцев, давят их конями, насаживают на пики. На другой картине кипит и пылает морской бой.

Тарас замечает, что покупателей в магазине нет, а за прилавком стоит только один приказчик. Когда тот повернул свое мясистое лицо со шрамом на левой щеке, Тарас, вздрогнув, узнал Бояринцева. Сначала он испуганно отшатнулся, но потом, словно загипнотизированный, продолжил глядеть в разноцветное нутро магазина.

Вот рыхлый приказчик аккуратно отрезает кружочки колбасы… Словно любуясь, медленно кладет их на ломтик французской булки… Не торопясь сует в рот… Начинает жевать, и его прыгающие щеки кажутся еще мясистее…

Тарас следит за трапезой приказчика и глотает слюну. У него как-то неожиданно появляется мысль: как ни в чем не бывало зайти в магазин, поздороваться с Бояринцевым, попросить взвесить фунта два колбасы. А затем схватить ее и убежать. Пока тот выберется из-за прилавка, пока то да это, можно уже далеко удрать. Но Тарас отбрасывает этот план, как слишком опасный.

Постояв еще несколько минут, он косится на дверь магазина и вдруг чувствует, как сильно забилось сердце и начинает кружиться голова. Собрав силенки, с опаской бросая взгляды по сторонам безлюдной улицы, лишь кое-где освещенной фонарями, Тарас торопливо скрывается в ближайшем переулке. В темноте, среди ровного шума начавшегося дождя, раздается треск. Через минуту Тарас уже возвращается к магазинной двери с корявой дубиной в руках…

Улица по-прежнему пуста. Ноет ветер. Из водосточной трубы плещет дождевая вода. Тарас поворачивается лицом к витринному свету, его глаза лихорадочно сверкают голодным блеском.

От волнения зубы Тараса стучат, в груди спирается дыхание. Но все же он действует решительно. Дубиной припирает дверь, чтобы ее нельзя было открыть изнутри. Затем хватает присмотренный заранее кирпич, подбегает к витрине и в два удара разбивает стекло. Осколки, звеня, сыплются на подоконник и тротуар. Схватив несколько кружков колбасы, Тарас бросается бежать прочь вдоль улицы.

Он так голоден, что прямо на бегу рвет зубами колбасу и глотает, не прожевывая… Но уже слышит хриплые крики:

– Держи… Караул!..

Рванулся в переулок, но крики «Держи вора-а!» раздаются всё явственней. Вот уже слышен за спиной тяжелый топот. Мятущийся Тарас представляет, какова будет расправа, если настигнут.

Машинально бросив добычу, он прибавляет ходу через лужи и грязь. Ветер свистит в ушах, когда он, спасаясь, летит по мраку переулка. Но с каждым его шагом и прыжком топот за спиной не утихает, а приближается…

Тарасом начинает овладевать злость, он уже уверен, что будет сопротивляться до конца. Споткнувшись о груду камней, он хватает подвернувшийся булыжник и со всей оставшейся силой кидает его навстречу погоне. Сырой осенний мрак, кажется, задрожал от яростного крика и матершинной ругани. Тарас понимает, что попал в цель.

Миновав еще несколько поворотов, он останавливается. Погони уже не слышно. С трудом переведя дыхание, он чувствует сильную слабость и весь трясется. В горле что-то зудит и душит. Но сколько Тарас ни откашливается, зуд не прекращается, рот наполняется чем-то липким. Отплевываясь, Тарас подходит к фонарю и здесь при тусклом свете видит кровавую мокроту… «Как у матери», – думает он, и ему становится жалко себя до слёз.

Тарас знает (об этом говорят все соседи), что его мать может скоро умереть. Ее неизлечимую болезнь называли непонятным ему словом «чахотка». И теперь решив, что у него тоже чахотка, Тарас вдруг обессиливает. Холодный пот выступает на лбу. Мысль о том, что он может тоже умереть, леденит его.

Нет, он хочет жить и будет жить, несмотря ни на что!

Не желая сдаваться, он грозит кому-то в темноту кулаком, хрипло крича:

– У, гады!..

Затем снова, шлепая по лужам, он бредет дальше в беспросветную муть ночи, не разбираясь, куда приведет его улица. После долгого плутанья неожиданно оказывается на набережной Волги.

Весь берег был в огнях. Но в дождливом мраке эти огни настолько бледны, что Тарасу кажется, будто он глядит на них через грязное стекло. С такими же тусклыми огнями неторопливо идет пароход посредине Волги.

Тарас наблюдает, как судно медленно разворачивается и подходит к пристани «Кавказ и Меркурий».

Новая надежда мелькает в голове Тараса, он быстро сбегает по ступеням лестницы к берегу Волги.

Вместе с толпой пассажиров, ожидающих пароход, Тарас следит, как громадный «Цесаревич», хлопая колесами о воду, причаливает к пристани.

Когда матросы положили трап и люди с мешками, корзинами, чемоданами беспорядочной толпой ринулись с парохода на пристань, Тарас попятился назад и решил хоть здесь немного подзаработать. Он стоял на мостках и громко предлагал:

– Кому снести, кому снести, на своих двоих, на дешевых?

То ли голос у Тараса подозрительно дрожал, то ли вид не внушал доверия, но пассажиры, бросив на босячонка недоверчивый взгляд, проходили мимо.

Точно прося милостыню, Тарас умолял последних пассажиров, заглядывая им в глаза:

– Господин благородный, давайте за пятачок снесу.

– Дяденька, дозвольте помочь! – И, не дождавшись согласия, услужливо хватал чемоданы.

Но и это не помогало. Пассажиры отталкивали Тараса, как отгоняют одичалую голодную собаку, когда она пытается украсть мясо с прилавка на базаре. Но, получив удар, собака возвращается обратно и не моргая, с блеском в глазах вожделенно глядит на куски…

Кажется, все пассажиры выбрались из парохода и уже нечего ждать, не на что надеяться. Но Тарас продолжает стоять. Да и куда ему идти? Он еще никогда не возвращался к матери без денег или без куска хлеба. Теперь же у него нет и десяти копеек на краюху черного хлеба. Уже началась посадка, пассажиры хлынули на пароход. И в этот безнадежный для Тараса момент перед ним остановился пожилой человек в офицерской шинели и форменной фуражке. Он передвигался с помощью костыля и, по-видимому, с большим трудом вытащил свой чемодан с парохода. Поставив ношу на доски, он провел ладонью по лбу, а потом, хлопнув Тараса по плечу, грубовато простецки сказал:

– Пошли, сынок, насчет платы не обижу.

Бритое лицо офицера с хитроватой усмешкой под щетинистыми усами понравилось Тарасу. Оно даже напоминало ему лицо отца. Только у отца были крупные рябины на щеках, а у этого лицо гладкое.

Тарасу сразу стало веселее, и он поднял на плечи ношу.

Чемодан был страшно тяжел. Тарас тут же пришел к выводу, что убежать с такой добычей даже от хромого человека никому не получится.

Офицер ковылял за Тарасом по пятам, словно боясь за свой багаж. Иногда он задавал короткие вопросы.

– Ты что же это по ночам промышляешь, или отца нет?

– Без вести он пропал.

– На войне?

– Сам не знаю. Может, на войне, а может, еще где. Когда пошёл призываться, там стреляли в несогласных людей. С тех пор он и сгинул. Не видали его, и письма не было, – откровенно рассказывал Тарас незнакомцу, с трудом переводя дыхание под тяжелым чемоданом.

– Вон оно что, какое дело… – неопределенно промычал офицер. Больше за всю дорогу он не проронил ни слова.

Дождь перестал, но по-прежнему дул ветер, холодный и резкий, пронизывающий до костей.

Прошли несколько безлюдных улиц. Около одной дешевой гостиницы офицер задержал Тараса.

– Ну, вот мы и приехали, – шутливо заметил он.

Поднялись на второй этаж и остановились около двери крайнего номера. В коридоре горела единственная электрическая лампочка, ее свет едва разгонял темноту. В другом конце коридора виднелась лестница. Под ней лежали какие-то ящики и поваленный набок стол.

Впуская офицера в номер, лакей вежливо поклонился и спросил:

– Прикажете заказать ужин?

– Благодарю. Ого, отличная комната! Немного свежо. Ну да я сегодня, уважаемый, ночевать не буду. Чемоданчик только оставлю здесь. Дело есть у знакомых, а номерок за мной останется. Понятно?

Повернувшись в сторону Тараса, офицер порылся в своем бумажнике и, вынув новенькую, еще хрустящую трехрублевку, сказал:

– На, парень, за работу. Купи ботинки и не озорничай. Тарас никак не ожидал такого исхода. Он даже подумал: «А не шутка ли это?». Но когда трешница хрустнула в его кармане, он, улыбаясь, широко раскрыл рот. Лакей укоризненно покосился на щедрого офицера и пробурчал под нос что-то непонятное.

– Обиделись? – участливо спросил Тарас лакея и совершенно искренним тоном добавил: – Давайте разделим пополам.

У Тараса были такие чистые, невинные глаза и столько простоты и естественности в голосе, что лакей поверил. Торопливо вытащив из кармана горсть серебра, он стал отсчитывать полтора рубля. Тарас в момент стукнул лакея снизу по руке, и серебро горохом посыпалось на пол. Не медля ни мгновенья Тарас с бурной радостью шаром слетел по лестнице, мелькнул мимо растерявшегося швейцара и выскочил из гостиницы.

Он не замечал обжигающего ветра, который трепал его лохмотья и леденил почти голые колени.

Забежав на почту, Тарас разменял трешницу и долго раздумывал над тем, что же ему делать с деньгами. Сперва он положил в левый карман только пятьдесят копеек.

На эти деньги он решил плотно поужинать и, если удастся, достать рюмку спирта – согреться. На остальные, отложенные в правый карман, решил купить хлеб, селедку, сахар, мясо и отнести все это матери. Но затем Тарас передумал, пришел к заключению, что на полтину он и червячка не сумеет заморить как следует.

Когда Тарас подходил к «обжорке» с вывеской «Дешевые обеды и ужины с музыкой», в его карманах денег было поровну. Он оправдывал себя тем, что у него во рту целый день не было маковой росинки и что у него тоже кашель с кровью.

Вскоре Тарас уже сидел в углу сыроватого подвала за неряшливым столиком и заканчивал ужин, состоявший из похлебки с соленым судаком и пшенной каши. С ним сидели два его товарища, такие же бездомные бродяги. Они, еще более голодные, уже успели за счет Тараса съесть такие же порции и теперь с благодарной завистью смотрели на своего благодетеля.

Один из них был маленький, лет двенадцати. На его голове болталась большая солдатская фуражка. Из-под сломанного зеленого козырька выглядывал острый носик, глаз и вовсе не было видно. Имени этого босячонка никто не знал, даже он сам. Но он любил откликаться, когда его называли Соловьем. Это прозвище он заслужил тем, что мог умело на лады свистеть, сунув пальцы в рот.

Другой товарищ Тараса был почти вдвое выше Соловья. Гибкий и сильный, с копной рыжих волос на голове, с расстегнутым всегда воротом рубахи, он был признан своими босяками главарем. Вполне мужицкая фигура и размашистая ухватка мало подходили к его кличке Кошка. Только глаза напоминали днем зеленые щелки, а ночью фосфористые, они улавливали любую тень, издали различали походку городового от запоздалого пешехода.

Босячата с бахвальством рассказывали друг другу про свои сегодняшние похождения. Когда очередь дошла до Тараса, он, как и его товарищи, тоже не поскупился на краски и рассказывал самые невероятные вещи. Он ни словом не обмолвился про морковину, на которую так неудачно покушался, а сочинил историю про кошелек. Этот кошелек он якобы вытащил у самого городового, пробежал пять кварталов и только на шестом вынужден был бросить его, так как погоня начала стрелять. А затем, переврав историю с разбитой витриной, перешел к случаю с офицером в гостинице и мечтательно закончил:

– Вот если бы хапануть этот чемоданчик! Слово даю, что там контрабандный товар. А иначе почему же он мне трешницу дал?

– Трешницу?! – переспросил Кошка, не веря своим ушам, и зло заорал: – Значит, ты брехал, что у тебя полтора рубля!.. А где остальные?

Но Тарас не очень-то напугался. Хоть положение было незавидным, оставлять мать без продуктов он не собирался. Решил вывернуться:

– Это он только сказал про трешницу, а когда полез в бумажник, там оказались одни десятирублевки и мелочи полтора рубля.

– Брешешь… По твоим фонарям вижу! – зашипел Кошка и так стукнул кулаком по столу, что звякнула посуда.

Припертый к стенке перекрестными вопросами, Тарас наконец сознался, что у него есть еще полтора рубля, которые он оставил для продуктов больной матери и должен сейчас же купить их и отнести домой.

– Не помрет! – грубо оборвал Кошка и, вскочив с табуретки, решительно скомандовал: – Вынимай! Не отдашь?.. Тогда мы из тебя мокрое сделаем.

Тарас знал, что сопротивляться этому атаману нет смысла, и выбросил на стол серебро.

Соловей сдвинул свою фуражку на затылок. При виде серебра его глазенки загорелись.

– Ты не ерепенься, – уже подобревшим тоном повел речь Кошка, когда Соловей с деньгами ушел за спиртом к знакомой торговке. – У меня мысль есть насчет твоей матери. Ты говоришь, что в том чемодане хорошие вещи?

– Да.

– И номер пустой?

– Как моя требуха полчаса назад.

– Тогда чего же мы сидим здесь, будто слепые у церкви?

И Кошка стал шепотом развивать план, как можно завладеть богатым чемоданом.

В «обжорке» было шумно. Солдат без ноги и руки, оперевшись на костыль, пел. Голос у него был настолько сильный, что временами заглушал гармошку своего слепого товарища в синих очках. Солдат пел с чувством, многие слушали его внимательно. И Тарас тоже.

За «великую» Россию

И за «белого» царя

На горах Карпатских в зиму

Резвы ноги потерял.

Как добрался до деревни,

Никому-то не узнать,

А в дому не милу жинку —

Богатея увидал.

Облилося сердце кровью,

И я в городе бренчу,

Ночью холод, а днем голод

За «великую» терплю.

Люди-братья, не казнитесь

Разнесчастною судьбой.

Беречь резвы научитесь

От войны этой лихой.

Закончив одну песню, солдат затягивал другую. Все они были грустные, будто вырывались с кровью из самого сердца. За певцом, в темном углу, парень шептал что-то на ухо толстой пьяной женщине. Она кивала головой и зевала. Кто-то пьяно спорил. Свет керосиновой лампы с трудом пробивался сквозь затхлый прокуренный воздух и слабо освещал серые стены. Тарасу невольно вспомнились распрекрасно-патриотические военные картины, украшающие ярко освещенный гастромический магазин…

Наконец вернулся Соловей со спиртом. Спирт разбавили водой и выпили. Соловей покорно одобрил предложение Кошки. Решили бросать жребий, кому идти в гостиницу.

Кошка оторвал от папиросной бумаги тонкую ленточку. На одном конце он написал крестик и, зорко следя за Тарасом, разорвал ленточку на три части. Быстрым движением спрятал между пальцами бумажку с крестиком, а две другие, чистые, бросил в картуз Соловья. Тарас, недавно принятый в шайку, не заметил шельмовства атамана. Первым вынул пустую бумажку Соловей. Вторым полез Кошка. Он долго возился в картузе, взял пустую бумажку и оставил там с отметкой.

– Эх, досталась бы с крестиком… – вздохнул он с нарочитым сожалением о том, что может вытащить пустую.

Выбор пал на Тараса. Пряча робость, он развязно сказал:

– Попробуем и мы…

– Да, это не каждому достается… – опять с сожалением вздохнул Кошка. – Ну, ничего, другой раз и ко мне завернет счастье.

Минут через сорок Тарас вышел из «обжорки» подгримированный и переодетый в приличный гимназический костюм. Этот костюм был взят на одну ночь у хозяина «обжорки» Карпа Васильевича под обязательство, что четверть всей добычи пойдет в его пользу.

Кроме того, Карп Васильевич, мужичок с ласковым взглядом и с бородой, как у святого с иконы, договорился, что весь остальной украденный товар будет продан ему. А уж насчет оплаты обещал не обидеть.

С группой каких-то загулявшихся жильцов гостиницы Тарас проскользнул мимо швейцара и поднялся на второй этаж. Несколько минут просидел он в уборной, обдумывая, куда бы можно было спрятаться. Затем с видом старожила гостиницы прошелся вдоль дверей номеров. Улучив удобный момент, шмыгнул под лестницу и притих там за ящиками.

Лежать было не совсем удобно, но Тарас с этим мирился. Разгоряченная спиртом голова шумела. Была твердая уверенность в удаче. Тарас уже стал мечтать, как он с товарищами будет делить шелковые вещи, белье, табак, часы, может быть, даже деньги или иные дорогие предметы, которые, несомненно, находятся в чемодане.

Все реже и реже стали хлопать двери номеров, меньше людей ходило по лестнице над Тарасом. Гостиница погружалась в сон.

Тараса тоже стала одолевать дремота. Он пробовал щипать себя, кусать губы, мазать слюной глаза, чтобы прогнать сон, но все это плохо помогало.

Затем какое-то болезненное полузабытье охватило его, и перед глазами поплыли обрывки воспоминаний, путаные, как бред. То серебром сверкала на солнце поверхность Волги, над ней струился теплый, как дыхание, воздух, и Тарас погружается в приятную прохладу. Затем все это заволоклось густым облаком, и Тарас уже бежит по улице с большим тяжелым чемоданом и связкой колбасы. Откуда-то появляется мать. Тарас кидает ей круги колбасы. Мать ловит и глядит на сына жалостливыми глазами. Но тут появляется худая ребристая сука, которая жила на соседнем дворе. Тарас был с ней в дружбе, часто давал ей хлеб и учил ходить на задних лапах. Но Стрекоза (так звали собаку) была непонятлива, так и не освоив это искусство. Вслед за Стрекозой появляется уже огромная стая собак. Они множатся, заполняют улицу. Лохматые кобели бросаются на грудь, рвут штанины, ноги. Тарас бьет их по мордам…

Но что это? Собачьи морды вдруг обращаются в городовых, полицейских. Они цепляют Тараса крючками, тащат, хохочут. Он вырывается, орет и в этот момент открывает глаза. К нему возвращается сознание, на лице выступает холодный пот. Он внимательно прислушивается, не слышал ли кто его крика. Но вокруг темная тишина.

Той храбрости, с которой Тарас пришел в гостиницу, уже нет. Улетучилась и вера в удачу. Тарасу уже мерещится, что за ним кто-то следит из темноты. И стоит только выбраться из-под лестницы, как его поймают, начнут избивать, а затем полуживого поведут в тюрьму.

Но когда Тарас думает о заточении, это почему-то не кажется ему страшным. «Тюрьма так тюрьма…» – примиряюще решает он.

Где-то далеко, точно за стеной, четыре раза пробили часы. Тарас вздрогнул. Его уже давно ждут на улице, надо действовать, иначе…

Тарас осторожно выбирается из своей засады. Неслышными кошачьими шагами крадется к знакомой двери. Вот он всунул отмычку в замок. Раздается металлический хруст, дверь с тихим скрипом открывается…

В номере шторы опущены. Темно, как в погребе. Несколько минут Тарас стоит как столб, без движения, прислушиваясь к любому шороху. Но – чиркает спичка по коробку, и комната озаряется светом. Чемодан стоит на том же месте, где и был оставлен, – в углу возле койки.

Тарас пробует вскрыть его, но не может. Замок сложный, отмычка его не берет. Тогда он открывает окно. На противоположной стороне улицы маячат две тени. Тут же условный знак – визг дерущихся кошек… Значит, можно действовать. На припасенной тонкой длинной веревке он спускает чемодан вниз, а сам обезьянкой соскальзывает по водосточной трубе. Только теперь он облегченно вздыхает.

Чемодан оттащили далеко в сторону, на перекресток улиц. Отсюда хорошо видно во все стороны и можно не бояться погони.

– Давай глянем, чё там, – с решительным нетерпением предложил Кошка.

Тарас возразил, мол, опасно, и вообще, не мешало б на всякий случай отволочь ценный груз еще подальше. Но атаман, храбрясь, громко приказал:

– Вскрывай! Может, там барахло одно…

Оторвали крышку. Все трое нагнулись к чемоданному нутру.

– Бумаги хреновы!.. – досадливо зарычал Кошка. И тут же резко двинул Тараса в бок. – А еще вперед лезет… Сова чертова!.. Тебе только по садам яблочки хапать. Больше ни на что не годишься…

Сбитый с ног Тарас закипел злобой и чуть не набросился на Кошку. Но рассудок взял верх. Все равно атамана не одолеешь. Чувствуя свое бессилие, с ненавистью подумал: «Погоди, тварь рыжая, дай срок, припомню…».

– Какие-то тетради… Исписанные все, – подтвердил Соловей, роясь в чемодане.

Тарас угловато встал, тоже стал выбрасывать из чемодана на тротуар какие-то листовки и брошюрки в надежде, что хоть на дне попадется что-то ценное. Но, к его великому огорчению, до самого дна были только плотно уложенные листки.

– Ни одной порядочной вещи! – Тарас выругался по адресу офицера, а потом немало удивился: – Не иначе как дурак… А еще три рубля заплатил. Я бы и копейки за эту дрянь не дал.

Переругиваясь, воры насовали в карманы листовок для закурки и, вконец разочарованные, закинули разбитый чемодан в кусты при дороге.

К утру ветер успел хорошо подсушить грязь. И теперь подхватывал выброшенные на тротуар бумажки и гнал их вдоль улицы.

Глава четвертая

Приказчик гастрономического магазина Бояринцев саженными прыжками летел за вором, разбившим витрину. Казалось, никакая сила не могла задержать этот стремительный бег. Тяжелый топот разносился далеко по переулку.

Вдруг, вместо того чтобы снова заорать: «Держи вора!», Бояринцев, споткнувшись, взревел и, неуклюже подпрыгнув, с разбегу бахнулся в лужу. Кряхтя и чертыхаясь, стал медленно вылазить из липкой, как тесто, грязи. Хорошо, что в ночи никто не видел этой картины, а то позору было бы еще больше.

Безуспешно смахивая и стирая грязь с лица, живота и коленей, он, сильно хромая, побрел обратно. Боль ниже правого колена, куда угодил булыжник, брошенный Тарасом, была нестерпимой. Кроме того, саднили щека и ухо, которым досталось при падении.

Всю дорогу Бояринцев отборными ругательствами крестил вора. Грозил и клялся, что все равно узнает его и поломает все ребра. И чем ближе он подходил к магазину, тем сильнее хромал. Но причина была не только в ноге. Бояринцев всё более понимал, что самое страшное еще впереди, и потому невольно замедлял шаги.

Приготовив оправдания и набравшись смирения, чтобы выслушать брань хозяина магазина, каковым был его родной дядя, он робко открыл дверь.

Тем временем приземистый, в отличие от племянничка, дядя, точно резиновый, прыгал из одного угла магазина в другой, кружился, топал ножками, поминал всуе бога, одновременно ругаясь самыми грешными матюками. Толстый, с пухнущим лицом, он походил на пузатый графин с жигулевским пивом.

Увидев расхристанного и грязного Бояринцева, дядя схватился за свою лысеющую голову и завопил:

– О, боже ты мой, боже ты мой!.. Сколько ж раз я приказывал тебе… Христом богом просил, чтоб ты, сволочь, меньше жрал, а смотрел бы за магазином. Чтобы днем разбили витрину!.. Позволить запереть себя… Боже мой, боже мой… Я тебя, свинью, проучу, – брызгая слюной и тыча в лицо племянника кулаками, орал хозяин.

Бояринцев краснел, пыхтел, отдувался, вытирал фартуком с лица грязь и пробовал оправдываться.

– Где же день… В девять часов… С каждым может так, Ананий Ермолаич. Это ж разбой форменный. И ни одного городового, – соврал он.

– Я тебе, мерзавец, дам разбой… Городового ему не было!.. – еще яростнее набрасывался дядя. – Не родня ты больше… За твой счет вставлю стекло… Всё вычту. И завтра же… Завтра же расчет!.. – Хозяин орал фальцетом и топал ножками. – Разориил!.. Скинь фартук мой, скинь! Во-он!.. Чтобы и духа твоего тут не было… – Сорвав фартук, он сунул кулак в лицо разорителю… Размахнулся еще раз, но Бояринцев уже попятился к двери и без боя отступил на улицу.

Оставшись в магазине один, Ананий Ермолаевич еще долго бушевал, негодуя на неблагодарного неумеху-племянника…

Попав, кроме дядиных кулаков, еще и под дождь, Бояринцев окончательно уверился в том, что он самый несчастный человек на свете, что горю его нет предела…

С детства Арнольд воспитывался в небольшом имении отца, как в теплом гнездышке. Но несколько лет назад умер отец, вслед за ним и мать. Имение пошло с торгов за долги, мальчика из милости взял к себе дядя Ананий Ермолаевич. Как только Арнольд с грехом пополам окончил гимназию, дядя сразу же поставил племянника за прилавок. Ни на что другое тот был не способен.

Но молодой Бояринцев считал себя не последним человеком на этой земле и верил в свою счастливую звезду. Отвертевшись от военной службы, он подыскивал богатую невесту и мечтал о собственном магазине.

Жизнь рисовалась ему, как красивый пирог, начиненный разными яствами. Надо только суметь завладеть этим пирогом, и тогда – кромсай его с любого конца… В своих же способностях «завладеть» Арнольд самовлюбленно не сомневался и уже начинал понемногу копить деньги. Но по близорукости и душевной недальновидности Бояринцев не замечал, что Ананий Ермолаевич, каждый день недосчитывая выручку, внимательно следит за ним и уже давно считает племянника в своем доме обузой. А теперь, ухватившись за удобный случай, любезный дядюшка одним махом подрубил, как тот изъяснялся евангельским примером, «бесплодную смоковницу»…

«Куда ж теперь идти… И что делать?» – растерянно думал Бояринцев, очутившись на улице. С горя и досады он зашагал на окраину города, к известному в определенных кругах грязной репутацией заведению Елизаветы Широковой. Там всегда и спирта дадут, и одежду можно отчистить от грязи…

Уже далеко за полночь, перед рассветом расслабленный Арнольд шел от Широковой на вокзал, где думал вздремнуть часок-другой. Холодный предутренний ветер хлестал его по лицу. Но в голове кружились спиртные пары, и Бояринцев, не замечая холода, лихо шагал в расстегнутом пиджаке. Временами он даже начинал заводить:

У саратовской гармошки

Тонки, толсты голоса…

Но тут же спотыкался на неустойчивых ногах и замолкал.

Обида, нанесенная дядей, уже не казалась теперь такой непоправимой, какой представлялась с вечера.

Натолкнувшись на фонарный столб, усталый Бояринцев с нежностью облапил его. Затем, опустив отяжелевшую голову, смутно различил на земле какие-то ровные белые бумажки. Взял один листок, с трудом поднес его поближе к носу. И тут же руки заметно задрожали, а из головы стал быстро выветриваться хмель. При свете фонаря широко раскрытыми глазами он вновь и вновь прочитывал крупный заголовок:

«Долой царя и его прихвостней-генералов! Долой братоубийственную войну!»

Сама собой ожила в сознании, казалось, давно забытая картина. Когда была объявлена война, по городу двинулись крестные ходы с хоругвями да иконами и патриотические манифестации с портретами императора. Обычно в первых рядах шли заводчики, гласные думы, купцы, офицеры, порядочно обрюзгшие отставные военные. За ними чиновники, журналисты, гимназисты, лавочники, малочисленные мастеровые, горожане из простых. В таких выступлениях Бояринцев участвовал с большой охотой, стараясь пристроиться ближе к первым рядам.

Особым благоговением и гордостью наполнялась его душа, когда ему доверяли нести икону или портрет какой-нибудь царственной особы. Тогда он вышагивал осторожно, крепко держа в руках порученную ему драгоценность… Громче других старался петь молитвы, гимн «Боже, царя храни» и другие торжественные песни.

Однажды Бояринцев с группой подвыпивших ребят затесался в толпу запасных, пришедших на призыв. Кто-то стал разбрасывать прокламации. Вскоре налетели казаки и стали разгонять людей. Досталось тогда случайно и Арнольду: казак рассек ему нагайкой щеку. С тех пор Бояринцев далеко обходил всякие демонстрации и митинги.

В своей жизни ему приходилось и красть, и подделывать документы, чтобы избавиться от призыва в армию, и распутничать… Но, пожалуй, никогда не испытывал он такого страха, как теперь, когда держал в дрожащих руках крамольную, сулящую большую беду листовку… «Бежать… Бежать подальше, покуда не увидали полицейские», – очухавшись, решил он.

Трусливо оглянувшись по сторонам, Бояринцев вдруг увидел три тени. Они возились около какого-то ящика и торопливо выбрасывали из него листовки, которые с шуршанием летели прямо на него.

Страх еще больше заледенял приказчика. Ему тут же вспомнились бродившие по городу разговоры о подпольной типографии революционеров, которую давно разыскивают жандармы.

«Это ж те самые революционеры… Они раскидывают по городу листовки…» Эта простая и убедительная разгадка словно молотком ударила его по голове. И он испуганно шарахнулся за выступ ближайшего дома. Но следом в момент пришла другая, можно сказать, спасительная мысль о том, что если этих подпольщиков выследить и сообщить в жандармское управление, то на этом можно не только подработать, но и начать в люди выходить. Ведь однажды такую службу уже предлагал Бояринцеву знакомый жандармский офицер.

От принятого решения на душе стало легко, даже радостно. Теперь ему уже не надо возвращаться к распрекрасному дядюшке, он не будет кланяться этому заботливому скряге. Прячась за углами и выступами домов, взволнованный Бояринцев стал выслеживать «революционеров».

Почти на самой окраине города от тройки один отделился. Но вот и последние две тени, пройдя несколько кварталов, стали прощаться. Положение осложнялось. «За кем идти?» – растерянно размышлял теперь уже бывший приказчик.

А между тем «революционеры» уже разошлись в разные стороны, дальше медлить было невозможно, и Бояринцев, не раздумывая, спешно двинулся в ту сторону, куда пошел Тарас…

Глава пятая

Через несколько часов, уже утром, арестованного Тараса доставили в кабинет жандармского управления. В гимназической форме он совсем не был похож на босячонка.

При аресте Тарасу не предъявили обвинения. Очутившись теперь в просторном полутемном помещении с черными тяжелыми шторами, он долго догадывался, зачем это понадобилось вести его сюда?

За письменным столом сидит офицер, одетый во всё новенькое. Ремни и сапоги при малейшем движении поскрипывают. Он как-то машинально поглаживает то игольчатые усики, то плотную, чуть поблескивающую шевелюру с ровным пробором. Белыми руками офицер держит бумагу и, чуть откинувшись в кресле, читает. Увидев Тараса, бросает на него опытный пытливый взгляд и вежливо указывает на стул:

– Прошу, молодой человек.

И снова погружается в чтение, лишь изредка поглядывая на Тараса.

Тем временем наш арестованный от нечего делать рассматривает развешенные по стенам портреты каких-то важных персон и с показным равнодушием трёт пальцем нос. Офицер всё замечает и усмехается. Он считает себя человеком проницательным и убежден, что арестованный прикидывается простачком.

Наконец, когда вся бумага прочитана, офицер не торопясь подписывает ее и тоном старого знакомого спрашивает Тараса:

– Ну-с… Как у вас идут занятия? Вы в каком классе?

Тарас нарочито широко зевает и нехотя бурчит:

– Ни в каком. Не учусь я. Исключили…

– Исключили! Вон оно что… Как тут вас…… – тянет жандарм, догадываясь, что арестованного гимназиста могли исключить за политические дела. – Тарас Квитко. Квитко… Что-то припоминаю. А это не ваш батюшка на Французском заводе работал? Машинистом? Такой скуластый, рябой? Он?.. Вы, правда, на него мало похожи. Скорее, на родительницу…

Уставясь в лоснящийся натертый пол, Тарас продолжает отвечать уклончиво.

– Не помню я отца… Я тогда крохотный, как малек, был. А как на войну призывать стали, тогда народ расстреливали… Возле гимназии, у сквера. С тех пор пропал отец, не знаем мы, где он.

– Видите, какое вас несчастье постигло, а вы ничему не научились, продолжаете пагубное дело, – чуть вздохнув, заметил офицер и участливо стал допрашивать: – Без отца-то плоховато живётся? Если не учитесь, где же работаете?

– Газеты продаю… Носиль…щиком ещё… – Тарас широко зевнул.

– На газетах в наше сложное время трудно жить. Тем более приобрести такую вот новенькую форму, какая на вас. Прямо с иголочки… – усмехнулся опытный офицер. Для него было ясно, что этот ряженый гимназист использует деньги крамольного происхождения. Вполне возможно, что и от подпольной организации. Жандарм уже предвкушал успех дела, всё более уверяясь, что напал наконец на след большевистского кружка, за которым охотился не первый год.

– Может, у вас есть благодетели, которые, так сказать, пекутся о подростке? – продолжал выспрашивать офицер, почесывая мраморным пальцем усики.

– Чего-чего, а благодетелей у меня много… – иронично промычал Тарас.

– А кто же именно? И где они проживают? – насторожившись, подхватил офицер.

Но Тарасу этот допрос не нравился. Неприязнь к городовым и жандармам, которая всегда жила в нем, обнаружилась теперь с новой силой. Глядя в упор на фальшиво-заботливую физиономию с противными усиками, Тарас раздраженно отметил:

– Да вот вы первый благодетель у меня. А за вами ещё… на каждом углу стоят…

Лицо офицера вспыхнуло, но он быстро пригасил его, взял себя в руки. И, будто не заметив колкости, заговорил примиряюще:

– Не волнуйтесь… Я с вами, молодой человек, хотел поговорить по-приятельски. Что говорится, по душам. – Затем взял со стола пачку папирос и мягко предложил: – Курите? Хоть и рановато вам, но…

– Это можно, – сказал Тарас и потянулся к коробке с золотыми буквами. Грязноватыми, с порядочно отросшими ногтями пальцами Тарас умудрился ухватить в коробке «Императорских» сразу пять папирос, четыре положил в карман, а одну зажал в зубах. Этот поступок и подозрительно заскорузлая ладонь арестованного вселили в жандарма сомнение, что перед ним сидит гимназист. Но это не разочаровало его. Если этот хитроватый и жадный до курева паренек вдруг рядится в чужое, чтобы принять другой образ, то здесь наверняка не всё чисто. С прежней любезностью офицер предлагал вопросы:

– Ну-с… А не скажете ли, молодой человек, кто у вас председатель этого…комитета?

– Какого еще комитета? – наивно спросил Тарас.

Офицер стал уточнять свой вопрос.

Тарас с трудом сдержал себя, чтоб не рассмеяться. Он наконец понял, что его приняли за другого преступника. Как говорится, ловили сокола, а поймали воробья. Однако эта забавная история вроде бы не предвещала ничего страшного.

Теперь офицер повел допрос не прямой дорогой, а окольными путями. Он взял со стола одну листовку и не торопясь, брезгливо морщась, стал читать:

«Долой царя и его прихвостней – генералов!

Долой проклятую братоубийственную войну, которая нужна только эксплуататорам!

Товарищи рабочие, крестьяне и солдаты! Уже больше двух лет продолжается эта небывалая в истории война. Миллионы ваших братьев, отцов положили свои жизни на многих фронтах или вернулись домой калеками. Но царь и генералы гонят все новые и новые тысячи солдат, дотоле честных тружеников, на кровавую бойню.

Кому же нужна эта бойня?

…Надо брататься с рабочими и крестьянами, одетыми в немецкие и австрийские шинели. Надо самим солдатам прекращать войну. Надо свергнуть власть помещиков и капиталистов и установить свою рабоче-крестьянскую власть, которая…»

Не дочитав до конца прокламацию, офицер отшвырнул ее и нервно зашагал по комнате. Казалось, что жандарм вот-вот схватит стул и запустит его в Тараса.

Через минуту офицер вроде бы успокоился, но, резко остановившись перед арестованным, вдруг стал кричать:

– Тебе… вам не стыдно призывать к предательству Отечества нашего? Не стыдно?! Распространять эту чудовищную и гнусную ложь?! Или вы думаете, что русские солдаты не знают, за что они сражаются? И против кого?.. – После вспышки гнева голос офицера стал потихоньку уравновешиваться. – Поймите, только подлые дезертиры, трусы, шпионы способны на такое преступление против Родины, против цивилизации. Вы что, молодой человек, думаете, что авторы этих похабных строк желают добра своему народу?..

Офицер сел рядом с Тарасом, положил ногу на ногу и неожиданно дружелюбно потрепал его за плечо:

– Помогите, помогите нам поймать авторов этой листовки… Назовите адрес типографии… И получите свободу, искупите вину, пойдете к больной родительнице вашей. – Тарас недоверчиво молчал. – …И не сомневайтесь, всё останется между нами, здесь умеют хранить тайны. Абсолютно не пострадаете. Ну как?..

Лицо офицера спокойно и доброжелательно. Только нетерпеливо вздрагивающая узкая ладонь, поглаживающая напрягшееся колено, выдает внутреннюю бурю. Уже загорелся и попыхивает огонек в прищуренных глазах…

Тарасу стало жарко. Он медленно вытер лоб и тут же с озорством переспросил:

– Так вам типографии нужен адрес?

– Да-да, типографии. Именно типографии, – чуть напряженно улыбнулся офицер.

– Ладно, так и быть, скажу, – уступчиво размяк Тарас. – На Мариинской, против аптеки. Да о том каждый извозчик знает. Вот там и типография.

Офицер вскочил и грубо оборвал:

– Вы…Ты мне тут басни не плети… Дурачком не прикидывайся! А и вправду дурак. Не представляет, что его ждет… Р-раздавлю! Вместе с соками всё что надо выжму!.. Будешь говорить? Ну?..

Офицер схватил со стола револьвер, щелкнул предохранителем. Тарас растерянно кинулся к двери, но офицер преградил путь и загнал его в угол.

– Размозж-жу!.. Приш-шью, как собаку… – уже не орал, а шипел он.

– Ничего не знаю я… – Тарас с боязнью глядел в дуло поблескивающего вороненого револьвера.

Наконец терпение жандарма лопнуло совершенно, и он умело пнул дерзкого арестованного в живот. У Тараса помутнело в глазах. Скрипя своими новыми сапогами, офицер злобно отскочил к столу и, упав в кресло, стал торопливо что-то писать, затем вызвал конвойного охранника. Передавая листок, хмуро указал на Тараса, который еще ежился в углу от боли в животе.

Через полчаса Тарас уже шел по центральной улице города. Вслед за ним шагал конвойный, держа в руке револьвер. Тарас замечал, как на тротуарах останавливались люди; многие сочувственно шептались, некоторые молча провожали равнодушным взглядом. А за спиной, как галчата, кричали ребятишки, забегали вперед и, разинув рты, смотрели на Тараса, словно на чудище.

– Разойдись! – пронзительно свистнув, кричал ребятне конвойный.

А Тарас уже подумывал о побеге. Неплохо б выкинуть какую-нибудь штуковину: в обморок упасть или неожиданно шарахнуться под ноги жандарму, сшибить его, нырнуть в ближайший переулок…

С опаской и надеждой поглядывал Тарас по сторонам и вдруг увидел хозяина злополучного чемодана. Тот шел по тротуару, по-прежнему прихрамывая, с костылем. Форменная офицерская фуражка была надвинута на глаза. Тарас так удивился, что остановился как вкопанный. В голове как-то помимо его мелькнуло: «Выдать…

И отпустят к матери». Он уже обернулся в сторону жандарма и, указывая на группу прохожих, среди которых был и хромой офицер, невнятно сказал:

– Гляди – он…

– Кто? – сердито спросил жандарм. Но мысли в мятущейся голове Тараса уже свернули в другую сторону: «Что бы они мне ни лепили, с меня все равно взятки гладки, подержат день-другой и выпустят. А ему туго придется…» Вдобавок припомнилось, как по-настоящему добр был этот офицер, да и трешницу дал, пусть и не дошло ничего до матери…

– Так кто? – озирался конвойный.

Тарас, облегченно рассмеявшись, стал указывать на хромого офицера, но нёс явную небылицу:

– Вон он, тот дядя, у которого в прошлом году я бумажник вытащил с карточками, а на них бабы неодетые…

– Ты иди, иди. Ишь, глазастый какой…. – пригрозил жандарм. – Я тебе таких баб надаю, что на корячках будешь ползать. – И, схватив Тараса за шиворот, он с силой толкнул его вперед.

Но Тарас ничуть не обиделся. Наоборот, ему стало радостно, что он «не пожёг» человека.

Тюрьма находилась ближе к окраине Царицына и была огорожена высоким каменным забором. Огромные, окованные железом ворота были надежно, без щелки, затворены. Возле них стоял часовой, не допуская близко женщин, принесших арестантам передачи. Увидев жандарма с Тарасом, он ударил в маленький колокол и крикнул:

– Принимай!

В глазок дверцы ворот кто-то глянул. Жандарм просунул в глазок листок, загремел замок, лязгнул тяжелый засов. За дверцей тоже стоял часовой. Он пропустил пришедших и захлопнул дверцу. Прошли через тюремный двор к кирпичному особняку конторы.

В конторе было шумно. Толпилось несколько надзирателей. Сгорбленный писарь что-то оформлял двум арестанткам, которых выпускали на свободу. Лица у них были какие-то серые, с желтоватым оттенком, как бумага, долго лежавшая без света. Женщины сильно волновались и, видимо, радовались тому, что выходят наконец на волю. Каждый надзиратель, проходя мимо, старался обязательно ущипнуть их или тискнуть в бок кулаком.

– Мало у вас, видать, жирку-то выкачали, – заметил один из них, худой и кособокий, с неровным лицом.

Женщина постарше огрызалась:

– Не трожь!.. Чтоб вас на том свете так покачали, черти… Невинных людей два месяца держали взаперти, как зверей каких.

Очередь дошла до Тараса.

– Политический, за распространение прокламаций… Бежать пробовал… – торопился отрекомендовать Тараса жандарм, мол, вот какого преступника один доставил. Не глядите, что пацан, такие еще опаснее.

Теперь все набросились на парнишку в гимназической форме. Политических здешняя обслуга ненавидела даже больше, чем уголовных.

– Тоже мне ревлюцанеры… – прокуренно выдохнул один из надзирателей. – Нос вытирать не научились, а уж свою власть устанавливают…

– В школах-то чему таких вот учат?

– Баловство щас там одно, а не ученье, – степенно рассудил грузный старший надзиратель с вроде как начищенными, как пуговицы мундира, глазами и благообразным выражением лица. – Пороть бы надо, пороть… Да нельзя теперь… в школах-то… – он противно поджал губы. – Но ничё, в других местах можно…

– Давай скидай форму свою, у нас лучше есть, – ухмыльнулся кособокий надзиратель.

Когда Тарас разделся донага, его одежду прощупали и связали в узелок, а кособокий, руководящий приемкой арестованного, стал громко перечислять:

– Волос черный, кудрявый.

– … кудрявый… – как эхо откликался писарь.

– Нос тонкий, с горбинкой.

– … с горбинкой…

– На груди татуировка… В четверть длины… Ширины стоко ж… Выколото сердце… В нём две женских головы…. И две надписи… «На…деж…да…» и «Мать»…

– … и «Мать»…

– Не надписи, а подписи, – недовольно поправил кособокий. Блескоглазый вроде вскользь бросил:

– А ну-ка, «пощупай»…

Кособокий стал «щупать».

– Сколько лет? – спросил он Тараса. И тут же ударил его кулаком в подбородок.

– Не считал… – харкнул Тарас.

Кособокий развернулся и вмах разбил ему в кровь нос. Не спеша добавил:

– Волк… Строже надо держать… – И, обращаясь к писарю, бросил: – Запиши, что шестнадцать.

– Лет шестнадцать…

– Среднего роста, в плечах широк.

– …в плечах широк, – как заведенный повторял писарь.

Когда всё перечисли и записали, Тараса одели в широковатую арестантскую робу и повели в главный тюремный корпус – высокое трехэтажное здание грязно-желтого цвета, маленькие окна которого были заделаны толстыми решетками. По истертой каменной лестнице надзиратель привел Тараса на третий этаж, в длинный мрачный коридор, похожий на подземелье… Спертый серый воздух, по обе стороны коридора камеры. Все двери с железными засовами, на которых, как гири, замки.

В дверях небольшие круглые оконца – волчки. Через них надзиратель может, не отпирая дверь, заглядывать в камеру, наблюдать за арестованными. Сейчас в некоторые волчки кому-то из арестантов удается ненадолго увидеть новичка. Из одного конца коридора несется песня, печальная и приглушенная, как из подпола. С другого конца доносится ругань и чей-то громкий спор.

Но вот надзиратель остановился около двери, на которой белой краской были выведены цифры 21, а рядом, мелом, еще одна двойка, в скобках. Резко щелкнул замок, лязгнул засов, и надзиратель втолкнул Тараса в камеру.

Глава шестая

Базарная площадь роится, гудит. Народ толчется на ней, как загнанное на тесный баз стадо. По краям площади – большие лабазы, магазины, в середине кривыми рядами тянутся мелкие лавчонки. Стоят воза свежего пахучего сена. Далее молочные, зеленные и прочие ряды.

Криками, руганью, поросячьим визгом, ржаньем лошадей перекликается древняя царицынская площадь.

Самая большая толчея за мучным рядом. Здесь так густо от скопившегося люда, что, кажется, можно ходить прямо по головам. Одни это место базара называют «бешенкой», другие – «кружилкой», «вшивым рынком».

Здесь прямо на земле навалены груды изъеденного молью и мышами тряпья, старой обуви, домашней посуды, книг и множества других вещей. Торговцы и торговки расположились со своим товаром длинными рядами. Между ними толпятся покупатели, зеваки, продавцы товара с рук.

Бояринцев не торопясь пробирается мимо ворохов старья, чутко прислушивается к разговорам, выкрикам, подозрительно оглядывает неблагонадежных.

Вот он остановился около седого старика, который вытащил на базар груду истрепанных книг и пальто, уже потерявшее свой первоначальный вид и цвет. Усевшись на корточки, Бояринцев вяло перебирает не особо интересующие его книги. К старику юрким голодноватым воробышком подскакивает еще один покупатель – мужичок в широких, как у грузчика, шароварах и в плотно обтягивающей талию ученической куртке.

– Сколько хочешь за эту рухлядь? – спрашивает он и начинает разглядывать пальто на свет, пересчитывать заплаты.

Старик сначала просил пять рублей, потом трешницу, наконец съехал на два рубля. Теперь он чешет затылок и безнадежно машет рукой:

– Крайняя цена полтора рубля…

Но бывалый покупатель и тут несогласно свистнул, дескать, загнул старина. Снова рассматривает пальто на свет. Локти почти насквозь протерты.

– Не новое… – вздыхая, соглашается старик. – Но перелицевать еще можно.

Просунув в растрепанную петлю палец, покупатель с невозмутимым видом продолжает:

– И петли – тово…

– Да это ничего… Дырки-то, их залатать можно, а петельки на ином месте прорезать, – пробует найти выход старик.

Но покупатель гнет своё:

– Работа большая… И вида не будет.

В уме он подсчитывает, сколько потребуется ремонту.

– Пятьдесят копеек, – тоном окончательного решения наконец произносит покупатель, передавая пальто старику и вытирая, как от грязи, руки об свои шароварища.

Старик вздыхает, качает головой:

– Да что ж я на эти деньги сделаю? Дома-то у меня два рта кроме меня. Пожалей, мил человек, не для себя продаю, внучатам на хлеб. Отец-то их на войне, уж три года мается…

Бояринцев, полистывая роман «Война и мир», вдруг схлопнул книгу, стал прислушиваться к торгу.

– Ну ладно, четвертак прибавлю на внучат.

Торг длится еще минут десять. Вновь и вновь обладатель шаровар и ученической куртки поднимает к солнцу пальто и находит новые дыры…

Наконец, обрадовав зевак, седой соглашается отдать пальто за семьдесят пять копеек. Получив деньги, он тщательно их пересчитывает, кладет поглубже в карман, всё так же безнадежно качая головой.

А мужичок в ученической куртке уже распушившимся воробышком летает в толпе и громко кричит:

– По случаю, по дешевке, демисезонное пальто диагональ. Пять рублей!..

Бояринцев, не услышав ничего подозрительного, решает уходить. Но вот его глаза задерживаются на потрепанной книжке в ободранной обложке. На титульном листке выцветшие буквы: «Русская история». Бояринцев перелистывает учебник, и его скучное лицо начинает оживляться. Почти на каждой странице он находит портреты царей, полководцев и патриархов. И все они чьей-то смелой рукой разрисованы. Одному подмалеван, как пьянице, нос, другой повешен за веревку и выпустил язык. А императору Николаю и царице подрисованы длинные уши…

Бояринцев в радостном волнении от такой находки.

– Сколько ж вы, отец, хотите за эту книжечку?

– Пятак, – без раздумий отвечает старик.

Бояринцев, не торгуясь, платит и, окрыленный надеждой, что напал на нужный след, осведомляется:

– Может, у вас еще какие учебники дома имеются?

– Как же, целый ящик, – добродушно хвалится старик. – У меня сын был охоч до грамоты. И география и арихметика. Закон Божий, конечно… Разные ученые книжки есть. И прямо умористые тоже есть. Как, бывало, начнет он, сын-то, мне рассказывать… Будто человек от собаки или там от обезьяны произошел. Откуда же от обезьяны, когда у человека-то хвоста нет!

– Вот-вот, мне такие и нужны, – обрадованно заторопился Бояринцев.

– Завтра же принесу.

– Зачем же трудиться старичку, – заметил Бояринцев. – Я сам могу к вам забежать. Вы мне адресочек только дайте-с…

В этот же вечер Бояринцев привел жандармов на Канатную улицу. Во время тщательного обыска в домике у старика была найдена пачка писем от сына с фронта. В одном из них говорилось, что по всему скоро царь и все правители полетят вверх тормашками и тогда война кончится. За крамольное письмо и за «Русскую историю» старика взяли под стражу.

После этого случая репутация начинающего сыщика Арнольда Бояринцева заметно окрепла, и он был взят в жандармское управление на постоянную службу. Вскоре Бояринцев совсем бросил мечтать о собственном гастрономическом магазине, поскольку перед ним развертывались куда более заманчивые перспективы. И он постоянно стремился доказывать, что недаром ест жандармский хлеб. Одевшись под мастерового или мелкого служащего, он целыми днями бдительно сновал по «обжоркам», базарам и магазинам Царицына в поисках подозрительных людей.

Как-то вечером Бояринцев направил свои стопы в известную закусочную «Золотая чайка» на Архангельской улице. Здесь он плотно подкрепился и, не заметив ничего подозрительного, покинул заведение. Город продувал довольно сильный ветер; улицы опустели. После ужина тянуло покурить, но вынутая из кармана пачка оказалась уже пустой. Бояринцев направился в магазин.

Почти в самых дверях он неожиданно столкнулся с девушкой. Глянув на нее, сыщик вздрогнул и посторонился в темноту, чтобы не дать себя опознать.

То, что эта девица не кто иной, как Зотова, у Бояринцева уже не было сомнений, хотя Надя заметно изменилась. Казалось, что всё забыто и его вряд ли взволнует встреча с ней. Но сердце вновь замерло и забилось чаще. Но не от теплых душевных чувств. Вспыхнуло другое… Когда-то Бояринцеву и впрямь казалось, что он искренне любит Зотову. Но полученная от этой девчонки позорная пощечина надолго заронила в нем желание однажды отомстить обидчице. И вот теперь….

К тому же, справедливо поразмыслил он, теперь, будучи штатным служащим жандармского управления, он может безнаказанно исполнить задуманное. Тем более строптивая девица уже исключена из школы как дочь политического. А с подобными церемониться нечего.

С такими мыслями и желаниями сыщик Бояринцев, профессионально крадучись, направился вслед за Надеждой Зотовой.

Но что это? Почему она с зембелем, полным продуктов, уже в порядочно сгустившихся потемках идет не домой, а в сторону Волги, к пристаням?

Полный разноречивых догадок и сомнений, Бояринцев продолжал преследовать девушку. В его голове уже начинали копошиться мысли иного порядка. А что если Зотова причастна к подпольной организации, как и ее отец?

Такое предположение подтверждалось каждым новым шагом девушки.

Вот она спустилась к берегу Волги, села в небольшой рыбачий челнок и поплыла вниз, подозрительно прячась за баржами, пристанями и пароходами.

Бояринцев бежал по набережной до окраины города, чтобы приметить, где высадится Зотова. И уже за водокачкой, за белым оврагом, черная точка вдруг круто повернула, стала медленно, но верно двигаться поперек реки в сторону острова. Сыщик хорошо знал, что на этом лесистом острове, омываемом со всех сторон Волгой, никаких поселений нет, кроме одинокого домишки бакенщика.

В полной уверенности, что там скрываются революционеры, Бояринцев, не теряя ни минуты, бросился бежать в жандармское управление.

* * *

Отец Нади Зотовой, старый рабочий, после того как стал большевиком, долгое время находился под неусыпной жандармской слежкой. И однажды решил покинуть город.

По чужому паспорту Зотов устроился бакенщиком, стал жить в домишке на волжском острове, который официально зовут Голодным, а в народе еще и Дубовским, хотя дубов, в том числе и вековых, много на соседнем острове, Сарпинском. Там и хутора с селами. Потому подпольщики выбрали практически безлюдный Голодный, перебросив в жилище бакенщика, кроме всего прочего, небольшой печатный станок.

Раз в неделю, вроде бы за рыбой, на остров приезжала Надя. Она привозила отцу провизию, затем укладывала на дно зембеля несколько пачек прокламаций, сверху пойманную отцом рыбу и увозила поклажу в город.

До того как Зотову начал выслеживать Бояринцев, она наведалась в рыбную лавку, где получила от члена подпольного комитета Казакова оригинал новой прокламации. Под видом торговца рыбой Казаков принимал от Нади не только судаков да лещей, но и пачки свежеотпечатанных прокламаций, передавая их дальше, по назначению.

Вручая теперь девушке листок с новым текстом, он тихо сказал:

– Праздник скоро будет, Наденька, большой спрос на зубастых щук. Поработайте ночку, чтобы утром несколько сотенок были на месте. Это обязательно!

– Был бы спрос, а улов будет, – улыбнулась девушка. Потом свернула листок, умело засунула в резиновый мешочек, накрепко завяла его и спрятала в горшок с кислым молоком.

И теперь, придя на темный волжский берег, она отвязала лодку и внимательно оглянулась по сторонам. Вроде бы ничего подозрительного. Изредка покрикивают издали пароходы. Ближайший дебаркадер освещен электрическими огнями. Видно, как один за другим торопливо движутся грузчики по сходням на дебаркадер и пароход. Они, переругиваясь, таскают мешки. Пароход тихо посапывает.

Спрятав зембель в ящик под сиденьем на корме, Надя оттолкнулась веслом от берега. Лодка закачалась, начала медленно резать надвое темную воду. Девушка еще раз внимательно глянула окрест и взялась за весла.

Рассохшиеся кочетки уключин некстати заскрипели. Надя насторожилась, зачерпнула горсть воды, смочила кочетки. Теперь весла уверенно и без шумных всплесков опускаются в черную реку. Лодка послушно обогнула дебаркадер, пароход и, выйдя на быстрое течение, заплясала на волнах.

Надежда осторожно ведет лодку в тенях барж и пароходов. Но вот миновала пристань «Кавказ и Меркурий». Еще минут двадцать борьбы со встречным ветром – и лодка за городом.

Но впереди – самый трудный участок пути. Надо беспрерывно грести поперек Волги с таким расчетом, чтоб течением снесло как раз на Голодный.

Тормозя одним веслом, а другим загребая, Надежда повернула лодку. Выбрасывая вперед руки с веслами и откидываясь всем корпусом, она начинает грести изо всей силы. Но чем дальше уходит лодка от берега, тем больше волны. Грести трудно. Лодка то ныряет носом и задирает вверх корму, то заваливается набок. И тогда сердитый беляк, пенясь, уже высится над бортом, готовый опасно обрушиться в лодку. Но она, вертлявая, снова взлетает на гребень и потом, как с горки, скользит в следующий провал.

Волны ревут дикую буйную песню, ледяные брызги секут лицо девушки. Из-за туч, как вспышка, то и дело является луна. Тогда кажется, что все это широкое речное пространство усеяно осколками стекла. Тысячи блесток вспыхивают и тут же гаснут.

На середине реки упругие волны еще выше. Беляки бегут косматым стадом, кувыркаются и снова поднимают пенистые гривы.

Кажется, ветер решил повернуть течение реки вспять. Но она, упрямая, не хочет подчиниться, скалит зубы, рычит и все время рвется вперед, туда, к необозримому простору, к великому вольному Каспию.

Взволнованная неравной борьбой с волнами, Надежда невольно, как в горячке, начинает кидать наперекор ветру строки любимых стихов:

…Волга, Волга, весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля…

Она оборачивается и видит, что до острова еще далеко. Порывы ветра становятся резкими с лихвой. Уже ливнем хлещут ледяные брызги. Мокрая юбка вязким холодом липнет к ногам Нади.

– Доеду!.. Всё равно доеду!.. – упорствует она и еще сильнее нажимает на весла.

Но вот очередной беляк опять вознесся над бортом и с шумом опрокинулся в лодку.

«Доеду!..» – стискивает зубы Надежда и сдвигается в лодке вправо, чтобы левый борт поднялся выше и лучше сдерживал удары волн. Но расхрабившиеся беляки один за другим бьют лодку с еще большей силой. Лодка осаживается, Надежда чувствует, что ее ноги уже по щиколотку в ледяной воде. Еще немного – и мелькнет страшная мысль: «Конец…»

Почему-то ярко возник в памяти давний случай. Два года назад, в половодье, Надя ловила на Волге что попадется на дрова. Заметила, как среди мелкого льда покачивается на волнах большая коряга. Обрадовалась, направила лодку ближе. Затем багром попыталась нащупать сук, к которому можно было бы привязать веревку и поволочить находку к берегу. Но коряга вдруг перевернулась в воде, и Надежда испуганно вскрикнула. Это был всплывший со дна утопленник, давний, распухший, весь пропитанный илом… После этого она неделю не решалась приходить к Волге.

Стараясь заглушить мрачное воспоминание, Надя твердит сама себе:

– Доеду!.. Доплыву!..

Она хорошо знает, что стоит только бросить грести и начать откачивать воду, как лодку моментально закрутит и зальет.

Девушка еще раз оглядывается на остров и с ужасом замечает, что еще пять-десять минут, и ее снесет ниже Голодного. И тогда она окажется на середине Волги…

Между тем левое весло ударом волны сорвало с кочетка. Надежда бросается за ним, но лодка накреняется и зачерпывает воду.

Надя пробует кричать о помощи, но ее голос тонет в шуме ветра и волн. Если бы было лето! Тогда бы она запросто вплавь достигла берега. Но хоть умри теперь нельзя расстаться пусть и с полузатопленной лодкой. Надя хватает весло, один конец сует под лавку, другой привязывает сорванным с головы платком к кочетку и, сидя в воде, продолжает работать одним веслом. Несмотря на отчаянную борьбу с волнами, лодку продолжает сносить ниже острова. Окоченевшими руками девушка продолжает грести вперед и время от времени кричит о помощи.

Но ни парохода, ни баржи, ни другой какой лодки… Лишь ворочаются глыбы волн, и нет им конца. Кажется всё, все силы иссякли. Впору бросить весло и нырнуть за ним вслед… Прерывисто вырастают в памяти сначала лицо отца, потом веселый Казаков, за ними следует Тарас и напоследок коряжий утопленник… Руки всё более коченеют, они уже с трудом держат весло.

Чтобы забыться, Надежда гребет и считает, сколько раз она взмахнула веслом, но счет путается.

В темноте трудно разобрать, много ли осталось до берега. И хотя волны стали мельче, ослабевшая Надежда не замечает разницы. Ее лицо мокро от слез и воды, голова кружится, перед глазами пляшут уже не волны, а какие-то чудовища. Они стаями налетают на нее, топчут… Постепенно пропадает ощущение холода…

Погрузив в очередной раз весло в воду, Надя, еще не совсем осознав удачу, с измученным облегчением вскрикнула:

– Дно!.. Дно!.. – И вся задрожала. Но тут же выпрыгнула из лодки и с невесть откуда взявшимися силенками потащила ее к берегу. – Миленькая, приплыла… Дно, дно… – лепечет она, как безумная.

Еще несколько саженей, и лодка уперлась в сушу. Надя, насколько смогла, вытащила ее по песку на берег, с трудом раскачала, сумела накренить, выплеснув почти всю воду.

Взяв мокрый зембель, девушка побрела к кустам. Там скинула с себя все до рубашки и, выбивая дробь зубами, стала выжимать одежду трясущимися, как у лихорадочной, руками…

Затем, одевшись, она бегает до устали, кувыркается, стараясь согреться. Достает из зембеля намокший хлеб, колбасу, жадно ест, отчаянно пляшет, чуть ли не катаясь по земле… Разогревшись, видит, что у берега волны совсем небольшие и можно двигаться дальше. Да и ветер вроде стихает. Мысль, что теперь она может добраться до острова и там в тепле отдохнуть сполна, вселяет в нее бодрящую радость.

Надежда опять с трудом пихает лодку, на этот раз обратно, и садится за весла. Первое время руки как деревянные, но потом разминаются, и лодка помалу движется вверх, краем берега.

Надежда думает о встрече с отцом, о том, как он приготовит ей постель и она зароется в теплое одеяло. А потом отец согреет на загнетке чайник и будет поить ее. Затем станет внимательно набирать текст прокламации, а она будет рассказывать о том, что испытала, как думала о смерти, как отгоняла ее… И отец, как всегда, будет повторять:

– Ты у меня не девка, а прямо орел.

И хочется Надежде, чтоб об этой ее переправе через грозную Волгу узнали и Казаков, и Савин. И Тарас Квитко тоже…

После давней встречи в сквере она часто вспоминала бойкого черноглазого паренька. Надежда не могла выполнить своего обещания и принести Тарасу книжку, потому что в тот вечер и в последующие дни она по поручению Казакова перевозила на остров печатный станок, бумагу и другие нужные отцу вещи. Но почему-то верила, что рано или поздно, но она еще встретится с Тарасом, будет давать ему книжки. А там, глядишь, смышленый, много испытавший и смелый парень пригодится их организации, сам решит вступить в нее.

Мысль снова возвращается к отцу. Напившись чаю, она крепко уснет. Отец поправит одеяло, а затем скинет с себя солдатскую фуфайку и еще теплее укроет дочку… Эти мысли прибавляют сил, и Надя гребет забористее…

Уже светало, когда лодка наконец пристала к острову. Надя завела лодку в густые прибрежные кусты и, схватив мокрый еще зембель, быстро пошла знакомыми тропками. Вот еще один поворот, и уже виден домик, сейчас кажущийся ей избушкой из сказки…

Надя легко толкает дверь и замирает на пороге.

Полы в избушке расковыряны, развалена печь, разбит сундук, где хранился шрифт, постель перерыта…

– Обыск!.. – охнула девушка. – Арестовали!..

Сердце забилось больной тревогой. Надежда с перемешанными в душе страхом и ненавистью выбежала из домика. Кругом ни души.

«К Казакову… Сейчас же…» – стучало в голове Нади. Рванувшись обратно к лодке, она на секунду остановилась, увидев, как вдали вставало над Заволжьем огромное, кажущееся кровавым солнце. А совсем недалеко от берега медленно, словно покидая сон, двигался по равнодушной Волге пассажирский пароход.

Глава седьмая

В камере, куда был посажен Тарас, находились два арестанта. Один низенький, очкастый, другой – не выше первого, но такой, что и двоим не обнять. Морда, как определил Тарас, давно кирпича просит. В эту пышную физиономию были вправлены голубоватые кукольные глаза.

– Молодой, а уже… – укоризненно покачал большой головой голубоглазый. – Это ж по какому же случаю угодили сюда? И как величать вас прикажете?

– Тарасом… Политический я… За распространение революционной литературы, – отрапортовал Тарас, припомнив жандармскую фразу.

– Вы? Революционер? – удивился очкастый, вскочив с койки. Скинув окуляры, он торопливо стал их протирать, словно желая поскорее убедиться, действительно ли перед ним политический.

Но еще больше удивился голубоглазый и как-то придушенно прошептал:

– Анархист будете? Или… из террористов? – Он сидел на койке, взирая на только что развязанный узелок с передачей: сыр, булки, яйца, печенье, конфеты. Его испуганный вид развеселил Тараса, он непринужденно сел рядом.

– Ни антихрист, ни бомбист, а этот… – Не договорив, Тарас покосился на «скатерть-самобранку» и без спроса загрёб горсть печенья. От такой дерзости голубоглазый чуть ли не подпрыгнул, потом спешно завязал узелок с провизией, стал засовывать его подальше от Тараса.

– Да не прячьте вы… Я ж только попробовать взял, – усмехнувшись, стал успокаивать Тарас.

– Но все-таки… За что же вас взяли? – любопытствовал очкастый.

– За самые пустяки, – искренно ответил Тарас. – Иду по улице, гляжу, а на мостовой разбитый ящик лежит, какие-то бумаги из него вывалились. Наверно, с подводы упал. Я и набрал в карманы бумаги той для нужника. И вот посадили за те бумажки. Разберутся, выпустят… – убедительно закончил Тарас.

– Ну, это вы, извините за выражение, побасенку надумали, – очкастый, недоверчиво захихикав, снова лег на койку.

«Брешет, – между тем подумал голубоглазый. – Сам поди стащил ящик с воза, а теперь рассказывает, что нашел». Он уже твердо решил, что новичок анархист.

Наслышавшись в тюрьме разных небылиц про беззаконников-анархистов и злопамятных воров, голубоглазый решил не ссориться с новичком. Пряча под подушку узелок с передачей и подделываясь под простодушный тон, он выступил вроде как в защиту Тараса.

– Нет, почему же, Серафим Григорьевич… Такие случаи бывают, я даже могу рассказать одну историю из своей жизни. Закупил я однажды у оптовика Гренадерова десять ящиков обуви и возвращаюсь на извозчике к себе в магазин. Нет, вы не представите, что случилось! Заканчиваем разгружать, а вместо десяти ящиков – девять. Тридцати пар изящных женских туфелек как не бывало. Нет, вы не можете себе этого представить… Я с ума сходил. Ведь даже несмотря на то, что остальные пришлось продавать по повышенной цене, на всей партии получилось убытку пять рублей сорок шесть копеек. Ужас!..

Рассказывая, голубоглазый порядочно возбудился и под конец, забываясь, возмущенно выпалил:

– Могли же разбойники, навроде вот этого… – Но тут же осекся и залепетал, обращаясь к Тарасу: – Извиняюсь, это я не на ваш счет… Это… – Но, не договорив, он вдруг остолбенел. То, что увидел голубоглазый, превзошло все его представления. Этот еще недавно вроде как извинявшийся ворюга во время его пространного рассказа об исчезнувших дамских туфельках смог вытащить из-под подушки узелок и с самым нахальным видом поедал булку с изюмом… И теперь, быстро представил он, такие истории могут происходить ежедневно. Смятение перед подобным будущим наполнило слезами его чистые глаза…

Увидев, как расстроился человек, как посерело его лицо и взмокли глаза, Тарас стал утешать жадноватого товарища по тюремному несчастью.

– А булочки-то у вас сдобненькие. Теперь в военные времена такие только в ресторанах имеются. Вам что, их каждый день приносят?

Голубоглазый отстраненно заморгал, ничего не ответив. Он сидел неподвижно, как ударенный параличом.

Через несколько дней Тарас вполне обжился и ближе познакомился с сожителями по камере. Очкастый, как оказалось, был ученым человеком, техником, бывал до войны за границей. Посадили его за выступление в земстве на банкете, где, изрядно выпив, он стал подвергать резкой критике правительство за «ошибки в войне», вдобавок назвав царя Николая рассыльным у их высочества Распутина. А царицу…

Теперь критик двора его величества целыми днями лежал на узкой койке, затертой несвежей постели, ощетинился, мрачно курил, часами глядя в щербатый равнодушный потолок. Недавний ученый техник, он, по-видимому, тяжело переживал заключение. Просидев в тюрьме несколько месяцев, он ожесточился, и его когда-то умеренные нападки на существующий государственный строй теперь стали резкими.

Голубоглазый арестант был купец Размотывлин. Он попал в тюрьму за опасную махинацию, подрывавшую, как ему сказали, оборонную мощь империи: поставку в армию сапог с картонными подметками… Но Размотывлин не унывал. За него на воле хлопотали родственники, не жалея денег на адвокатов и взятки. Человек он был религиозный, одно время «дружил с попами» и даже в молодости во время тяжкой болезни дал обещание постричься в монахи. Но потом, выздоровев, решил, что можно и в миру спастись. Усерднее молись, посещай церковные службы, а остальное, включая и царство небесное, приложится само собой.

Надо сказать, купец старался делать все необходимое, чтобы обеспечить себе попадание в рай. Никогда не начинал есть и не ложился спать без того, чтобы не постоять перед небольшой иконой, которую примостил над своей койкой в камере. Даже зевая, творил маленькое «крестное знамение». Однажды техник едко поинтересовался у купца, когда тот перекрестил широко разинутый рот:

– Это-то для чего вы, милейший, делаете?

– Чтоб бес проклятущий не вселился, – вполне резонно ответил купец. – Дорога ему крестом преграждается.

– Ну, а ежели он уже успел сквозь уста ваши в нутро забраться, тогда как быть?

– Ум человеческий не может всё уразуметь. Немало еще тайн в природе не разгадано, а тем более в области духовной… – многозначительно ответил купец и замолчал, видимо, не желая продолжать с «нехристями» разговор на такую возвышенную тему.

Время в тюрьме тянулось медленно и скучно. Только через неделю Тараса вызвал жандармский офицер. Действовал он по-прежнему: сначала ласково уговаривал выдать подпольщиков, а затем стал грозить и бить. После такого допроса Тарас еле поднялся на третий этаж…

Иногда мать приносила Тарасу кое-что съестное. Но это были скудные, нищенские передачи: несколько вареных картофелин, сушеная вобла, краюшка черного хлеба, завернутые в чисто вымытую тряпочку… Прочитав корявую записку матери, Тарас потом тосковал несколько дней, метался по камере и дерзил купцу.

Однажды после обеда неожиданно загремела дверь, и арестанты увидели, как надзиратели на носилках тащат в камеру какого-то человека.

– Безобразие! Тюрьму превращают в кладбище! Этого еще не хватало! – возмущенно блеснул очками техник.

Вспотевшие надзиратели, втащив носилки в камеру, бесцеремонно вывалили человека на пол, рядом с парашей. Каково же было удивление арестантов, когда этот принятый за умирающего человек вдруг встал, отряхнулся и как ни в чем не бывало сказал:

– Христос терпел и нам велел. Я скорее соглашусь гореть на костре, чем преступить заповеди Учителя нашего….

На обитателей узилища это произвело впечатление. Они внимательно рассматривали нового арестанта. У него были длинные, как у священника, волосы, зачесанные назад. Густая черная борода – с четверть длины. Несмотря на это, он совсем не выглядел стариком. Тарас приметил резиновые галоши, привязанные к ногам волосатого бечевкой.

Глядя на очередного соседа по камере и догадываясь, что это, должно быть, сектант, купец полюбопытствовал:

– Вы что, непротивленец будете или толстовского учения?

– Я брат ваш… – тихо и таинственно прозвучало в ответ.

С тех пор в камере новичка стали звать «братом».

Когда принесли обед, Тарас один сел за жестяной тазик, наполовину наполненный мутной жидкостью, в которой попадались куски плохо очищенной требухи… Купец и техник питались постоянными передачами, и все казенное доставалось Тарасу, так что явно голодать ему не приходилось.

Видя, что новый арестант стесняется подойти к тазику, Тарас пригласил его:

– Иди, брат, обедать. С непривычки, правда, еда с душком покажется, но лучше, чем ничего.

Но тот отрицательно покачал головой. Тогда вступил купец. Теперь для него стало совершенно ясно, что прибывший «брат» – толстовец. А к толстовцам купец имел уважение. У него работал один приказчик, который увлекался этим учением и был трудолюбив, как добротный бык, делал все, что ни приказывали, не воровал и никогда не просил прибавки жалованья. Проникнув жалостью к «брату», купец предложил:

– Если стесняетесь насчет мясного, то могу яичко предложить. Яичко и… по возможному учению вашему… можно-с.

Но «брат» снова упрямо закачал головой.

Тарас пожал плечами и стал с удовольствием вылавливать из тазика куски требухи, долго жевал их, про себя посмеиваясь над этим богомольным.

Прошел один день, другой. Тарас с любопытством ждал окончания голодовки. Но «брат» держался уже четыре дня, только изредка понемногу пил воду. Тарас видел, как с каждым днем все заметнее проваливались у «брата» глаза, натягивалась кожа на скулах и острился нос. Последние дни недели он, как мертвец, уже лежал без движения на каменном полу и, казалось, вот-вот испустит дух.

На седьмые сутки в камеру вошли начальник тюрьмы и фельдшер. С десяток любопытных надзирателей сгрудились у двери.

Они забили весь проход, самые задние вытягивали шеи, таращили глаза, стараясь не пропустить происходившее в камере. Высокий, в темной шинели и форменной фуражке начальник тюрьмы вдруг громко, словно перед ним был полк солдат, рявкнул:

– По-о-равняться!.. Стоят, как коровы!..

Три арестанта вытянулись. «Брат» продолжал лежать. Начальник подошел к нему, толкнул сапогом в бок:

– Так ты что, будешь есть?

– Христос учил… – слабо произнес тот, – если тебя соблазняет глаз твой, то вырви его…

– Довольно распространяться, – оборвал начальник лежавшего и кивнул головой человеку в белом фартуке, который держал в руках миску с бульоном. Это был тюремный фельдшер. От него несло карболкой и еще какими-то аптечными запахами. Он выдвинулся вперед, и Тарас заметил, что пальцы и усы у него до того прокурены, что кажутся обуглившимися. Фельдшеру стали равнодушно помогать два рослых надзирателя.

– Покормим, покормим сейчас… Проголодался, поди… – добродушно, как к дитю, обратился фельдшер к «брату», прилаживая к специальной миске резиновую кишку. «Брат», покорно глядя на врачевателя, чуть слышно проговорил, подлаживаясь под тон мученика:

– Сказано в Писании… Не противься злу… и если ударят тебя в одну щеку, то другую подставь…

– Правильно, – заметил фельдшер, – ласковый теленок двух маток сосет.

Два надзирателя, как по команде, набросились на «брата», чтобы тот не смог сопротивляться. Одновременно участливый фельдшер резко сунул в рот голодающего кишку и поднял миску. «Брат» лежал спокойно, не то обрадовавшись случаю, не то соблюдая свое учение о непротивлении злу, и не без удовольствия глотал бульон.

Скученные в дверях надзиратели воспринимали происходившее как развлечение. Один из них ухмыльнулся:

– Проголодался бедный. Теперь, поди, сунь ему палец в рот, отхватит, как топором.

– Мясо ему законом их вопще никогда не велено употреблять… Так что за палец свой не беспокойся… – отпустил шуточку другой.

Часа через два после ухода тюремщиков «брат» заметно повеселел. Полупустой бульон, даже в небольшом количестве, оказал на него спасительное воздействие. Но, несмотря на это, он продолжал отказываться от еды. Каждый день приходили фельдшер с надзирателями и понемногу подкармливали его. Так что «брат» умирать не умирал, а поучать других сил хватало. Казалось, что в таком положении и при такой обслуге он может прожить еще очень долго.

Тарас стал замечать, что между Размотывлиным и «братом» завязываются близкие, прямо родственные отношения. Целыми днями они вместе читают евангелие, спорят о том, нужно ли поклоняться иконам и какая вера правильная. В конце концов купец и «сектант» сходились в своих мнениях.

Однажды они разговаривали далеко за полночь. Тарас несколько раз просыпался и всякий раз слышал их надоедливый шепот. Проснувшись в четвертый раз, Тарас услышал, что спор все еще продолжается. Он уже решил вскочить и заставить их замолчать. Но вдруг понял, что говорят-то они совсем не о религии. Это поубавило его пыл, затронуло любопытство. Размотывлин тихо вздыхал:

– Эх, выпустили бы нас на волюшку и зажили бы мы как надо. Магазин у меня хоть и небольшой, а бойкий. Взял бы тебя в компаньоны. Человек ты трезвый, деньги будешь беречь, через год-два разбогатеем.

– Подержат-подержат и выпустят, – уверенно прошипел «брат». – А торговля дело хорошее. Главное, чтобы без греха, по-божески. Христос нигде не учил, что торговать нельзя. Только вороватых торговцев гнал из храмов.

Разговаривая, «брат» словно давился. Тарас чуть-чуть открыл глаза и увидел: купец держит в руке кругляш сушки, ждет, наверно, пока собеседник с предыдущей справится. «Брат» справляется не очень, потихоньку хрустит, как мышь, и давится.

«Вот святоши…» – улыбнулся Тарас и решил поозоровать. С видом умалишенного он вдруг вскочил и заорал во все горло:

– Убью гадов! Тесто сделаю!.. – Затем схватил чайник и окатил брата и купца водой. В камере поднялась суматоха. Трое кричали и махали руками. Проснулся техник и, не понимая, в чем дело, стал натягивать штаны. К двери камеры подбежал надзиратель, стал барабанить кулаком и грозить в «волчок».

– В карцер!.. Молчать! Всех спущу!..

– Во божьи люди!.. – еще громче кричал Тарас. – Днем постятся, а ночью жрут!.. И как лягушки до утра квакают!..

Надзиратель опять забарабанил. Тарас как ни в чем не бывало лег и спокойно заявил:

– Пикнете еще раз, из параши окачу. Я больной человек, у меня припадки…

Угроза подействовала, все замолчали, а через полчаса «брат» и купец уже похрапывали.

Утром в камеру, и без того переполненную, привели еще одного арестанта. Он неуклюже ковыльнул с костылем через ноги «брата» и сел на койку техника.

Тарас сразу узнал в нем человека, у которого он украл чемодан с прокламациями, хотя внешность его заметно изменилась. Лицо похудело и обросло черной щетиной. В таком виде он был совсем не похож на офицера, а больше смахивал на рабочего или грузчика пристаней. Взглянув на «брата», он спросил, обращаясь сразу ко всем:

– Это что же с ним такое, болеет?

Размотывлин объяснил.

– А-а… – неопределенно протянул пришедший и, пытливо осмотрев всех арестантов, добавил: – Себя спасает… Плетью обух перешибает. Измочалится… А где ж мне расположиться? Ступить негде.

– Во всех камерах так. Тюрьма строилась на сто восемьдесят человек, а теперь в ней содержат пятьсот с гаком. И каждый день новых кидают… – привел точную справку техник.

– Это хорошо, – хитровато сказал прибывший. – Много мусора в избе – хозяева неряхи…

– Собирайтесь! На гулянку пора! – крикнул в «волчок» надзиратель.

Хромой отказался.

– Я только с воли, располагаться буду.

– Мне тоже не хочется, – заявил Тарас. Ему было любопытно поговорить с хромым.

При этом купец, уже собравшийся, вдруг сел на койку, словно раздумывая: «А стоит ли и мне идти?».

– Вы что же, не хотите? Погода замечательная, – обратился техник к Размотывлину.

– Нет, зачем же, – голубоглазо встрепенулся купец. – Я вот только постель подправлю-с. С утра забыл. – Взбивая подушку, купец прятал глубже узелок с продуктами.

Когда постель была убрана, он, оглядываясь, положил еле заметный клочок бумажки на уголок подушки. Если кто вздумает лезть за узелком, то неминуемо смахнет бумажную кроху на пол и тем самым выдаст себя.

Тарас сразу разгадал эту хитрость. Как только закрылась дверь и в коридоре смолкли шаги, он пересел на койку купца, ближе к изголовью. Хромой тоном, вызывающим на откровенность, стал выспрашивать парнишку, кто и за что сидит в их камере. Тарас рассказал все, что знал.

– А тебя какая лихая занесла? – отечески, без тени упрека или насмешки спросил хромой.

Тарас чистосердечно выложил свою биографию и прочие жизненные моменты, но случай с чемоданом и то, что он уже встречался с хромым, утаил.

– Надо же!.. Мы ведь с твоим отцом друзьями были хорошими! – удивленно и радостно воскликнул хромой, когда услышал фамилию Тараса. – Не только на одном заводе, но и цехе одном работали. Да… – Он как-то осуждающе глянул на Тараса. – Далеко же яблочко-то откатилось от родителя… Он работяга был, каких редко найдешь, и с головой. Мы еще с ним, бывало, шутили: у тебя, мол, сын, а у меня дочь, родниться думали, – совсем разговорился хромой.

– А ты сам-то за что угодил? – спросил Тарас, заглядывая в глаза, которые прятались, чуть искрясь, в морщинах под густыми бровями.

– Много будешь знать, состаришься быстро… – буркнул старик.

– А звать тебя как? – не унимался Тарас.

– Дядя Антон… Зотов.

– Зотов?.. – удивился Тарас. – Тогда и я тебя знаю.

– Откуда? – насторожился старик.

– Много будешь знать, состаришься скоро… – смешливо передразнил хромого Тарас. Но тут же заботливо осведомился: – Поди, еще не завтракал?

– Что, есть сухарики, лишки?

– У нас всегда есть, – с достоинством ответил Тарас. Повернувшись, он взял узелок, незаметно вынутый из-под подушки купца и теперь лежавший на его собственной постели.

– Кушайте, никого не слушайте. На здоровьице… – потчевал Зотова Тарас. – Это мне свои ребята приносят с воли. Может, и сворованное, да как тут разберешь, в тюряге…

Зотов был наверняка страшно голоден и потому не заставил себя упрашивать. С не меньшим аппетитом ему помогал Тарас… В какие-нибудь десять минут они ополовинили узелок. Видя, как «брат» глядит на него широко раскрытыми осуждающими глазами, Тарас иронично заметил:

– Дал бы и тебе, да, вишь, закон ваш не позволяет днем есть.

Когда они с хромым закончили рисковую трапезу, Тарас опять незаметно сунул узелок под купцовскую подушку. Только успел положить бумажку на прежнее место, как лязгнула дверь и в камеру с прогулки вернулись техник с купцом.

Тарас заметил, как Размотывлин сразу бросил взгляд на вроде бы нетронутую бумажку. В результате они оба были удовлетворены…

Видя, что больной человек лежит на полу, а толстый купец на койке, Зотов решил, что надо их поменять местами. Не симпатизируя ни тому, ни другому, он все же чувствовал какой-то внутренний протест против такой несправедливости. И, повернувшись к купцу, спросил:

– А что же это у вас умирающий на холодном полу лежит?

– Да ведь мы раньше поступили-с. А они недавно. Как же иначе-с? – не понимая, в чём тут несправедливость, ответил купец.

– Как иначе?.. А вот самому надо слезть, а человека положить, – твердо и спокойно предложил Зотов.

Эта резкость заставила Размотывлина и техника боязливо насторожиться. Они молча глянули друг на друга, потом уставились на хромого, не зная, как теперь действовать и как вести себя, подспудно ощущая, что вместе с этим человеком в камере поселилось что-то чуждое, враждебное им. Хромой продолжал ожидающе смотреть на купца.

– Долго раздумываешь… Или никогда на полу не лежал? – уже с желчью бросил хромой. В его глазах вспыхнул дерзкий огонек, казалось, что Зотов вот-вот схватится за костыль…

Размотывлин побледнел, съежился, испуганно залепетал:

– Нет, зачем же, я всегда… навстречу… Больше меня никто в городе не жертвовал на Красный Крест… Я…

– Ну вот и слезай помаленьку, раз благотворитель. Или помочь?

Купец торопливо убрал с койки одеяло, подушку, стал суетно возиться с одеждой. Между тем доходяга охотно, но боязливо, как-то боком перебрался на койку.

Вдруг Размотывлин заметил, что его узелок здорово похудел. Он упал на свою скомканную постель и долго бросал взгляды то на одного арестанта, то на другого, ища виновного. И наконец, упершись потемневшими глазами в «брата», он, задыхаясь от злобы, прошептал:

– И ты…с ними, Иуда!..

– Блаженны вы, когда поносят вас… – безуспешно оправдывался «брат»…

Поступком Зотова Тарас был восхищен. Не мудрено, что они подружились. Тарас всё более угадывал в этом смелом дяде Антоне что-то родное, отцовское. Они часто беседовали и не только от нечего делать, чтобы убить тягостное и медленное тюремное время. Дяде Антону можно было задавать вопросы на многие темы – о рабочих ремеслах, о дальних странах, о книгах, героями которых были люди сильные и справедливые. Говорили «старый да малый» и о вещах посерьезнее: нынешнем положении в Царицыне и в измотанной войной стране…

Так прошел месяц, другой. Миновал декабрь, и закружились по городу, его улицам, площадям и оврагам лютые январские метели…

Глава восьмая

Долговязый дежурный надзиратель Оглобин крадется по коридору, заглядывая в «волчки». Он призван делать так всю ночь. В каждой камере должна до рассвета гореть маленькая керосиновая лампочка. А если где она потухнет – Оглобин громко стучит в дверцу, булгачит сонных арестантов:

– Эй, шантрапа, огонь вздувайте!

Свет нужен Оглобину для того, чтобы лучше наблюдать за арестантами. Мало ли что они могут делать в потемках? Осенью конокрады-цыгане, воспользовавшись темнотой, чуть не спилили решетку. А недавно политические в камере нижнего этажа вообще продолбили под нарами немалую дыру в стене. Каждый день выносили в карманах в помойную яму и уборную выковырянные и выкрошенные куски кирпича и цемента… Когда пролом был готов, связали из полотенец, кальсон, рубах и прочего сносный канат и, спустившись со второго этажа, как-то одолев каменную ограду, сбежали на самой заре…

Нет, Оглобин не станет спать и никому не даст потушить свет. За без малого двадцатилетнюю тюремную службу он ни разу не имел замечаний от начальства. А потому, что у Оглобина свой подход к арестантам. Он охотно выслушивает их жалобы, более надежных выпускает лишний раз в уборную. Но всё же всегда держит ухо остро. Когда арестант предлагает ему закурить папиросу, он скромно отнекивается:

– Не привыкли мы… к роскоши такой…

А если предложат махорку, согласится, но опять же осторожно:

– За компанию разве… чуток совсем… – И долго будет свертывать цигарку, пока арестант и в свою ладонь сыпанет махры из той же пачки. Мало ли каких порошков можно добавить в табак! Арестант, он, как правило, зверь хитрый. Как бы и кем ни прикидывался, всегда ненавистью дышит к надзирателю, и надо умеючи держать его в клетке.

Так размышляя, Оглобин продолжает обход. Вот он заглянул в «волчок» 21-й камеры. Все пять арестантов спят. Но, приглядевшись, он удивляется: почему смирный купец на полу, а чуть не подохший сектант на его койке? Дежурному это не нравится. Тут что-то не то. Но что именно – быстро уразуметь Оглобин не может. Притаившись, он еще минут пять наблюдает за спящими.

Камера узенькая, кажется, раскинь руки и достанешь обе стены. Стоят две койки. На одной техник, на другой – богомольный, остальные на полу. Парнишка и хромой уперлись ногами в парашу. Под самым потолком небольшое окно с решеткой. Если встать на столик, похожий на высокий табурет, то можно малость поглядеть в это окно, увидеть кусок вольного неба, часть тюремного двора, город и Волгу вдали. Решетка на месте, все похрапывают, и Оглобин, успокоившись, неслышно движется к следующей камере.

Но опытный тюремщик ошибся. Тарас уже давно не спит. Услышав шорох за дверью, он смежил глаза и стал полегоньку посапывать. А когда шорох растаял, вытащил из кармана тщательно сложенный листок и еще раз прочитал записку, которую, замаскировав в передачу, переправил ему вчера Соловей.

«Тарас, – писал с воли Соловей, – мать твоя все стонет и кашляет пуще прежнего. Она уже не может ходить, а тетка Параска гонит ее с квартиры. Мол, иди помирать в другое место, ты мне и так в убыток, а помрешь, еще хоронить придется. Заработки ныне с нос гулькин, и я не всегда могу таскать ей хлеб. А Кошка переехал на квартиру к вам. Ты его, может, увидишь. Доходы наши совсем плохие. Народ отощал, злой. На днях Степана Кочергу убили до смерти. Записки помельче пиши. А то получил я зембель, а записка с лист целый и спрятал ты ее плохо».

Тарас глядит в грязную стену, и глаза его тихо наполняют слезы. Все стены испещрены надписями. И хотя он давно перечитал их вдоль и поперек, снова начинает разбирать слова, чтобы забыться…

«Чубок Григорий посажен за убийство гада унтера мая 24, года 1915 июле суд военный». И другой рукой рядом: «Нет Чубка на свете».

Затем еще крючки:

«Кому тюрьма мне постоялый двор плюю я на все законы». Сбоку стихи начерчены:

Моя милка тоже села

За сладкую курягу

Как хотите стерегите

После пасхи убегу.

«Иван Прохоров Телегин семьдесят пять лет крестьянин с Липовки Сидел по подозрению будто на землю хрестьян сбивал».

И так вся стена исписана, как тетрадь.

Тарас вспоминает свой арест, приказчика из гастрономического магазина, который привел жандармов. Затем он берет кусок стекла от разбитого стакана и пишет на еле найденном свободном месте:

«Найду гада толсторылого и отомщу Слово дал и руку приложил». Вместо подписи Тарас рисует рукоятку ножа.

Мысли снова возвращаются к матери. Он вновь перечитывает записку, потом закрывает глаза и видит исхудавшее лицо родительницы с наполненными болью и страхом глазами. Тарас засыпает, словно теряет сознание…

На дворе четко два раза ударил колокол, затем зачастил, и около минуты слышался сплошной гул. Следом в коридоре раздался резкий звонок и протяжный крик дежурного надзирателя:

– В камерах!.. Становись на пове-е-е-рку!

Обитатели 21-й зашевелились. С кряхтеньем поднимается хромой, зевая, крестится Размотывлин. Охватив руками подогнутые колени, Тарас прижался к стене. Но техник лежит. Ведь проверяющие заявятся еще не скоро. Он слышит, как через равные промежутки хлопают где-то вдали двери. «Тридцатая, двадцать девятая… двадцать третья», – подсчитывает техник и, вздохнув, поднимается.

Но вот уже гремит дверь. Лязгает засов. Четыре арестанта выстроились, «брат» лежит на койке. Оглобин стоит у раскрытой двери, два старших надзирателя входят в камеру, пересчитывают арестантов, делая пометки в толстом, кажущемся засаленным журнале. Они подозрительно осматривают камеру, проверяют решетку, заглядывают под койки.

Когда вся тюрьма проверена, надзиратель каждого коридора начинает открывать камеры и поочередно выпускать арестантов для оправки. Из маленьких камер, таких как 25-я и 22-я, иногда выпускают всех вместе. В уборную направляются охотно, маленькая прогулка все же дает возможность немного поразмяться, заглянуть в «волчок» соседней камеры.

Соловей не обманул Тараса: из 20-й появился Кошка.

– Живем, братуха! – обрадовался он, хлопнув Тараса по плечу.

У атамана лицо в синяках и ссадинах. Нижняя губа отвисла, и видны редкие желтые зубы.

На этот раз Кошка загудел в тюрьму крепко. Он забрался в интендантский склад и был там пойман. Приговор ожидался суровый. Но Кошка духом не падал, надеялся на побег. Когда пришло время расходиться, он шепнул Тарасу на ухо:

– Лететь не надумал?

– Трудно, – покачал головой Тарас. – Недавно улетели одни, стену лапками расковыряли… Теперь порядок навели, всё обнюхивают…

– Ослабнет! – уверенно заметил Кошка.

После оправки в камеру принесли по кусочку на человека непропеченного ржаного хлеба и большой помятый чайник с кипятком. Размотывлин, перекрестясь, развязал свой многострадальный узелок, закусывал плотно, чай пил с конфетами. Добротно завтракал и техник. Тарас молча глядел на сыто жующие морды, ему хотелось выхватить у этих двоих еду, но понимая, что выйдет один скандал, продолжал злобно глотать липкий, как тесто, хлеб. После таких завтраков в его желудке что-то давило и резало, будто там ворочался острый камень…

Но вот завтрак кончился, и впереди целых пять часов томительного ожидания обеда. Техник по-прежнему лежит на койке, беспрерывно курит и взирает в потолок. Размотывлин тоже взялся курить, кроме того, он еще и читает свою святую книжку. «Брат» привычно лежит почти без движений, только иногда он встает, шаркает к параше, куда выливает баланду. И опять валится мертвецом.

Зотов учит Тараса плести кошельки из хлеба. Делает он это так: берет сырой липкий хлеб и мнет его в руках. Затем накатывает из мякиша маленькие шарики, чуть побольше просяных зернышек, прокалывает в них иголкой дырочки и ссыпает шарики на бумагу сушить. Через день шарики делаются крепкие, как стеклянные. Теперь их можно нанизывать на нитки, красить золотистой охрой или в другой цвет. А потом из этих ожерелий можно сплести ридикюль или поясок.

Тарас уже больше недели плетет пояс. Охру ему достал надзиратель Оглобин, за что Тарас обещал связать поясок и ему. Всякий раз, когда Тарас хочет представить этот пояс на человеке, он видит, как эта радужная лента охватывает ситцевое платьице Нади Зотовой…

Почти перед самым обедом в камеру пришел новый врач с золотистым пенсне на мясистом носу. Серебряная цепочка змейкой тянется за ухо. Надзиратели раздели «брата». Доктор готовился приступить к осмотру, предварительно задав вопросы: не было ли в роду помешанных или слабоумных, не переживал ли осматриваемый тяжелых потрясений, не болел ли психически…

«Брат» некоторое время молчал, а затем, приподнявшись и указывая рукой на врача, вдруг хрипло, надтреснутым голосом юродивого закричал:

– Тоже мне врач!.. Исцелись прежде сам! Видишь сучок в глазу брата твоего, а бревна в своем не замечаешь. Лицемер!.. Вы, как гробы крашеные, снаружи красивые, а внутри полны костей, гниения и нечистот!..

Боголюбивый трясся всем телом и продолжал выкрикивать грозные слова. В своем гневе он был страшен и впрямь походил на больного, вырвавшегося из психбольницы. Чопорный доктор невольно попятился, буркая под нос:

– Не волнуйтесь… мы всё устроим… замечательно вылечим… – И быстро покинул мрачную камеру.

Тарас ожидал, что с «братом» вот-вот случится серьезный припадок. Но тот сел на койку и трясущейся рукой вытер бледный потный лоб.

– Вот это ты отчитал его!.. – удивился купец, уже примирившийся с «братом» после ссоры из-за койки. – Честное слово, восхищен я… Слушал, как пророка. Здорово!..

– Чего здорово-то! – оборвал Зотов. – Через такую вот подлость народ гибнет. Секут по заду, а ты подставь еще и брюхо. Вот таким христолюбивым мироедам, как ты, – ткнул рукой Зотов в сторону Размотывлина, – и нужна эта ахинея. Да что вам твердить попусту… – И, отмахнувшись, старик замолчал.

Купец побагровел, задышал чаще, но возразить не посмел.

Через полчаса к двери камеры подошло несколько человек, загромыхал замок. Когда дверь распахнулась, старший надзиратель зычно крикнул, держа в руке бумажку:

– Эй, Курятников, сектант, собирай вещи, выходи!

– Куда? – тихо промолвил «брат», немного повернув голову. – Меня сюда привели насильно, потому я не могу сам выйти. Слово Божие учит меня: блажен тот муж, который не ходит по путям грешников… И не повинуется им…

– Молчи! Я тебя сам поучу уму-разуму… Выходи! Попробуй не идти! Не пойдешь?.. – всё более свирепел надзиратель.

Но «брат» продолжал тянуть свое:

– …Когда вас… приведут к начальникам синедриона… будут бить и истязать за имя мое, то знайте…

– На носилки его! – рыкнул надзиратель.

Два дюжих тюремщика потащили боголюбивого в коридор. Некоторое время в камере висла тишина.

– Нет, господа, вы что хотите думайте, а я заявляю, что это святой человек. Я всегда его слушал с почтением и страхом. Как одного из апостолов, – нарушил молчание купец.

– Хорош апостол, за надувательство сел. Одной рукой богу молился, а другой прелую муку в приходы сбывал… Непротивленцы… Такие вот и предают нашего брата, – едко сказал Зотов.

Тем временем Тарас влез на столик и стал смотреть в окно. Он видел двор, высокую каменную стену, которая окружала тюрьму. За стеной город, Волга, займище. Но теперь это все занесено снегом и выглядит скучно. А вот надзиратели понесли через двор на носилках «непротивленца»… Тарас, рассмеявшись, спрыгнул со стола.

– Чего там? – спросил Зотов.

– Да они вытащили «брата» за ворота, раскачали носилки да как подкинут его! Он, бедный, толком и не поднялся. На корячках пополз…

– Праведник, истинное слово, праведник… – продолжал настаивать купец. Он хотел молвить что-то еще, но в очередной раз громыхнула дверь, вошел надзиратель, объявив, что Размотывлина приказано доставить в контору. Вероятно, думая, что его тоже освободят, тот повеселел и быстро оделся…

Вернулся Размотывлин только после обеда, сильно изменившись за это короткое время. Еле дотащившись до койки, он мешком повалился на нее.

– Что, допрашивали? – участливо побеспокоился техник.

– О, господи… Он пытал меня… – с жалостливым лицом заохал купец. Казалось, он вот-вот расплачется. – И с одной стороны зайдет, и с другой укусит, и каторгой пригрозит. Вся надежда у меня рухнула. Послушайте, как вы думаете, неужто могут много присудить?.. А?.. – беспомощно обращался купец то к одному, то к другому сокамернику.

Зотову претила мягкотелость купца, и он с плохо скрываемой брезгливостью стал подтрунивать:

– Бывает так, человеку виселица грозит, и нет ему никакого спасения. Но, к примеру сказать, прокурор и судья плотно закусили, слегка выпили, и на душе у них майский день. Вот судят они этого человека, и мысли приходят им в голову. Зачем, дескать, убивать человека? Оправдать его! И оправдывают. Ну, а уж если прокурор недоспал или с женой поругался перед этим, или просто твоя физиономия не пришлась ему, так он на каторгу за одно слово надолго может упечь.

Зотов замолчал, потом, искоса глянув на Размотывлина, продолжил:

– Вот у меня брат родной пехотинцем был на войне, как и я. И ни за что погиб человек. Какой-то другой солдат избил офицера ихней роты. Ночью, в темном месте, офицер ничего толком не разглядел. А потом увидал моего брата и, видно, решил, что это тот самый солдат, который его бил. Может, похожи они были личностями. «А-а-а… Вот я тебя и нашел!..» – зарычал он на брата. Брат туда, брат сюда, дескать, не видел и не встречался. А через несколько дней – суд за публичное оскорбление офицерского чина. Брат опять отказывается. И дают ему одну статью за оскорбление, а другую за то, что отпирался. В общей сложности каторга. А теперь говорят, что за укрывательство еще строже. У следователя фактики на руках? На руках. Подметки у твоих сапог были картонные? Картонные. Ты же этого не мог не знать, а теперь отпираешься. Добра не жди…

Зотов снова на минутку умолк, уже с хитринкой поглядывая на вконец растерявшегося купца.

– Или вот послушай, как я ногу через сапог потерял. Погнали нас в атаку через проволочное заграждение. А вьюга такая, что в пяти шагах ничего не видать. Сапоги же на мне не по размеру, большие, и чтоб не спадали они, я голенища к ногам привязал. Да вдруг, значит, зацепился один сапог за колючку, я-то как дерну ногу, а кожа-то сапожья прелой оказалась, потому голенище на мне осталось, а головка в колючей проволоке. Тут еще снаряд поблизости ахнул. Без памяти я свалился, и покалечило мне ногу, поморозило. И вот теперь представь, господин предприниматель, что целый полк обут в твои сапоги. Надо отступать, верст по тридцать в день. Как один, все в плену останутся. Кто виноват? Ты. А прокурор возьмет да еще добавит. Предлагаю, скажет, за сапоги повесить, а за отпирательство лишить христианского погребения и похоронить, как шпиона, в первом буераке.

Представив такой конец, купец посерел лицом. Зотов безжалостно не отступал и продолжал рассказывать подобные случаи… Но вот снова загремела дверь.

– Зотова в контору! Собирайся!

– Ох, и напугался же я, – перевел дух Размотывлин. – Подумал, что опять за мной.

После ухода Зотова в камере опять наступила тишина. Техник хотя и чувствовал неприязнь к самоуверенному хромому мужику, сующему нос в политику, но, с другой стороны, ему и сладковатый купец с испуганными голубыми глазками не был особо по душе. Особенно когда начинал учить и восхищался юродивым братцем. Очкастому стало скучновато. Он поднялся, сел на койку, дал Тарасу папиросу и попросил:

– Одна тоска… Ну, хоть ты расскажи какой-нибудь анекдот. Или приключение какое.

Предложение польстило Тарасу. Припомнив один случай, который ему поведал когда-то Кошка, он решил сейчас его рассказать, но приписав геройство Кошки себе.

– Дело это было года три назад, – неспешно начал Тарас. – Меня тогда в нашей артели Кошкой звали, потому что я был маленький, ловкий и мог в любую фортку пролезть. И была одна лавчонка за рекой, вроде небольшого магазинчика. Продавали там колбасу, конфеты и много еще чего.

Рассказывая, Тарас морщился от папиросного дыма и не заметил, как Размотывлин вздрогнул при упоминании магазина.

– Зашли мы, значит, туда втроем. Народу полно, потому как базарный день. Кореши меня загородили, а я нагнулся, вроде бы пятак уронил, а сам в пустую кадушку из-под селедки нырнул, которая в углу стояла. Там еще ящики разные были и печь посреди лавки, так что шито-крыто получилось. Повернули тогда кореши незаметно бочку разбитым дном к стене и ушли. А ночью, как полагается, вылез я и опробовал все конфеты, определил на зуб, какая каким цена должна быть. Ну и добрался до кассы.

Тяжело дышавший Размотывлин совсем близко придвинулся к Тарасу и впился разгорающимися глазами в рассказчика. Тарас заметил это, но не придал особого значения. Хотя немного удивился, что голубые глаза купца стали почти черными… Он даже подумал, что увлек и сильно взволновал Размотывлина своим рассказом.

– А в кассе, – продолжил Тарас, – деньги. Пачками… Я набил оба кармана и…

Но Тарас не успел договорить. Купец вдруг с невесть откуда взявшимися после «пыток» силами размахнулся и ударил Тараса кулаком так, что голова парнишки стукнулась о стену. И взревел, как бугай, которого неопытный мясник ударил по ошибке обухом не по лбу, а по зубам…

– Ах вы, разбойники, ворьё чертово!.. Это ж мой, мой магазин!..

От злости и обиды в Тарасе вскипела кровь, разъяренным тигренком пацан вцепился в купца, работая руками и зубами. Он схватил богатея за бороду и дернул с такой силой, что Размотывлин, словно подавившись, гыкнул, а его потемневшие глаза налились кровью и, казалось, выкатились вовсе… Противники уже возились на полу, они хрипели и матершинили. Купец одолевал тяжестью и силой, но Тараса спасала ловкость. Он изворачивался вьюном из-под грузной туши, стараясь впиться зубами во что ни попадя…

Встревоженный техник, боязливо перескочив через дерущихся и дабы не случилось смертоубийство, забарабанил в дверь и стал сипло звать на помощь.

Противники задели парашу, опрокинули ее, зловонное содержимое разлилось по полу… В камеру наконец ворвались надзиратели и растащили дерущихся. Оба, грязные и окровавленные, тяжело дышали и, отплевываясь, продолжали перебранку.

Прибежал дежурный надзиратель этажа, суд которого был короток. Размотывлина, глаза которого в момент опять стали жалостливо-голубыми, отправили в больницу, а не менее избитого Тараса спустили в карцер…

Глава девятая

Уже пятый день Тарас Квитко сидит в карцере. Но ему кажется, что с тех пор, как он посажен сюда, прошли месяцы.

Карцер похож на темную и сырую яму. Цементный пол покрыт скользким слоем грязи. Ни стула, ни нар. По ночам бегают и с писком грызутся крысы. Тараса не выпускают на прогулку и даже в уборную. Целые сутки в карцере стоит вонючая параша, которую опорожняют только раз в сутки. От постоянной тошноты и болей в животе Тарас с трудом ест куски так называемого хлеба, который дают по утрам. А пару раз вообще не мог ничего проглотить, и вечно голодные крысы тут же, на глазах растаскивали эти куски по своим ходам и норам…

Часами тычется Тарас по карцеру из угла в угол, брезгуя сесть, но, вконец измученный, вынужден опуститься на липкий пол. Но садится лишь на корточки, обхватив ноги руками, положив голову на колени. Бредовая дремота начинает охватывать его…

Зудливые вши и клопы, кажется, осыпают всего узника. В полусне Тарас до крови скребет себя ногтями, всё его худенькое тело горит от зуда, потому ссадины, полученные в драке с купцом, не только не заживают, но даже не покрываются коркой…. Вконец измученный, Тарас то нервно ревет, то прикусывает язык – чтобы только заглушить этот воший жор… Он вскакивает и снова и снова, вороша на голове свалявшиеся от грязи волосы, тычется по каменному мешку, пока усталость опять не пригнет его к полу.

…На седьмые сутки к вечеру Тараса выпустили из карцера. Когда он увидел на дворе чистое небо и солнечный свет, у него закружилась голова, больно заломило глаза, он зашатался и упал на талый снег. С трудом поднялся и, качаясь, как после длительной болезни, стал взбираться по лестнице.

Войдя в камеру, он удивился, не увидев в ней купца и техника. Их, оказывается, уже выпустили. На койке лежал один Зотов. Он был весь в синяках и перевязан тряпками.

Тарас тотчас же сбросил с себя сырую, пахнувшую гнилью одежку и упал на койку. К нему стала возвращаться бодрость, и уже чудилось, что он на воле, выйдет сейчас на улицу и понесется вперед, набирая полную грудь свежего воздуха.

Чайник был полон воды. Тарас, намочив рубашку, выжал ее над парашей и стал обтираться и промывать ранки, которыми было усеяно все тело. Стало полегче.

Вечером Тарас разговорился с Зотовым и узнал, что три дня назад его на допросе сильно избили, в камеру еле доволокли, сам он идти не мог. И только теперь начинает понемногу двигаться.

На другой день надзиратель выпустил на гулянку только одного Тараса. Парнишку это явно озадачило: с чего бы такое?

За тюремным корпусом был узкий, как коридор, дворик. С двух торцов торчали часовые. Надзиратель в одиночку проминался вдоль массивной стены, наблюдая, как прогуливаются арестанты, которые как-то смирно, механически ходили гуськом взад и вперед по вышарканному за много лет «тротуарчику»…

Выведенный в первый раз после карцера «погулять», Тарас с наслаждением вдыхает свежий воздух. Небо чистое, безоблачное. С крыши корпуса днем уже сочится вода, падая вниз безудержными каплями. Слышно, как где-то бойко чирикают воробьи. При первых признаках весны лица арестантов особенно тоскливы…

– Сейчас бы на волю… – вздыхает Тарас. Теперь-то он окончательно уверился в том, что на свете нет ничего лучше, чем свобода, воля. И невольно начинает сверлить сознание мысль о побеге… Но как? Корпус и стены, фигуры часовых и надзирателя моментально рассеивают разыгравшуюся фантазию. Эх, вырваться хотя бы на несколько дней, а там будь что будет.

Как только за Тарасом закрылась дверь камеры, он тут же спросил дядю Антона:

– Почему они тебя так стерегут?

– Моя песенка, видно, спета, – мрачно заключил Зотов. Но все еще продолжал шутить: – Меня, брат, не сегодня-завтра на веревочку, проветриваться повесят. Нагуляюсь на ветерке…

Тарас ужаснулся. Он решил, что Зотов должен узнать историю с похищением чемодана. И не медля начал рассказывать ее во всех подробностях. К удивлению, Зотов ничуть не обиделся. Он даже улыбнулся, повеселел:

– Молодцы! А я иду в то утро, смотрю, вся улица запружена, люди подбирают прокламации. Полиция разгоняет, свист, крик… Мой чемодан летит в сторону, пустой и разбитый. Выходит, ты революционер поневоле. И как же быть теперь? – Зотов задумался.

– Что… теперь? – непонимающе переспросил Тарас.

– Я считаю… на допросе тебе надо рассказать всё, как было. Укажи прямо на меня. Мне один черт конец, а тебя, глядишь, выпустят. – Зотов испытующе поглядел на Тараса.

– Не… Так не пойдет, – решительно покачал головой Тарас. – Да и не поверит жандарм этот. Я уж ему по-разному плел. Одно твердит: «Врешь, твой отец был бунтовщик, и ты в него. У меня, говорит, есть точные сведения, что ты в их организации состоишь».

– Ничего, парень, выйдешь, – уверенно заметил Зотов и с сожалением добавил: – Одно плохо, с пути ты сбился…

Оба замолчали. В камере стало как-то особенно тоскливо. Дядя Антон, подсунув руки под голову, лежал на койке и чуть слышно напевал:

Зовет меня взглядом и криком своим,

И вымолвить хочет – давай улетим…

Голос у старика был неважный, но слова песни заставляли сжиматься сердце. От самых разноречивых мыслей, теснившихся в голове, Тарасу становилось невмоготу. Хотелось встать и сказать старику: «А давай и вправду улетим!..»

Тарасу принесли передачу – краюшку хлеба и записку. На бумажке было написано всего несколько строк печатными каракулями.

Прочитав записку, Тарас побледнел. Затем он скомкал бумажку, порвал ее и бросил в парашу. Ухватившись за голову, он вдруг закружил по камере и, упав на койку, зарыдал громко и безутешно.

– Да ты что, парень… что? – попробовал его успокаивать Зотов. Он взял Тараса за плечи, хотел поднять его. Тарас вырывался, снова падал лицом на соломенный матрац и кричал еще громче. Он, задыхаясь, всхлипывал, вздрагивая всем телом, судорожно хватался за койку, тюфяк, словно стараясь кого-то обнять. Наконец рыдания прекратились, Тарас поднялся с красным заплаканным лицом и опухшими глазами. С трудом умылся, сел против Зотова.

– Дядя Антон… А давай вправду улетим?

Зотов с состраданием, по-отцовски посмотрел на парнишку.

– А скажи, зачем тебе воля? Будешь снова воровать, чтоб когда-нибудь прибили или искалечили на всю жизнь? Еще хуже будет.

– Я уйду от них. От воров… – убежденно выдохнул Тарас и ударил себя кулаком в грудь. – Примите меня в эту… в вашу подпольную типографию. Возьмете меня? У меня отца сгубили. А вот теперь и мать померла… Записку дружок прислал… – Лицо Тараса стало вновь наливаться огнем. – Я мстить буду за них. Ведь мне же ваши скажут, как надо мстить. Я теперь знаю, кто виноват, что я один остался. Дядя Антон, таких, как я, принимают у вас? Я всё буду делать. Если нужно, убивать пойду этих гадов. Как Степка Разин… – Глаза Тараса горели решительностью. – Я… я знаю, как улететь. Тюрьму подожгем… Они всех вытолкнут на улицу, а там крой кто куда. Пускай стреляют…

– Нет, не пойдет так, – твердо оборвал Тараса Зотов. – Подожгем… Ты мечтаешь, что на улицу выгонят? А если нарочно воспользуются и пожгут нас? Тут многих довели допросами, что те и ходить не могут. Вытолкни таких… Еще и камеры крепче закроют. Что мы для них? Я их знаю… Но ты, парень, не беспокойся. У меня тоже план есть. У нас и дело уже сговорено. Всей тюрьмой… Не мстить надо, а бороться, власть свою, рабочую установить. Отец твой не такой горячий был. Вот пропал отец при расстреле, мать там же покалечили… А кто это сделал? Солдаты, скажешь? Солдаты пешки, надо до корня доходить. Убьешь ты, к примеру, жандарма, на его место еще два. Говорю, надо за самый корень браться. Этот корень – купцы пожаднее, помещики, заводчики, капиталисты. Они, значит, всё на народном горбу организовали себе, всё у них в руках. Главное, власть их, а не наша, установлена. Рабочий люд горбит, а они сливки согребают. В одиночку мстить им? Не… Опрокинуть всю эту власть надо…

Долго еще Зотов рассказывал Тарасу о том, какая при народной власти хорошая наступит жизнь. Под конец дядя Антон негромко, склоняясь к уху Тараса, вымолвил неожиданное:

– Что до побега, то все готово. Нужен только человек сильный, надежный, чтоб почин сделал. Я бы сам, да куда мне… И так хромой, да на допросах добавили, каждый с ног сшибет. Тут всякие есть, но и наших много сидит, их вот и хочется в первую голову освободить. Они сейчас на нашей работе во как нужны!..

Зотов стал шепотом раскрывать план побега. Это было смелое, рискованное и в то же время вполне возможное дело.

Черные глаза Тараса заблестели догадкой.

– Дядя Антон, в соседней камере Кошка сидит. Может, видел, рыжий такой? Пойдет за надежного? Ему точно каторга светит, Сибирь… Он на все пойдет. А силища у него…

– Хорошо. Но надо помозговать, – согласился Зотов и снова повеселел. Ему уже начинало казаться, что он не смертник. Что это просто шутка, будто его приговорили к высшей мере. Появилась надежда, что он еще выйдет на волю и поработает как следует.

В этот же вечер Тарас сумел хитро, через полупьяного надзирателя передать Кошке горбушку, что принес Соловей, с замаскированной в ней запиской о побеге и с планом, что и как тот должен делать.

На другой день вечером дежурил надзиратель Оглобин. Желая поскорее управиться, он по обыкновению выпустил вместе две маленькие камеры, 20-ю и 21-ю. Шесть человек зашли в уборную. Долговязый Оглобин, зыркая жадноватыми глазками, стоял у открытой двери и, позвякивая связкой ключей, дожидался, когда арестанты кончат оправку.

Кошка, делая вид, что его подпирает, выругался и закричал на Тараса:

– Слезай, скворец, другим тоже хочется посидеть. – А затем, обратившись к Оглобину, предложил: – Закурим, господин начальник? Махорочка, конечно, не турецкий табачок, но чистит горло хорошо.

– Что же… За компанию, как говорится, и жид удавился, хехе…Чуток можно… – согласился Оглобин и, взяв бумажку с табаком, стал медлленно скручивать цигарку, испытующе поглядывая на парня. Кошка тоже свернул и не торопясь спрятал невзрачный кисет в карман. Чиркая спичкой по коробу, Кошка крутил в зубах цигарку, но больше ничто не выдавало его волнения.

Закурив, Кошка аппетитно затянулся и протянул догорающую спичку надзирателю. Оглобин, скручивая цигарку из чужой пачки, не пожалел махорки и соорудил целую козью ногу, чтоб накуриться на несколько часов вперед. Но не успел еще и раза пыхнуть, как Кошка сильно и умело лягнул его по ногам. Надзиратель в момент грохнулся на грязный каменный пол.

Миг – и пять арестантов вцепились в надзирателя. Кошка железными пальцами сдавил любителю чужого табачка горло…

– Извиняйте, я… – только и успел молвить Оглобин.

– Ничего, ничего, лежи спокойно, – подбадривал того Кошка. – Ты же понимаешь, какое дело, у нас без этого нельзя…

Оглобина раздели донага, его же нижним бельем и ремнем скрутили руки, запихали в рот туго скрученную тряпку, чтобы он не мог пикнуть и, посадив на стульчак, крепко привязали к нему.

Плотный Кошка втиснулся в форму Оглобина, пристегнул кобуру с револьвером и направился по коридору к выходной двери. Тем временем Зотов и Тарас забрали у Оглобина связку ключей. Они бросились отпирать камеры, сначала политических, а потом какие удавалось, при этом предупреждая арестантов, чтобы те не шумели и выходили из камер в коридор.

Кошка, спустившись на второй этаж, увидел надзирателя. Тот стоял около одной из камер, подбирая ключ в связке. Кошка надвинул фуражку на глаза, чтобы не сразу быть узнанным, и уверенно двинулся к надзирателю. Уже наступали сумерки, но лампочка в коридоре еще не горела. Не дойдя шагов пяти до надзирателя, Кошка выхватил револьвер.

– Руки вверх!.. Уложу!..

Надзиратель с испугу присел и, не сопротивляясь, поднял руки. Сверху спустились другие арестанты и этого второго надзирателя, как и Оглобина, оттащили в уборную.

Такая же участь постигла и надзирателя первого этажа. Вскоре практически все камеры в тюрьме были открыты. Разношерстные арестанты торопливо одевались и, толпясь в коридорах около выходных дверей, настороженно прислушивались, ожидая сигнала, чтобы броситься лавиной из узилища.

Тем временем три переодетые надзирателями арестанта спокойно вышли из корпуса. Два из них направились в канцелярию. Это были молодые, решительные парни; один – солдат, убежавший с фронта, а другой политический. Когда они зашли в канцелярию, Кошка быстро подошел к постовому у ворот. Тихо, чтобы не расслышал часовой за воротами, Кошка прошипел:

– Вверх руки!.. Ни звука!.. Прибью!..

Но часовой попался не из пугливых, сумел выхватить свой револьвер. Кошка снизу саданул его по руке, и выстрел ударил в воздух. Тут же из корпуса хлынул поток арестантов – одни бросились к воротам, другие в канцелярию, а третьи за корпус, где стояли часовые.

Хлопнуло несколько беспорядочных выстрелов, взвизгнули свистки, и всё смолкло. Ворота оказались запертыми снаружи. Часовой, который там стоял, куда-то побежал. Его свистки раздавались все дальше и дальше.

Расправившись с надзирателями и служащими в канцелярии, арестанты лавиной бросились через стену, сообразив притащить к ней ящики, столы и стулья из канцелярии, десятки лавок из бани и всё, что попадалось подходящее. И по этим грудам муравьями карабкались на стену.

Весь тюремный двор был запружен. Политические смешались с уголовниками. Поднялся гвалт, и никто уже не старался сдерживать себя. В некоторых явно проснулся зверь, и только одно желание руководило ими: поскорее перебраться через стену, пусть и по головам других… Зотову помогал Тарас. Но за них то и дело цеплялись другие, хватали за руки и за ноги, стаскивали вниз…

Тут из толпы вынырнул Кошка. Точно пьяный, он кричал направо и налево:

– Разбегайся, я вам свободу даю! – Увидев Тараса и Зотова, он заорал еще громче: – Старику помогите! Лезь, отец!..

Политические из 10-й камеры и рябой парашечник помогли Зотову взобраться на стену, а затем, помогая друг дружке, кое-как влезли сами. Отсюда один за другим арестанты прыгали вниз. Чтобы не задерживать других, хромой Зотов, а за ним и Тарас, бросились со стены…

Кошка же медлил прыгать. Сидя, он продолжал орать:

– Разбегайся, братва, хватай свободу!..

Тарас заметил, что дядя Антон здорово ушибся. Но всё же поднялся и, опираясь на Тараса, запрыгал. Вскоре они скрылись в саду, расположенном неподалеку от тюрьмы. Здесь Зотов упал на первую же скамью.

– Дальше не могу… И ступить нельзя… Ты давай вперед, парень, а мне все одно конец.

– Дядя, тут же рядом совсем… Из садика в переулок, – сбивчиво уговаривал Зотова Тарас. Их обгоняли арестанты, разбегаясь по переулкам во все стороны.

Наконец Тарасу удалось уговорить Зотова, старик, мучительно морщась от боли, запрыгал дальше.

Вот они уже выбрались из садика и движутся по переулку. Осталась всего сотня шагов до домишки, где обитал Соловей и где можно спрятаться. Но тут у Тараса захолодело сердце: навстречу цепью бежали солдаты с винтовками на перевес, скакали на цокающих конях казаки.

– Ну всё. Кончено! – с отчаянием выдохнул парнишка. – Прощай, дядя Антон, больше нечем помочь.

Тарас рванулся в первые же ворота. Широкий двор с двумя сараями пуст. Через мгновение он забился в щель между дровяным сараем и высоким забором. Местечко было укромным, опасность быть найденным почти миновала, и беглеца мучила лишь мысль о бедном Зотове…

Неожиданно на соседнем дворе зарычала собака. Гремя цепью, псина подобралась к самому забору и почти над ухом Тараса стала отрывисто гавкать. В отчаянии Тарас попробовал ласково уговорить пса:

– Кутёк… Шарик… Полкан… Ну молчи, молчи!.. – Но собака продолжала хрипло лаять, невольно выдавая спрятавшегося беглеца.

Тарас уже решил выбраться и нырнуть в другую, более надежную дыру, но не успел он вылезти из укрытия, как тут же был обнаружен. Два солдата схватили его, скрутили руки и потащили со двора, то и дело подсаживая пинками.

У самой тюрьмы руки Тараса отпустили, но бежать ему уже было некуда. Цепь солдат и казаков выходила из сада, из переулков. Они гнали перед собой арестантов гуртом, как скотину. Тех, кто сопротивлялся, били смертельным боем. Под крик, стоны, ругань и проклятья кольцо сжималось у́же и у́же…

Но Тарас, к радости, обнаружил, что добрая половина беглых сидельцев всё же успела скрыться. Около тюрьмы пригнанную толпу задержали. У ворот построили два длинных ряда солдат и офицеров. Арестантов по одному стали пропускать сквозь этот строй…

У Тараса потемнело в глазах, когда он увидел, что творили с несчастными. Очередь дошла и до него. Стиснув зубы, не подавая вида, что страшится, он шагнул на эту живую длинную плаху… Тут же свистнула плеть и ожогом легла на спину. Тарас качнулся вперед, но чей-то палаш ударил его по рукам. Затем посыпались удары прикладов, шомполов и нагаек.

Парнишка закачался, захрипел и, не дойдя до середины строя, упал без чувств. Его подхватили два солдата и потащили дальше…

Тарас открыл глаза и понял, что находится в той же одиночке и опять с дядей Антоном. Сначала ему почудилось, что побег и избиение были только кошмарным сном. Но нет, Зотов охал и постанывал еще сильнее, чем в тот день, когда Тарас вернулся из карцера. Да и у него самого тело болело и ныло так, будто его переехало несколько груженых подвод, переломав все кости.

Зотов лежал на койке почти без движений. Его обросшее лицо серело, теряло жизнь…

После побега арестантам уменьшили пайки, отменили прогулки и не выпускали в уборную. Жесткий режим продолжался несколько дней, затем немного ослаб: снова стали выводить из камер, но лишь на оправку. В коридорах теперь дежурило по два надзирателя. Они стали заметно грубее, глядели по-волчьи, разговаривали с матюками.

Несмотря на усиленные режим и надзор, по тюрьме разными путями поползли слухи. Говорили, что по камерам под видом арестованных рассажены шпики, чтобы точно выведать зачинщиков бунта и побега. И что все зачинщики будут посажены в карцеры и там замучены до смерти. Эти слухи подтверждались тем, что в тюрьму стали приводить много новых арестованных.

В одну из ночей Антон Зотов, явно чувствуя свою неизбежную кончину, решил написать письмо дочери. Как ни постарались надзиратели вычистить камеры от всего, что так или иначе могло бы способствовать связям арестантов внутри тюрьмы и с внешним миром, бумагу и карандаш в камере опытные сидельцы спрятать сумели. С трудом выводя строки, Зотов намеревался передать это последнее письмо через парашечника, как это делал и раньше. Но, не дописав несколько слов, почувствовал всё более охватывающую боль в груди. Его сердце как бы вспыхнуло, дыхание сжалось от перебоя, и Зотов упал на койку без памяти…

Проснувшись, Тарас удивился: сквозь решетку уже пробивался свет, а поверки не было. «Что еще за оказия?» – гадал он, услышав, как в камерах их этажа арестанты всё громче стучали в двери, что-то кричали, требовали. Бросив взгляд на неподвижно лежавшего Зотова, Тарас поспешил к «волчку». И удивился еще больше. Надзиратели в коридоре почему-то не орали матом, как раньше, а пробовали уговаривать арестантов.

– Не велено, не велено выпускать, и всё. Не приказано…

Тарас недоуменно обернулся на койку Зотова. Только теперь он заметил, что Зотов лежит не моргая с остановившимися безжизненными глазами…

– Дядя Антон, дядя Антон! – вскрикнул парнишка и испугался своего голоса…

Через минуту смятения Тарас заметил бумагу, зажатую в руке умершего. Он осторожно вытянул ее из холодных пальцев и отскочил к двери. Поглядывая в «волчок», осторожно, с непонятной боязнью развернул лист. В глазах запрыгали неровные строчки, словно пишущего кто-то торопил, толкал под руку…

«Наденька, доченька моя, – писал Зотов, – таскали меня недавно на допрос, там колотили, но я ничего этим гадам не сказал лишнего, никого не выдал. А потом, ты, наверно, про это слыхала, пробовали мы бежать. Много наших товарищей ушло, а вот я не успел уковылять. А когда нас сквозь строй пропускали в тюрьму, меня вовсе доконали. Был изуродован на войне, а теперь и здесь… Меня только одно утешает, что я сохранил свою организацию, не выдал товарищей. Я, Надюша, уверен, что придет времечко и ты вместе с товарищами постоишь за трудовое дело и как следует отомстишь за меня, за всех. Попируют эти еще, но чует сердце, что скоро расплата, что придет правда мозолистая. Вырастет она на земле, упитанной нашей кровушкой и потом. Одно жалко, сколько лет за дело рабочее положил, и вот рядом уж новая жизнь, а вряд ли увижу ее. Веревку они мне готовят, да по всему не дождутся.

Доченька, ты никогда не пятнала меня, помогала, росла смелая и справедливая. Впереди много трудного, но главное, что рабами не будем мы больше никогда. Посмотреть бы на тебя хоть одним глазком, касатка ты моя. Но не буду растравлять тебя… Прощай. Сплел я тебе поясок на память. И не руками катал хлебные зернышки, а думками о тебе, и все их делал как сердечки. Я…»

На этом письмо обрывалось.

С волнением прочитал Тарас последнее послание дяди Антона, словно оно было адресовано и ему… Потом спрятал бумажку в карман, схватил серый помятый чайник, стал со злостью колотить им в дверь. Но никто не подходил к «волчку», словно в коридоре было пусто. А в соседних камерах арестанты кричали всё сильнее.

Тарас опустил чайник, смахнул холодный пот со лба и стал прислушиваться. За стеной нарастал какой-то непривычный, подозрительный шум. Он поднялся на столик и, вытянувшись, глянул через решетку. Перед взором измученного неволей парнишки предстало волнующее зрелище. По направлению к тюрьме шла огромная толпа. Тут и там над головами людей трепыхались, как костры, красные флаги. Доносились твердые звуки какой-то песни. Шествие стремительно приближалось к главному царицынскому узилищу. Тарас смотрел, смотрел и не видел конца, ему казалось, что сюда идет весь город.

Но вот толпа подошла совсем вплотную. Тарас на миг спрыгнул вниз, снова схватил чайник, залез на столик и разбил грязное стекло узкого оконца. В камеру вместе со свежим мартовским воздухом ворвались ясные крики: «Товарищи, свобода!..», «Революция!.. Революция!..»

Пришедшие к тюремным стенам смотрели на окна, махали руками и что-то кричали узникам. И опять в радостном многоголосье лучше всего было слышно одно: «Революция!.. Свобода!.. Товарищи!..»

Вскоре толпа упругим потоком ворвалась в тюремный двор, бросилась к главному корпусу. Солдаты махали винтовками, рабочие прутами и ломами, женщины и старики вглядывались в окна, ища в них родные лица. Мелькали и какие-то остроглазые типы, без особой революционности на лицах, наверняка выглядывая дружков-уголовников. На этажах корпуса сильнее нарастал треск взламываемых дверей и решетчатых ограждений.

Вот и в дверь камеры Тараса зачастили ухающие удары. Наконец дверь то ли распахнулась, то ли вообще сорвалась с петель, и высоченный разухабистый мужик с обликом грузчика громко, словно на другой берег реки, заорал:

– Выходите! Вам революция свободу дает!..

В коридоре люди обнимались и плакали, торопились оказаться на воле, всё ещё не веря до конца в происходящее.

Неожиданно Тарас увидел Надю Зотову, которая, разрумянившись, прорывалась против течения толпы, искала камеру отца. На ее груди, как восходящее солнышко, алел большой бант. Завидев Тараса, она с радостью кинулась в камеру:

– И ты тут! Тарас, у меня где-то здесь отец…

Увидев неподвижно лежащего Зотова, она сдавленно вскрикнула и разрыдалась, упав головой на холодную грудь не дождавшегося ее родителя…

Камера заполнилась людьми. Все замолчали и сурово переглядывались.

А тем временем на тюремном дворе по толпе летали крики:

– Ура!..

– Свобода!..

– Конец буржуям!..

Но вот из корпуса выходит группа людей с носилками. Любопытные потянулись было вперед, но притихли. Толпа расступилась, люди шепотом стали передавать весть о замученном старике-большевике. Затем над головами поплыл, стал нарастать ропот. И вот уже группа мужиков молча, по-деловому поспешила обратно в корпус. И вскоре запылала в черном треске мрачная глыба узилища…

Чем сильнее металось пламя и выше поднимался дым, тем громче слышались крики людей. Рыжий работяга, взобравшись на ящик, вдруг замахал руками, чтоб его услышали:

– Казакова сюда!.. Митинг!.. Пусть Казаков говорит… Митинг давай!..

Тарас увидел, как средь толпы образовался круг, принесли стол из канцелярии и установили его ближе к носилкам с мертвым Зотовым. На стол не торопясь ступил рослый молодой мужчина в рабочей блузе. Ветер трепал его смолистые волосы. Играя желваками скул, Казаков выбросил вверх руку, выждал, пока стих говор.

– Товарищи!.. – раздался его крепнущий голос. – Мы ждали революции и свободы. Сотни лет защитники народа сидели в тюрьмах и всходили на эшафоты. И вот теперь двери к свободе открыты. Царизм пал, рассыпался в труху. Да, нам обещают свободу. Но ту ли, какую мы ждали, за какую умирали такие, как этот израненный на проклятой войне и уморенный в застенках рабочий Антон Зотов? Не верьте посулам и агитации меньшевиков и эсеров. Не успокаивайтесь! Были такие революции и у других народов, но эксплуататоры опять возвращались на троны, если не цари, так буржуи. Народ вновь загоняли в рабство и кидали в тюрьмы, и кабала опять росла. Дерево самодержавия срублено, но надо еще выжечь все корни, которые питали его. Надо убрать помещиков и капиталистов.

Казаков с улыбкой окинул толпу, хотел еще что-то сказать, но снова неукротимое «Да здравствует революция! Дорогу свободе!» – покатилось по толпе. Выше поднялись красные полотнища, некоторых освобожденных подхватили на руки и стали их качать.

Тут только Тарас увидел, как взлетал над толпой арестант с очень уж знакомым лицом. Приглядевшись, Тарас узнал Арнольда Бояринцева. И враз потухла в нём воспылавшая от митинга радость, как костер, залитый водой…

Желая разобраться в увиденном, Тарас обратился к рыжему рабочему, тому самому, который первый призвал к митингу.

– Дяденька, скажи, а вот которые выдавали подпольные типографии и вместе с жандармами обыски делали, листовки искали… Они что, тоже свободой будут пользоваться?

– Ты это про кого?.. Про того, что ли, которого вон там качают? Он что, жандармский прихвостень, провокатор?

– Да, – твердо ответил рабочему Тарас.

– Таких, парень, мы, как вшей, на ноготок и р-раз!

Мужики бросили Бояринцева на землю и расступились. Он пробовал было подняться, но Тарас саданул его кирпичом…

Заметив, что на голове Бояринцева проступила кровь, Тарас почувствовал какое-то облегчение, словно раздавил жирного клопа, который долго сосал его кровь. Удары посыпались на Бояринцева со всех сторон. В этот момент в толпу пробралась Надя.

– Не бейте!.. Надо провести его по Царицыну, показать всем! Чтоб все видели эту жандармскую гадину!..

– Правильно, девка! – согласился кто-то.

– Представить шпика!..

– Чтоб все его видели… И замученного старика тоже, – загудели голоса.

Кто-то принес из канцелярии крышку от папки, на которой наспех написали: «Шпик. Провокатор».

За передние ручки носилок взялись Надя и Тарас. Людская колонна двинулась к центру Царицына.

Идет Тарас, сбиваясь, поет, вторя Надежде, повторяет ранее никогда не слышанные слова:

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

В любви беззаветной к народу…

Тарас оборачивается, смотрит на Зотова и кажется ему, что старик слышит эту песню. А иначе почему же у него такое спокойное и довольное лицо, словно у живого?

1935–1936

2

На заре

Василий Горкин вернулся из городской больницы поздно ночью. Так болела нога, и так он устал, что, казалось, готов был растянуться на дороге, не дойдя и десяти шагов до своего дома. И все же он не пошел отдыхать в прохладную летнюю мазанку, где спала теперь Даша – одна на широкой постели. Со вздохом облегчения он повалился на скамейку у дома и, полежав несколько минут, закурил.

Он ясно представлял себе, как прошла бы их встреча: она хлопотливо начала бы разводить огонь на загнетке, чтобы наскоро зарумянить яичницу с тонкими хрустящими кусочками сала, достала б из погреба холодной сметаны. И обязательно стала бы внимательно рассматривать зубчатый кусочек металла, вынутый из его ноги при операции. А потом… Потом с виноватым видом стала бы оправдываться, почему не навестила его в больнице и кроме двух записок, коротких и сухих, не прислала ни одного обстоятельного письма…

Выкурив папиросу, Василий тут же взялся за другую, словно стремился заглушить едким дымом все возрастающую тревогу. Она зародилась у него задолго до того, как пришлось лечь в больницу; больше двух недель мучила там, в палате, а теперь стала просто невыносимой. Затоптав окурок в землю, он с трудом поднялся, без шума открыл калитку, прошел мимо мазанки в сарай и, не раздеваясь, привалился на сено.

Он и сам не мог бы определить, как долго он лежал, глядя в открытую дверь на побеленную мазанку и край звездного далекого неба. Сон бежал, и предчувствие непоправимого все четче проступало в нём. Василий забылся лишь после того, как, давясь, прокричали первые петухи, и через какой-нибудь десяток минут испуганно встрепенулся, словно задремал на боевом посту. Превозмогая боль, он поднялся и, чуть прихрамывая, вошел во двор. Взглянул на светящиеся стрелки ручных часов и как бы не доверяя своей точной и безотказной «Звездочке», обернулся на восток. Там было еще темно.

Осторожно заглянул в двери мазанки. Она оказалась пустой. «Что бы это значило?» – тревожно подумал Василий. Он решил пойти к полю, осмотреть пшеницу.

Огороды, через которые Василий торопился к проселку, дышали на него мягкой и животворной предутренней прохладой. Но на сухой грейдерной дороге он понял, что ночь не принесла желаемого отдыха полям, вконец измученным за день мглистой духотой.

Он шел, опираясь на палку, и если бы не ночь, то было бы видно, как тупой конец палки все глубже вдавливается в жесткую дорожную корку. Ему надо было пройти не меньше шести километров, и он решил покрыть это расстояние часа за полтора.

Слева, в темноте, виднелась кукуруза второй бригады, справа – большой массив пшеницы. Василий свернул с дороги и, наклонившись, заметил низкорослые, словно рахитичные стебельки. Он ощупал, помял несколько тощих, как пырей, колосков.

«Стало быть, труд второй бригады пропал почти даром. Сумели бы хоть пудов по двадцать с гектара взять, и то б было хорошо», – подумал Василий. В душе у него стало еще мрачнее.

Когда-то он считал, что если бы ему удалось обогнать бригаду Хрусталева, то это доставило бы ему истинное удовольствие. Виталий был парнем веселым, слыл в селе за сердцееда. Он всерьез ударял и за Дашей, потому Василию пришлось потратить немало сил, чтобы отвадить этого дон жуана с красивой фамилией от золотоволосой и гордой красавицы, добиться ее перевода к себе в бригаду. Но даже после того как они поженились, он с ревностью продолжал следить за отношением Даши к любвеобильному Виталию.

Теперь же, когда он убедился в гибели пшеницы второй бригады, к Хрусталеву у него возникло чувство, словно к однополчанину, товарищу, вместе с которым они попали в «котел», откуда и чудо не могло их вытащить.

«Да и можно ли было ожидать чего-то другого от работы этой бригады?» – думал Василий. Он никогда не забудет, как после сева, в самое горячее время прополки они пришли во вторую бригаду сверять результаты соревнования. И как хрусталевцы требовали поделиться опытом. Даша тогда вышла с загадочным узлом, молча развязала его и положила на стол рядом с пузатым графином связанного петуха, серебристого леггорна.

– Вот вам весь наш опыт! – снисходительно и весело бросила она. – Может, у вас кочета нет? Наш не проспит, разбудит. Возьмите его. Голосистый! Будете по нему на работу выходить, и дела у вас пойдут…

Теперь было ясно, что колхознички второй бригады не вняли этому и другим советам. Горкин вспомнил, как приходилось вкалывать его бригаде. Когда завьюжила зима, намело такие сугробы, что женщинам пришлось впервые в жизни стать на лыжи, чтобы добраться до снегоудерживающих щитов, переставить их на новые места. Поразмыслив, взялись за поделку щитов и хрусталевцы, но снегопады к тому времени уже прошли, и запоздалое усердие пропало даром.

Когда солнце стало пригревать сильнее, бригада Василия и день и ночь городила снеговые валы, чтобы на полях задержать как можно больше воды, влаги. Пришлось ей сеять на неделю позже хрусталевцев: тракторы не тянули культиваторы, вязли в тяжело пропитанной водой земле. Выручили бригаду семена – тщательно, вручную отобранные, прошедшие яровизацию. Через несколько дней после сева изумрудный ковер плотно покрыл бескрайнее поле. Сколько ж было положено здесь труда… С какой ревностной заботой ходили бабы за трактором, следя за глубиной пашни… А удобрения и навоз, их сколько вывезли… И какой радостью светились женские глаза, когда глядели на зеленое яровое море!

С тех пор прошло не так уж много дней, но они показались длинными, как годы, сухими и горячими, как огонь. Колхозники мрачнели с каждым днем, с тоской поглядывая на небо и мглистые горизонты. Беспощадным казалось безоблачное небо. Обильные дожди прошли по соседним районам, а здесь за два месяца не упало ни капли. Земля трескалась и рвала корни растений…

В эти дни Василий потерял сон, осунулся, глаза его ввалились и светились злым огоньком, каждый пустяк выводил из себя. Все чаще стал он ссориться с женой. А так как попрекать было нечем – звено Даши работало не хуже других – он изводил ее Хрусталевым. Но она, понимая истинную причину его выходок, только отшучивалась. А когда становилось больно, отвечала резко:

– Уйди! Тошно тебя слушать. Остынь! Или я хлопну дверью, да так, что не откроешь ее… Сам-то раз в неделю дома ночуешь. Не нравится, что в кино без тебя хожу? Я в поле от тебя не отстаю, а ты в селе за мной поспевай. Вот и весь сказ…

В этом упреке была своя правда. Когда колхозники вечерними зорями покидали поля, он, наработавшись не меньше других, обычно оставался на стане. Не зная покоя и ночью, он шел к полю, то здесь, то там взрыхливал землю, тёр ее меж ладоней, желая понять, много ли в ней осталось влаги. Может быть, через эту беготню по полям и открылась фронтовая рана на ноге. Василия отвезли в город на операцию накануне косовицы ржи. Тяжко было смотреть на выгон, где досыхала сизая полынь. Даже теплолюбивые арбузы на бахчах не выдерживали зноя, и их фигурные листочки бессильно повисали на плетях, а маленькие арбузики запекались и отваливались…

…Чтобы надёжнее и не так больно было опираться на палку, Василий обмотал ее конец платком. Но, не пройдя и сотни шагов, убедился, что дело не в палке. Даже если бы он захватил из больницы костыль, все равно пришлось бы время от времени ложиться у обочины дороги передохнуть.

Он прилег и, стиснув зубы, смотрел на звезды.

«Стоило ли ради этого, не долечившись, уходить из больницы? – мрачно думал он. Но и лежать там ни при каких обстоятельствах он больше не мог. Все равно ушел… уполз бы! Чтоб хоть часок побыть среди пшеницы, оглядеть ее. Потом можно и вернуться… – Пусть все сгорело, как и у Хрусталева, спеклось, – думал Василий, – но все же победим мы однажды эту чертову засуху!»

А на фронте не так бывало? Падали и снова поднимались, шли, ползли вперед. Тысячи раз поднимались. И ведь дошли же! Он стерпит насмешки, косые взгляды, задушит в себе горечь. Станет требовательнее на пахоте, вновь переберет семена, еще раз постарается вникнуть в труды академика Вильямса. Но в следующем году соберет столько хлеба, что будет не стыдно отрапортовать: «Товарищ Сталин, за два года рассчитываюсь!»…

Послышался лошадиный топот. Василий притаился. Проехал председатель колхоза Игнат Находкин. «Куда он в такую рань? – подумал Василий. – Может, уже сообщили по телефону, что я ушел из больницы? И председатель разыскивает меня?»

Горкин знал нрав Находкина. Если бы он увидел Василия здесь, на дороге, или узнал, что беглец заночевал дома, то сразу посадил бы в бричку и не медля ни минуты лично отвез в город. Потому Василий и не хотел показываться на глаза Даше. Нет, он должен увидеть пшеницу.

Василий снова поднялся. Пот болезненно холодил тело, но он, стараясь беречь больную ногу, шел дальше, опираясь на палку. Так ему удалось пройти еще несколько сот метров. Остался небольшой, но самый трудный участок пути. Надо подняться на крутую гряду. Там большая дорога из города пересекает проселок. А за той дорогой начинается участок его пшеницы.

Близость цели подбодрила его, и он уже почти не обращал внимания ни на боль в ноге, ни на усталость.

Вот и она, дорога. А за нею темная стена… Василий, отбросив палку, шагнул к стене, осторожно погрузил в нее обе руки. Колосья были жесткими и тяжелыми…

– Милая!.. Выстояла… Выдержала… – шептал он. – Победила!.. Он разговаривал с пшеницей, как с живой, понимающей его, забыв обо всем на свете…

Взволнованный Горкин зашел шагов на пять в глубину массива, в темноте вымерил квадратный метр площади, тщательно выдернул из квадрата все колоски и вернулся к дороге. Снял, постелил на землю рубашку и, оббивая на ней снопик ботинком и растирая в ладонях оставшиеся колоски, вымолотил все до зернышка.

Пока он был поглощен этим важным для себя делом, стало светать. Пшеницы набралось несколько горстей. Утренний ветерок волновал пшеницу, и тяжелые колосья, низко склонившись, казалось, о чем-то перешептывались.

– Сто двадцать! Сто тридцать пудов с гектара! Верных… И это в такую сушь… – радостно натягивал рубаху Василий.

Всамделишное счастье, такое же безбрежное и мощное, как и это обилие хлеба, заполнило его душу. Пшеница стояла перед ним во всей своей неизъяснимой красоте.

– Ты что там делаешь?! – вдруг услышал он сзади резкий и властный окрик. Обернувшись, Горкин увидел Дашу с подругой по звену Настей, подбегающих к нему. Было понятно, что женщины не узнали его и настроены воинственно, шутить ни с кем не собираются.

– Дарья!.. Дашутка… – выдохнул Василий. И ему стало ясным всё: и отчего она не приезжала к нему в больницу и почему не слала длинных писем.

– Вася!.. – буквально сраженная увиденным, улыбалась Даша. На ее обветренном, загорелом до черноты лице зубы казались ослепительно белыми.

– Вот так нарушитель!.. – рассмеялась курносенькая Настя. Потом он бережно прижимал Дашину голову к груди, тормошил волосы:

– Спасибо, милая… Героини вы мои…

И не мог оторвать взгляда от сильного и нежного, навсегда дорогого лица.

1948

Соседи

Николай Терентьевич Бережнов, накрыв почти всю телефонную трубку ковылем усов, разговаривал с соседним колхозом.

– Что? Гвоздей взаймы? Тебе, может, скажут, что я и вагон досок привез, так ты и в это поверишь? Плохие у тебя информаторы!

Резче обычного звякнула трубка о рычажок.

– Не ожидал, не ожидал от тебя такого конфуза! – проворчал председатель колхоза «Знамя», покосившись на девушку, что уверенно щелкала костяшками, начисляя трудодни. – Смотри-ка, работает у нас, а душа в «Победителе». О всех наших секретах там известно. Радуемся, что обогнали их, а она, смотри-ка, закручинилась. Учти, я все вижу. За свой колхоз надо болеть, а не за соседский. Любовь, смотри-ка, завязалась. Любовь дело личное, она общественного не должна касаться.

Таня отбросила с плеч волнистые волосы. Взгляд ее посерьезнел. Вступилась она за соседей не потому, что председателем в «Победителе» был ее жених.

– «Обогнали, обогнали!» Слушать надоело! – повысила голос Таня. – Да вы знаете, какие у них вороха хлеба?

– Знаем, – упрямясь, вздохнул Николай Терентьевич.

– Да если бы у них было столько ящиков для вывозки зерна, как у нас, они бы нас за пояс заткнули!

– А если бы нам еще пятнадцать ящиков соорудить, так мы б у всей области на виду были. Только вот досок нет…

Таня изменила тон.

– Николай Терентич, – улыбнулась она. – На вашем месте я бы сделала так. У нас есть гвозди, у них доски. Вы б отписали им гвоздей, а они нам досок. Соревнование взаимопомощь не отменяет. Так даже интересней.

Бережнов вынул из кармана коробочку с табаком, газету и не торопясь стал закуривать. Подумать председателю было над чем. В «Победителе» вон какие плотники! Ловкачи. Им только дай гвоздей, так они за день столько настучат ящиков и так шуганут хлеб, что переходящее знамя сразу упорхнет к ним.

– Нет, Танюша, – закрутил головой председатель. – Терентич старый воробей. Терентич любит отборное зернышко клевать.

– Вот уж действительно, воробей! – усмехнулась Таня. – На сокола вы, честно скажу, мало похожи.

– Ну и что ж, ежели я на простого воробья смахиваю? – чуть встревожился председатель, чувствуя, что эта острая на язык девка что-то надумала. Может, осмеять собирается?

– По-моему, воробей пташка мелкая и несмелая. Увёртливая какая-то. Дальше своего кусточка ничего не видит. А вот сокол – это да. Поднимется над полями, кругозор ого-го какой! Всё ему видно и ясно. Про сокола Максим Горький вон как написал! – Таня улыбнулась еще шире и задиристей.

– Смотри-ка, куда метнула! В самого Горького! Да я его, Максимыча, не токмо читал, с глазу на глаз видел. Да у меня все сочинения его выписаны! – заволновался Бережнов.

– А я бы поделилась с «Победителем». Что мы, жадюги какие-то? – напирала Таня.

– Да ты бы весь наш колхоз своему Грише в приданое определила… И не засомневалась бы… – убежденно пробурчал Николай Терентьевич.

За дверью послышались шаги. В правление вошел Макаров, с которым Николай Терентьевич только что разговаривал по телефону всё о тех же гвоздях. Григорий был совсем молод. Но по тому, как ловко была оправлена гимнастерка на его ладной плечистой фигуре, как аккуратно обегала шею белая полоска свежего подворотничка и как, наконец, весомо украшали грудь целых три рядка радужных наградных колодок, можно было понять, каким солдатом был этот парень на войне.

– Здравствуйте, товарищ председатель! Здравствуй, Таня! – Макаров по армейской привычке поднял ладонь к фуражке.

– Здорово, здорово, сосед! – ответил Терентьевич и сразу шутливо взял этого молодого быка за рога: – Что-то долго сватов не шлешь. Танюша вон совсем закручинилась.

Таня метнула в сторону Бережнова острый сердитый взгляд.

– Прислать, чего ж, это можно, – ответил Макаров, закуривая папиросу. – Вот только больно уж вы скуповаты. Боюсь, приданого пожалеете. Звонил вам насчет гвоздей, а вы чирк в кусты.

Терентьевич не спеша потер усы, поглядел на Таню, на Макарова.

– В кусты, говоришь? Смотри-ка… Вроде как воробей? Понятно теперь… Линия у вас на то, что я скупой. Верно, скуповат. Не разрешают мне колхозники мои их общественное добро транжирить. Да… Но зато не прибедняемся, как некоторые… Знаешь таких?

– Как не знать, – усмехнулся Макаров. – Даже хорошо помню, как вы клятвенно обещали помогать соседу, когда меня председателем колхоза избирали.

– Помогать, Гриша, это не только давать. Иной раз отказка больше выправляет дело, – нравоучительно заметил Бережнов. – А ведь вы же чуть не каждый день со слезами: то гвоздей дай, то плужок, то веялку.

– Скромничаете, Николай Терентьевич. Лучше вас мастера поплакать и не найти. И ржавого гвоздя-то у вас нет, и хлеб-то спалило суховеем, а ведь по сто пятьдесят пудов пшенички с гектара снимаете, да по двадцать тонн государству вывозите! Разве не так? Терентьевич скромно опустил глаза.

– Бывает, но редко. На днях, правда, подбросили, шефы помогли, – объяснил он и, помолчав, повернул разговор: – Значит, скоро свадьбу гульнем? Не сомневайтесь, Григорий Иванович, невесту не обидим. Танюша хоть и перекинулась к вам сердечком, но и у нас хорошо поработала.

– Хватит уж вам… – покачала головой Таня.

Макаров под эту предсвадебную сурдинку решил еще раз попросить гвоздей.

– Николай Терентич, давайте договоримся так. Вы ставите пятнадцать килограммов гвоздей, все остальное наше. И после уборки гуляем свадьбу. А вас, как отца родного…

– Я же русским языком сказал, нет гвоздей, – развел руками глава «Знамени».

Макаров обидно встал, нервно одернул гимнастерку. Захотелось сказать соседу такое, чтобы в сердце кольнуло, козырнуть, уйти и больше никогда не обращаться к соседям за помощью.

Задержал звонок телефона. Таня записала сводку хода хлебозаготовок по району.

– Николай Терентич! А впереди «Победитель»! – радостно вскрикнула она. Макаров улыбнулся. И нет уже обиды.

Но иначе воспринял новость Бережнов. Его пышные белесые усы взволнованно зашевелились. Он торопливо надел очки и схватил сводку.

– Смотри-ка! На два процента больше! – глянул Бережнов поверх очков на Макарова. – Небось, все тридцать тонн ночью вывез? И молчит!

– Бывает, но редко… Шефы помогли… – недавней бережновской фразой, еле сдерживая улыбку, объяснил Макаров.

– Знамо, какие шефы! Поди, всех коров взнуздали? Хитёр, что тут скажешь. Гвозди ему потребовались… Доски, видать, у тебя лишние? А ты отпиши-ка их мне. Я это… кроликам клети из них поделаю. Жалко? Мне бы на первый случай кубометра хватило. А недельки через две возвращу. Я послал за досками. Договоримся? Чё ж замолчал?

– Доски-то у меня есть… – неопределенно ответил Макаров.

– За доски Николай Терентьевич и гвоздей найдет, – вставила Таня, желая, чтобы председатели договорились.

Николай Терентьевич недовольно глянул на Таню.

– Помолчала б, когда старшие говорят…

Макаров вступился:

– Почему же молчать? Иногда и молодые ценные советы подсказывают.

– Вот отыграем свадьбу, тогда она тебе каждый день подсказывать будет. – Белые усы, пучкастые брови, большие и малые морщины – всё на лице Бережнова пришло в движение.

– А говорили, что гвоздей нет! – попрекнул Макаров.

– Ну есть, для хозяйства, для кроликов клети думаю делать.

– Знаю, какие вы, Николай Терентьевич, клети хотите делать, – подмигнул Макаров. – Это в которые по десять центнеров зерна можно насыпать да быков запрячь. Зачем тень на плетень наводить? Если у меня доски лишние есть, я так и говорю.

– Вот и одолжи их мне, – подхватил Бережнов.

– Пожалуйста, присылайте за ними хоть завтра. Полтора куба дам.

– Вот это по-соседски! – обрадовался Бережнов. – А уж я в долгу не останусь. Племенного хрячка дадим, давно вы у нас просите на развод…

– Какой хрячок, мне гвоздей надо, – удивился Макаров.

– Гвоздей нет.

– Как нет?

– Так. Не могу.

– Тогда и досок нет, – решительно отказал Макаров.

– Оно, конечно… Разве ж соседу можно помочь? – с обидой вздохнул Терентьевич.

– Да, да! Соседу помочь никак нельзя! – в тон ему вздохнул Макаров. – Глядишь, еще ящиков наделает и хлебопоставки раньше выполнит! Хрячка дадут!.. Зажарьте да сами и съешьте. Нужен он нам, как прошлогодние заморозки! Скоро к нам придете за хрячками!..

Макаров ушел. В правлении стало тихо и как-то тревожно. Казалось теперь, будто не перо скрипит по бумаге и не костяшки щелкают под руками Тани, а испуганные пташки, попавшие в комнату, бьются о стекла и жалобно попискивают.

Таня оторвалась от бумаг и попрекнула:

– Несправедливо вы поступили, Николай Терентьевич. Что же это за соревнование такое?

– Я, Танюша, тринадцать лет руковожу, и никогда колхоз «Знамя» позади не был. Доски-то я достану, а вот он гвозди еще поищет. Они пока мимо нас, в Сталинград идут.

– Напишу-ка я про все это заметку в газету, – решительно сказала Таня.

Больно защемило сердце Бережнова от таких слов. Сколько раз Таня донимала его этими самыми заметками! Распишет какой-нибудь непорядок в колхозе, и он ходит потом сам не свой. Ну, поругала бы на собрании, на правлении. Это пусть. Но зачем трясти сор по всему району? Разве он, Бережнов, против того, чтоб колхозные дела шли как надо? Тринадцать лет подряд люди единогласно переизбирают его председателем. А почему? Думала ли она когда-нибудь об этом? Да потому, что знают колхозники, что нет у него другой заботы в жизни, как сделать колхоз «Знамя» лучшим в районе. Конечно, бывает, ошибается он. Но разве сломается колесо, коли оно будет в амбаре стоять? Нет, такое колесо всегда чистеньким и целым будет. Разве будут ругать за потраву саженцев председателя, в колхозе которого ни одна веточка в лесополосах не поднялась? А вот у Терентьевича и потравить могут и сорвать есть что…

– Я знаю, ты напишешь, – с горечью сказал Бережнов. – Что тебе добрая слава родного колхоза…

– Какая же это слава? – возразила Таня. – Такую славу вся область осудит.

– В область и напишешь. Напишешь, напишешь… Раз уж передалась сердцем в «Победитель», их руку держать будешь. Теперь у нас всех козявок разыщешь. И про то, дескать, воробей я… Напишешь? Напишешь! А почему ж не написать. Воробей выкормил, вынянчил сироту, образование дал, специальность, дом построил. А теперь можно и воробьем на всю область осрамить!..

– То, что колхоз воспитал, Николай Терентьевич, я век не забуду, но недостатки скрывать трудно мне. Не могу я так…

– Обзывай, коли взялась. На всю страну обзывай! Дескать, старый воробей из ума выжил! Да не пропустят этого!

– Еще и карикатуру нарисуют, – шутливо добавила Таня.

– А я говорю, не будет этого! – обиженно утвердил Бережнов. – У меня, может, перышки впрямь воробьиные, но душа, как у того сокола, о котором Горький, говоришь, писал. Прежде чем печатать твою заметку, редактор разберется. Это уж я знаю…

В правление торопливо вошла Маша Орлова, бригадир тракторного отряда. С озабоченностью на загорелом лице, забыв поздороваться, объявила:

– Николай Терентьевич, ночью трактора стоять будут!

– Как это стоять? Кто разрешил? – всполошился Бережнов.

– Динамок нет. Лампочки неделю как привезли, а динамки до сих пор не отремонтировали.

– Безобразие с этой МТС! – схватив телефонную трубку, возмутился председатель.

Дверь правления снова распахнулась, бригадир другого тракторного отряда Иночкин принес еще одну неприятную новость:

– Трактор СТЗ опять встал. Ночью пахать не будем…

– Да вы что, сговорились, что ли?! – возмутился Бережнов.

– Лампочек нет, – пожал плечами бригадир.

– А динамка-то есть?

– Динамка есть, – Иночкин глянул на Машу. – Есть динамка.

– Даже лишние есть, – добавила Орлова.

– Парочка запасных имеется, – признался Иночкин. – Плохо, что ли? Ты же держишь про запас лампочки? А я динамки.

Бережнов укоризненно закачал головой.

– Соревнователи! – горестно воскликнул он. – Договориться не можете между собой. И из-за такого пустяка общее дело страдает! Единоличники! – все больше распалялся Терентьевич. – Да такого позора ни в одном колхозе с прожектором не найдешь.

– А как же иначе? – удивился Иночкин. – Отдам я Орловой динамку запасную, а нужда придет, где возьму? Я же с ней соревнуюсь. Провалюсь, сам приедешь, знамя отберешь и – ей. Нет, я воробей стреляный, – подмигнув, ответил Иночкин.

– Э-эх ты… голова! Действительно воробей! – возмутился Николай Терентьевич. – Да вы знаете, что такое соревнование? Ай газет не читаете? Соревнование, это значит… это… – Бережнов широко взмахнул руками, будто сгреб в кучу солому. – Короче, это трудовое соперничество, дружеское. Вот что оно значит. А вы такие соревнователи, что сказать нечего… Погоди, а тебе сосед-то наш, Григорий, привез плужок? – круто повернул Терентьевич разговор на другое.

– Нет, не привез, – ответил Иночкин.

– Что же это он? А? Танюша, а ну-ка кликни Григория! Он, поди, у ворот тебя дожидается.

Выпроводив Таню, Бережнов принялся отчитывать бригадиров:

– Так вот как вы, голубчики, работаете! Воробьиные у вас, оказывается, помыслы. А вот нет у вас того, чтобы взлететь, как горьковский сокол, чтобы весь простор общего дела оглядеть… Малые вы птахи! Дальше своего кустика не глазеете! Вот оно какое дело… У тебя, к примеру, доски лишние, а у тебя гвозди. И как тут быть? Да поделись, об чем речь?!

Увидев возвратившегося Макарова, Николай Терентьевич ласково улыбнулся:

– Гриша, ты что ж это, дорогой, плужок-то не возвратил? Смотри-ка, какой ты сосед! И обижаешься еще. А ведь брал-то плужок на недельку! А? Ладно уж… Я тебе вот что скажу. Конечно, пятнадцать килограммов гвоздиков я тебе не найду, а с десяток наскребу… по сусекам. Ладно уж… Крольчатник потерпит. Но ты мне полтора кубометра досок. Как штык! А плужок, что ж… Плужок, если позарез нужен, пусть останется у тебя. Подождем.

– Да я… Я вам и два куба не пожалею! – как ребенок, обрадовался Макаров. – Хоть сейчас присылай за ними.

– Вот и сошлись! – удовлетворенно подытожил Бережнов. – Для хорошего соседа можно и еще прибавить…

– Чего прибавить? Досок? – спросил Макаров.

– Нет, гвоздей хочу прибавить, чтобы на ящики тебе под зерно хватило и еще на расход осталось…. Вот так теперь соревноваться будем. Все поняли? – спросил Терентьевич бригадиров.

Бригадиры удивленно переглянулись.

1948

Навстречу солнцу

Весь черный от пыли и загара, Павел, словно играючи, повернул трактор и начал последний гон. А там, где в дымке тумана поднимался Лобастый курган, его уже поджидала смена.

Вышло на работу и солнце, свежее, отдохнувшее. По-хозяйски оглядело оно всю степь от Везелева пруда и до лесистой гряды на западе. Везде хорошо и везде порядок! Торопилась на току молотилка. На дорогах – обозы с хлебом. Обгоняя их, рвались к элеваторам груженые машины. Комбайны в золотящемся море пшеницы, словно чувствовали на себе теплые и благодарные взгляды людей. Как и на закате, продолжали поднимать зябь, резали и рассыпали пласты чернозема тракторы.

Трудно работалось Павлу в эту безмолвную душную ночь. До самой зорьки донимал сон. Будто знал сон, что работает Ураков последнюю ночную смену на неделе. Сон злился, ему хотелось хоть под конец, хоть на минуту покорить этого безусого трудолюба-тракториста. Но как ни хитрил сон, Павел разгадывал его сладкие соблазны и одним ходом оставлял в дураках. Или песней разгонит дремоту, или заведет разговор с трактором, дружеский, задушевный.

– Вот мы и сделали с тобой полнормы, – скажет Павел, подминая трактором вешку, поставленную учетчиком. – Сколько времени, говоришь? Поди, и кино еще не открутили в клубе. А говорил, не осилим! Верить, товарищ, надо в себя. На полторы нормы вызываешь? Подписываюсь. Давай, давай, старина! Разве не лестно будет, как напечатают про нас в «Ленинском знамени», что Павел Ураков еще выше поднял собственный рекорд, а его друг-трактор, несмотря на свои престарелые годы, без капитального ремонта дорабатывает вторую жизнь!

Когда же Павел уставал петь или разговаривать, сон, как лазутчик, вновь крался к нему. Тогда Ураков на минутку останавливал машину, соскакивал на землю и, забавляясь, как в детстве, падал на руки, а ноги – к звездам. Переступит несколько раз на руках, плеснет из фляги в лицо, и снова вперед. А сон, как побитый, уплетется в темноту.

Развеселится Павел и начнет мечтать. Какой богатой и чудесной станет их зеленая Красавка лет через пять. Как легко начнут дышать на земле люди, когда все рабочие и крестьяне во Франции и Италии, Америке и Англии поймут, кто их настоящие друзья, поймут так, как это ныне ясно комсомольцу Уракову, отрядному агитатору.

Помечтает механизатор и о слете мастеров урожая. В нынешнем году в районе решили, что поедет туда именно Павел вместе со звеньевой Настей, самой работящей и самой кареглазой… С балкона гостиницы, прижавшись плечом к плечу, долго будут смотреть они на возрождающийся Сталинград и широкую Волгу с белыми пароходами. На слете Ураков обязательно выступит. Да и почему бы не выйти на трибуну, если есть что сказать?

А мечтания уносят дальше… После слета он пойдет с Настей в большой, недавно отстроенный магазин, где они наберут обновок и подарков: прозрачный шелк, кожаные ботинки, отрезы на пальто Насте или ему на костюм, блузки для матерей, новенькие патефонные пластинки, забавные игрушки для младших. Эх, если бы вдобавок не на поезде, а на новеньком мотоцикле с коляской возвратится в родную Красавку!..

…Все ближе и ближе Лобастый курган. Еще сотня метров, и Ураков расстанется со своим грохочущим другом. Вместе с подсменщицей Катей осмотрят и ощупают они каждую деталь трактора, сполна заправят его топливом. Посоветует Павел Кате построже следить за нагревом мотора. А когда уйдет трактор от кургана так далеко, что станет маленьким, как коробок спичечный, вернется Ураков на стан. Искупается в холодной Лавле, с аппетитом съест тарелку борща с мясом, досыта напьется холодного топленого молока. И – завалится на душистое сено в тени вагончика-будки, отоспится разом за всю неделю…

Громыхая гусеницами, с ревом взобрался трактор на крутой курган. Ураков кивнул ожидавшим его бригадиру, сменщице, учетчику. И только миновал их, как раздались позади крики:

– Стой!.. Стой!..

– Что такое? – испуганно обернулся Ураков и остановил трактор. Все подбежали к плугу.

– Гляди-ка чего выпахал! – сказал бригадир Соколов, поднимая с пашни позеленевшую в земле крупную гильзу, забитую полусгнившим деревянным кляпом.

Все с интересом и опаской разглядывали находку.

– Ой! Взорвется она! – испугалась Катя, когда бригадир стал вынимать из гильзы кляп. Но Соколов, собственноручно обезвредивший на фронте сотни хитроумных мин и прочих ловушек, действовал уверенно. Работая финкой и плоскогубцами, он быстро вытащил кляп, но внутри оказалась еще одна алюминиевая гильза от ракетницы, бережно завернутая в отрезанный промасленный рукав шинели, тоже забитая кляпом.

Соколов вынул и вторую деревяшку. Теперь из гильзы выпала свернутая трубочкой бумажка. Это был серый листок обложки обыкновенной ученической тетради с надписью, что тетрадь принадлежала ученику седьмого класса Павлу Уракову. А на другой ее стороне старательно, химическим карандашом было написано десятка два строк. И хотя вслух читал только Соколов, все потянулись к листочку и, затаив дыхание, про себя повторяли слова:

«Дорогие товарищи, граждане Красавки! Верим мы, что снова взойдет красное солнце над родимым краем! Вернется советская власть, и заколосится пшеница на Лобастом кургане. А как станете его перепахивать, найдете посылку нашу. Только трое осталось нас от всего партизанского отряда. А всех товарищей наших хоронили мы под дубом, в Сухой балочке, где всегда стоял стан второй бригады. Под тем дубом откопаете и вторую гильзу, в которой найдете описание боевых дел погибших товарищей. А вчера хорошо расквитались мы на этом кургане с проклятыми фрицами, когда ехали они с награбленным добром из Красавки. За чем гады шли, то и получили сполна. И покуда течет в нас кровь и бьются сердца наши, такая участь ожидает их всех. Прощайте, товарищи! А коли не вернемся мы, приходите почаще на этот курган вспоминать тяжелую годину, дабы крепче цвела ваша любовь к матери нашей, земле Русской. Письмо пущено в феврале 1943 года. Исаев Игнат Васильевич, животновод колхоза «Красная звезда», Ураков Илья Прохорович, бригадир тракторного отряда, и Коля Кушников, сын Петра Ионыча Кушникова».

Когда Соколов замолчал, Павел Ураков неожиданно повернулся и молча, чуть сгорбившись, пошел к трактору, быстро запустил его и, словно боясь, что его опередят, вскочил на сиденье.

– Паша! Погоди! Моя же смена! – закричала Катя.

– Не надо, – остановил ее бригадир. – Он в работе скорей успокоится. Я ж его знаю… Как отец литой он! А ты возьми-ка мой велосипед, долети к председателю сельсовета. Расскажи ему всё…

Трактор плавно тронулся с места, ровно пошел навстречу солнцу, и скоро скрылись они с Ураковым в степи, залитой блеском теплых утренних лучей.

1948

Выигрыш

Денег было много… Иван Назарыч решил десять объемистых пачек нести в кошелке, а остальные пятьдесят тысяч положил на сберкнижку. Возвращаясь домой, в свой колхоз, он всю дорогу рассуждал сам с собой.

«…Вот это подвалило! С пяти лет по людям пошел и столько не заработал. А тут… ни за что ни про что, на, бери, Назарыч. Ума не приложу, что с ними делать. Было бы сто рублей, так и заботы никакой. Нет, нет… раньше обдумать надо, как их распланировать, а уж тогда признаюсь. Это же деньги, а не картошка. А если мы картошку да каждое зернышко норовим в сытенькую землю посадить, так пуще всего о деньгах позаботиться надо. Каждый рублик чтобы в свою бороздку лег, тогда он и урожаем порадует…».

В разгоряченном воображении Назарыча возникали дивные заманчивые картины, как потекут его тысячи по наиважнейшим бороздкам и руслам.

Дома Назарыч так и не успел распланировать все деньги до конца. Пришла Осиповна, жена, худенькая, подвижная старушка.

Про Осиповну говорили в колхозе, что у нее не только руки золотые, но и душа такая же. Назарыч был несколько другого мнения о характере своей супруги: уж очень часто докучала она слишком строгим приглядом за его поведением…

– Отец, – спросила Осиповна, оглядывая комнату, – куда ты кошелку дел, что на базар брал?

– Кошелку? Это… она… Занята кошелка… – слегка растерявшись, ответил Назарыч. Осиповна заметила смущение мужа.

– Опорожни ее, я на огород за огурцами схожу.

– Кошелку опорожнить? Нельзя, мать. Занята она.

– Чем же это она занята? – подозрительно глядя на мужа, спросила Осиповна, ценившая во всем ясность.

– Бумаги в ней ответственные, – сказал Назарыч, несколько овладев собой.

– Что ты выдумываешь! С каких это пор ты стал ответственными бумагами заведовать? Тоже мне счетовод нашелся!

Осиповна быстро углядела кошелку и попыталась забрать ее, но Назарыч решительно воспротивился, сунув кошелку назад под койку.

– Сказано нельзя! – повысил он голос. – Отойди! Дело мне одно поручили. Секретное…

– Какое такое дело?

– Секретное, говорю. Ясно тебе?

– Господи! Да какие ж у тебя секреты? Поди, в городе литру купил? Сорок лет жили, секретов не было, а теперь секрет! – развела руками Осиповна.

– Сядь-ка, мать, послушай, – сказал Назарыч, озираясь по сторонам, словно боялся, что их могут подслушать.

– Ну, говори… Некогда мне, надо на огород сбегать. Да и на ферму уже пора.

– Послушай… – Назарыч перешел на шепот. – Что бы ты сделала, если б, к примеру, сто тысяч рублей нашла?

Осиповна всплеснула руками.

– Да ты, отец, совсем ополоумел! Кто же такие деньги теряет? Я какой-нибудь рубль в три узла завязываю, а тут тыщи такие… Ох, чует мое сердце, или потерял ты все деньги, или потратил их. Скажи как на духу, за сколько ты теленка-то продал?

– Да нет же, мать, я к примеру сказал, – успокаивал Назарыч жену. – А коли не хочешь представить находку такую, то так скажу. Допусти, что станет наш Павлуша лауреатом, получит сто тыщ в премию и тебе их вручит, мол, расходуй, матушка.

– Уж нашла бы куда деть!.. – с достоинством ответила старику Осиповна.

– А всё ж? – полюбопытствовал Назарыч.

– Да мало ли дыр у нас? Надо Павлуше костюм новый справить? Надо. Не подумай о нем, он сам век не догадается. День и ночь в поле.

– Хорошо. Пятьсот рублей израсходуешь. А дальше?

– Корову бы надо продать, – продолжала Осиповна, – добавить да у Степанцевых двадцатилитровую взять. Уж очень мне, отец, хочется такую породистую завести.

– И на это дело израсходуешь тыщу. А дальше?

Осиповна вздохнула и мечтательно произнесла:

– В сельпо кастрюли обливные привезли. А какие удобные! В жизни таких не видала…

– Ладно, покупай хоть на двести рублей. – В глазах Назарыча блеснул насмешливый победный огонек. – А еще?

– Да разве ж все перечислишь!

– А кочергу тебе новую не надо? Или ухвата, скажем?

– Ну что ты пристал?! – возмутилась Осиповна. – Чисто репей вцепился. Все надо! Трубу вон самоварную надо… И то, и другое, и третье надо…

Назарыч торжествовал.

– Смотри, мать, и трех тысяч ты не израсходовала. А девяносто семь куда денешь? Нет, не годишься ты в финансовые начальники. Малограмотная! Нет у тебя кругозора.

Осиповна обожгла мужа взглядом.

– А ты, кругозористый министр, на что б их израсходовал?

– Я-то? Я бы нашел! Каждую копеечку по нужному руслу пустил бы.

– И чего же ты нашел? Сто осьмушек табаку купил бы и весь дом прокоптил, – убежденно возразила Осиповна.

В глазах Назарыча снова блеснула хитринка, и он загнул мизинец на левой руке.

– Во-первых, валенки тебе надобны?

– А зачем они мне?! – искренне изумилась Осиповна. – У меня ж две пары новых. Да я их за пять лет не сношу! Да чесанки с галошами в прошлом году сам же купил…

Не обращая внимания на возражения жены, Назарыч продолжал:

– Каждому по новому пальто справим.

– Да зачем же тебе пальто новое? У тебя и тулуп новый, и шуба, и кожанка такая, что износу ей нет… Еще и ватник теплее шубы, – разубеждала Осиповна.

– Дом построим, – загнул Назарыч третий палец.

– Батюшки!.. Дом!.. – обомлела жена. – Совсем с ума сошел! Год не прошел, как колхоз дом предоставил, а он еще один задумал! Да в таком доме две семьи разместятся, а нас всего четверо.

И чем сильнее Осиповна перечила, тем больше торжества источали смеющиеся глаза Назарыча.

– Три мотоцикла купить надо, – загнул он уже указательный палец.

– Что? Что ты сказал? – теряясь, переспросила Осиповна.

– Три мотоцикла, говорю, купить надо, – повторил Назарыч.

– Окснись, отец, да зачем же тебе три мотоцикла?

– Павлуше один, Катерине один, ну и мне один, – разъяснил Назарыч, сияя.

– Да тебе-то он зачем? – все больше изумлялась Осиповна.

– Как это зачем? Ездить. Скажем, на огород, али в город, али в сельпо… Пешком полчаса идти, а на мотоцикле моргнул, и там.

– Да над тобой все село смеяться будет! – убежденно воскликнула Осиповна. – Сковырнешься на нем посеред села, и театр вокруг тебя открывай. Ты ж на нем голову оторвешь сразу! Ты же им и управлять-то не можешь!

– А ты что, забыла уж как я на самых норовистых иноходцах призы брал? А на мотоцикле могу и тебя праздничком прокатить!

И быстро изменив тон, Назарыч, как бы раскрывая сокровенную тайну, объяснил:

– Вот видишь, мать? Убедилась? Мелковата наша хатка для стотысячного корабля! Море ему надо, а не горшок с водой!

– Ты мне лучше кошелку покажи, – сказала Осиповна, заглядывая под койку. – Я вижу, ты литру уже почал иль половину уж выпил!

Назарыч вновь загородил кошелку.

– Сказал, мать, нельзя. В ней хлор-пикрын…

– Какой пикрын?!

– А раз не знаешь, так и носа совать не следует. Хлор-пикрын, это яд, душит он. Раз нюхнешь, и гроб заказывай! Сусликов морить будем.

Осиповна недоверчиво покачала головой.

– Все равно узнаю, какой у тебя вдруг пикрын. Только вот некогда мне, на ферму надо, коровы ждут.

Проводив жену, Иван Назарыч облегченно вздохнул. «Нет, надо посоветоваться с молодыми, как правильнее распределить деньги. Ныне молодые дальше старых видят», – решил он.

Вскоре ему представилась такая возможность: с поля вернулась дочь Катерина. Она зашла в свою комнатку, сбросила комбинезон и, надев новое платье, вышла в горницу, чтобы осмотреть себя в большом зеркале.

– Катя, а мотоциклом ты можешь управлять? – спросил ее отец.

– А ты разве не знаешь? – удивилась Катя.

– Знаю… На тракторе и автомобиле ты горазда, а вот на мотоцикле?

– Так я же в прошлом году в районных соревнованиях участвовала. Забыл?

– А я думал ты там на этом… на планере да на парашюте только… А ты, оказывается, и на мотоцикле. Катя, а вот… если бы ты… Ну, к примеру, сто тысяч нашла? Какую б тогда машину купила? – робко спросил Назарыч.

– Никакую.

– Почему? – вскинул седые брови Назарыч.

– Узнала бы чьи они и возвратила, – просто объяснила Катя.

– Ишь ты, какая ловкая, – искренно удивился отец. – А вот узнавала бы, узнавала, да так и не нашла бы хозяина, тогда как?

– Не может быть! – возразила Катя. – Объявили бы по радио, в газете напечатали, в милицию сообщили… Кто сто тысяч потеряет, тот милицию не обойдет.

Назарыч совсем смутился.

– А если бы… тебе их просто дали… Подарили бы? Тогда что? Он заглянул в чистую голубизну дочерних глаз.

– А я бы такой подарок не взяла, – решительно сказала Катя. – Зачем мне деньги, которые я не заработала, ничем не заслужила? Это, папа, раньше люди считали счастьем, если они клад найдут, наследство получат или на спекуляции разбогатеют. Ныне, папа, не так. Вот если бы наш Павлуша получил Героя Труда, вот это счастье было бы. В сто тысяч раз большее, чем то, если бы он кошелку денег нашел, спрятал их под матрац и сидел на них…

– Ишь ты!.. – снова вспыхнул Назарыч, сразу подумав про свою кошелку. – Прямо гадалка… Ну, а если, скажем… по облигации выиграла бы?

– По облигации? – Катя подошла к отцу. – Я бы, папа, сделала то же самое, что и ты на моем месте.

Назарыч усмехнулся.

– А что я, по-твоему, сделал бы?

– Очень просто… Как все делают, так бы и ты сделал.

– А всё же? – допытывался Назарыч.

– Купил бы две машины для вывозки хлеба, – сказала Катя. – Сам знаешь, как у нас сейчас с транспортом тяжело. Павлуша столько хлеба вырастил, вагонами возить можно. Купил бы два мотоцикла для бригадиров. Ну и учебный планер. Организовали б мы в районе аэроклуб… Ты так бы сделал? Угадала?

– Ловко ж ты всё расписала!

– Нет, ответь, ты так бы сделал? Признавайся, пап, признавайся… Иль жалко б стало? – Катя ласково тормошила седые волосы отца.

Назарыч снова глянул в голубизну глаз.

– И в кого ж ты такая умная да хорошая уродилась?.. – с нежностью выдохнул Назарыч, откровенно любуясь дочкой.

– В тебя, пап, в тебя, – коротко ответила Катерина. – Ты ведь у нас семьянин хороший, передовик на работе. Таких полеводов, как ты, еще поискать.

Распахнулась дверь.

– А! Вот он, прогульщик! Ты почему на воскресник не пришел? – войдя в комнату, сердито зашумел председатель колхоза Аким Петрович.

Следом пожаловала Мария Осиповна. Назарыч в момент уразумел, какую информацию передала Осиповна председателю.

– Значит, так, вчера обязательство подписывал, на соревнование других вызывал, а сегодня в холодок? – все громче попрекал председатель Назарыча. – Сын, бригадир, Героем скоро будет. Дочь с медалью школу кончила. Мария Осиповна на всю ферму наша надёжа! А ты что ж?

Назарыч встал, выпрямился.

– Подписывал… Да, да… Товарищу Сталину обещание подписывал. Других агитировал и сейчас не отрекаюсь! – с достоинством ответил Назарыч.

– Да не слухайте вы его, Аким Петрович! – вмешалась Осиповна. – Он же не в трезвости! Глаза огнем горят, у него вон там, под койкой в кошелке, лежит литра початая. Поглядите! Говорит, пикрын какой-то. Может, его глотнул и разум помутил?

– Да ничего не почал я! Одно у тебя на уме!.. – зыркнул на жену Иван Назарыч и достал из-под койки кошелку. – Не такой я человек, чтобы от артели тайком своей радостью упиваться. Верно ведь говорю? Завсегда был передовым в колхозе. И дальше буду. Вот они! – Назарыч сделал паузу, которая натянулась, как струна. – Сто тысяч целковых я на облигацию выиграл! Вот чего тут у меня… – Назарыч стал вываливать пачки денег на стол. – А еще пятьдесят тыщ в сберкассе!.. Созывайте собрание колхозное. А ты, Катя, расскажи, как мы с тобой распределить капитал этот договорились. Две машины на вывозку хлеба… Хату-лабораторию оборудуем, а остальные на посадку леса. На плотину, чтоб лес вокруг самым зеленым и самым высоким рос!

– Умница ты, папка! – кинулась обнимать Назарыча Катя.

– Отец… Ты бы хоть одну тыщу на расход оставил. Или две уж… – робко попросила Осиповна.

И все рассмеялись.

1948

Сталинградец

Секретарша метнулась от новенькой пишущей машинки «Ленинград».

– Директор занят! – решительно сказала она, останавливая слесаря Федора Криулина у дверей кабинета.

Криулин, пожилой рабочий, с живым умным взглядом. Бережно держал он в своих жестких руках большой ящик, сколоченный из тщательно оструганных и подогнанных в шипах сосновых досок.

– Осторожней, барышня! Запачкаю… – предупредил он, кивая на свой замасленный комбинезон. И снова попытался проникнуть в кабинет.

– Я же сказала, нельзя! Скоро автобус в кабинет притащите, – продолжала оборонять дверь секретарша.

– Барышня, а вы не были случайно в Сталинграде, когда немцы сидели там, в универмаге, на площади Павших Борцов? – спросил Криулин так, словно встретил однополчанку, с которой прошел тяжелый и долгий путь войны.

– Не была… – смутилась секретарша, не понимая, зачем ее об этом спрашивают.

– Тогда, может, Днепр форсировали?

– Нет… – все больше недоумевала секретарша.

– Да неужели! – разочарованно воскликнул Криулин. – Но хоть какую-нибудь комнатушку или подвальчик в Берлине штурмовали?

Девушка совсем растерялась.

– То-то вот. А хотите меня, сталинградца, задержать! – И Криулин, воспользовавшись замешательством секретарши, протащил свой ящик в кабинет директора.

Скуластый, с темными уставшими глазами, директор нервно выговаривал сменному инженеру консервного цеха:

– Плохо работала смена! Грязно… Столько брака!

Увидев вошедшего Криулина, директор недовольно подумал: «Опять что-то изобрел!

Криулин установил ящик на стуле и, по-солдатски вытянувшись, доложил:

– Василь Аскарыч, вот, еще одну штучку придумал… На ваше одобрение принес…

– Всё торопишься… А мыслишь недостаточно. Четвертое предложение даешь, а ни одно пока не прошло! – попрекнул директор, уверенный в том, что и из новой затеи слесаря тоже ничего не выйдет.

– Не важно, Василь Аскарыч, что не прошло… Не прошло вчера, пройдет сегодня. Или завтра.

– Как же это не важно?

– Василь Аскарыч, а вы в Сталинграде случайно не были, когда там Паулюс в универмаге плена поджидал?

– И что ты этим хочешь сказать? – откинувшись в кресле, полюбопытствовал директор. И задумался, вспомнив что-то.

– Там еще домик один был… – не торопясь пустился в объяснения Криулин. – Двадцать два раза мы его штурмовали. Двадцать два! И все-таки взяли… Вот так, Василь Аскарыч, и с рацпредложениями у меня. Сто забракуете, а потом сами заказывать станете… Такой вот я. Сталинградский…

– Ну, хорошо, хорошо. Показывай, что придумал, – вздохнул, набираясь терпения, директор.

Криулин заторопился, будто боялся, что его не дослушают:

– Когда у нас… это… конвейер заваливает… перегружает то есть… помидорами протирочную машину, ванна переполняется и начинает выбрасывать пульпу, томатную массу… Не мне, Василь Аскарыч, объяснять вам, сколько у нас через это бывает потерь, а заодно и хлопот с загрязнением цеха… Взять хотя бы сегодняшний день. Глядишь на это дело, и душа болит. А если мы пристроим к ванне вот такой добавочный ящик, все сразу урегулируется… Переполнится ванна – пульпа потечет в ящик. Образуется в ванне нехватка – обратно пойдет. Вот ведь как просто.

Криулин тревожно взглядывал то на директора, то на главного инженера, стараясь разгадать: одобряют ли они его предложение. Было видно, как возрастала тревога на его вспотевшем морщинистом лице, и еще подвижнее метались искорки в серых глазах.

– Что скажете, Сергей Иванович? – обратился директор к главному инженеру.

Невысокий, плотный и розовощекий, тот развел руками.

– Что тут скажешь, Василий Аскарович! Если бы мы такой ящик, такую добавочную емкость установили раньше, то сегодня мы с вами не имели бы повода конфликтовать…

– Молодец, Криулин! – улыбнулся директор. Выйдя из-за стола, он как-то по-свойски потрепал неугомонного слесаря за плечо. – И впрямь всё гениальное просто. Надо было давно такую штуку внедрить. Молодец! Сразу видно, что сталинградец! А возле того универмага я тоже был…

И они пристально посмотрели друг другу в глаза.

1947

Проводы

Большой старомодный чемодан, обитый желтой добротной кожей, хорошо сохранился. Испортились только замки. Вот почему, провожая старого друга в дорогу, Тихон Петрович так раскраснелся, старательно затягивая тяжелый чемодан ремнями.

Тщательно выбритое лицо Антона Павловича, иссеченное множеством морщинок, и одновременно удивительной чистоты карие глаза делали его похожим на школьника, загримированного под старичка. Он взволнованно смотрел на друзей.

Ирина Тимофеевна сидела в сторонке. Рядом с ней, на полу, лежал громоздкий узел.

Антон Павлович подошел к окну. Над свежей зеленью сада поднималось белое двухэтажное здание школы.

– Вот это школа так школа! – удовлетворенно сказал старый учитель. – А помните, что было? Четырнадцать грифельных досок, по одной на ученика, и две книжки, грамматика Некрасова и арифметика.

– Еще закон Божий. Забыли? – припомнил Тихон Петрович.

– Помню, помню… Был тогда закон. Но божий ли? Вот школа такая, как ныне, это по-божески… – Антон Павлович еще раз глянул в окно на белесую двухэтажку с алым флагом над входом. Потом ностальгически вздохнул. – Что ж… Вот и дописали мы тетрадочку жизни до обложки. Пятьдесят лет! С этим вот чемоданом приехал я сюда работать, с ним и уеду….

– Антон Павлович… А когда вы за имуществом вернетесь? А дом ваш что же? – поинтересовалась Ирина Тимофеевна.

От улыбки сеточки морщинок на лице Антона Павловича стали виднее, а глаза стали совсем мальчишескими.

– Все мое имущество здесь, – ответил он, указывая на чемодан. – Около тысячи писем в нем, от моих воспитанников. Вернусь в Москву, буду их перечитывать, переписываться с ребятами… Одного пожурю, другому совет подам, так потихоньку и доживу…

– Оно, конечно, в Москве вам будет лучше, – согласился Тихон Петрович.

– Конечно! – согласилась Ирина Тимофеевна. – Дочка у вас знаменитый человек. Увидела ее портрет в газете, среди лауреатов, и прямо сердце перехватило. Ну вылитая мать! Словно из окошка на меня глянула, улыбнулась. И родятся же такие дети! Так рада я, что вы к ней едете… – Глаза Ирины Тимофеевны увлажнились, будто росой подернулись.

В комнату робко вошла девочка лет десяти. В руках у нее кошелка.

– Здравствуйте, Антон Павлович, – слегка картавя, учтиво сказала она. Она была аккуратно-чистенькой, в старательно выглаженном праздничном платье. А в больших синих глазах обитало столько детской искренности и серьезности, что нельзя было смотреть на нее без умиления. Девочка заволновалась, как волнуются дети на конкурсах или экзаменах, когда их почему-то вдруг подводит память.

– Ну здравствуй, Дашенька! Ты проводить меня пришла? – нагнулся к девочке Антон Павлович, как бы помогая ей разговориться.

Даша немного осмелела.

– Мамка пышки вам напекла, на дорогу… – промолвила она, глядя в пол.

– Что? Что в дорогу?..

– Пышки… Мамка напекла, – повторила девочка. Ей даже весело стало, что Антон Павлович не может понять такого простого дела.

– Зачем же это?

– На дорогу. Очень вкусные, сдобные… Попробуйте. Мамка говорит, что таких вы в Москве не найдете.

– Ах, милая ты моя, зря вы так беспокоились. Прямо неудобно мне, – смутился Антон Павлович.

– Ничего не зря! – возразила Даша. – Мамка говорит, что вы хвалили такие пышки, когда были у нас на свадьбе Николая. Попробуйте и сразу скажете, что не зря. Вкусные…

– Возьмите, возьмите, с душой пекла женщина, – обронил Тихон Петрович.

– И Дашенька маме помогала, – добавила Ирина Тимофеевна.

– Так ты говоришь, что такие, как на свадьбе были? – с шутливой серьезностью спросил девочку Антон Павлович.

– Даже лучше!.. Вы покушайте!

Антон Павлович с удовольствием попробовал.

– Замечательные… В самом деле замечательные…

Тем временем Даша вынула из кошелки еще и литровую банку. За ней другие свертки. И зачастила:

– А это масло!.. Сливочное!.. Только что спахтали!.. А это яички запеченные!.. А это курица зажаренная!.. А это…

– Постой, постой! – остановил Дашу Антон Павлович. – Ты что же, всю кладовку в кошелке принесла? По-моему, я на свадьбе курочку не хвалил и яички не кушал?

– Ничего, съедите потихоньку. Мамка всё велела оставить, – строго сказала Даша. – А банку меда арбузного она сейчас доварит и сама принесет.

– Еще и нардека?! – прямо-таки воскликнул Антон Павлович.

– Да там всего одна баночка получится. Двухлитровая… – успокоила его Даша.

– Нет, это уже слишком! – и впрямь схватился за голову старый учитель.

– А сколько всего было, когда мы пышки пекли! – посвящая в семейные тайны, призналась девочка. – Костя кричит: «Я буду разжигать дрова в плите!». А Миша в слезы: «Нет я! Я только на пятерки учился у Антона Павловича». А Костя: «Меня Антон Павлович всегда назначал за классной доской следить, чтобы она чистая была!» Еще темно было, а мы уже все встали. А я, Антон Павлович, еще сейчас мигом за яблоками еще в сад сбегаю.

Даша махнула ладошкой и убежала. Антон Павлович закачал головой.

– Охо-хо… – то и дело сокрушенно повторял он. – Сколько ж беспокойства я всем причинил своим отъездом…

– Мы такому беспокойству только рады, – успокаивал его Тихон Петрович.

– Была бы жива Мария Васильевна, она б всё вам в дорогу приготовила… А теперь кому ж об вас подумать, кроме нас? – вздохнула Ирина Тимофеевна.

– Вот и я вам балычка маленько на дорожку принес, – улыбнулся Тихон Петрович, вытаскивая из немалой сумки сверток и разворачивая пергаментную бумагу. – Первейший сорт!

– Это вы считаете, маленько? В дорожку?

Солидный, обтекаемый жиром кусище соленого осетра не на шутку испугал Антона Павловича.

– Да я его и за месяц не съем!

– Ничего, знакомые помогут. И что за важность, если и на другой месяц останется? – резонно рассудил Тихон Петрович.

– Нет, нет! Мне больше ничего не надо – запротестовал отъезжающий.

– Что дочка ваша скажет? – горячился Тихон Петрович. – Что мы вас с одними письмами отправили? Как хотите, но я этого не допущу! Этот кусок на дорожку вам, а вот этот… – Он снова нагнулся к сумке. – …Этот в подарок Клавдии Антоновне. Так и передайте, мол, Тихон Петрович прислал.

Антон Павлович попробовал возражать, но понял, что это бесполезно.

– А вот это… – продолжал вынимать из своей бездонной сумки новые свертки Тихон Петрович, – на новоселье вам. Встретитесь с дочкой, на радостях Клавдия Антоновна гостей созовет… Чтобы по магазинам не бегать, сразу и поставите на стол медок. Липовый! С первоцвета снят. Этот получше арбузного.

– Тихон Петрович! – взмолился старый учитель. – Я понимаю ваши чувства, но не надо, это уже лишнее…

– Как это лишнее? – обиделся Тихон Петрович. – От меня не хотите принять? От того, с кем пятьдесят лет вместе? Можно сказать, плечом к плечу… Все радости и горести пополам делили… Я, конечно, человек не гордый. Могу и сам отвезти в Москву, лично вручить Клавдии Антоновне. Только обидно…

Вид Тихона Петровича действительно был такой удрученный, что скажи Антон Павлович еще один раз «не надо», и сердце старого друга разорвется от переполнившей его обиды и горечи.

– Ну, хорошо, хорошо! Успокойся, Тиша… Тихон… Беру, – согласился Антон Павлович.

– А это уж… от меня-я… – Ирина Тимофеевна не спеша развязала бокастый узел и выложила на стол три подушки в любовно вышитых цветочками наволочках. – Поверьте, чистого лебяжьего пуха. В прошлом году как премию пять килограммов получила.

– Тоже на дорожку? – с юморком спросил Антон Павлович.

– А как же… Это вам, а это Клавдии Антоновне. Будет выходить замуж, понадобятся. А это пара рушников, сама вышивала. Да она мою руку и так признает.

– Ирина Тимофеевна, милая вы моя! – уже без юморка взмолился Антон Павлович. – Я знаю, что у вас и пуховая перина мне на дорожку найдется… Но, поверьте, с таким багажом меня в вагон не пустят!

– Как это не пустят? Кто? – возмутилась Ирина Тимофеевна. – Да вам первое место со всеми удобствами положено. Отличнику просвещения! Как жалко, что нет здесь моих Ванюши, Саши, Васи… Проводили бы они вас честь честью. Вы их в люди вывели, грамотными сделали, в науку путевку дали. Разве ж я смогла бы одна их так воспитать? Один доктор, другой агроном, третий секретарь в райисполкоме.

Пришла Анна Ивановна, председатель сельсовета, молодая женщина – светловолосая, будто лучами золотыми пронизанная…

– Задерживаешь, Аня! До поезда всего три часа осталось, – шутливо упрекнул Антон Павлович свою бывшую ученицу, которая обещала подвезти его на сельсоветских лошадях до станции.

– Забежала домой, а сестренки на дорожку вам немного накулинарили, – наигранно оправдывалась Аня. – Пришлось подождать, пока они все это приготовят и запакуют.

– Что приготовят?.. И запакуют… – только и смог сказать Антон Павлович.

– Не беспокойтесь, не опоздаете, – улыбнулась Анна Ивановна. – Не на лошадях, а на машине отправим вас. За пятнадцать минут доедете до станции. Директор МТС специально для вас оставил легковую. А сам поехал по району на лошадях.

– И… вы решили загрузить машину этой самой кулинарией? А что я буду делать с таким грузом на пересадках?

– Багажом отправим, – успокоительно ответила Анна Ивановна. – Пустяки! А еще рабочие МТС поручили мне передать вам вот этот письменный прибор… Весь коллектив делал его.

На этот раз Антон Павлович с охотой взял подарок и прочитал выгравированную на серебре надпись:

«Дорогому Антону Павловичу – от бывших его учеников на долгую светлую память».

– Вот за это спасибо… – растрогался старый учитель. – Прекрасная, просто ювелирная работа! Да, да… замечательно… Я… я на одну минутку…

Он вышел в другую комнату. Ирина Тимофеевн вынула платочек и сокрушенно заметила:

– Износилось сердечко-то… Да тут и чугун треснет, а он же человек, да и в годах уже…

Возвратился Антон Павлович с большой папкой в руках.

– Аня, я попросил вас зайти пораньше перед отъездом вот по какому поводу, – сказал Антон Павлович с деловой серьезностью, но, не выдержав тона, смутился и, как бы извиняясь, добавил: – Я хотел вас попросить… Вы уж простите меня за беспокойство. Знаете, такое чувство, как будто прощаешься с родными детьми. Да, да… Хорошие выросли дети! Я верю, что всё, нами вместе добытое, вы не пустите на ветер, а будете преумножать…

Тихон Петрович поспешил уверить:

– Не беспокойтесь. Вы уезжаете, а Тихон остается! Уж поверьте моему слову. Всё будет в порядке, в традиции… Как и планировали с вами.

– А больше никто ничего не делает? – немного обиделась Ирина Тимофеевна.

– Вот вам мое, так сказать, завещание, – продолжал Антон Павлович, раскрывая папку. – Всю свою личную библиотеку в четыре с половиной тысячи томов я передаю жителям нашей Романовки. Аня, храните эту сокровищницу. Здесь много очень редких и ценных изданий. Некоторых нет даже в известных столичных собраниях. В списке они подчеркнуты красным карандашом. Я бы хотел, чтобы Романовская библиотека была самой полной среди сельских районных. Полвека, из месяца в месяц на треть зарплаты я приобретал книги. Всё остальное не так важно. Дом мой вполне сгодится под детские ясли. Мебель, посуду, согласно этому списку, передайте школе, больнице…

Анна Ивановна смутилась. Председателем сельсовета она работала не так давно, и в ее практике такого случая еще не было. Но она быстро нашлась, как надо ответить.

– Я думаю, составим комиссию, по акту все примем, оценим, а стоимость, конечно, уплатим вам в сроки.

– Господи! Да что вы такое говорите?! – нешуточно возмутился Антон Павлович. – Ассамблею еще создайте! Никаких денег не надо, мне вполне хватает пенсии. Да и дочка неплохо зарабатывает. Причем это наша общая воля, чтобы всё осталось здесь. Всё!.. Такую, кроме всего прочего, хочу оставить память. Так вот, Анечка… Помнишь, когда-то ты учила: «Расстаться настало нам время»…

Все с волнением смотрели на старика. В комнате стало как-то тихо и торжественно. И в то же время грустно…

– Я забыла сказать, – чуть ли не шепотом начала Анна, – вчера уже к вечеру звонили из области. Проект нашей плотины, в котором есть немалая доля труда Антона Павловича, утвержден. Когда об этом узнали в колхозе…

– Да неужели?! – обрадовался Антон Павлович.

– …Правление вынесло решение, – продолжала Анна. – Как кончится уборка, все свободные силы на плотину. А после зяби и трактора туда пойдут. Колхозники так и говорят: «Сил не пожалеем. По-черкасовски, по-сталинградски строить будем!»

– Вот теперь-то я могу спокойным уехать, – обвел взглядом присутствующих старик. – Да, да… Теперь я спокоен. Но знаете… Очень уж хотелось бы все это увидеть самому. Можно сказать, самому довести до конца. А?.. Как вы думаете?

– Антон Павлович, спокойно езжайте… Я вам буду регулярно фотографии присылать, будете всё знать о том, как осуществляется вами задуманный проект. Езжайте, не думайте.

Ирина Тимофеевна вдруг сверкнула глазами.

– Анна Ивановна! Ну почему так? Езжайте да езжайте! Сами садитесь на поезд, коли вам не хочется жить в Романовке! А Антон Павлович, может, своими глазами хочет посмотреть, как разольется Лавлинка! Отведать консервы нашего колхозного завода…

Анна Ивановна собралась было возразить, но распахнулась дверь, и комната постепенно заполнилась празднично одетыми людьми. Мужчины и женщины приветливо здоровались с учителем.

Появилось много детей. И трудно было понять сразу, чего больше в комнате – ясноглазой детворы или огромных, как снопы, букетов цветов, которые держали они в руках.

И хотя комната были уже полна, из коридора напирали новые гости, стремясь протиснуться вперед.

– Сколько же вас? – спросил сразу у всех Антон Павлович.

– Все село собралось провожать, – ответила вездесущая Даша, успевшая возвратиться с сеткой яблок.

Антон Павлович взглянул в окно. На улице было много людей.

– Тихон Петрович… Развяжи мой чемодан… – как-то тихо сказал он старому другу и вроде бы испугался, что его могут не расслышать. – Развяжи, развяжи… Куда ж я собираюсь? От кого уезжаю? Да, там дочь. А здесь? Здесь вон какая семья… Остаюсь я, Тихон. И не пробуйте мне возражать…

Кто-то крикнул в окно:

– Антон Павлович остается!

И в шуме хлопков потонули радостные крики школьной детворы…

1948

Случай с Костей Андреевым

Приложив угольник к чугунному кубику, Костя увидел тоненькую, как белая ниточка, щель, и сердце его захолодело. Он представил себе, как тяжело вздохнет мастер Анатолий Ефимович, с каким убийственным упреком поглядит на него, бракодела, своими пожилыми отцовскими глазами, как беспокойно вздрогнут его нависшие проседью брови.

Лучше бы Ефимыч весь день сердился, называл бы его ротозеем, которого, дескать, и пугалом на огород ставить нельзя, потому как вороны на его пустой голове гнездо себе сложат…

Ребята, склонившись над своими тисками, дорабатывали такие же кубики, шлифуя их до серебряного сияния. Были свободными только соседние тиски: их хозяин, Олег Назаров, вместе с мастером ушел в инструментальную. Кубик Олега, что лежал на проверочной плите, был неотличим от Костиного. Так схожи бывают новенькие, одной марки, часы. Костя как-то невольно поддался минутному озорному желанию. Незаметно наждачной шкуркой стер шлифовальный узор с кубика соседа. Но когда все это было ловко проделано, на душе у него почему-то стало гадко до тошноты…

Костя успокаивал себя тем, что он только пошутил. Разыграет своего дружка, посмеется над его гневом, а потом признается. Но легче от этого не стало.

Когда Назаров, худой, но широкий в плечах и крепкорукий, подошел к своим тискам, он тут же заметил подлог. Не потому, что кубик лежал другой стороной. А потому, что он узнал бы его и среди сотни подобных – так много вложил любви и старания в обработку этого холодного кусочка металла, так изучил на нем каждый штришок, узоры шлифовки. Так отец знает лицо родного ребенка.

– Кто это сделал? Кто подменил кубик?.. – Олег сказал это тихо, но с такой твердостью и ревностью в голосе, что его услышали все. Ребята вмиг обернулись в его сторону. Таким грозным Назарова еще никто не видел.

– Ты чё, свихнулся? – подошел к Олегу круглолицый и подвижный Савков. Он всегда выскакивал вперед со своим болтливым языком. – Пацаны, он сам загнал, а теперь хочет подменить!

Косте стало не по себе от гневных слов и презрительного взгляда Олега. Он стоял с опущенными глазами. Ему казалось, что Олег сейчас вообще сломает верстак, набуянит и убежит из мастерской. Но он, тяжело дыша, продолжал оглядывать кубик.

Пришел мастер. Узнав, что произошло, сказал:

– Работайте, не отвлекайтесь. Потом разберемся…

Снова зашаркали ножовки и напильники. Костя вздохнул с облегчением, решив, что как только Олег выйдет из мастерской, он снова незаметно поменяет кубики, и все будет в порядке.

Но случилось неожиданное. Олег молча вложил в тиски Костин кубик. Завернул тиски с такой силой, будто хотел раздавить «чужака» в лепешку. Затем взял ручник и стал с силой сбивать грани и уголки кубика…

Костя старался не обращать внимания на разрушительную ярость, охватившую Олега. Но всякий раз, когда тот ударял по кубику, Костю передергивало, будто лязгал ручник не по кубику, а по его лбу…

Вскоре кубик превратился в бесформенный кусок металла. Олег швырнул его в мусорный ящик и тут же стал делать новый. С угрюмым видом, молча двигал он ножовкой и напильником, не выходя из мастерской ни на минуту. И только по тому, как метал он по сторонам колкие взгляды, Костя догадывался, как горяч был огонь обиды, мучившей его.

После практических занятий, когда все ученики, радуясь предстоящему отдыху, бросились в коридор, Олег подошел к мастеру и попросил разрешения остаться в мастерской, чтобы доделать кубик. Анатолий Ефимович, подумав, дал ему ключ.

Оставшись один, Олег работал до тех пор, пока не вспыхнула над головой электрическая лампочка. Но и теперь он не хотел отрываться от кубика, стремясь так настеклить все шесть его сторон, что как в зеркало гляди. Вместе с отделкой кубика нарастала в груди теплая радость, словно отшлифовывал он не кусочек металла, а свою оскорбленную душу. Потому постепенно весь гнев исчез, появилось желание покровительственно сказать обидчику, как неразумному ребенку, похлопав его по плечу и показав ему новый кубик: «Вот как надо подменять… Учись, дурень, пока я жив».

Олег не знал, что пока он доводил кубик, к дверям мастерской несколько раз, крадучись, подходил Костя. Но только он брался за ручку двери, чтобы войти и объясниться с Олегом, решимость покидала его, и он, еще более подавленный и мрачный, уходил прочь.

Перед отбоем Олег пришел в физкультурный зал, где занималась его группа. Одни прыгали через «кобылу», другие на руках подтягивались по канату к потолку, а Шатиков и еще несколько ребят учились на тех же руках стоять и ходить. Как только Олег вошел в зал, ребята окружили его.

– Ну как? Сделал? – спросил Шатиков.

– А как ты думаешь? – спросил в свою очередь Олег.

– По-моему, нет.

– По-твоему, нет, – ответил он в тон Шатикову.

Его радость, удовлетворенность совершённым были так велики, что в момент признаться в этом было трудно, следовало как-то разгрузиться от переполнявшей его жизненной силы. И он озорно подмигнул пацанам:

– Эх вы, ходоки… Учитесь, пока я жив!

Глубоко вздохнув и расправив плечи, он упал на руки, и его спортивно сложенное тело вытянулось вверх, как под линейку. Свободно и без всякого видимого труда пошел он через физкультурный зал. Его сопровождала вся группа, любуясь ловкостью и выносливостью товарища. А он шел и шел, как бы играючи силой. Наконец пересек зал, но не остановился, а повернул обратно. И только теперь ребята стали замечать, какого труда и напряжения всех силенок стоила Олегу эта прогулка. Его лицо всё больше покрывалось потом и краснело, дышал он тяжело, прерывисто. Но снова пересек зал и подходил к тому месту, откуда начал. К нараставшему восхищению ребят этот последний участок он прошел еще быстрее, ритмично ступая крепкими кистями по полу. Дойдя до исходного места, Олег, изогнувшись, ловко упал на ноги и одним рывком выпрямился.

Но ребят ждал еще один сюрприз. Олег неожиданно вынул из кармана кубик, бережно завернутый в платок. Он был так отшлифован, что, казалось, его грани, как солнышки, излучают сияние. Кубик пошел по рукам…

В ту ночь Костя долго не мог уснуть. Куда бы он ни поворачивал голову, о чем бы ни думал, перед глазами неизменно возникал кубик. Он то искрился, то с еще большей силой отбрасывал слепящие лучи. Костя жмурился, но кубик не исчезал. Он продолжал поворачиваться своими светоносными гранями и обжигать Костину душу нестерпимым укором…

Надо было знать Костю: кроме всего прочего, в нем всё явственнее возникало желание не просто стать похожим на Олега, а даже превзойти его. Конечно, сегодня у него нет даже одной пятерки и серенькое слово «отстающий» прочно прилипло к нему. Но завтра он удивит всех, для начала самым первым вскочив на зарядку!..

Костя решительно поднялся с койки и вышел в темный коридор. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, стал проделывать все гимнастические упражнения утренней зарядки, вновь и вновь повторял их, пока не убедился, что все движения получаются правильно.

Потом он долго ходил по коридору, мечтая о новой жизни, какую он начнет через несколько часов. На уроках он теперь не пропустит мимо ушей ни одного объяснения учителей, исправит свой почерк, будет беречь тетради и книги. А в мастерской станет с таким усердием доводить до нужной кондиции каждое изделие, что любое из них можно будет поместить на витрине образцовых работ.

Из спальни в одних трусах и майке вышел Олег. Увидев его, Костя внутренне задрожал…

– Олег!.. – с трудом одолев смущение, тихо промолвил он неожиданно охрипшим голосом. – Ты знаешь… Это я кубик подменил…

– А я сразу догадался. У тебя было такое растерянное лицо, будто оно хотело разбежаться в разные стороны… – Олег безобидно рассмеялся. – Иди спать, мученик! Знаю я, что ты тут бродишь. Проснулся, гляжу, тебя нет. Целый час нет. Куда, думаю, запропастился? Иди, иди в спальню! – И Олег погнал дружка, озорно подталкивая его вперед.

Костя тоже смеялся. Ему стало так легко и весело, как никогда еще в жизни.

1948

Широкие плечи

Небольшая, кажущаяся очень уютной комната. Бросается в глаза этажерка, заполненная книгами. Много цветов: на подоконнике, столе, тумбочке. Вокруг стола гости. Это собрались соседи послушать Александра Шуркина, агитатора. Высоковатый, он, чуть согнувшись, непринужденно откинулся на спинку стула, уже поведав слушателям, какую заботу проявляет местная власть и вся страна о сталинградцах, стремясь быстрее восстановить разрушенный город, вселить жителей в благоустроенное жилье. Политинформация закончена, и теперь течет непринужденная беседа.

– Вот и вам, Елена Алексеевна, не так много осталось до новоселья Тесновата комната для четверых, – обращается Шуркин к хозяйке квартиры.

– После того, что пережили в войну, и этого вполне, – скромно возражает Елена Алексеевна, женщина лет тридцати пяти, круглолицая, с энергичным взглядом. – Будет возможность устроиться лучше, не откажусь, конечно. А пока довольна. Есть теплый угол, мы сыты, одеты… Дети здоровы, учатся…

– Вы, кажется, в начале войны из Кишинева эвакуировались? – спросил агитатор.

– Да, муж, лейтенант, служил там. Удивляюсь, как только смогли спастись … – вздохнула женщина. И как-то легко разговорилась: – …В том июне сын Витя гостил у наших родственников в деревне, километрах в тридцати от Кишинева. Муж был в командировке, а я с дочкой Людой дома. В воскресенье утром встала до солнца, стала собираться ехать за Витей. Слышу, самолеты гудят. Глянула в окно, а они уже над городом, низко летят, на крыльях кресты черные. Сжалось сердце… Война!.. Не успела опомниться, как посыпались стекла от разрывов бомб, вой страшный… Что делать? Растерялась, Вити нет со мной! Соседка говорит, поезжайте за сыном, а я с Людочкой побуду. Если начнут опять бомбить, в подвале спрячемся.

…Побежала я на вокзал, а там говорят, что поезда по этой ветке уже отменены. Темно в глазах стало… Пропал мой сынишка! Я за город на шоссе. Машина идет. Подняла я руки и, кажется, готова была лечь под машину, лишь бы задержать ее. Но она и без того остановилась, военные ехали, сразу посадили меня. Доехала я до деревни, нашла Витю…

…Но обратно добирались труднее. Все машины, коляски, подводы переполнены беженцами, эвакуированными… Взяла я Витю за руку, и пошли мы сбочь дороги. Иду и со слезами думаю, может, Людочка ранена, или в живых уж нет ее? Как можем, торопимся по дороге, тяну я за руку Витю. Догоняет нас подвода. На ней старик и старушка, колхозники, эвакуируются. Остановил старик лошадь, посмотрел на нас, да и давай раскидывать вещи. Один узел на одну сторону, мешок на другую, сбросил корзинку с узелками, и рассыпались по дороге кукуруза, сушеные яблоки, вишня… Посадил нас старик и добрались мы кое-как до Кишинева. Гляжу, дверь нашей квартиры разбита, вещи разбросаны, кровь на полу, а соседние дома так совсем разрушены. Главное, Людочки моей нет. Нет и соседки, которая оставалась с ней. Я уже и плакать не смогла на этот раз. Хожу по комнате, все осматриваю да высматриваю, будто Людочка крошечка такая, что в вазочку какую-нибудь или среди игрушек спрятаться могла. Потом взяла я Витю и пошла в военкомат…

В комнате было тихо. Гости внимательно слушали нелегкий рассказ.

– А куда ж еще было идти? – оглядела Елена Алексеевна соседей по дому. – В военкомате дежурный офицер узнал, кто я, и говорит: «Товарищ Павленко, где вы пропадали? Ваш муж был здесь проездом, искал вас, чтобы эвакуировать…» – «А где дочка моя, не знаете? Людочкой зовут», – спрашиваю его.

Дал офицер мне адрес детского дома и объяснил, что муж на время отдал туда дочку, так как соседку убило, бедную… С трудом разыскала я Людочку, детдом уже собирали в эвакуацию. Радуюсь, дети, слава богу, со мной. Уложили мы в два чемодана самые необходимые вещи, продукты. Пришли на вокзал. Вижу, не сесть мне в вагон, так много народа. В толпе рядом со мной солдат стоял, загорелый такой, молоденький, но в бывалой гимнастерке. Бросилась я к нему: «Товарищ боец, помогите в вагон сесть!» Посмотрел он на меня, на детей, на чемоданы наши глянул и взял их. Смешались мы в толпе, и я его почти сразу потеряла из виду. Слышу только кто-то кричит: «Пропустите женщину! Женщину с детьми пропустите!..»

…Расступились люди, и вот таким чудом очутилась я в вагоне. И Людочка со мной, и Витя. А чемоданов нет…Туда, сюда, в окно погляжу, ни солдатика, ни чемоданов. Вот тебе и боец, думаю, украл, наверно, вор ряженый… Куска хлеба теперь нет, рубашки лишней. Чем детей через два-три часа кормить? Может, и плакала я в тот момент, не помню… Все в вагоне успокаивали: «Не пропадете, гражданка. Главное, чтобы дети живыми подальше от огня ушли». И стали одарять их кто чем. Кто ботиночки им примеряет, кто сахарок с хлебцем сует, кто картошку вареную. А одна женщина ведерко и кружку дала, мол, может, где-нибудь на станции чего горячего или хоть чаю удастся достать. На душе у меня спокойнее стало, слов не нахожу, чтоб отблагодарить.

… Едем час, другой. А на третьей иль четвертой станции входит в наше купе мужчина. Граждане, говорит, нет ли среди вас таких, которые вещи потеряли? Еще в Кишиневе сунул в окно один военный два чемодана, а чьи они не знаю». – «А не с костяными ли ручками?» – спросила я. «Да, да! С костяными!» – обрадовался он, что нашел хозяина чемоданов. Неудобно мне стало, что я плохо о солдатике подумала… Так вот и нашлась пропажа. Бомбили нас в дороге три раза, но добрались мы до Сталинграда. Столько трудностей было, но и внимания людского тоже…

– Да, тяжело вспоминать те годы, – вздохнув, согласился Шуркин.

– Или вот еще… – между тем продолжала Елена Алексеевна. – В Дубовке мне наконец-то удалось получить первую весточку о муже… Ох, никому бы таких вестей не получать… Прочитала и выронила бумажку. Из госпиталя сообщили, что муж, старший лейтенант Павленко Сергей Трофимович, от тяжелых ранений скончался… – Женщина приложила к глазам платочек. – Там же, в Дубовке, родилась у меня Оленька. И вдруг заболела Людочка воспалением легких. А через три дня и Витя, менингитом. Столько мук претерпела! И вот, готовься хоронить детей в Дубовке… Нет, спасать их надо было. Но как и чем? Ничего же не было: ни денег, ничего ценного на продажу.

Три недели лежал Витя в больнице. Каждый день приходила к нему после работы. Как приду, смотрю, нет ли во дворе его кроватки? Если нет, радуюсь, жив еще. А когда выписывал его, врач про усиленное питание сказал, мол, масло или сметану ребенку есть регулярно надо. А иначе, говорит, не выживет он, ничего не жалейте. А где я могла достать масла? Посоветовали мне, как вдове павшего за Родину офицера сходить в райком, к самому секретарю.

…Я робела, дел невпроворот в райкоме, поважнее, чем моя нужда. Ведь вокруг воинские части, фронт приближается, через Дубовку едет и идет много эвакуированных, машин с грузом, стада гонят, чтоб фашистам не достались. Многие из беженцев такие же, как и я, еле вырвались с детьми. Может, сегодня их было уже у секретаря несколько десятков человек, и приходили они к нему не повидаться и не посмотреть на него, а просить о чем-то… Так я думала, сомневалась, но шла. Секретарь райкома хоть и впрямь занятый и усталый был, под глазами черно, меня выслушал, посмотрел документы. Написал записочку и два раза повторил: «Если откажут, не стесняйтесь, зайдите ко мне». Так вот и спасли мы Витю. Сколько лет прошло, а в памяти так и слышится: «Если откажут, не стесняйтесь, зайдите ко мне». И сколько раз потом приходили мне на помощь такие вот люди! И на Алтае, куда я эвакуировалась из Сталинградской области, и после здесь, на заводе. Как будто кто-то свыше нёс меня с детьми через все невзгоды…

– Не знаю, как свыше, а наши люди точно несли, власть как могла заботилась. – заметил агитатор Шуркин. – У народа нашего руки сильные, плечи широкие, надежные, много они вынесли…

– Что уж тут говорить, верно… – подтвердила одна из соседок, седая старушка, обычно молчавшая на беседах. – У меня их пятеро осталось после мужа. По миру с сумой разошлись бы в старое время. А теперь то пенсия, то пособия, то бесплатное обучение, одного в пионерский лагерь, другого премировали…

Часа через полтора, вдоволь вспомнив тяжелые годы и добрых людей, соседи стали расходиться. Они пожимали Шуркину руку, замечая, что лучшего агитатора они не встречали.

– Да что я? Вы сами всё что надо сказали… – смущенно отвечал Шуркин.

1949

Пусть изучают английский

Сталевар Архип Иванович Плетнев был доволен своими подручными. Иван Мещерин и Сергей Горобцов работали на заводе лет по десять, а голубоглазый Виктор Катков лишь два года назад, окончив среднюю школу, впервые увидел мартеновскую печь. Но в работе и ловкостью, и смекалкой он уже удивлял стариков.

Окончилась летучка, разобрались, какую и как будут варить сталь. И пошла речь о постороннем.

– А здорово вчера твоя Светлана выступала в клубе! – похвалил Мещерин дочку сталевара.

Плетневу было лестно это слышать, и он, слегка смутившись, ответил:

– Обгоняет! Я, знаете, приравнял каждую ее пятерку к пяти тоннам сверхпланового металла. Вчера посмотрел ее дневник, подсчитал – отстаю. Обещал сегодня наверстать.

– Выходит, так, – нарочито серьезным тоном заметил Горобцов, – ты выдашь плавку имени Светланы, а у меня она будет имени Надежды, у Ивана – Валентины… А… как же у Виктора? У него-то детей нет?.. И девушки тоже…

– Не беспокойся! – посмеялся сталевар. – Какая-нибудь кареглазка имеется!

Подручные подхватили:

– Да, пожалуй, есть! Должна быть!..

– Наверняка!..

Виктор покраснел. И это смущение выдало его сердечную тайну.

Мысль, что у Виктора есть девушка, которую он любит, озадачила сталевара. Раньше он почему-то не думал об этом серьезно. Ну конечно же есть! Поди, и о будущем уже вместе мечтают. А какой скрытный! И словом до сих пор не обмолвился, и виду не подал. Любопытство разбирало Архипа Ивановича. И он попытался еще раз заставить покраснеть паренька. И кое-что вызнать. Но не тут-то было. Виктор оправился от первого смущения и отвечал так, будто и не собирался ничего скрывать.

– Так ты говоришь, что у тебя и карточки ее нет? – любопытствовал сталевар.

– А зачем она мне? – как бы удивился Виктор. – Разве можно передать ее внешность на какой-то бумажке? Такую и не каждый художник изобразит! Скажем, Суриков или там Репин, – видал их шедевры в Третьяковке, – те, может, и воплотили бы. Лучшая девушка в мире – это безо всякого очковтирания. А ум у нее какой! Я уж не говорю о характере. Золотой характер, отзывчивый.

– Можно подумать, ты пятьдесят лет с ней прожил! Центнер соли уж вместе съели? – улыбнулся сталевар.

– Архип Иванович, вот вы шутите… А если бы сейчас увидели, так сами бы запели, что она в сто раз лучше, чем я расписал ее! – продолжал расхваливать Виктор девушку. – Это про таких поэты раньше писали. Небесное создание!.. А ныне и слов-то не подберешь.

– Но как ты успеваешь встречаться с этим своим космическим созданием? Ты ж то на работе, то на курсах…

– К сожалению, – вздохнул паренек, – для личной жизни маловато остается времени. Но наши воскресные встречи никогда не срываются…

– Значит, воскресные встречи у вас как бы плановые?

– Выходит, так.

– А случается, что вы и сверх плана встречаетесь, а?

– Архип Иванович, невозможно! Тут уж мы стараемся укладываться в график, – в тон сталевару ответил Виктор. И разъяснил: – У каждого из нас, Архип Иванович, есть цель в жизни. И эти высоты, кровь из носу, а надо взять! Иначе уважать себя перестанем. Так что больше того, что положено по расписанию… Задерживаться там на разных остановках… Нет, не можем.

– А родители твоей девушки что ж? Знают они о ваших остановках на этих самых станциях? – упорно и все глубже и глубже вникал Плетнев, пытливо заглядывая в голубые глаза подручного. Они были по-прежнему чисты, и сталевар ничего ложного не прочитал в них.

Виктор задумался.

– По моим наблюдениям, родители пока что не догадываются, – ответил он.

– Вот это плохо! – огорчился Плетнев.

– Почему ж плохо?

– Ну, сам подумай, отец растил, воспитывал… Ночи не спит, работает, надеется… А тут приходит какой-то юнец, и до свидания! Даже в известность не хочет поставить его. Разве это правильно? Это прямо-таки диверсантская тактика!

Катков смутился. Как бы извиняясь, стал успокаивать:

– Вы не волнуйтесь, Архип Иванович!.. Я думаю, что родители скоро узнают…

– А вы как же это… И переписываетесь? – зашел Плетнев с другой стороны.

– Переписываемся, – твердо признался Виктор, – ежедневно сообщаем друг другу о своих успехах. Я, например, как работал, какую сталь сварил, скоростную или там легированную… Она тоже… о своих делах…

– А письма-то по почте посылаете?

– Нет…

– А, понимаю! Переписка засекреченная. Такая специальная полевая почта у вас? Или, может, до востребования?

– Да нет!.. Просто мы нашли такое местечко, куда и кладем послания. Иду я, скажем, мимо того тайничка, вынимаю ее письмо, а свое оставляю. И она таким же манером.

– А вдруг этот ваш почтовый ящик кто-нибудь обнаружит?

– Пускай находят, все равно никто ничего не поймет.

– Короче, зашифрованные письма?

– Во-первых, мы иносказательно пишем…

– Так… Интересно… А во-вторых, что же?

Слушая этот неторопкий производственно-личный разговор, Мещерин и Горобцов сияли от удовольствия, изредка вклинивая свои комментарии.

– А во-вторых, Архип Иванович… Вы не волнуйтесь и поймите правильно. – Виктор кашлянул в кулак и смело выпалил концовку: – Мы не на русском языке переписываемся…

– Вон чего… – По лицу сталевара прошла тревога, брови его поднялись. – Она не русская, что ли?

– Нет… Самая что ни на есть русская девушка, – успокоил старика Виктор. – Но переписываемся мы на английском.

– На английском? – Брови сталевара взобрались еще выше. Он обвел удивленным взглядом Горобцова и Мещерина и снова остановил его на Каткове. – Ты знаешь английский?

– Немного… Разбираюсь… – скромно признался подручный. – Я пока что на втором курсе заочного отделения.

– Но зачем тебе нужен этот английский? На родном русском труднее объясняться с ней? Или ты в дипломаты готовишься?

– А может, и придется туристом поехать в Америку или Англию. И журналы технические тоже интересно читать. Газеты…

– Хорошо. Будем считать, что интересно… Так… А вот скажи-ка нам что-нибудь по-английски! – потребовал сталевар таким тоном, словно был знатоком этого языка.

Но когда Виктор произнес несколько никому не понятных, с какими-то странными звуками фраз, все невольно рассмеялись.

– Точно, знает! Я по радио так слышал! – подтвердил Мещерин.

– Я тоже умел на фронте так разговаривать, на немецком. С гитлеровцами… – В глазах Плетнева запрыгали веселые огоньки. – Они, правда, понимали у меня только два слова: «Хенде хох!» И быстренько поднимали руки вверх!..

Подошло время начинать плавку. Все поднялись и направились в цех. Быстро завалили шихтой огромную мартеновскую печь. Загудели форсунки, взметывая в печи ураганы ослепительного пламени. Железный лом и чугунные чушки зарозовели, стали плавиться. И вот уже зашевелилось, а потом забурлило озеро металла…

Хорошо потрудилась в эту ночь бригада Плетнева. Но, пожалуй, больше других старался Виктор. И выносливый Горобцов, и Мещерин порой отходили освежиться к гудевшему на весь цех вентилятору, а голубоглазый подручный оставался у печи: выправлял и подготавливал инструмент, убирал рабочую площадку. В конце смены, глядя на сверкающий огнепад металла, с гулом хлынувший в огромный стотонный ковш, придвинутый к печи гигантским краном, сталевар обратился к подручным:

– Ну как?

– Хорошая плавочка получилась! – будто сговорившись, ответили разом Мещерин и Горобцов.

– А ты что задумался? – улыбнулся Плетнев Виктору. – Сочиняешь рапорт своей кареглазой? На английском?

Катков не ответил. Немного поразмыслил о чем-то своем и тоном простачка спросил:

– Архип Иванович, а ваша дочка старшая в какой школе учится?

– Одна в поселке десятилетка. А ты к чему это?

– В нашей?! – с нарочитым удивлением воскликнул паренек. – Так вот, в этой школе изучают английский язык. Я там получаю консультации. Сейчас вот напишу несколько предложений, а вы дадите дочке прочитать. Она вам и скажет, неплохо я владею английским или так себе…

Предложение показалось бригаде разумным.

Уже выходя из проходной завода, Архип Иванович встретил лаборанта Морева. Вспомнив, что тот знает иностранные языки, Плетнев остановил его:

– Анатолий Георгиевич, будьте добры, посмотрите, на каком это языке написано? Арабский, германский? Или, может, на каком-нибудь марсианском депешу прислали мне.

Пожилой лаборант достал очки, взял в руки листок. Прочитал один раз, потом другой раз и улыбнулся:

– Над вами, товарищ Плетнев, по-видимому, пошутили.

– А что там написано? – У сталевара екнуло сердце, ему стало как-то не по себе.

Морев не спеша перевел:

– «Здравствуй, Света!»

– Это он Светланке пишет? – поперхнувшись, прошептал сталевар.

– Да, Светлане, – подтвердил лаборант и стал переводить дальше: – «Сегодня, продолжая стоять на вахте мира, мы добились нового рекорда. Сталь получилась такой же крепкой, как и наша дружба. Воспользовался возможностью, чтобы побыстрее порадовать тебя. Виктор».

Архип Иванович провел ладонью по вспотевшему вдруг лицу:

– Да… пошутили…

Он взял бумажку, неуверенно сунул ее в карман и, забыв поблагодарить лаборанта, поспешил домой.

Было светлое утро. Вокруг завода цвели акации. Серебром искрилась река. Над городом поднималось великолепное солнце. Будто там, в огромной голубой печи, плавилась самая высшая марка стали. Но сталевар ничего этого не замечал. Так велико было его смятение.

«Вот и поставил меня в известность!» – думал он, все еще не зная, радоваться ему или негодовать. Хорошим во всей этой истории было то, что дружила Светлана с умным, деловым пареньком. Он-то, Плетнев, в эти годы только читать научился, а Виктор года через два-три, глядишь, мастером станет. А потом и до начальника цеха дойдет. Да и Светланка не отстанет от него.

– Ну и пусть встречаются, пусть изучают английский! – облегченно вздохнул Архип Иванович и представил себе, как зарумянится Светлана, когда он сделает ей точный перевод этой записки.

1954

Красивая

Три года прошло с тех пор, как последний раз пожимал я сильную, узловатую руку Байкена Каирбаева. А недавно газетные дела снова забросили меня в Заволжье. Закончил все неотложные дела, и вместе с Семеном Гладилиным – к Байкену, в «Красный лиман».

Вечером мы уже сидели в доме чабана. Хозяин угощал нас отменным бешбармаком. В пиалах дымился крепкий чай. Вдоволь было и пенистого кумыса.

Достаток в семье чабана. Койки под кружевными покрывалами. На стенах репродукции, все больше с третьяковских сокровищ. Классиков теснят на книжной полке новинки. Вот тебе и чабан!

Встретила нас дочка Байкена – Менслу. Ее мальчишеское лицо дружило и с ветром и с солнцем. Зато глаза лукавые, девичьи. Неспроста, видимо, Семен увязался за мной к Байкену… Еще по дороге Сема успел рассекретить «каирбаевскую эпопею», как он шутливо озаглавил свой рассказ. Все началось с трудового достижения: чабан выходил от каждой сотни овцематок по сто десять ягнят и настриг со своих мериносов тридцать центнеров шерсти. Вот и порекомендовал райком правлению «Красного лимана» построить Байкену хороший дом.

Председатель артели Суюнов взялся за это дело с усердием, дескать, кинжал в сердце, а слово руководства на лету подхватываю… Так в степи по соседству с овчарней быстро поднялся пятиоконный дом под железной крышей. Строители нарядили стены комнат в красивые обои, а свежевыкрашенный пол, казалось, сам излучал свет. Только вот чабан через считаные недели затосковал, словно выстроили ему не жилье, а надгробный памятник. Пытались у него выведать: может, окон мало? Или он беспокоится, что зимой будет в доме холодно?

Каирбаев горько усмехался в ответ:

– А зачем чабану окна? Днем в степи одно окно – от востока до запада! Холода боюсь? Не знаете вы Байкена! Когда ешь бешбармак да пьешь кумыса вдоволь, на снегу спать и то жарко!

Уже потом шильце-то из мешка вылезло. Как только отгуляли новоселье и гости разъехались, а Менслу ушла с отарой в степь, чабан с женой Айгыз натаскали в новый дом земли, разровняли ее по полу, полили, утрамбовали. Растопили жарко печку, чтобы поскорее настил подсох. И после всех этих трудов довольные старики расстелили ковер и сели на него отдыхать…

Вечером дочка пригнала овец с пастбища и чуть в обморок не упала. А Каирбаев стал ей спокойно доказывать, что его отец, дед и прадед ели и спали на земле. И нарушить обычай предков он не может…

На другой день в степь ушел старый чабан. И тогда Менслу, не обращая внимания на вопли матери, выгребла из дома всю землю, до последней щепотки. Вымыла полы, а потом протерла их оставшимся от новоселья пивом, чтоб заблестели они, как зеркало.

Вечером пришла очередь хвататься за голову отцу. Несколько дней он молчал. Все обдумывал, что ему делать со строптивой дочкой. Хитрить стал, будто примирился с деревянным крашеным настилом. А как только ушла дочка в степь, он, помолясь аллаху и пророку Магомету, снова начал таскать землю в дом. На этот раз натаскал столько, что хоть бульдозером выгребай. Но Менслу опять не сдалась.

Так продолжалось с весны до Октябрьских праздников. В конце концов Байкен смирился.

– Когда солнце поднимается над степью, его не прикроешь и тысячью ковров! – рассудил старик. Как видно, не только он, но сам аллах не смог образумить Менслу…

Я спросил Байкена:

– Что помогло вашей артели подняться в результатах на такую гору?

– Большая беда, беда помогла нам в люди выйти! – вздохнул Каирбаев. А у самого в черных глазах смешинки.

– Как же это? – удивился я.

– Иногда и беда помогает! – ответил мудрый чабан.

Менслу, хозяйничая за столом, в сердцах бросила отцу:

– Никто, кроме вас, не виноват! Сами себе навьючили дурака и жулика на горб и таскали четыре года. Как же, незаменимый Суюнов! Благодетель! Скорее кинжал себе в сердце, а человека не обидит!

Каирбаев виновато улыбнулся.

– Вам, молодым, все просто!.. Суюнов большой был человек! – то ли с гордостью, то ли с ехидцей заключил Байкен. – В последний год своего правления уже и в дверь с трудом пролазил. Много раз на сто рублей спорил, что за один присест полбарана съест. И выигрывал! Да, большой человек был… А колхоз-отару хуже чабана-дурака по одной дороге водил. Корма нет, дохода нет, а он опять на голое пастбище гонит. Как отчет, секретарь райкома советует другого избрать председателя.

– А что ж вы не слушали хороших советов? – поддела отца Менслу. – Боялись, чужой глаз будет в колхозе? А вдруг все грешки в книжечку запишет, в район отвезет! А Махмет Суюнов, как же, защитник! Он никого не выдаст, аллах колхозный! Шайтанщики резали колхозных овец, сено воровали… А Суюнов знай себе овец на волков, а сено на сайгаков списывает! Придет Махмет к вору, съедят они барана, напьются водки… И шайтану покойно под крылышком ангела-председателя!..

– Теперь-то мы понимаем, – согласился отец. – Да ведь когда своя голова, как ведро дырявое, то и сто умных будут лить в нее мудрость свою напрасно. Сильнее грома стукнула нас тогда беда! И сразу опомнились… Суюнов-то, он хотел, как другие председатели, на машине кататься. А колхозники говорили: зачем совсем губить колхоз? Рано еще на машину тратиться. Лучше худые овчарни починить, досок вдоволь купить… А Суюнов грозится: «Не будет машины – брошу колхоз!» А потом, как лисица: «Вы мне кинжал в сердце, а я все равно буду спасать вас от тюрьмы!..» Так и уговорил. Послал брата в Москву любой ценой арканить машину. А брат в заместителях председателя гулял. И еще завхозом числился. Заплатил брат спекулянту двадцать пять тыщ за машину, еще три на магарыч дал и своим ходом погнал «Победу» до Волги. Звонит брат председателю по телефону, мол, через два часа митинг собирай. Радовался брат председателя, что машину пригнал. Вместе с шофером в чайной водку пошел пить. Брат у председателя тоже толстый. Живот у него, как мешок бездонный. Кладовая, а не живот. Выпил пол-литра, и хоть бы что. А шофер, он тощий, как барашек весной. Выпил стакан-другой и закачался. До машины еле дошел, и завихляла «Победа» по дороге, как овца больная. Фырк-фырк, кувырк-кувырк. Но ничего.

Нахмурился старик, помолчал. Хлебнул несколько глотков чая и продолжал:

– А когда Суюнов услышал, что через два часа у него машина будет, побежал искать, чем ее обмывать. Два ящика водки забрал в сельпо. Трех племенных баранов зарезал. Все цветы у школы порвал. Как же, праздник готовил… Но прошел обед, уже солнце спать ложится, а «Победы» всё не видать. Тогда Суюнов на весь район тревогу поднял. Кричит другому шоферу: «Заводи четырехтонку, гони, узнавай, где застряла, кто задержал? Если милиция остановит, говори, что это Суюнова машина, персональная! Пускай ко мне едут». Шофер на грузовой, как ветер, полетел. И скоро в лимане «Победу» нашел. Кучкой лежала. Колесами к аллаху… Брат председателя толстый, впереди перина, позади тоже. Ему ничего. Только одна перина немного мокрая. А шофера совсем прижало. Совсем худой стал. Чуть-чуть шептал. Шофер четырехтонки скорее в кузов его, в больницу. Потом приехали к «Победе», которая колесами к аллаху, председатель колхоза и автомобильный начальник. Большой документ написал автомобильный начальник. Все гайки, болты записал, все стекла разбитые. Злой был начальник. Суюнов спросил его, можно ли отремонтировать. А тот, можно, мол, но из твоего кармана!.. И машина, говорит, хорошо будет ходить. Не успеешь оглянуться, как до тюрьмы довезет.

Байкен усмехнулся и продолжил:

– Тогда быстро-быстро собрались колхозники. Как пожар, спор запылал! Что делать? Ремонтировать машину или лучше в Тургун с плотины скинуть?

Каирбаев взглянул на Менслу и не без отеческой гордости сказал:

– После того случая и распахнула Менслу свои крылья. Никто не ожидал, что такая смелая выросла. Прямо орлицей налетела она на Суюнова. И клювом, и крылом его! Будем, говорит, лучше колхозное руководство ремонтировать. Гнилой, ржавый мотор в утиль кидать надо. Суюнов вскочил, ты, кричит, хочешь из меня шашлык сжарить? Я твоему отцу дом строил своими руками!

На себе лес возил!.. Тебя учил! А ты мне кинжал в сердце?! Долго обижался Суюнов. Стакан и графин разбил. Пальцы порезал. И вдруг заплакал. Слезы так и полились. На собрании будто два вихря столкнулись. Думали, думали, как быть? Нового председателя надо выбирать. Теперь колхозники сами стали совета просить у секретаря райкома. А он так сказал: «У вас Менслу есть. Я бы за нее две руки поднял. Пьет она только крепкий чай. Машины без совета колхозников покупать не будет. А дело знает, недаром лучший зоотехник в нашей степи. И комсомолка боевая. Пусть идет по большой дороге!» Тогда за Менслу все по две руки подняли. Вот так, – Байкен показал, как голосовали. – А когда праздник пришел, и шерсти, и мяса, и много хлеба отвезли государству. Колхозники сами стали просить Менслу: «Купи машину!» А она вот не «Победу», а трескун-мотоцикл купила. И летает, как птица, по степи. Вот так беда помогла нам!

Менслу сидела у приемника, ловила передачи: то Москву послушает, то Алма-Ату. И о чем-то своем думала. Я тоже поразмыслил: что еще нового увижу в «Красном лимане», в семье Каирбаева, если загляну сюда года через два-три.

На другой день на самой зорьке мы уже прощались с Байкеном и его семьей. Менслу привычно завела мотоцикл и покатила по бригадам. На востоке все ширился небесный пожар. Росистая степь дышала синей прохладой. Вот уже маленькой черной ласточкой летит Менслу у самого горизонта.

Сема загрустил. Нет-нет да и оглянется в сторону, куда умчалась девушка.

– Послушай-ка, – спросил я Семена. – Ты не знаешь ли, как перевести на русский язык имя Менслу?

– Красивая, – ответил он и снял очки. Глаза у него были чуть зеленоватые и чистые, словно в родник глядишь. Может, поэтому в них так легко угадывалась грустинка.

1955

Ключ

Дарья Кузнецова получила направление на работу в столовую ремесленного училища, трехэтажное здание которого высилось над обрывом у берега Волги. Отсюда можно было видеть весь город и терявшиеся в дымке широкие просторы реки. На первом этаже бывалого здания располагались мастерские, на втором классы для занятий, здесь же комната отдыха, библиотека, кухня и столовая. А на третьем общежитие и клубный зал.

Была перемена, когда Дарья впервые пришла в училище. В коридоре, донельзя заполненном мелькавшими ребятами в сероватых сатиновых косоворотках, стоял звонкий гул. Ей невольно вспомнились собственные дети. Были они такими же – неугомонными, подвижными, остроглазыми…

Прямо на Кузнецову бежали два мальчишки. Один – маленький, широколобый, – с быстротой мяча летел, ничего не видя, на женщину, но вдруг споткнулся и грохнулся ей под ноги. Дарья испуганно вскрикнула, решив, что с мальчиком случилось что-то серьезное. Но широколобый черноглазый пацан сразу же вскочил, потер ушибленное плечо и, окатив незнакомку роящимися искорками внимательного взгляда, добродушно улыбнулся:

– Извиняюсь…

И снова помчался по коридору. Дарья покачала головой:

– Ну и вертуны же!

Звон колокольчика рассыпался по коридору. Распахнулись двери мастерских и разом поглотили стайки учеников. Тут же застучали молотки, зашаркали пилы, зажужжали моторы, весь первый этаж наполнился ровным шумом.

На кухне Дарью ознакомили с ее обязанностями. На завтрак, обед и ужин она должна была нарезать и раздать ученикам хлеб, масло, пирожки.

Прошло несколько дней. И теперь, когда в столовую заходили строем группы учеников и рассаживались за столиками, а дежурные подходили к Дарье с подносами за хлебом, она с материнским волнением всматривалась в ребят.

И ведь не скажешь, что они сироты. Уж ей ли не знать, как тяжела была еще не так-то давно доля ребенка, потерявшего родителей. Разве не она, оставшись без отца и матери, десятилетней девочкой ходила в обносках по людям, полола огороды, нянчила детей. А тут мальчишки, как солдатики, одеты по росту в форменные рубашки и брюки. И все напоены-накормлены, учатся, получают дело в руки. Ей уже казалось, что она давным-давно работает здесь, будто сама от пеленок вырастила эту детвору.

Однажды во время ужина Дарья узнала черноглазого малыша.

– Это ты мне под ноги тогда свалился? – нарочито строго спросила она.

– Я, – чистосердечно признался мальчик. – Здорово я тогда ушибся! – радостно добавил он.

– А зачем бегаешь напропалую? Глядеть вокруг надо, тихо ходить.

– Я тихо не умею… – В глазах мальчика снова зароились смешливые искорки.

– А как тебя зовут?

– Павлом, – солидно ответил он, уходя с подносом.

Дарья проводила малыша долгим взглядом и теперь как-то по-торопливее стала резать хлеб. Всё вспоминалось ей: и как подошел к ней Павлик, и его чистые, в золотинках глаза и даже сборочки рубашки под ремнем…

– Кушайте, кушайте… Небось, наработались? А ты что же это, сынок, не умылся? А? Нехорошо так, нехорошо! – без нажима журила она то одного мальчика, то другого. – Сейчас вот холодцом накормим, а вечером компот и пироги будут, с яйцами и рисом… Небось, нравятся такие?

Так бы вот и говорила с ними. Но уже подходили новые группы мальчиков, и надо было торопиться резать для них хлеб. И масло, которое они особенно ждали…

Взволнованная возвратилась она в этот день домой.

У Дарьи Никифоровны Кузнецовой фашисты убили двоих сыновей, Петю и Гришу. И дочку, Анечку… Теперь, в тысячный раз рассматривая фотографии своих детей, она всё чаще ловила себя на том, что как бы видит среди них и этого лобастого мальчика, веселую лукавинку в его черных глазах, белый шнурочек подворотничка… Всё так хорошо в нём, так близко и знакомо, что теплее становилось на душе у этой разбитой войной женщины при одном только воспоминании о вдруг явившемся ей Павлике.

Дарья стала осознанно следить теперь за мальчиком, нетерпеливо ожидала его появления в столовой. А когда его группа поднималась из-за столов и строем выходила в дверь, она долго еще прислушивалась к удалявшимся шагам в коридоре, вздыхала и, волнуясь, опять начинала резать хлеб и очередные пироги…

Три раза в день Павлик, появляясь в столовой, старался обязательно пройти мимо хлеборезки, здороваясь и неизменно улыбаясь. А уходя, погромче благодарил:

– Спасибо, тетя Даша!

Дарья Никифоровна узнала фамилию черноглазого Павлика – Махонин. День за днем она выяснила, в какой комнате он живет, на какой койке спит, как учится, откуда прибыл. И нет ли у него кого-то из родных. Встретив как-то мальчика в коридоре, Дарья Никифоровна остановила его и, показывая ему нож, которым резала хлеб, спросила:

– Павлик, ты не сумеешь его поправить? Ручку надо приклепать.

– Сделаю, – радостно согласился он. И сразу направился в мастерскую. Да если бы тетя Даша попросила Павлика не только нож починить, а сделать целую диковинную машину-хлеборезку, то и за это дело он не задумываясь взялся бы.

Заклепку Павлик поставил из красной меди, аккуратно обстукал ее, спилил бугорок напильником, усердно отшлифовал наждачкой всю ручку, о чем его тетя Даша и не просила. Старательно наточил лезвие. Он отделывал нож не просто с усердием и интересом, с каким, например, в учебное время дорабатывал раздвижной гаечный ключ, готовя его на училищную выставку. Тут было и что-то еще…

Когда все было готово и осталось только отнести нож в столовую, Павлик вдруг застеснялся. Что подумает о нем тетя Даша, когда увидит, с каким старанием отделал он нож? Конечно, начнет хвалить! Заставит Павлика покраснеть! Нет, пожалуй, лучше будет передать нож с кем-нибудь из учеников. Но когда такой охотник нашелся, Павлик снова изменил свое решение. Пусть он немного и покраснеет от похвал! Пусть!

– Вот ваш ножик… – сказал Павлик, подойдя в столовой к Дарье Никифоровне. Так и получилось – он покраснел. Потупив взгляд, разглядывал свои руки, местами поцарапанные…

– Как быстро ты управился…. И как хорошо сделал! – искренне удивилась Дарья. – Да ты настоящий мастер, Павлик!

Как жарко стало вдруг в столовой! Невыносимо жарко.

– Я это… немного наточил, – как бы оправдываясь, сказал он. – Это… До свиданья, тёть Даш…

– Павлуша, а ключ ты можешь исправить? – задержала его Дарья Никифоровна. – От двери ключ.

– Дверной? Пустяки, – с достоинством ответил Павлик. – Мы гаечные, раздвижные ключи делаем!

– Не могу толком одну дверь закрыть. Посмотришь?

– А вы где живете? В выходной могу…

Еще в субботу была получена увольнительная записка. Майское воскресенье началось с солнечного, пахнущего сиренью утра. Сияла начищенная бляха ремня, отсвечивали и ботинки. Несколько необычно топырились карманы брюк, нагруженные инструментом, но это не очень-то смущало мальчика.

Павлик оглянулся на училище и скрылся за поворотом улицы. Он хорошо запомнил слова тети Даши и быстро нашел ее дом.

В квартире тети Даши все понравилось Павлику. На полу цветные дорожки. Пианино, этажерка с книжками. На стенах картины, много карточек. Невольно возникли в памяти похожие две комнаты далекой квартиры. А вот уже дом разворочен бомбами… И горячие языки пламени, и все небо над Сталинградом, затянутое дымом нескончаемого пожарища…

– Садись, Павлуша, садись… Я тебя давно уже поджидаю…

Волнение тети Даши смущало Павлика, и он сразу же решил перейти к делу.

– Где у вас испорченный замок? – спросил он.

– Вот у этой двери, – показала тетя Даша. – Да ты не торопись, мне не к спеху.

Больше того, исправлять замок Дарье не было никакой необходимости. Просто не успела она придумать тогда другого предлога, чтобы пригласить к себе мальчика. Павлик деловито и не торопясь осмотрел дверь. Причина оказалась пустяковой. Когда дверь была открыта, замок работал хорошо. Но стоило затворить дверь, и ключ уже не поворачивался: замок, упираясь в планку косяка, не попадал в прорезь.

– Осела дверь, – определил Павлик. – Поднять дверь дело сложное, а поднять замок куда проще.

Павлик отвернул шурупы и вынул замок из гнезда.

Дарья с откровенной нежностью наблюдала за работой мальчика. Пускай подольше повозится!.. Не такая уж беда, если он и попортит немного дверь. Потом можно будет пригласить специалиста поопытней. Больше боялась она другого: не сумеет он исправить замка, сконфузится, и тогда разговор, к которому она так долго готовилась, не состоится.

Павлик, действуя ножом и отверткой, заточенной долотцом, подрубил и несколько подчистил верх гнезда, а снизу, под замок, подложил планочку. Прикрутив снова шурупы, когда все было готово, и прикрыв дверь, Павлик повернул несколько раз ключ. Замок работал хорошо.

Он вытер раскрасневшееся лицо, улыбнулся и стал собирать инструмент. Дарья также опробовала замок и, конечно, осталась довольной. Пока она подметала стружки, Павлик еще раз осмотрел комнату и, кивнув на пианино, спросил:

– Можно крышку открыть?

– Умеешь? – удивилась Дарья Никифоровна.

– На пианино так себе… Одним пальцем немного. А вот на балалайке неплохо могу!

– Это мы, Павлик, для дочки когда-то купили, для Ани… Хорошо она в школе играла. Собиралась дальше учиться, да не пришлось…

Дарья накрыла стол и пригласила гостя. Тоненько пел самовар, а вокруг него тетя Даша столько наставила еды, что Павлик смутился. Сели бы с ним за стол и его товарищи, тогда другое дело. Но вдвоем, с глазу на глаз с тетей Дашей! Нет… Лучше еще один замок исправить!

– Спасибо, тёть Даш!.. – с поспешностью поблагодарил он.

– Садись, Павлик, садись. Ну что ты, стесняешься, что ли? Ешь давай. Я готовила, старалась… И я поем…. Садись…

Тетя Даша так мягко и сердечно говорила, что Павлик осмелел, сел за стол. Да и что стесняться, это ведь не кто-то посторонний, а тетя Даша…

Возвращаясь в училище, мальчик чувствовал себя так хорошо, будто побывал дома в отпуске, будто то страшное, что он пережил в Сталинграде во время осады города, было сном, а теперь он проснулся и все возвращается на привычном место.

В эти дни, занимаясь в мастерских, Павел Махонин закончил обработку разводного гаечного ключа, который был признан лучшей работой по училищу и помещен на выставку образцовых изделий.

Конечно, в первую очередь об этом следовало бы сказать тете Даше! И когда группа Павлика пришла в столовую, он громче обычного крикнул:

– Здравствуйте, тёть Даш!

Сказать ей о ключе при ребятах Павлик не решился. Еще подумают, что хвалится. Но когда, закончив обедать, они стали выходить из столовой, Павлик выскочил из строя и метнулся обратно.

– Тёть Даш, а вы на втором этаже были? – одним разом выдохнул он.

– Нет, не была. А что там? – испуганно спросила Дарья, почувствовав, как волнуется Павлик.

– Там это… вы сходите…

– Обязательно, обязательно схожу. А что там такое произошло? Какая же она недогадливая!..

– Там, на витрине… мой ключ, гаечный!

– Твой ключ? На витрине! Как обед кончится, обязательно схожу.

Очутившись на дворе, Павлик подбежал к дровоколу. Лицо у дяди Тимофея топорщилось белыми и темными непослушными волосами. Никогда Павлик не видел, чтобы дровокол улыбался.

– Дядь Тимофей, давай я тебе помогу.

– Ай не наработался в мастерских? – удивился дровокол, недоуменно глядя на ученика.

– Еще охота, – улыбнулся Павлик и взялся за пилу.

Работали долго и усердно.

– Хватит! – решил дядя Тимофей. – Что это ты, парень, такой, словно бы тебя муха какая-то укусила…

– Дядь Тимофей, а ты в ремесленном учился? – перебил его Павлик.

– У Захария я учился, – ответил дровокол.

– Мастер он?

– При царе, парняга, дело-то было. В приходской школе учился, – усмехнулся дровокол, доставая кисет.

– Какому же ремеслу Захарий вас обучал? – любопытствовал Павлик.

– Ремеслу? Кхе… Дьячок он был. Букварь по-церковному долбили, какая есть буква «ижица», а какая «глаголь». Писать учили. Да еще как бога бояться да царя почитать. Вот и все науки…

Смешно стало Павлику, и он спросил:

– А циркуль или, скажем, призму ты делал?

– Призму? Это какую призму? Тогда они были без надобности…

– Эх… Надо было мухе и тебя укусить… – засмеялся Павлик и побежал в столовую.

Дровокол, посмотрев на дверь, за которой скрылся ученик, вздохнул:

– Другой бы раз пожить…

Наконец последняя группа закончила обед. Павлик нетерпеливо ходил по коридору. Прошло еще несколько минут ожидания. Наконец показалась тетя Даша. Павлик спрятался за выступом стены и стал наблюдать. Сильнее застучало, забилось его сердечко. И как только тетя Даша скрылась за поворотом лестницы, мальчик бросился за ней.

Как он бежал!.. Вот остановился и, затаив дыхание, стал следить за тетей Дашей с верхних ступенек лестницы. Она стояла около витрины и рассматривала изделия учащихся.

В воскресенье Павлик снова пойдет к тете Даше и, конечно, найдет у нее если не испорченный замок, то репродуктор, который нужно будет наладить. Так думал он, подкрадываясь к Дарье Никифоровне.

– Вот мой ключ, – сказал он, внезапно появившись перед ней. Дарья вздрогнула, потом взяла Павлика за плечи, привлекла к себе, погладила по голове и сказала, как говорят матери, радуясь успехам своих детей:

– Мастерок ты мой ненаглядный!..

1949

Приданое

Тяжелые низкие тучи разом накрыли белую степь. В тревожном сумраке крупными хлопьями повалил снег. Длинная приземистая овчарня словно отодвинулась в глубь степи и была теперь еле различима в липком, отрывисто пляшущем снегопаде.

Обив с валенок снег и стряхнув его с ушанки и воротника, Авдеич вошел в натопленную хату, торопливо щурясь, обежал взглядом комнату. Жена, полная, рослая старуха, засучив рукава, хлопотала около пышущей плиты, заставленной кастрюлями и чугунками. А в переднем углу рядом с лаково поблескивающим приемником сидела девушка – с виду худенькая, но крепкая, с чуть раскосыми черными глазами. Она проворно латала ватник, порванный, видно, бодливым бараном, и слушала музыку.

– Наташка, собирайся, за кормом поедем, – сказал Авдеич, глядя немного в сторону.

И жена, и девушка удивленно вскинули вопрошающие глаза.

– Да ты что?.. На ночь-то глядя?.. Что за нужда в круговерть такую?.. Или дня не будет?! – напустилась на Авдеича старуха.

– Раз…зве не всё сено перевезли-то?.. – недоуменно, с легким казахским акцентом спросила Наташа. «Ты, верно, шутишь, дяденька…» – весело говорил ее пытливый взгляд.

– Собирайся, собирайся… Один стожок еще остался… У Глубокой балки, – как бы оправдываясь, сказал Авдеич. – Надо и его перевезти… А то разойдется буран – и дороги туда не сыщешь… Немного там… Возков пять будет.

– Вот завтра стихнет, глядишь, погода, уляжется, тогда и поедете. Куда нынче-то несет тебя?..

Авдеич сурово поглядел на старуху: что, мол, встреваешь не в свое дело. И недовольно заворчал:

– Научишь ты!.. Приедем завтра, а стожка и след простыл. Ищи-свищи тогда!..

– Да куды он денется?..

– Туды!.. Увезут… В такую вот муть только промышлять… Одна вьюга увидит, никому не доложит и следы позаметет… – загадочно изрек Авдеич.

Наташа работала со старым чабаном не так давно, но уже порядком узнала его. Чего-чего, а спорить с ним бесполезно. Что надумал, то и сделает. Поэтому она отложила шитье, молча встала, прошла к стене, где горой висела одежда. Не спеша надела стеганые ватные штаны, легко влезла в просторный шубняк, натянула шапку-ушанку. И стала похожа на разбитного степного казачка.

Запрячь решили две пары пестрых круторогих быков. Авдеич лишний раз проверил упряжь, получше осмотрел сани и возы, и они тронулись в заволоченную, метавшуюся снежными вихрями степь…

Дорога была в переметах. Рыдваны раскачивались, опасливо кренились на снежных гребнях и легко скатывались в ухабы. Авдеич правил первыми быками. Наташины шли следом, не отставая ни на шаг, как бы понимая, что в такую погоду лучше держаться вместе.

Подставив ветру спину и втянув головенку в высокий воротник шубняка, девушка под шум метели опять перебирала в памяти свое, далекое… В последнее время, когда и у нее вдруг появился жених, она вспоминала детское прошлое всё охотнее, хотя и с неизменной грустью… Жалея, что рядом нет отца-матери или хотя бы кого-то из родных…

Когда-то ее отец служил обходчиком на железной дороге в этих степях. Помнит она: был похожий вьюжистый ветер… На разъезде стоял тяжело груженный военный эшелон. Такие длинные составы шли к осажденному Сталинграду один за другим…

Вот оно, незабыто стоит перед глазами, будто вчера это было.

…Она на крыльце железнодорожного домика… Глядит на вагоны, на солдат, торопливо бегающих по путям… И вдруг стрельба, взрывы… Хриплый огонь, охватывающий вагоны, деревья… Ухая, бьют с платформ зенитные пушки… А потом – рёв падающего прямо на эшелон горящего самолета… И самый последний черный взрыв…

…А вот серые стены, тусклый свет, госпитальная койка, заботливо склонившиеся лица… Но не лица мамы и отца…

Немного подлечив, ей сказали, что родители погибли в тот метельный вечер на станции… И что похоронили их там же, у станции, в большой общей могиле…

А потом черноглазую, тоненькую, как засохший стебелек, девочку-казашку определили в детдом, где она год за годом жила и училась.

Еще в госпитале, когда она в забытьи бредила и никто не знал ее настоящего имени, один из санитаров стал ласково называть ее Наташей. Может быть, так звали его дочку. А потом это имя так и осталось за ней.

В детдоме Наташа училась шить платья, халаты и фартуки, разноцветно вышивать на полотне красивые цветы и узоры. Но, повзрослев, всё же не захотела работать в швейной мастерской, как-то невольно и негаданно затосковала по вольным степям…

И после выпускных попросилась в неблизкое село – центральную усадьбу степного совхоза, откуда была родом одна из воспитательниц детдома. Поначалу направили ее кашеваркой в тракторную бригаду, потом коптильщицей на комбайне стала работать.

Так бы и работала, но однажды у известного чабана серьезно заболел помощник и Наташу попросили заменить его. Уезжать с центральной усадьбы не очень хотелось. Но не потому, что не желала ехать на дальнюю точку Теплякова. Так уж складывалось, что не отпускали ее мысли о парне, с которым недавно начала встречаться… Она уже называла его просто Петей, в отличие от других, которые величали Петром Петровичем или просто Кругловым, уважая и за авторитетную совхозную должность зоотехника, и за то, как молодой специалист относится к людям. «Уеду за двадцать верст, а ему тут другая однажды дорожку перейдет… – думала Наташа. – А нас уже женихом и невестой считают…» В конце концов ее уговорили поработать временно, хотя бы до зеленой травы.

Девушка хорошо и естественно чувствовала себя в семье чабана. Прижилась она не только за редкое для своих небольших лет трудолюбие, но и за дочернюю ласковость. Да и как не быть ей доброй да ласковой, попав под домашнюю крышу? Считай, и не жила она так вот, в семье, пусть и на далеком степном отшибе…

Зарабатывала она тоже неплохо. Все бы хорошо, но чем дальше, тем больше тяготила разлука. Да еще эти длинные вечера, зимние ночи… «Скорей бы весна, – думала она. – По зеленой-то травке к Пете вряд ли убежать придется, скорее – по желтой, осенней…» Зоотехник молодой хоть и держал точку Теплякова под особым наблюдением, но встречались они редко. Или точнее – не так часто, как хотелось бы… Правда, Наташа не упускала случая, чтобы провести выходной день на центральной усадьбе. Вот и теперь, если б не настырный Авдеич со своим стожком, она наверняка отпросилась бы и как только метель утихать начала, за час-полтора добежала бы на лыжах до центральной усадьбы, пошла бы в клуб…

…Затемно добрались до стожка. Погода постепенно унималась, но мороз крепчал, жался, словно корябая, к лицу, заползал в рукавицы… Авдеич поставил рыдван к стожку, забрался на заснеженную макушку. Потоптался на ней и торопливо принялся кидать сено вниз. Наташа разравнивала и приминала хрустящий, все еще сладко пахнувший пырей.

Работали молча. Можно было поудивляться неутомимости чабана. Трудился он горячо, до изнеможения. Вскоре разогрелась и Наташа, хоть шубняк сбрасывай с плеч.

Наложили наконец один воз.

– Отдохнуть бы немного… А, дядь Авдеич?..

– Всю ночь, что ль, возиться тут будем? Давай-давай, невеста, не сбавляй темп…

Вскоре поднялся и второй воз. И они тронулись в обратный путь.

Зло поёрзывал, скуляще скрипел снег под полозьями. Возы угрожающе переваливались на ухабах, с трудом выравнивались и ползли дальше в белесой мгле ночи.

Тучи наконец разошлись, словно разжались запрокинутые руки… Над ними на удивление щедро раскинулось звездное, будто заиндевевшее небо. Невесть откуда вдруг явившийся рогатый месяц начал обливать тусклым серебром бесконечную волнистую равнину. Возы все скрипели и скрипели… Быки шли, тяжело дыша, окутанные белым паром.

К овчарне возвратились в полночь. До утра сено можно было оставить в рыдванах, но упрямый Авдеич опять начал гнуть свое. Привезенное сено сложили к початому стогу, который возвышался у самой овчарни и расходовался в первую очередь.

На другой день погода с самого утра выдалась солнечно-тихой, медлительно-спокойной… Обрадованная Наташа теперь уж сама предложила побыстрей съездить за остальным сеном, чтобы к вечеру быть свободной… Но Авдеич заохал, зажаловался на нездоровье, начал вспоминать о разных неотложных вроде делах…

К вечеру, когда небо заметно нахмурилось и в окрестье снова зашевелился ветер, чабан вдруг повеселел и пошел запрягать быков. Непонятным показалось это Наташе, но она сочла такое поведение старческой странностью. И на словах она не стала возражать Авдеичу, хотя поход на центральную усадьбу снова откладывался.

На этот раз колючий мороз был покруче и сани тоже, казалось, скрипели озлобленнее. Опять, повернувшись спиной к ветру и уйдя с головой в шубняк, Наташа урывками перебирала свои думы… И чисто девичьи, и хозяйственные…

Если в грядущее семейное счастье надо было просто верить да надеяться на лучшее, то текущие хозяйственные дела требовали соответственных подсчетов и, как говорится, прикидок. Наташа с детдомовских лет привыкла относиться к деньгам бережливо. А тут подходило событие, когда деньги особенно необходимы… «Эх, – печально думала девушка, – были бы живы мама с папой… Как не хватает их сейчас, их совета, благословения… С деньгами-то я, глядишь, справлюсь, заработаю…»

По ее прикидкам, к концу года она должна была заработать действительно неплохо. В совхозе чабанские бригады обычно получали по двадцать, а то и тридцать тысяч рублей одних премиальных за сверхплановый настриг шерсти. А опытный и умелый Авдеич наверняка добьется высокого настрига. Hе зря же он столько лет считается лучшим чабаном. О нем даже в газетах писали и по радио говорили. Так что и на долю Наташи кое-что перепадет. А к тому времени и Петя получит квартиру в отстраивающемся на центральной усадьбе двухэтажном доме…

Наташа опять начинала думать о будущих осенних днях, когда в совхозе обычно справляли свадьбы, и сердце ее обмирало от таинственной тревоги… И даже мороза не чувствовала она… Да он вроде сам отступал от девушки, душа которой переполнялась теплом надежды…

Незаметно подъехали к Глубокой балке.

– Увезли!.. Всё подобрали!.. – вдруг громко крикнул Авдеич и укоризненно оглянулся на Наташу, точно она была в этом виновата. – Чуяло, чуяло сердце! Говорил – украдут, так и вышло… Ох и люди… Никому, никому верить нельзя!..

Всю обратную дорогу Авдеич ругался, вздыхал, в сердцах крякал, грозясь разыскать вора и привлечь его к самой суровой расправе. Только б найти его!

– Ну зачем так расстраиваться, Степан Авдеич? – пробовала успокоить старика Наташа. – Корма до конца зимовки у нас хватит. Вы же сами так говорили осенью.

После этих слов Авдеич разошелся еще пуще.

– Ты не учи меня, не учи! – затараторил он. – Хватит да хватит!.. Заладила… Разве не видишь, какая зима? Десять лет такой не было!.. А как закрутят морозы до апреля, да еще случись гололедь на нашу голову… Будем тогда волками выть… Я-то помню, как оставались чабаны весной с одними кнутами…

Много разного слышала Наташа об Авдеиче. Говорили, будто лукавый он старик, что любого человека обведет, коль захочет, вокруг пальца. И разжалобит, и уговорит, а надо – так в душу залезет. И в конце концов в дураках оставит. Но смешными казались Наташе все эти пересуды.

…Зимовка на точке Теплякова проходила вполне благополучно. Ни одна овца не пала. Все были упитанные и вроде даже веселые… Дневали и ночевали они на свежем воздухе, на базу. Только в самую суровую непогодь загонялись в овчарню. Иной раз Авдеич поймает овцу и хвалится Наташе:

– Ты погляди, невеста, какая шуба! Пух!.. Трава на солнце, а шерсть на морозе растет. Учись чабанству, пока живой я… Килограммов по десять руна с каждой головы снимем. Что ни овца, то три самых дорогих костюма на себе носит! А у нас их под две тысячи голов… Поняла, какое богатство?..

В самом деле, шерсть на овцах была чуть ли не в четверть. И плотная – не раздерешь.

– Больше нас в районе никому не настричь! – горделиво продолжали Авдеич. – Это уж я знаю… Под сорок тысяч отхватим одних премиальных. А то и больше! Справишь себе приданое, оденешься, как цветок. Куда Петьке твоему деваться будет, заворожишь ты его!..

– Что вы, Степан Авдеич, такое говорите… Слушать неудобно, – отмахивалась Наташа, хотя приятны ей были слова старого чабана. Словно отец говорил ей это…

По мере приближения весны Авдеич расходовал корма все экономнее. Даже объедки подбирал и сберегал. Часто ночью вскакивал – и к овцам. Обойдет баз, овчарню: все ли благополучно, не крадется ли откуда беда? И хотя по всем расчетам кормов должно было хватить, все же чабан нет-нет да и вздыхал озабоченно, вспоминая украденный стожок. Все чаще стал он поговаривать о том, какой хороший дом поставит себе на центральной усадьбе, какой сад разведет… А шубу старухе такую справит, что сама директорша позавидует!

Честолюбив, чего греха таить, был Авдеич. Нравилось ему в заслуженных передовиках постоянно пребывать, на собраниях в президиумах сидеть, в газете про себя читать. А уж ежели что задумает… Пять лет будет ту думку вынашивать, годами к цели карабкаться. И до тех пор не успокоится, пока мечту на зависть или на зло другим в руки не возьмет…

В конце марта наступила долгожданная оттепель. Степь, изрезанная балками, оделась в весенний сорочий наряд. Оголились черные горбины и лбы холмов. В один из таких дней Авдеич сказал Наташе:

– Пойдем, степь поглядим.

Они ушли за несколько километров от овчарни.

…Ни души кругом. Все дальше и дальше по топкому бездорожью ведет Авдеич Наташу. Взберутся на купол холма – Авдеич снимет шапку, вытрет белый потный лоб платком, потопчет вязкую травянистую землю: крепка ли, пройдет ли по ней овца. Потом нагнется, сорвет черную прошлогоднюю былку, пожует и скажет:

– Летом палка, а весной слаще травки!..

Оглядит подступы к оголившейся горбине, прощупает герлыгой снег в овражках и низинках и снова заметит:

– Примечай, тут вот и погоним на пастьбу… Пока объедят эти прошлогодние былки на буграх, в лощинах новая трава отрастет.

Километров двадцать прокружили они по степи. Вечером возвратились домой усталые и голодные. У свертка к овчарне встретили трактор, тащивший по хлюпкой дороге воз сена.

Авдеич вдруг махнул рукой трактористу:

– Стой!.. Не спеши…

Из кабины показалось чумазое лицо. Трактор фыркнул, остановился, рокоча на малых оборотах.

– Ко мне, что ль, сено везешь? – с хитроватой улыбкой спросил Авдеич.

– Давыдкину, – сердито ответил тракторист, мол, чего зря задерживаешь.

– Давыдкину да Давыдкину! Повертай ко мне! Понял?.. У меня овцы от голода дохнут!.. – неожиданно закричал чабан. – А у Давыдкина они как бочки!

– Не мути мне голову, говорю – Давыдкину! – повторил тракторист, берясь за рычаги. – Или оглох?

Но изменившийся в лице Авдеич и слушать того не хотел.

– Мне, мне обещано было сено, а не Давыдкину твоему!.. – сочинял чабан. – Повертай, говорю!..

– Во пристал! – изумился чумазый парень настойчивости старика. – Скажут тебе доставить, притащу и тебе второй воз.

– Ешь его сам, второй! – махнул руками Авдеич. – А мне давай первый. Заворачивай!..

– Уходи с дороги! А то смотри…

– Сам смотри, чудак… Магарыч будет… – кривовато ухмыльнулся старик. – Жареной индейкой, небось, давненько не закусывал?..

Тракторист секунду подумал, потом широко улыбнулся, обнажив белые молодые зубы:

– Ладно… А тебе точно обещали? Не врешь?.. А если в правлении угощать меня начнут последними словами?.. А?..

– Еще спасибо скажут, – успокоенно хмыкнул Авдеич. – Мы тут хозяева, нам видней. Да и… не доползти тебе до Давыдкина. В Глубокой балке застрянешь… Понял?

Тракторист был парень, видно, смекалистый, сразу сообразил, как оправдаться перед директором. И, развернув трактор, потащил высокий плотный воз к овчарне Теплякова.

Все происшедшее было для Наташи так неожиданно, что она от изумления и слова не могла вымолвить. Трактор быстро обогнал их, и она пошла рядом с Авдеичем за возом.

– Зачем… Зачем вы обманули?.. Степан Авдеич?.. – с трудом промолвила она, стараясь не наступать в глубокий рваный след, отпечатанный гусеницами. – Сено-то не нам везли? Не нам…

– Ты вот что… Ты помалкивай себе, – тоном вороватого сообщника сказал Авдеич. И подмигнул: – Тебе же, дуреха, приданое готовлю. Плохо ли будет, если Петру тысяч на десять добра подвалишь?

Девушка ничего не ответила, но хмурая тревога так и осталось на ее смуглом лице.

Свалили сено. Авдеич пошел хлопотать насчет магарыча… Напоил-накормил зубастого тракториста и себя не забыл, тоже порядочно выпил… От аппетитно зажаренной индейки остались одни косточки. Захмелевший парень, беспричинно улыбаясь и похохатывая, долго возился с трактором, наконец завел его. Развернул машину, и чавкающий рык постепенно утонул в темноте…

– Ну вот, невестушка… – покачиваясь, сказал вернувшийся в хату Авдеич, размягченно краснея лицом. – Теперь-то мы точно доживем-дожуем до дней теплень…ких…

– А Давыдкин как доживет? – спросила Наташа, в ее голосе проступила студеная осуждающая нотка.

Авдеич хотя и был пьян, но почувствовал, на что намекает девушка.

– Пусть он, Давыдкин ваш, сам об себе думает, – буркнул чабан. – Ныне так: каждому воздается по способностям… А коли не дадено тебе таланту, терпи. Эх, Наташка, молода ты еще!.. Вот натерпишься обид, нащелкает тебе жизнь шишек, ты и возьмешься за ум. Только б поздно не было… Держися всегда правила: своя рубашка ближе к телу… Слушай старого…

– Не такой вы и старый… А вот… психология – старей некуда…

– Поживи еще маленько… Семью заведи… И у тебя, глядишь, застареет!.. – сердито крикнул Авдеич, явно насторожившись и заметно протрезвев. Понял, что лишнее сказал.

– Нет, я воровать не буду! – отсекла Наташа.

Авдеич забеспокоился, примолк. Потом кашлянул, помолчал… И мягко, нравоучительно заговорил:

– Ты, девка, не кидайся такими словами… Не торопись!.. Слово – оно, невестушка, будто воздух!.. Дунул – и нету его… А человека убить может! Кабы знал человек, какой ему язык иной раз вред приносит, с корешками вырезал бы его!..

На том прекратился спор. Потушили свет. В доме тихо стало. Только тикали часы на столе. И слышалось в их металлическом постукивании что-то тревожное, словно незримо поселился в доме кто-то нежеланный…

На другой день снова зашумела метель и степь опять густо завалило снегом. Директор прислал на точку Теплякова свой вездеход с приказанием срочно явиться Авдеичу и Наташе в контору совхоза.

Чабан и его помощница втиснулись в тесную кабинку машины и всю дорогу молчали, глядя на вернувшийся снег… Только часа через полтора они подъехали к конторе. Авдеич выбрался из кабины первым. Подождав Наташу, хмуро предупредил ее:

– Ты… думай… Твое приданое – на языке у тебя…

Наташа промолчала.

В кабинете директора уже собралось человек двадцать чабанов. Так вот, всех вместе, глава хозяйства собирал их нечасто, поэтому они оживленно переговаривались – ожидая насущного разговора, радуясь встрече, улыбаясь обветренными губами, нещадно дымя папиросами.

Круглов, увидев Наташу и Авдеича, приветливо поздоровался с ними и, присев поближе, стал расспрашивать, как идут у них дела на точке. Хотя интересовали его в этот момент не дела, а Наташа, на которую он то и дело поглядывал.

Но девушка была необычно сдержанна и молчалива, она явно чем-то тяготилась. Теряясь в догадках, жених Наташи внутренне забеспокоился… Но тут началось собрание, и все как бы посторонние мысли разом отпали.

Директор, худой, сутуловатый человек, скупо отметив достигнутые успехи, начал резко и сердито пробирать бригады, допустившие за последнее время большой падеж овец. Больше, чем другим, досталось чабану Давыдкину, взъерошенному мужику с острым лицом и круглыми, выпуклыми, часто моргающими глазами. Оправдываясь, он говорил путано, заикался:

– К…крадут, к…крадут сено! По…чему не наказываете? Б…был стог у Глубокой балки… растащили. Чем кормить? Вот и п…падеж…

Услышав про украденный стог, Наташа опустила глаза… Лицо ее стал заливать румянец, а темные глаза еще больше сузились.

– Пусть украли несколько возов, – вздохнув, согласился директор, – но тебе ж трактором еще центнеров двадцать с гаком отвезли из страхового фонда.

Давыдкин часто захлопал глазами и еще больше стал заикаться:

– В…в…вот п…провалиться мне с…сквозь землю… Не привозили!.. П…первый раз слышу!..

Кто-то весело хохотнул, а Наташа вздрогнула… Директор поднялся, обвел недовольным взглядом собравшихся.

– Как это… первый раз слышишь?! – удивился он. – Петр Петрович, разберитесь-ка и доложите, куда делось сено, – кивнул директор в сторону зоотехника.

После выступали передовые чабаны и рассказывали о своем опыте: как они скармливают корма, как готовятся к окоту овец. Предложили и Авдеичу выступить.

– Обычно прозимовали, как и всегда… Корма берегли… – смущенно ответил он. – Чё еще-то говорить? Обычное дело…

Тогда торопливо поднялась Наташа. Авдеич дернул ее за рукав, попытался посадить на место приказывающим взглядом, но не сумел. Лицо его на глазах серело, на скулах заиграли желваки…

– Если… Степану Авдеичу нечего говорить, то разрешите мне… опытом поделиться… – откровенно волновалась девушка. – Опыт у нас, конечно, большой… Умеем бережно скармливать свои корма… И чужие тоже…

Авдеич, казалось, стал врастать в стул…

– Товарищ Давыдкин жаловался… – твердея голосом, продолжала Наташа, – что у него сено украли… Хоть и неприятно в этом сознаваться, но… В общем, это мы забрали… украли то есть… Авдеич и я… И воз со страховым сеном тоже… к нам попал, а не к Давыдкину, он правильно говорит… Я… я тоже хороша, понимаю… Надо было раньше сказать… Но вот… сейчас сказала. Судите как хотите… Если надо, тракториста спросите… Пусть вспомнит, как ему водка с жирной закуской понравились…

Чабаны возмущенно зашумели, а Наташа продолжала, винясь и уходя взглядом от Пети, рассказывать все, как было…

Глаза у Авдеича сначала затравленно метались, а потом успокоились. Вроде сникший, он все ж старался найти какую-то лазейку, чтоб оправдаться… Когда объявили перерыв, он боком протиснулся поближе к зоотехнику взял его за рукав:

– Заварила кашу, дуреха!.. Я ж не пропил сено-то, оно ж не моим личным овцам пошло… Ты б, Петр Петрович, вразумил ее… Без приданого теперь останется… Ох, молода еще… Как бы не натерпеться тебе горя с такой женой!

Круглов поглядел на старика и как-то снисходительно, даже прощающе усмехнулся:

– Нет, Авдеич… Бог даст, не натерплюсь… Приданое у Наташи неплохое. Она побогаче тебя.

1954

В степи

Тишина морозной ночи в степи всегда настораживающа и чуть таинственна. Снежная мгла туманит звезды. Белая равнина излучает холодный матовый свет. Кажется, вдали мигают тысячи волчьих глаз…

За камышовой стеной база сонное дыхание овец. Изредка раздается их пугливо-дремотное блеяние. Четыре мордастых волкодава, побелевших от инея, следят за степью. И когда из белого мрака доносятся чуть различимые подозрительные шорохи, собаки приподнимаются с пригретой соломы, их уши острятся, а на загривках щетинится шерсть…

…В окнах домика, стоявшего рядом с базом, мигал тусклый красноватый свет. Все его обитатели, кроме старшего чабана Ивана Андреевича Даева, спали. Пригасив керосиновую лампу и снизив звук приемника, чабан слушал последние известия, которые всегда кончались важными и интересными для него сообщениями: где и какая будет погода. Назавтра, к удовлетворению чабана, день ожидался не просто солнечным, а в первую голову удобным для пастьбы.

Последнюю неделю он сам водил отару по степи, изрядно перемерз и чувствовал себя неважно. Теперь, когда погода начинала устаиваться, можно на денек доверить отару помощнику. С этим решением Иван Андреевич уснул.

А когда рано утром вышел из хаты, погода, как и предсказывалось, была безветренная, с ядреным колючим морозцем. Густо и широко занималась красная зорька. И ничто не внушало тревоги.

Зашел разговор, кому вести отару в степь. Вызвался Коля, сын Даева, круглолицый крепкий подросток с темными, как у отца, глазами.

– Ну что ж, бери в свои руки отару… Хвалю… – Даев одобрительно потрепал сына по плечу. Кивнув в сторону второго помощника, глуховатого, но заботливого и старательного старика, добавил:

– А мы с Федорычем подремонтируем кормушки.

Явно польщенный доверием, Коля, захватив на всякий случай ружье, вывел овец в заснеженную степь. Даев тоже пошел немного проводить отару. Проголодавшиеся за ночь овцы спешили вперед. Разгребая тонкий слой снега, они охотно хватали прошлогодний бурьян.

Молодой чабан, сердито покрикивая на забегавших вперед овец, как мог сдерживал отару, разворачивая ее в одну линию. Овцы послушно растекались в стороны, двигались бок о бок – все как на подбор белые, шубастые, на посторонний взгляд одинаковые. Но почти у каждой были свои приметы и обличье, различимые лишь чабаном, да и то внимательным и опытным. И Коля изо всех сил старался отвечать этим качествам.

– Эй ты, куцехвостка! – покрикивал паренек. – Не отставай!.. Желтоножка, куда ты лезешь?.. Осади, осади назад!.. Все б тебе первой захватить… Ух, я тебя!..

Иван Андреевич, наблюдая издали за действиями сына, не без гордости думал: «Хорошо пасет… Вырос-то как быстро…» Проводив отару подальше в степь, он возвратился в хату. Но отдохнуть ему в этот день не пришлось. Часа через полтора небо вдруг затемнело тучами и студеный северяк погнал змеистую поземку.

– Вот тебе и прогноз! – качал головой чабан, укоризненно глядя то на радио, то в окно. – Собирайся-ка, Иван Федорович, помоги Николаю, – погромче обратился он к старому помощнику. – Гоните отару ближе к овчарне, как бы беды не случилось.

Старик Чутков вышел на улицу, поглядел по сторонам и проворчал под нос:

– Недобрый ветер…

Запахнув поплотнее брезентовый плащ, он зашагал к отаре, еле видневшейся на краю степи. Снег пока был не очень глубок. Толстыми пластами лежал он лишь в лощинах да там, где погуще торчал, покачиваясь, сохлый бурьян. А на бугристых лысинах начисто сдувался ветром. На таких местах и паслись зимой овцы.

Старик вроде спешил, но отара словно уходила от него. Прошло еще немного времени, и сгущавшийся снежный туман совсем закрыл овец. Метель разыгралась не на шутку. Идти по степи становилось всё трудней. Сугробы нарастали, множились. Ветер, толкавший порывами то в спину, то в бок, чуть с ног не сваливал. Тревожно оглядываясь по сторонам, Чутков сердито бурчал:

– Эка… эка… Вот напасть-то… Как из трубы гонит… Застит… Хуже, чем ночью.

Он прибавил шагу. Но сразу стал уставать. Ушло то времечко, когда бегал по степи, как сайгак, не ведая про усталость…

Кажется, давно надо бы появиться отаре, а ее нет и нет. Лишь взвихренная хмарь норовит забить глаза… Чутков метнулся в одну сторону, потом в другую. И, теряясь, надрывно закричал:

– Ко-о-ля-а-а!..

Но никто не отвечал ему.

– Нико-олка-а!..

Как в бездонную пропасть улетал глухой старческий голос.

Долго еще бродил по степи старик, совсем теряя надежду разыскать отару. Но вот – всё ближе и ближе – стал долетать до него обрывистый лай. И будто из нутра сугроба вдруг выскочила большая собака. Доброжелательно повизгивая, она бросилась к Чуткову чуть ли не на грудь. Затем, оглядываясь, побежала в сторону, словно приглашая идти за собой.

Отара оказалась в полусотне шагов, но в метель и это расстояние многого стоит… Беспокойство сбившихся в кучу овец уже переходило в испуганное блеяние, они кружились на месте, напирая на молодого чабана.

– Назад!.. Назад, Лабун! Вот сшибу второй рог – будешь знать! А ты, ты куда?.. Стой, стой, говорю!.. – то и дело кричал паренек. Он бесстрашно кидался к отаре, угрожающе махал руками и снова и снова кричал, пытаясь сдержать кишащую живую громаду, готовую в любой момент ринуться по ветру…

Коля был весь забит снегом. Только черные, сверкающие негодованием глаза и по-юношески хрипло-басовитый, но отрывисто-громкий голос говорили о том, что энергии в нем еще много…

– Гнать надо, Николка!.. – крикнул ему Чутков.

– Да сам знаю, что надо, – немного недовольно пробасил парень. – Не идут, черт, на ветер…

– Давай подгоняй помалу оттуда, а я с этой стороны… Пошли!.. Пошли!.. – надрывно закричал старик. – Иль попримерза-ли!.. Ну, ну!.. Пошш…ли-и!..

– Ого-го!.. О-го!.. – вторил старику Коля, напирая на овец.

Но отара только чуть вздрагивала. Да и как двигаться, если встречный колючий ветер бьет в глаза снегом, слепит…

Овцы, обезумев, продолжали кружиться на одном месте.

– Беда!.. Пропадем, Николка… Надо звать отца… Пробирайся к нему…

Старик Чутков не знал, что Даев давно ушел вслед за ним искать отару.

Но даже он сбился с пути и тоже порядком поплутал, пока не услышал отдаленные крики…

Теперь, встретившись, они двинулись на овец втроем. Но не тут-то было, отара опять кружилась на месте. Если бы под ветер гнать, серой тучей понеслись бы. А тут…

– Федорыч, быков надо на подмогу!.. Сеном манить… – крикнул Даев.

– Без быков не совладать, – согласился Чутков, отворачиваясь от ветра и прикрывая лицо брезентовым рукавом.

– Веди их!.. Да побыстрее…

– Ты уж сам, Андреич!.. – взмолился старик. – Не осилю я… Ветер-то… Зверь прям!..

– Упустите вы отару… Ни овец, ни вас потом не найдешь, – настаивал на своем старший чабан.

– Должны осилить, – слабым голосом уверял старик.

– Уд-д…держим, папаня! – подхватил Николай, зябко стуча зубами.

Медлить было некогда. Даев решительно сорвал с себя шарф, обмотал им шею и лицо сына, оставив лишь щелку для глаз. Поманил одну из собак и, обойдя степной могильный курган, к которому жалась отара, скрылся в вихрях снега…

Идти против ветра было тяжело. Даев наклонялся вперед, загнанно дышал, словно воз приходилось толкать перед собой… Только собака, разрезая острой мордой встречный ветер, казалось, шла вперед без труда. Время от времени чабан останавливался отдохнуть. Поворачивался спиной к ветру. И, глядя в степь, начинал отчетливо представлять, какая опасность грозит сыну со стариком и всей отаре…

Наконец впереди проступила овчарня. Даев вздохнул. Через несколько минут он уже запрягал две пары быков в сани с решётками. Подвел их к стогам сена. Чабан и помогавшая ему жена забрались на стог. Заснеженные, чуть спрессованные пласты сена полетели на сани.

Наполнив свой воз, Даев накинул сброшенный шубняк, помог жене и торопливо погнал быков в степь. Под ветер они шли легко. Впереди снова бежала собака. Перемахивала два-три сугроба и, оглядываясь, поджидала хозяев.

«Только бы удержали… – волновался чабан. – А упустят… Тогда всё… Разметает овец по степи, погибнут…»

За двадцать лет чабанства в сарпинских степях он не раз был свидетелем таких бед.

Впереди показались очертания могильного кургана. Но отары возле него, похоже, не было…

– Точно… Не удержали!.. – тяжело выдохнул чабан. – А сами-то где?.. Замерзнут!..

На миг встала перед глазами представляемая грустная картина… Бежит по степи гонимая ветром отара, а за ней, еле поспевая, падая, парнишка со стариком… И остановить овец при такой попутной метели – задача почти немыслимая…

Даев на миг задумался, потом резко позвал собаку:

– Зубач, Зубач!.. Ищи!..

Широкогрудый рослый пес понимающе оглянулся на хозяина и побежал опять по ветру. Чабан погнал быков следом, нахлестывая кнутом. А оторвалась отара от кургана так.

Когда Даев поспешил за быками, Коля и Федорыч сдерживали овец как могли. И по расчетам старика Даев должен был вот-вот вернуться, привести быков и возы со спасительным духовитым сеном. Но томительное ожидание вдруг разорвал неистовый собачий лай. Много чего повидавший на своем веку Федорыч догадался, кто их потревожил…

– Волки!.. Николка, волки!.. – крикнул он напарнику, державшему отару с другой стороны.

Николай сжал в руке ружье и бросился к собакам…

Овцы тоже почуяли опасность. Почти вся отара, испуганно вздрагивая, покатилась по степи. Николай оглянулся и что есть мочи рванулся в обгон. Он весь взмок на бегу, еле сдерживая в груди щемящие хрипы, но всё ж на какой-то миг оказался впереди безумной отары. Стремясь остановить ее, он поднял обе руки и заорал, уже мало слыша собственный крик:

– Сто-ой!..

Однако овцы, неудержимо мчась невесть куда, обтекли его с двух сторон, сбили с ног. Но он быстро, как подброшенный, вскочил, боясь, чтоб отара не затоптала его. Собаки с лаем носились вокруг да около отары, не давая овцам отбиваться в сторону.

Сколько они так бежали по степи, Коля определить не мог… Он только почуял в какой-то момент, что овцы стали задыхаться от усталости… Еще немного, еще… И он опять оказался впереди отары… Резко обернулся, скинул с плеча ружье, припал на одно колено и двумя выстрелами уложил мчавшуюся прямо на него крупную овцу… Бежавшие следом за ней стали испуганно останавливаться, дергаться назад. Задние, отрывисто блея, напирали на них. Отара сбилась в плотную кучу.

Федорыч, изрядно отставший от отары, еле доволок ноги до Николая.

– Убил!.. – прохрипел ему Коля.

– Кого?.. Волка? – не понял Чутков.

– Овцу… Дуру… Мчала как сумасшедшая… А за ней и другие… Они подошли к убитой овце. С одного бока ее уже заметало, крови на снегу тоже не было…

– Жалко… – сказал Коля.

– А резать не жалко? – Чутков впервые за многие последние часы пытался улыбнуться. – Ежели б ты не хлопнул ее, то… Как еще попал…

– Попал! – улыбнулся в ответ парнишка.

…Умный и бывалый Зубач всё ж довел Даева до отары. Да и метель понемногу оседала, прижималась к земле.

Чабан повернул сани в сторону зимовки, поставил их рядом. Овцы, почуяв еще невымороженный запах сена, потянулись к возам. А того и надо… Погоняя быков, Даев стал передвигать сани с сеном вперед, в сторону овчарни, по пути иногда кидая на снег небольшие пучки сена, предварительно поломав и потерев их в рукавицах для запаха… Овцы пошли следом… Отара вытянулась длинной серой полосой по дороге. Шествие замыкали усталые Федорыч и Николка. Перезарядив на ходу ружье, парень поглядывал по сторонам.

– Д…дед, идут!.. – довольно покрикивал он.

– Чего?..

– Ид…дут, говорю!..

– Пойдут! – усмехнулся старик. – Куда же им деваться?.. Они без разуму… Одно слово – овцы…

А далеко в обмерзшей степи выл старый волк. Весь день до темной ночи брёл он за отарой, да так и остался с голодным поджатым брюхом…

1955

Ошибка

1

Последний вопрос был самым неприятным для Коврова. С широкими плечами спортсмена и рано поблекшим лицом, какое бывает у людей, обремененных утомительными заседаниями и часто недосыпающих, он сегодня казался больше обычного настороженным и резким. Сминая в пепельнице недокуренную папиросу и пытаясь выглядеть спокойным, первый секретарь райкома партии спросил:

– Кому поручим ехать в «Красный партизан» на отчетно-выборное собрание?

Члены бюро, сидевшие за длинным столом, застланным зеленым сукном, выжидательно молчали. Даже Остапенко, председатель райисполкома, худой, болезненно самолюбивый старик, хорошо знавший районное хозяйство, решил на этот раз не проявлять своей обычной активности. Еще в прошлом году он предвидел сложившуюся ныне ситуацию, решительно доказывая, что из этого Горошкина не получится председателя, развалит он хозяйство. Но его не послушали. Первый настоял на своем, сам поехал в «Красный партизан» и убедил колхозников проголосовать за Горошкина. Пусть теперь сам и снимает пьяницу. Так думал Остапенко, хмурясь и разглядывая барометр, висевший на стене.

В просторном четырехоконном кабинете стало как-то пасмурно: не то от тягостного молчания, не то от быстро наступившего зимнего вечера. Снег, падая крупными мокрыми хлопьями, слезливо запятнал стекла, забелил дома поселка и маленькую площадь перед окнами райкома.

– Петр Иванович, пожалуй, вам придется поехать. Дело там сложное, запутанное, – предложил Калмычков, районный прокурор, в упор глядя на партийного главу района.

Ковров помедлил с ответом. На переносице, меж взметнувшимися бровями глубже обозначилась морщинистая складка.

– В этот день, – сухо заметил он, – я еду на собрание в «Яблоневый сад». Об этом мы уже договорились и график ломать не будем.

Все понимали, что Коврову не хочется ехать в «Красный партизан», что по этой причине и был составлен такой график.

Прокурор встал, прошелся по кабинету, одернул на себе новенькую форменную тужурку и, кивнув в сторону Остапенко, развел руками:

– Тогда весь смысл Тарасу Назаровичу ехать!

Председатель райисполкома понял, что возражать бесполезно, все поддержат авторитетного Калмычкова. Потому молча согласился, хотя все в нем бунтовало против такого решения.

…Горошкин, о котором шла речь, когда-то вместе с Ковровым сидел за одной партой в школе в большом степном селе Чернавине. Понятно, что пацанами они дружили. Петя слыл учеником старательным, дисциплинированным. Колька, наоборот, усердием и не пытался никогда отличиться. Но это не мешало ему переходить из класса в класс. С удивительной ловкостью умел он списывать у ребят-отличников домашние и классные работы, схватывать на лету подсказки, изобретать всевозможные шпаргалки.

Отец Горошкина был опытным ветеринарным врачом. Дни и ночи разъезжал он по колхозам, предотвращал эпидемии, проводил обследования, составлял акты на нерадивых заведующих фермами, скотников, пастухов. На воспитание сына времени оставалось мало.

Еще меньше думала о воспитании чада жена ветеринара, женщина не слишком практичная, недалекая, но души не чаявшая в сыне. Николушка был у нее единственным утешением в жизни. Любящим взглядом провожала она сына в школу, беспокоясь лишь об одном: весь ли завтрак тот съел и чем накормить его, когда возвратится домой. И хотя Николушка давно уже перерос мамашу, она ухаживала за ним, как за несмышленышем, потворствовала прихотям и прощала частые проказы и обиды, утешая себя надеждой, что дитятко со временем возмужает и поумнеет.

У Горошкина нередко водились деньги. Вынимал он их из кармана горстью, как это делают те, которым деньги достаются легко, а потому и тратятся бессмысленно. Из нагрудного карманчика обычно торчали у него две, а то и три автоматические ручки. То он, рано начав покуривать, заявлялся в школу с новой замысловатой зажигалкой, то хвалился диковинным карманным ножичком, которым можно было враз откупорить бутылку, быстро и аккуратно открыть банку консервов. Но ни одна из подобных вещей надолго у Горошкина не задерживалась. Вечно он их менял, продавал, дарил за услуги. Спишет, скажем, у Петьки Коврова пяток задачек и подарит ему увеличительное стеклышко, двухцветный карандаш или даже книгу из отцовской библиотеки.

А бывали и такие случаи. Однажды группу старшеклассников решили в каникулы отправить в Крым. Дело заманчивое и познавательное, многие ребята на Черном море не бывали. Но мать Коврова не смогла оплатить путевку: работала она в конторе МТС уборщицей, и, кроме старшего Пети, в семье имелось еще двое детей, которых тоже надо было учить, лечить, доводить до дела. Тогда на выручку Петру пришел Горошкин. Он распродал свои авторучки, коньки, даже ручных часов не пожалел, чтобы выручить друга.

Таким вот и рос Николушка, хитроватым баловнем, умельцем-комбинатором, способным вроде и на похвальное дело, но не брезгавшим, если подвертывался случай, выгодно облапошить кого-либо, обмануть…

А с восьмого класса дороги жизни у дружков стали расходиться. На очередном экзамене шпаргалки всё же подвели комбинатора, и он остался на второй год. Дальше учиться в школе Коля Горошкин не захотел, подался в город. Преподаватели механического техникума, куда он поступил учиться, оказались строгими и требовательными. Два года просидел Николушка на втором курсе и возвратился в родное Чернавино, чему обрадовалась, наверное, только его бедная заботливая мама…

Больше года отдыхал в родных пенатах несостоявшийся студент, стал толстеть от безделья и сытных домашних харчей. В конце концов шевельнулась в парне совесть иль одолела вконец скука: устроился Горошкин электриком в МТС. Постепенно обнаружились у него изобретательские способности, даже премии несколько раз получал за внедрение технических новшеств и рацпредложений. Но все, что зарабатывал, домой, как говорится, не носил, тратил на себя. А когда после очередной получки стал приходить крепко навеселе, мать, вздыхая, с прежней заботливостью укладывала его в постель. А на следующий день, в меру пожурив, кормила обильным завтраком…

У Петра Коврова жизнь складывалась совсем по-другому. Последние два года он редактировал школьную стенгазету. В редколлегию подобрал ребят способных, газета получалась и красочной, и содержательной, и злободневной. Вывесят ее в коридоре – толпа собирается, не протиснуться, разговору на неделю хватает.

Окончив десятый класс, Ковров пошел работать в райком комсомола, а через два года был избран на конференции секретарем. Этот быстрый успех поначалу был приятен, но вскоре стал он замечать, что трудно ему становится управлять всеми делами. Наладит занятия спортивных, художественных и агрономических кружков – останавливается другая работа: вдруг весь район узнает, что передовая доярка, недавно принятая в комсомол, венчалась в церкви. Увлечется Ковров научно-атеистической пропагандой – пионерская работа начинает хромать.

Другое дело, если он брался за какое-нибудь одно дело, наваливаясь на него всей своей силой. Особенно это касалось художественной самодеятельности, без которой ни в селе, ни в городе не обойтись. Но и тут не всё гладко шло. На очередном пленуме обкома комсомола Коврова вроде бы расхвалили за танцоров да частушечников, но и указали, что на фермах мастерам колхозного искусства молока желательно надаивать побольше, а в тракторных бригадах отличаться на пахоте и уборке. В общем, покритиковали, но он усвоил и то, что яркими успехами в народном творчестве можно в благих намерениях прикрывать общую серость районных дел. После он не раз прибегал к подобным средствам, когда чувствовал, что авторитет его среди молодежных вожаков области начинает снижаться.

В таком же стилем работал он и после избрания секретарем райкома партии. Не до всех в области доходило, что район в целом меньше других дает хлеба, мяса, молока, шерсти. Но вся область знала, что самые передовые доярки, лучшие овощеводы, комбайнеры и трактористы – у Коврова. Самый показательный коровник тоже у него. Хотя и понемногу всего, но самое лучшее в области.

В эти-то дни кажущихся успехов жизнь снова столкнула Коврова с другом детства. К тому времени Горошкин уже добился поста заведующего мастерской Чернавинской МТС.

На удивление изменился Горошкин за прошедшие несколько лет: заметно отяжелел, на пухловатом лице даже морщинки появились. И только по масленым глазам угадывался прежний баловень Николушка. Но если приглядеться, то в его вроде бы бесшабашном и нагловатом взгляде появились затаенная грустинка и робость человека-неудачника. Когда он встречался с начальством, на лице проступали послушание и готовность выполнить какое угодно поручение, разливалась стеснительно-угодливая улыбка, с которой слабые люди обычно просят об одолжении…

2

Чернавинская машинно-тракторная станция была самой отдаленной от райцентра. В дни весенней и осенней распутицы, да и в снежные зимние месяцы, добраться сюда можно было только на лошадях или на тракторах. Потому районное руководство заглядывало к чернавинцам редко, и специалисты ехали на работу в эту даль неохотно. И все же МТС хорошо обслуживала колхозы: обрабатывала землю добротно, сеяла вовремя, убирала хлеб в срок. Но так дело шло, пока возглавлял МТС прежний директор Сердюков.

Сердюков был человек с большим жизненным опытом, инженер по образованию. Во время войны горел в танке, но и сам сжег немало вражеских «пантер» и «тигров». Работая директором, он хотя и прибаливал часто, но коллектив держал в руках крепко. Но со временем вроде бы залеченные в госпиталях раны все больше давали о себе знать, и Сердюков ушел на пенсию.

По предложению Коврова, на должность директора станции райком партии стал рекомендовать Горошкина.

– Он имеет техническое образование, что важно, – убеждал тогда членов бюро Ковров. – Последние годы Николай Матвеевич заведовал мастерской, а с ремонтом тракторов, как вам известно, МТС справлялась лучше других. Коммунист…

– Всё это хорошо, но с водочкой как быть? – качал головой Остапенко. – Завалит Горошкин работу станции. А что касается ремонта, так за это в первую голову Сердюкова благодарить надо. Разве не так?

– Если поправлять будем, не завалит, – настаивал Ковров. Былая школьная дружба невольно говорила в нем. Хотелось помочь неустойчивому во всех смыслах школьному товарищу прочнее встать в жизни на ноги.

Пригласили самого Горошкина. Ему предоставили слово, предварительно прямо указав на его слабости. Как и в школьные годы перед учителями, он со скорбным выражением на лице признавал свои недостатки.

– Бывают за мной грешки, вы правы, товарищи… Что есть, то есть… – правдоподобно вздыхал он. – Но, товарищи, подумайте, как мы живем. Кругом степь, безлюдье… Здесь вот, в райцентре, бываем пару раз в год. Да и то приезжаем сюда только за выговором или строгим предупреждением. А часто ли нас собирают в райцентре, чтобы уму-разуму научить? Не помню такого случая. А в селе нашем? Когда в последний раз слушали люди лекторов, специалистов разных? Артисты сталинградские, правда, два года назад заехали… Корреспондента из области только пацаном помню, о школе нашей писал. Да что далеко ходить, вот кто из вас пробыл у нас, в Чернавине, хотя бы два-три дня? Случалось такое? Больше проездом бываете… Глушь! Тут хошь не хошь, а выпьешь. И запоешь: «Степь да степь кругом, умирал ямщик…»

Чем больше говорил Горошкин, тем убедительнее звучали его жалобы. Даже старик Остапенко и тот размяк: «Ну и артист! Такому бы в театре место…»

– Товарищ Горошкин примет к сведению критику, учтет наши пожелания, – заверил тогда членов бюро Ковров, удовлетворенный тем, что отплатил добром другу и за поездку в Крым, и за многие другие проявления товарищества в школьные годы. Он искренне решил в тот день и впредь помогать Горошкину, пока не сделает из него безупречного директора и незапятнанного человека.

С тех пор прошло около года. Сводки с Чернавинской МТС приходили успокаивающие. Со всеми работами станция как будто справлялась. Но окольными путями шли слухи, что Горошкин запивает, и даже пуще прежнего, что сведения о работе станции идут в район неточные, а то и ложные… Сначала в райкоме относились к этим слухам осторожно. Но когда Горошкин появился в райцентре с подозрительно опухшим и виновато-скорбным лицом, то даже самые недоверчивые начинали требовать от Коврова обстоятельной проверки работы Чернавинской МТС.

Дело дошло до того, что бюро райкома партии в полном составе выехало в Чернавино, чтобы на месте разобраться и с показателями работ МТС, и с ее директором.

Выяснилось многое. С подъемом зяби, с ремонтом тракторов и весенними полевыми работами станция как будто справлялась, даже раньше других. Но качество всех основных работ было крайне низкое. Практически все поля пахались мелко, предпосевного боронования почти нигде не делали, потому весенняя влага своевременно не закрывалась, хотя в сводках говорилось совсем другое. Если на угодьях колхозов соседних МТС радовали дружные всходы, то у чернавинцев поля зарастали сорняками. И ни одного бракодела Горошкин не наказал! А если кого и привлекал к ответственности, так только для виду. Стоило лишь получше угостить директора – и все забывалось.

Все эти производственные недостатки были вскрыты на бюро, но тут обнаружилось, что неблагополучно у Горошкина и в быту. Оказывается, прельстился он продавщицей сельпо Грушей Хмыгиной, разбитной, охочей, как шла молва, на любовные страсти бабенкой, уже успевшей разладить в Чернавине пару семей…

И снова со смиренным видом стоял Горошкин перед членами бюро и горько раскаивался.

– Сам себе противен!.. – привычно жалостливо тянул он. – Ничего не стану скрывать, не буду оправдываться… Самое суровое наказание заслужил. Только об одном прошу, товарищи. Если хоть немного можете поверить, накажите… но дайте возможность искупить вину. Хоть чуточку загладить! Не ради себя прошу, ради сына, пионера… А с Хмыгиной у меня все покончено. Всё!.. Конечно, я понимаю, трудно мне верить… – Глаза Горошкина повлажнели, он, не стыдясь, судорожно комкал в руках носовой платок, подносил его к газам. – Сам не заметил, как опустился… Жена-то у меня хорошая, я ни в чем ее не виню. Золотой она человек! Чистая… заботливая… настоящая мать… Не то что Грунька эта, торговка, обольстительница… Стыдно перед людьми. И перед сыном… Позорно… – Голос его вдруг обрел металлическую твердость, а в глазах блеснула непреклонная решимость. – Сгорю на работе, но все выправлю! Поверьте, еще один раз поверьте!..

Горошкину не поверили, сняли с работы. И если бы не Ковров, то не удержался бы он и в партии. Вскоре Горошкин переехал в райцентр и несколько месяцев ходил с опущенной головой. Никто в эти дни не видел его пьяным. При встречах с Ковровым заводил разговор о своем бедственном положении и просил, чтобы ему дали работу, на которой он мог бы оправдаться.

Все эти разговоры кончились тем, что Ковров уступил, и друг детства возглавил дорожный отдел райисполкома.

Горошкин горячо взялся за новое для него дело. За короткий срок через речку Камышовку был сооружен мост, который несколько лет не могли поставить прежние руководители доротдела. Правда, и здесь не обошлось без напористого участия первого секретаря райкома партии. Ковров обзвонил чуть ли не всех областных руководителей и шефов района, но достал-таки вне фондов три вагона леса и десяток тонн цемента.

– Есть коровка да курочка, состряпает и дурочка! – кивая на мост, говорили люди, близкие к районным делам.

Как бы то ни было, а сельские шофера и все транспортники были благодарны Горошкину. Трехкилометровая ухабистая дорога в объезд через брод, где застрявшие машины частенько приходилось вытаскивать тракторами, была забыта, а главный организатор строительства моста снова становился приметной личностью.

В это время в «Красном партизане» назрела необходимость избрать нового председателя. Реабилитировавшийся дорожник Горошкин не преминул явиться к своему покровителю, стал просить, чтобы его послали на работу в деревню. Сделав Горошкину строжайшее внушение, Ковров добился рекомендации бюро, сам отвез кандидата на отчетно-выборное собрание и убедил колхозников проголосовать за него.

Первое время артельные дела как бы пошли в гору. В колхозе началось строительство животноводческих помещений. На окраине села поднимался стандартный коровник, в степи – овчарня, у пруда – птичник.

Но все это строительство велось руками калымщиков да шабашников – диких строительных бригад, работавших по договорам с колхозами. Дальновидные, рачительные председатели соседних артелей, оценивая размах строительства в «Красном партизане», поговаривали, что не сведет Горошкин концы с концами. Золотой получится у него коровник: сорит деньгами направо и налево. Строительством занялся, а о доходах не думает, кормов не запасает, скот транжирит. Так хозяйничать – можно с одними кнутами остаться. И снова посыпались жалобы в райком, что Горошкин пьянствует и поддается, как сам он выражается в разгоряченном виде, «влиянию женского магнетизма»…

Ковров спохватился, сокрушенно поняв, что в благих намерениях вторично допустил серьезный промах. Но как выходить из положения? Снимать Горошкина сейчас – значит открыто признать, что райкомом допущена серьезная ошибка. А виноватым Коврову быть не хотелось. Дело тогда наверняка дойдет до обкома партии, выплывут другие истории, возникнут непредвиденные осложнения. После долгих раздумий он решил избавиться от Горошкина без большого шума. Пусть доработает до отчетно-выборного собрания, а тогда можно будет подобрать и порекомендовать в председатели достойного человека. А возможно, что к тому времени еще удастся образумить этого горе-руководителя. Во всяком случае, секретарь решил не торопиться и как можно меньше разговаривать о председателе и делах этой артели. Но всё же тревога не исчезала, невольно возрастала…

В разгар жатвы директор Рыбловской МТС Шатров поехал на поля «Красного партизана» разобраться, почему там затягивается уборка. Как только машина пошла по краснопартизанским землям, виды явной бесхозяйственности стали просто возмущать директора. Всюду виднелись копны соломы. Как уложили их рядами комбайны, так они и остались в поле, в то время как в соседних колхозах после уборки солома сразу же свозилась с полей, скирдовалась и не мешала подъему зяби. Хуже того, здесь не только забыли о соломе, но и добрая половина пшеницы стояла на загонах нескошенной…

Шатров повел машину к стану. Удивленно оглянулся по сторонам. Ни одного человека не видать. На плохо укатанном току высилась большая куча непровеянного зерна. Сунул руку в пшеницу и сразу ощутил прелое тепло. Нахмурился: хлеб надо немедленно разваливать и сушить.

– Да где же люди?! – чуть ли не крикнул директор. Недоумевая, он обошел ток и только теперь заметил колхозников, дремавших в тени большой копны.

Шатров подошел ближе, возмущенно глядя на почивавших работничков, нервно закурил. Сколько вложено сил, пережито волнений и забот, пока вырастили этот хлеб! Всю зиму думали о нем, ремонтируя трактора, готовясь к весенним работам. В сырую непогодь по грязным дорогам тащились трактористы в степь, где две недели жили здесь, на холодном юру, ожидая дня и часу, когда наконец подсохнет земля. В один день закрыли боронованием влагу, в два дня посеяли. А теперь, когда осталось взять урожай в руки, люди так расслабились, будто их подменили. Спят!.. Это при такой-то погоде, упуская ясные солнечные дни!..

Шатров толкнул в бок лежавшего с краю. Это был Капустин, тучноватый мужик, колхозный весовщик. Он промычал что-то невнятное, с большим трудом открыл глаза. Сообразив, что перед ним стоит директор, весовщик быстро вскочил и, как бы спохватившись, крикнул:

– Девки, подъем! Кончай перерыв!..

Женщины и девушки стали нехотя подниматься, поправляя сбившиеся на головах косынки и растрепанные волосы.

– Трудитесь? – насмешливо спросил директор, еле сдерживаясь, чтобы не разругаться.

– Мотор… того… – неопределенно пояснил Капустин и стал закуривать. Морщась от дыма, продолжал оправдываться: – Механизация подвела… Одна свеча отказала, и вся машина застопорилась. Деталь, значит… Хе, хе!.. Моторист поехал за свечой, а мы малость прикорнули…

– Прикорнули… Хлеб-то горит!.. Надо немедля разваливать и перелопачивать! – возмущенно заговорил Шатров. – Ты пощупай зерно. Пощупай!.. А вы прохлаждаетесь!

– Мотор запустим и механизацией все разом сделаем.

– Ведь это ж ваш хлеб, ваши трудодни!

– Мы на трудодни, товарищ директор, палочки в табелях получим!.. – обидчиво выкрикнула бойкая женщина, стряхивая с себя колючие остья мякины.

– Хватит, девки, языки чесать. Беритесь за лопаты. Кончилась механизация! – скомандовал Капустин.

– А комбайн почему стоит? – спросил Шатров.

– Подвод нет. Отвозить зерно не на чем…

– Куда же они делись?

– Так я же вам сказал, – усмехнулся Капустин, – моторист за свечой поехал.

– А другие подводы?

– У других колеса развалились! – зло подбросила пожилая женщина с загорелым открытым лицом.

– Да… Обстановочка… А председатель куда глядит?

– Два дня сами ждем не дождемся поглядеть на него.

– Ни работы, ни горячей пищи… Воды и той нет! Привезли в поле и забыли! – сердито жаловались женщины.

– Требуйте с бригадира. Где он, кстати?

– Тоже… отлучился вчера и до сих пор глаз не кажет!

Женщины стали перелопачивать зерно, а Шатров поехал к комбайну, стоявшему на конце загона. Как только он вылез из машины, к нему тут же подбежал комбайнер, сутуловатый, на вид нескладный парень, замахал руками:

– Евгений Федорович, куда же это годится? Час работаю, десять стою. Ругали, что зерно ссыпаю в стерню. А чем лучше, если хлеб на корню пропадет? Не уборка, а одно терзание!..

– Когда председатель был у тебя?

– Председатель? – комбайнер безнадежно махнул рукой. – Хуже чем пустое место этот председатель! А что толку, если и приедет? Всё равно с пьяных-то глаз не разберет, где комбайн, а где подвода с быками…

Пообещав комбайнеру прислать на вывоз зерна машину, директор поехал дальше. Он наметил во что бы то ни стало разыскать Горошкина. Заехал на плантацию, в правление, в сельсовет, заглянул в клуб. Тот словно сквозь землю провалился.

Оставалось съездить еще к строящемуся коровнику. Возводился он сразу же за околицей. Вокруг выложенных стен валялся лес, подготовленный для стропил, дверей и окон, шифер для кровли.

Под кирпичной стеной, в тени, где освежал сквознячок, сидели кружком строители. На брезентовом плаще, застланном поверх газетой, лежали крупные ломти нарезанного сала, открытые банки тушенки и рыбных консервов, свежие огурцы, кучка вареных яиц, горшок со сметаной, пышный, домашнего печения, белый хлеб.

Директор остановил машину. Подойдя к обедавшим, поприветствовал:

– Хлеб-соль!

– Присаживайтесь, пообедайте с нами, – как-то суетливо заулыбались калымщики.

– Как работа идет? Задержек нет? – спросил Шатров, изучающе поглядывая то на старичка с хитровато смеющимися глазками, как видно, старшака артели, то на конопатого рыжеголового парня, просто разопревшего от обильной деревенской еды.

– Работа у нас, товарищ директор МТС, не стоит, – словоохотливо начал старик. – Работаем мы за живую копеечку. На собственный риск! И для обчей пользы, конечно, стараемся. Вот поставим «Красному партизану» коровник – пойдем другой колхоз выручать. Гляди, какой дворец скотиняке сооружаем! Развивай в нем, колхоз, животноводство, добивайся рекордных удоев! Мы, дорогой товарищ директор, для колхоза всей душой, без волынок. Со временем не считаемся. Петухи пропели, и за работу, звезды прояснились, так шабаш. Вот какие мы! Дали нам срок по договору в три месяца стены выложить, а мы их за два. Как это называется? Опережающими темпами!

– Одним словом… эти… рекордсмены! – икнув, с ухмылкой вставил конопатый…

– Так… Значит, успешно идут дела…

– Была небольшая задержка… С цементом … – мягковато продолжал старик, – но товарищ Горошкин обеспечил. Туда-сюда махнул и машину цемента пригнал. Умеет человек всё что надо быстро достать!

– А где ж он сейчас? Опять чего-нибудь достает? Иль достал уж?..

– Бог его ведает…

– Он в саду спит! – выкрикнул взъерошенный, в заметных веснушках мальчишка, вертевшийся около машины.

Старик метнул в сторону подсказчика сразу заострившийся взгляд.

– Ты что тут околачиваешься? Опять чё-нибудь уворовать решил? Тот раз доску чуть не утянул!.. Я вот тебя раствором обляпаю, будешь знать!

Шатров твердо зашагал в колхозный сад, который начинался рядом, в лощине. Сад был окопан канавой и обсажен колючим кустарником. Как только Шатров скрылся за обсадкой, старик зашипел на мальчишку:

– Вот скажу председателю, он тебе задаст! В саду, в саду… Кто тебя тянул за язык выскакивать поперек старших?..

«Нет, надо при МТС создать нормальную подотчетную строительную бригаду, – думал Шатров, отыскивая меж деревьев председателя. – Иначе эти шабашники так и будут разорять колхозы».

Наконец-то он наткнулся на Горошкина. Тот спал под шатром старой яблони, в густом бурьяне, широко раскинув руки. Лёг, видимо, еще в тень, теперь же солнце вовсю палило его обильно вспотевшее лицо, но это никак не способствовало пробуждению горе-руководителя…

Увидев пьяного Горошкина, Шатров в очередной раз возмутился. Можно ли хотя бы один день терпеть такое дальше? Будить его и разговаривать с ним о делах сейчас не было смысла. Помрачневший и ссутулившийся Шатров пошел к машине.

Невдалеке от села встретилась райкомовская «Победа». Обе машины, резко затормозив, стали бок о бок. Из «Победы» не спеша вышел Ковров. Он поздоровался с директором, внимательно глянул ему в лицо:

– Ты что, болен?

– Как будто нет, – ответил Шатров и только теперь почувствовал, как он устал. Все еще возмущаясь увиденным в колхозе, спросил секретаря:

– Петр Иванович, когда мы наконец уберем этого, прости господи, председателя?

Ковров догадался, что директор хочет сообщить очередную неприятную историю о Горошкине. Насторожившись, он решил в этот раз ничем себя не связывать и холодно заметил:

– Евгений Федорович, надо поменьше прислушиваться к сплетням. Не всё подтверждается, что говорят…

– К сплетням? – прервал Шатров. – Езжайте тогда в сад, и там воочию позакомитесь с этой сплетней. Она под яблоней вытрезвиловку себе устроила… Вы меня простите, Петр Иванович, – голос Шатрова стал тверже. – Но я уже не понимаю снисходительного отношения к Горошкину…

Коврову не понравилась твердость, с которой с ним говорил директор Рыбловской МТС. Этот свежеиспеченный, без году неделя в районе специалист пока еще ничем особенным себя не проявил. И не ему учить Коврова, что и как делать. Сухо и нравоучительно он заметил:

– Вы не очень-то нервничайте, товарищ Шатров. Райком партии занимается Горошкиным. На сельском фронте люди особые. Это вам не организованный рабочий класс, а самое настоящее сырье, с которым надо работать, воспитывать. Народ здесь требует особого подхода. И разбрасываться кадрами, даже такими, мы не вправе. Людей, коль так случилось, надо поднимать из грязи.

– Тогда поезжайте в сад и поднимайте его! – иронично предложил молодой директор, но сразу понял, что говорить, конечно, следовало бы спокойнее, по-деловому.

– Вы сегодня взвинчены, товарищ Шатров, объяснимся позже, – холодно заметил секретарь, быстро уселся в райкомовскую «Победу» рядом с шофером и покатил дальше.

Направившись в сторону МТС, Шатров то и дело оглядывался, следил за машиной секретаря. «Победа» на немалой скорости пропылила мимо колхозного сада. Мимо…

Шатров понял, что вряд ли забудет этот разговор. И однажды, на пленуме или конференции, он сам разоблачит председателя «Красного партизана». Горькую правду услышит тогда и Ковров – покровитель бездельника, мошенника и пьяницы…

Примерно о том же думал и партийный глава района, расставшись с директором МТС. Решив предотвратить возможные неприятности и обвинения, он несколько дней спустя дал новичку-инструктору Рогачеву задание проверить несколько жалоб, поступивших на Горошкина в райком. После этого всегда можно будет оправдаться, что он, Ковров, не бездействовал и принимал меры. С другой стороны, он надеялся, что Рогачев по своей неопытности сразу не разгадает Горошкина и из разбора жалоб не получится шумного дела. Но предполагаемого не случилось…

Рогачев со всем усердием и добросовестностью взялся вникать в дела колхоза и обнаружил дополнительные злоупотребления и узнал новые свидетельства распущенности председателя. В эти дни он поговорил со многими колхозниками об их председателе и претензиях к руководству артели. Особенное впечатление произвела на него беседа с женщинами на колхозной плантации.

Колхозницы собирали бурые и спелые помидоры, укладывая их в решетчатые ящики и корзины.

– Здравствуйте, товарищи женщины! – поприветствовал их Рогачев.

С любопытством и некоторой неприязнью оглядели женщины незнакомого им молодого человека.

– А вы кто будете? За помидорчиками к нам приехали? Иль за огуречиками? Что-то мы вас не видали, когда засаживали и выхаживали плантацию эту…

Рогачев с достоинством назвал себя и свою должность. Женщины ничуть не смутились, но слегка подобрели. Желая завязать разговор, инструктор похвалил их:

– Добрый урожай вырастили!

– Урожай-то хороший, да проку в нем нет для нас! – сердито ответила пожилая колхозница, поправляя выбившиеся из-под платка седые пряди.

– Как это, проку нет? – немного растерялся инструктор.

– Да так… Всё на распыл идет!.. – полетели в Рогачева звонкие реплики. – Торгуют нашим добром хозяева налево и направо, вкривь и вкось!.. А нам одни шиши остаются!..

– Вы, дорогие женщины, загадками не говорите, – как мог справлялся с растерянностью Рогачев. – Информируйте, что тут у вас и как со сбытом.

– А вот слушайте, как…. – вышла вперед всё та же бывалая колхоница. – Звеньевая я… Уж сколько лет… Мария Алексеевна… Вот, значит, приезжает машина. По бумажке надо центнера три-четыре отпустить, а загружают кузов с верхом, тонну целую. Есть такие полномочия? Едут в город, на базар продавать, а оттуда не деньги везут, а опять бумажку, акт, будто пропали овощи, помялись, подгнили, сорт потеряли… Но коль уж так, везите их обратно, пусть хоть скотина покормится. Так нет же, машина обратно порожняком идет. Мы, конечно, молодой человек, люди не сильно грамотные, но чуем, что наше добро воруют…

– Что же вы допускаете такое? – удивился Рогачев. – Нужно об этом на собраниях говорить. Воров, как говорится, надо за ушко да на солнышко…

– Далеко от нас это солнышко!.. Не докинешь!.. – опять полетели в Рогачева острые реплики женщин. – На собрании… Не знаете вы наших порядков!.. Нельзя у нас против председателя говорить. Скажешь правду, наживешь беду…

– И часто происходят такие случаи?

– Сколько хочешь… А управы на нашего председателя нигде нет!..

Много чего тогда наслушался Рогачев от колхозниц. Написал он обстоятельную докладную записку и на другой день утром раньше всех пришел в райком партии. Дело, о котором он собрался доложить, представлялось ему чрезвычайно важным и неотложным. Будучи молодым, честным и доверчивым человеком, он ожидал, что как только Ковров ознакомится со всеми фактами, сразу созовет внеочередное бюро, и окончательно разоблаченный Горошкин получит по заслугам.

Аккурат к девяти часам пришел в райком партии Ковров. Увидев в приемной Рогачева, он приветливо поздоровался с ним, отметив слишком возбужденный, по его мнению, вид молодого инструктора.

– Я к вам, Петр Иванович!.. С Горошкиным все закончил, – сказал Рогачев, порываясь вместе с секретарем войти в кабинет.

– Подожди, не спеши, – остановил его Ковров, – мне сейчас некогда.

Рогачев, недоумевая, пожал плечами. Широкая спина Коврова исчезла за массивной, обитой черным дерматином дверью.

«Ну что ж, подожду, может, у него впрямь важные и неотложные дела», – думал Рогачев, выходя из приемной.

Часа три проходил инструктор безо всякого дела по кабинетам райкома. В кабинете политпросвещения просмотре свежие номера газет, но внимательно читать ничего не мог. Перед обедом Рогачев все же проник в кабинет секретаря. Он притворил за собой дверь и, направляясь к столу, спросил:

– Петр Иванович, когда же мы поговорим о Горошкине?

Ковров с мнимой усталостью посмотрел на инструктора. Пытаясь улыбнуться, дружески проговорил:

– Я же сказал тебе, подожди! Некогда мне сейчас…

Рогачев разочарованно вышел из кабинета. На этот раз он так нервничал, что места себе не находил. Опять зашел в кабинет политпросвещения, начал готовиться к лекции по международному положению. Но, просидев пару часов за столом, скомкал исписанные страницы и снова направился в приемную, где сел на стул у двери в кабинет первого секретаря и стал ждать.

Покончив со всеми делами, в седьмом часов вечера Ковров вышел из кабинета.

– Ты все еще здесь? – недовольно сказал он, увидев инструктора.

– Здесь, – с ноткой обиды ответил Рогачев.

– Ну, заходи, раз ты такой нетерпеливый.

Ковров возвратился в кабинет и сел на свое место. Неторопливо стал закуривать. Спокойно положил потухшую спичку в пепельницу, а коробок и пачку папирос в карман. Придвинул пресс-папье к массивному чернильному прибору. Делал он все это с таким сосредоточенным видом, словно готовился к длительному и обстоятельному разговору. На самом же деле…

Рогачев положил перед секретарем перепечатанную на машинке справку в несколько страниц и попытался сразу же высказать некоторые добавочные соображения, которые возникли у него, после того как докладная была напечатана.

Ковров мельком взглянул на страницы, после чего перевел взгляд на Рогачева, как бы поблагодарил его за работу:

– Оставь, посмотрю.

Не обращая внимания на вопрошающее лицо инструктора, секретарь молча встал, давая понять, что разговор окончен.

…Так дело о Горошкине было замято до зимы. Ковров начинал было успокаиваться. А когда бюро решило послать на отчетно-выборное собрание в «Красный партизан» опытного Остапенко, то совсем уверился, что все обойдется…

3

С утра неожиданно разыгралась непогода, повалил густой снег. Остапенко, хоть и договорились накануне, в МТС не приехал. Он позвонил туда, сообщив, что заболел и лежит в постели. Следом позвонил Ковров, проинформировав, что поручил проводить собрание инструктору Рогачеву и директору МТС Шатрову. К началу собрания должен был подъехать агроном Касаткин, которого решено было рекомендовать на место Горошкина.

Собрание назначалось на четыре часа дня. Шатров, Рогачев и корреспондент областной газеты – высокий рыжий и уже немолодой человек в модном полупальто – выехали в колхоз в десять утра, намереваясь прибыть пораньше и перед собранием поговорить с коммунистами, членами правления и активом.

До колхоза вела двадцатикилометровая проселочная дорога. С каждой минутой пурга усиливалась. Маленький «газик» с неуклюжим коробчатым кузовом, окутанный вихрями снега, с трудом переползал через растущие сугробы. Его мотор то сердито рычал, то взвизгивал на больших оборотах, а временами, словно выбившись из сил, умолкал, когда радиатор упирался в слишком крутой снежный бугор. Тогда сосредоточенно молчавший в пути шофер вылезал из кабины и с досадой восклицал:

– А, ешь тебя с луком!

Энергично работая лопатой, шофер раскидывал снег. Затем лопата поочередно переходила то в руки Шатрова, то Рогачева. Усердно трудился и корреспондент. Ему, как видно, в дороге приходилось мерзнуть больше других, и работенка с лопатой доставляла теперь удовольствие.

Чем дальше в степь, тем сложнее и непредсказуемей становилась дорога… И доехал «газик» кое-как до села не к одиннадцати часам, как рассчитывали, а почти в четыре, когда в переполненном колхозном клубе все уже было готово к началу собрания.

Вид у Горошкина на этот раз был бодрый, взгляд уверенный. Перед собранием он тщательно выбрился, надел выходной костюм. Темный галстук, с косыми голубоватыми полосками был со вкусом подобран к шелковой светлой рубашке, молодил его. Да и большинство колхозников было одето добротно, чуть ли ни празднично.

Горошкин явно обрадовался, что с приехавшими представителями из района и МТС не было возможного кандидата на его председательское место. Но, желая еще больше настроить колхозников в свою пользу, он метнулся в коридор и поманил туда своего дружка Перепелкина, бригадира полеводческой бригады. Заговорщически шепнул ему:

– Видал рыжего, в коротеньком пальто? Это, видать, привезли нам рекомендовать в председатели. В двух колхозах Серковской МТС его уже прокатили… Не удалось навязать там, теперь нам хотят, – с серьезным видом сочинял Горошкин.

– А говорят, что корреспондент какой-то…

– Слушай, что я тебе говорю!.. И надо людей об этом срочно оповестить. По цепочке… Тогда наша возьмет! Понял?

Наконец-то Перепелкин понял замысел председателя.

– Провернем! – обрадованно кивнул он головой.

В своем отчетном докладе Горошкин как всегда красочно говорил о достижениях. Посевная площадь-де была расширена, организована новая кролиководческая ферма. Правда, она еще малодоходна, но ведь и большие реки начинаются с ручейков. Есть теперь в колхозе пасека, у нее тоже богатое будущее. Заканчивается строительство коровника, где установят автопоилки, смонтируют подвесную систему раздачи кормов, организуют кормокухню. Такого в колхозе никогда не видали. А в будущем году успехов должно быть еще больше.

Затем Горошкин стал хвалить передовых колхозников, которые, несмотря на все трудности, работали не покладая рук. Говоря о передовиках, председатель называл каждого из них по имени и отчеству, подробно рассказывал, кто какой вклад внес в общее дело, кто сколько выработал трудодней.

О нерадивых колхозниках Горошкин, наоборот, говорил скупо и как-то скорбно. Сильно не порицал их, а больше жалел и горевал об их несознательности. Под конец заметил, что эти отстающие совсем скоро поймут все свои недостатки и ошибки, будут трудиться рука об руку с передовиками.

Пока Горошкин красиво ораторствовал, в зале по рядам шепотом передавалась последняя важная новость. Оказывается, в председатели привезли того вон рыжего человека, якобы агронома-недоучку, который в хозяйстве ничего не смыслит, курицу от петуха не может отличить. В соседнем районе, где он будто бы работал агрономом и откуда его выгнали, перепутал семена, вместо дыней в безводной степи посадил на песках несколько гектаров огурцов, а на поливной плантации – дыни. В результате огурцы пропали от безводья, а дыни захирели от чрезмерного полива. И чем дальше передавалась весть о новом председателе, тем больше обрастала она подобными домыслами.

Покончив с достижениями, Горошкин принялся обвинять во всех бедах суровые и неподвластные климатические условия. По его словам, дожди все лето щедро поливали земли соседних колхозов, а на полях «Красного партизана» и пыль толком не была прибита. К тому же и МТС относится к «Красному партизану», как мачеха к пасынку. Трактора посылает сюда негодные, пашут землю трактористы мелко. А на уборке комбайнеры допускают немыслимые потери. По словам несчастного докладчика, выходило так: всё, что колхоз вырастил и выходил, МТС сводила на нет.

Доклад растянулся на полтора часа. И по его ходу создавалось впечатление, что трудится Николай Матвеевич Горошкин на благо колхоза, не зная отдыха ни днем, ни ночью…

Но вот оратор не торопясь сложил свои листки в немалую стопку и возвратился в президиум. Он вытер платком пот с раскрасневшегося лица и перемигнулся с кем-то из публики, как бы говоря: я, мол, свое сделал, теперь начинайте вы.

После оживленного перерыва, во время которого к Горошкину подходили некоторые колхозники и угодливо отзывались о его речи, начались прения.

Первым выступил бригадир овощеводческой бригады Семен Заводилов. Росту он был небольшого, худой, с мелкими глазами, но напористый, как громкоговоритель, словно желавший словами пихнуть, схватить кого-то за глотку, ударить наотмашь… Смело обозрев зал, он, как бы став повыше, будто в трубу загремел. Казалось, распахни окна – и все село услышит его.

Сердито поглядывая на крупного корреспондента, маленький Заводилов громоподобно глушил слушателей:

– Много у нас перебывало председателей!.. Что ни год, то новый. Но такого хозяина, такого душевного руководителя, как Николай Матвеевич Горошкин, у нас никогда еще не было. Не было!.. И прямо от лица колхозников скажу, ни на каких горе-бахчеводов и клоунов-огуречников, которым всё одно, что дыня, что тыква, менять такого руководителя, такого специалиста мы не будем. Не будем, товарищи земляки!. – При этом Заводилов под смешки зала снова метнул взгляд в сторону рыжего корреспондента.

Рогачев встревожился. Ни в докладе председателя, тем паче в пустопорожнем выступлении Заводилова не было и намека на дельную самокритику. И с чего этот подсадной пустомеля вдруг взялся орать в сторону областного газетчика?

– Если и дальше будут продолжаться такие заздравные похвальные речи, что же тогда получится? – тихо спросил инструктор Шатрова.

Директор МТС пожал плечами. Он тоже был озабочен таким началом важного собрания.

А за трибуной уже размахивал руками новый оратор, пожилой бородатый Якимчук. В унисон предыдущему выступающему ратовал он за Горошкина. Несколько лет назад Якимчук сам был председателем артели. Теперь он работал рядовым колхозником, а потому речь эта воспринималась вроде бы убедительно. Уж если Якимчук не рвется к руководству и хвалит Горошкина, значит, председатель стоящий человек.

Стараясь быть уверенным, Рогачев попросил слово. По рядам пробежало волнение, и наступила выжидательная, настороженная тишина. Люди понимали, что Рогачев будет говорить от имени райкома партии и райисполкома, а это было интересно и важно для всех. К тому же в колхозе многие теперь знали инструктора, не раз откровенно разговаривали с ним, и уважение к Рогачеву росло.

– Скажу откровенно, – став за красную трибуну, начал Рогачев, – не понравился мне доклад, а также выступления товарищей Заводилова и Якимчука. Получается, как в басне, снесла курочка яичко, а раскудахталась так, как будто она высидела новую планету. Нет, не так уж хороши у вас дела, дорогие товарищи-адвокаты! – Рогачев кивнул в сторону Заводилова и Якимчука. – Да, вы строите животноводческие помещения. Но назовите мне колхоз, где их сейчас не строят! А кто ваши строители? Деньголюбивые калымщики! Стоит ли превозносить такое руководство хозяйством? Возьмем еще для сравнения ваш колхоз и соседний «Путь к коммунизму». Природные условия у обеих артелей одинаковые: одно солнце печет, одни суховеи дуют, одинаково скудная у вас земля. Только у соседей ее намного меньше и народу наполовину. Да и плантация у них не вашей чета. Но дохода артель получила под два миллиона. Почти в десять раз больше, чем вы. И строят они успешнее и капитальнее. На трудодень они выдали по три килограмма хлеба и по десять рублей деньгами. А вы? Копейки! Так ведь? Или я ошибаюсь? Вам надо сейчас по-хозяйски решать и обсуждать дела, а не гимны петь руководству хозяйством. Надо разобраться, почему колхоз попал в такую беду, кто в этом виноват. Может ли настоящее правление и товарищ Горошкин обеспечить подъем результатов работы.

– Может!.. Обеспечит!.. – послышалось несколько голосов.

– Для вас может, а для нас нет! – раздался резкий женский голос.

На сцену между тем пробиралась та самая пожилая звеньевая, которая на плантации жаловалась Рогачеву на беспорядки в артели. Не спрашивая разрешения, она встала перед красной трибуной, уверенная и такая решительная, словно не говорить собралась, а драться. Кидая в зал и президиум гневные взгляды, она вытянула вперед свои натруженные руки и заговорила так, что все разом притихли:

– Бессовестные! Кого вы хвалите? Все равно этому пьянчуге не быть председателем. Мне шестьдесят лет. Вот этими руками я выработала в тот год без малого семьсот трудодней. И остальные мои работницы тоже. А что на них получили? Пшик! Пропил наш хлеб и наши деньги со своими дружками председатель!..

Зал загудел. Одни кричали на Алексеевну, другие хлопали ей.

– Вы меня все равно не перекричите! – уверила возражавших бывалая колхозница, ободренная выступлением инструктора райкома. – Если вы глаза кое-кому замазали, так я и до Москвы дойду, а управу найду. Я знаю, зачем известному лежебоке Якимчуку нужен Горошкин. Наш председатель мастак попользоваться колхозный добром, и Якимчуку потачку дает. Вы, товарищ инструктор, спросите Горошкина, зачем он перед собранием дворы, как шпиён, обходил. Отвечу, а вы послушайте. Пришел он, значит, ко мне и давай меня умасливать, голос мой торговать. Телкой, говорит, тебя премирую, коли голосовать за меня будешь. И своих баб сагитируй. Да я тебе… – Алексевна резко повернулась к столу президиума, где сидел Горошкин. – …Я совесть свою и за гурт золота не продам!.. И других так же вот обрабатывал: одним сулил, а других стращал. Разве не так? Так! Я вам скажу, товарищ Рогачев, и вам, товарищ директор, почему у нас некоторые горой стоят за председателя. Не все, а его дружки да подружки, которые и решили сегодня перекричать народ. Они хотя и получили на трудодни только шиши, а хлебушком и овощами запаслись не хуже наших соседей, которых вы нам в пример ставили. Кто больше угощал председателя, тот и хлеб выписывал себе с токов сколько хотел. Мое, товарищи колхозники, такое предложение. Я вроде бы малограмотная, а звено моё всё ж не последнее, и по радио я слышу, чему ныне партия учит и советская власть. Честных и деловых людей сейчас в колхозах руководить подбирают. Давайте и мы так сделаем. Скажем, товарища Остапенко, товарища Рогачева или кого другого выберем. А не захотят они, коммунисты, поднимать наш колхоз, напишем в область, а то и в Центральный Комитет. Там не отмахнутся. Не надо нам кандидатур товарища Коврова. Уже два раза привозил он нам котов в мешке. Заверял каждый раз, что лучшего председателя в области не найти, а они блудливыми пьяницами оказались. Привозить привозил, а вот избавляться от них не желает. И как не стыдно ему в глаза нам смотреть? Стыдно, небось, ежели объезжает нас теперь. Вот пусть едет да сам всё разгребает…

– Ты, старая, думай, чего говоришь, – как-то картинно затрясся от смеха Горошкин. – Вот он тебя за язык твой и выгребет из звеньевых. На печку тебе пора…

– Не знаю, как меня, а тебя выгребут. Говоришь, на печку мне пора? А тебе в тюрьму нетопленую!..

Долго еще после выступления Алексеевны шумели и спорили, резали правду-матку друг другу в глаза колхозники. В конце концов согласились объявить до завтра перерыв и тогда уже решить вопрос о председателе по совести…

Когда Коврову позвонил Рогачев и подробно рассказал о том, что произошло на собрании в «Красном партизане», о чем там говорили люди, Петр Иванович помрачнел и как-то сразу ссутулился. Он запер дверь кабинета на ключ и, нервно выкуривая одну папиросу за другой, долго шагал из угла в угол. Ему было ясно, что ошибку с Горошкиным ему теперь не простят ни члены райкома, ни обком партии. Что пока партбилет еще в кармане, надо эту ошибку срочно начинать исправлять. А где придется исправлять, как не в «Красном партизане»? Правда, путь этот долгий и нелегкий… Тут заменой Горошкина на Касаткина не отделаться. И не хочет он уже ни отделываться, ни заминать огрехи, ни прикрывать кого-то. Да и люди, честные труженики, такие, как многие в «Красном партизане», уже не позволят…

Ковров снял телефонную трубку и позвонил в «Красный партизан». Услышав голос Рогачева, попросил, чтобы собрание перенесли не на один день, а на три-четыре, пока он проведет бюро райкома, а затем съездит в Сталинград для разговора в обкоме партии и важного для себя решения… На робкий вопрос Рогачева о том, что за решение вдруг должен принять обком, Петр Иванович без обиняков, как само собой разумеющееся, ответил, что он будет просить обком о своем переводе на другую работу. На какую именно Рогачев понял, когда Ковров сказал, что кандидатура агронома Касаткина отменяется, пусть тот занимается своим делом.

«Это еще как люди на месте решат, а не только начальство. Хотя вон как его Алексеевна с трибуны громко приглашала мусор из избы выгребать…» – закончив разговор с еще недавно казавшимся ему незыблемым секретарем райкома, устало размышлял Рогачев.

…Повесив трубку, Ковров с минуту молча глядел на телефон, потом снял трубку снова и чуть медля стал набирать номер обкома партии…

1955

В гостях у сына

Сгрузив для стройтрестовской столовой овощи – отборные картошку, лук, капусту, редиску и даже редкие еще в других хозяйствах длинные парниковые огурцы, Ефим Васильевич отослал машину обратно в колхоз. Сам остался погостить денек-другой у сына, который работал экскаваторщиком на возведении крупной здешней гидростанции.

Получилось так, что Ефим Васильевич не виделся с сыном уже почти год. В письмах Григорий много сообщал о строительных делах, да так расписывал, что хоть в газете печатай, а вот о себе ни строчки. Снедаемый отцовскими чувствами, Ефим Васильевич ежедневно тщательно прочитывал областную газету, но и здесь ни разу не встретил упоминания о сыне.

Четырех сыновей вырастил Ефим Васильевич. Да еще младшенькую дочку – Настю. Сергей стал ученым-агрономом, Андрей бригадиром тракторной бригады, Николай пока институт оканчивает. О них, о детях, люди только хорошее говорят. А про Григория, как демобилизовался тот из армии, ничего не слыхать, никто еще доброго слова не сказал. Куда ж такое годится?

И когда колхоз собрался отправить в подарок гидростроителям машину ранних овощей, Ефим Васильевич сам напросился поехать представителем хозяйства. Хотелось самому доподлинно разузнать, как там и что с Григорием…

Вернувшись с работы в общежитие, Григорий переоделся и уже собрался в клуб на концерт их трестовской самодеятельности, как вдруг в дверях комнаты увидел отца с домашней плетеной корзиной и зембелем в руках.

– Папаня!.. Вот радость! Да проходи, проходи… – кинулся Григорий обнимать старика.

Ефим Васильевич окинул взглядом сына. Возмужал, возмужал… И вроде еще выше стал. Встретил бы на улице, может, и не узнал, тем паче одет сын, как говорится, картинно. Он даже на минуту усомнился, что Григорий экскаваторщик. Инженер да и только.

– Кланяется тебе мать и Настя, – отвечал на расспросы сына Ефим Васильевич. – Андрей все так же в бригадирах. Куприяныч, директор МТС, про Андрея говорит, что в нынешнем году обязательно орден получит. Остался б и ты в колхозе, тоже наградой не обошли. Сколько ехал, а лучше наших хлебов нет: зеленая стена, глаз не оторвать.

– Награды, папаня, не только в селе дают, – без обиды заметил Григорий.

– Конечно, если человек от души старается. Про таких и в газетах печатают. Тоже люди на виду.

– Может, в столовую пойдем? – спросил Григорий. – В дороге, поди, оголодал.

– Какая еще столовая! Ты что? – Старик засуетился, нагнулся к зембелю. – Маманя твоя много чего передала. Яички вот, сальце, варенье, пряники да пышки сдобные… Здесь давай посидим. А в столовке, верно, людей полно, и поговорить не дадут.

– Успеем, наговоримся еще, – улыбнулся Григорий.

Отец застеснялся и не стал настаивать на своем. По дороге Григорий расспрашивал о сельских новостях, о товарищах. Отец, отвечая, больше сбивался на домашние дела.

– Мать зимой прихварывала, поясница отнималась. А теперь ожила. Весной сеяльщицей работала. В почетный список ее вписали за посевную. Наши партейные сказывают, сам секретарь райкома дюже похвалил ее на конференции, в пример поставил. Настя уже седьмой класс кончает. Теперь в электрический техникум охотится. Да мать против. Все, говорит, из дома разлетелись. Можно, говорит, и в колхозе в люди выйти. Вон Зинка Ветрякова и на ферме отличилась. Снимали ее для кино. Сказывают, поедет в Москву своими гусынями хвалиться. А гусыни и впрямь неподъемные, что овцы. Новую породу вывела. Конечно, можно Насте и в техникум податься. По всем прогнозам выходит, на электричество будем переходить, когда вы тут свою станцию закончите. Пусть готовится девка по электрической специальности, – говорил Ефим Васильевич так, словно совета спрашивал: послать дочку на учебу или в колхозе ей остаться.

– Пускай учится, – ответил Григорий. – А вы к Андрею переходите жить. Семья у него малая, а дом просторный. Свой продать надо.

Поморщился отец. Выходит, Григорий, как ломоть отрезанный, совсем надумал отказаться от деревни?

– А тебе-то разве дом наш не потребуется? – неуверенно спросил старик, поднимая на сына недовольный взгляд.

Григорий усмехнулся:

– Мне, говорят, уже приготовили квартиру на Ангаре, в Сибири. Как тут зачистим все земляные работы, целиком бригада поедет на новое место.

– Так ты что ж, всю жизнь кочевать намерен? В Сибирь!.. А чем же это тебе колхоз разонравился?

Григорий промолчал. Вошли в столовую, сели за отдельный столик. Григорий протянул отцу листочек с перечнем блюд.

– Вот, папаня, меню тебе. Как в ресторане. Да у нас тут, можно сказать, столовая-ресторан, даже при желании графинчик разрешается. Выбирай.

Долго вникал Ефим Васильевич в мудреные названия блюд: то какой-то «шницель», то «антрекот». Или вот еще – «бефстроганов»… Язык сломаешь. Вроде по-русски нельзя написать, помягче. «Жаркое», например… Но угнетали старика не названия блюд, а та легкость, с какой сын отрешался от колхоза, от родного дома. И сердце отца болело…

– Ты, папаша, выбираешь, словно смету разрабатываешь, – улыбнулся Григорий.

– Что-то без очков не разберу… – смутился Ефим Васильевич. – Ты уж, Гриша, сам закажи.

– На первое борщ, индейки жареной две порции, только с зеленым горошком сделайте. По сто пятьдесят граммов беленькой по поводу встречи, икорки к ней… – диктовал Григорий официантке.

Когда девушка отошла, отец поинтересовался:

– Это во сколько ж обойдется?

– Она грамотная, подсчитает, – весело глянул на отца Григорий. Вскоре официантка заставила стол тарелками, и разговор пошел бодрее.

– Ну, как ты тут живешь? – спросил старик, после рюмки пробуя океанскую икру, крупную, что красная смородина.

– Как живу? Как видишь.

– Одет исправно. А как начальство, довольно? – спросил отец, как бы запуская лемех на всю глубину, чтобы вывернуть самое важное, ради чего и приехал.

– Это начальство надо спросить, – уклончиво ответил Григорий.

Не нравился такой разговор Ефиму Васильевичу. Что-то утаивает сын, а что – не понять. Не дело это. Снова заход сделал.

– Ребята наказывали, – начал старик, – разузнай, говорят, как там Григорий здравствует. Будто читали они, что тебя в газете похвалили, как ты тут всем сто очков вперед дал… Дескать, лучший ты экскаваторщик на стройке. Так ли это? Или первый от заду? Просили все подробно разузнать.

– Выдумали!.. – отмахнулся Григорий.

– Неужто и грамотой ни разу не наградили? – тревожно спросил отец.

– Нет.

Задумался Григорий, сдвинув черные, как у отца, брови, только у отца они мохнатее и книзу пошли. Глядя на сына, Ефим Васильевич подавил тяжелый вздох. Выходит, Григорий – середнячок…

Бросает отец взгляды на родное лицо, и кажется старику, что обижают его Гришу тут, затирают какие-то хваткие люди, оттого, наверно, и не ладится дело у него, признания его труда нет… Или сам он плохо старается, всяко может быть. Вот так же, бывало, хмурился он школьником, когда не решалась задачка или приходил из школы с «двойкой»…

К Григорию между тем подходили товарищи – хорошо одетые, на вид не то старшие бухгалтера, не то другие какие начальники. Толковали с сыном о красных звездочках, чтобы побольше их было на машинах. А двое молодых просили Григория как комсорга договориться о лекции для молодежи на международную тему.

«Это, конечно, неплохо, что Григорий пошел по партийной линии, – думал Ефим Васильевич. – Но читал я, что есть на стройке экскаваторщик по фамилии Назаров. Так того газеты отмечают и как партийного секретаря, и за рекордные выработки. Вот и Григорию бы так! А сейчас чего односельчанам говорить?..»

Из столовой пошли в клуб на концерт. Здесь Ефим Васильевич еще больше растерялся. Кого только не высмеивали частушечники! А больше славили они бетонщиков, экскаваторщиков, монтажников. А вот про Григория и тут никто добрую частушку не пропел…

В общежитие возвратились поздно. А когда улеглись спать, долго ворочался старик в постели. Снова думал о своих детях. Все выросли смышлеными, цепкими до работы. Да и сам он в свои шестьдесят не обуза, а крепкая опора в колхозе. А вот Григорий, выходит, не удался. На такой-то стройке и головным не быть? И силой, и здоровьем не обижен. Так в чём же дело?..

Утром Ефим Васильевич проснулся сумрачным.

– Хочу, Гриша, посмотреть, как вы тут работаете, – сказал он таким тоном, словно собирался ревизию проводить.

– Посмотри, у нас тут каждый день экскурсии. И от корреспондентов отбою нет.

– И ни разу не написали о тебе! – укорил отец то ли газетчиков, то ли сына.

– Кто же его знает, – усмехнулся Григорий. – Может, в какой-нибудь газете и покритиковали…

Чувствует отец: чем-то недоволен сын, а что за обида гнездится у него в душе, не разгадает. Видно, не удается Григорию, как в школе когда-то, задачку решить… И тут же осуждающе подумал: «Кабы старался как следует, наверняка бы всё ладилось…»

Пошли на стройку, взобрались на насыпь. Как с горы, все видно. Куда только хватал глаз, везде шла большая работа: двигались краны, сновали машины, торопливо швыряли землю экскаваторы, взмахивая ажурными стрелами.

– Шлюз этот заканчиваем уже, а там плотина будет железобетонная и гидроэлектростанция. С той стороны море разольется, займище очищенное под воду уйдет. Жалко, конечно, займище, но новые тысячи гектаров на новых местах зазеленеют… – показывал Григорий на огромные сооружения, опутанные арматурой и строительными лесами. – А в ту сторону пойдут от моря в степь каналы, воду долгожданную поведут на поля….

Многое, о чем рассказывал сын, Ефим Васильевич знал из газет, слышал от агитаторов и очевидцев. Но теперь, когда все это было перед глазами, яснее представилось, как обрядится земля, разрастутся леса, встанут сады, зашумит пшеница, умножатся стада. Все это хорошо. Но хотелось и другого, чтобы, глядя на детей его, люди радовались.

– А это, батя, мой «Уралец», – указал Григорий на ближайший экскаватор. – А тот, что у насыпи, Назарова…

– Про Назарова-то всюду пишут и по радио говорят. Знаю я… – пробурчал Ефим Васильевич.

Григорий попрощался с отцом и зашагал к машине. Но Ефим Васильевич пошел за ним, ему хотелось посмотреть поближе, как работает сын.

Один экскаватор начал выкидывать землю на насыпь, другие грузили ее в самосвалы. В своем колхозе Ефим Васильевич с неизменным интересом наблюдал за работой всякой техники, большой и малой. Но экскаваторы были значительно интереснее. Вот ковш загреб зубьями глину и легко взлетел вверх. Рыжей тучей рухнула глина в кузов. Взревел очередной самосвал и двинулся куда-то за холм, попыхивая голубоватым дымком. А следом подкатил другой, третий, четвертый…

Хоть и придирчиво следил Ефим Васильевич за работой сына, но так и не определил, плохо ли, хорошо ли у него получается. Если бы на сеялке трудился Григорий, на тракторе или, скажем, солому скирдовал, тогда было бы понятно, какие потери, высоко ли качество.

Около часа простоял Ефим Васильевич у экскаватора. Вздохнул и пошел искать прораба. А когда нашел, протягивая руку, представился:

– Из колхоза «Красное Заволжье» я. Мы вчера кое-что из овощей привезли вам в подарок от артели. Чем можем, тем и помогаем…

– Слышали, слышали… Сегодня, наверно, уже попробуем продукцию вашу. Спасибо селянам передайте, большое спасибо, – заулыбался прораб, еще молодой, белозубый, но уже с продубленным ветром и солнцем лицом.

– Скоро ли воду на поля пустите? Народ ждет. Просили разузнать…

– Заканчиваем. На следующий год пустим станцию, обязательно пустим.

– Да, труда вы тут немало положили, – оценил Ефим Васильевич. – А вот не скажете, кто у вас тут самый опытный экскаваторщик будет? Самый известный?..

– Чего ж не сказать. Вон тот, Назаров, – указал прораб.

– А этот как? – кивнул Ефим Васильевич в сторону сына. – Что-то он медленно копошится… А?..

– Я бы не сказал, что копошится, – ответил прораб. – Просто молодой еще, недавно из армии вернулся…

– А всё же, как он? – еле скрывая волнение, допытывался старик.

– Ничего, нормально, – как-то неопределенно ответил прораб.

– Выходит, середка на половинке? – тревожно переспросил Ефим Васильевич. Брови его всё более хмурились, глаза холодели…

– Молодой, говорю, он еще.

– Молодых учить надо…

– Каждый день учим. Да ведь по-разному люди стараются. Не у всякого такая внутренняя целеустремленность, собранность…

Ефим Васильевич неодобрительно посмотрел на молодого инженера. Уж не про Григория ли он это говорит? Слова-то какие! Не выговоришь. У такого разве научишься?..

Прораба позвали к телефону, а Ефим Васильевич решил внимательнее посмотреть, как работает хваленый Назаров. Присмотрелся и позавидовал. Никуда не денешься, знает человек дело. Экскаватор у него, как часы. В кузов клал он землю быстро и аккуратно. Но чем дольше старик вглядывался, тем теплее становилось у него на душе. А ведь и сын не хуже работает! Притом Григорию труднее. У передовика Назарова экскаватор стоит так, что ветер не завевает пыль в кабину, а сын берет землю с другой стороны. Вся пыль на него. И солнце палит прямо в лицо. А жара – терпенья нет…

«Точно, не ценят здесь Гришу. Не хуже этого Назарова он работает», – всё более уверялся старик.

Много табаку выкурил он в этот день. Еще раз к прорабу решил сходить. А тот сам навстречу, и Григорий с ним.

– Вы еще здесь?! – снова улыбнулся белозубый, увидев Ефима Васильевича. Посмотрел на Григория, на старика. – Погодите, да это же ваш сын! Точно. Он самый!..

– Мой… Хотя и не собранный внутри, как вы выразились… Но мой! – с обидой ответил старик.

– Какой еще несобранный? Я говорил, что молодой и что всё у него нормально. Да он сегодня больше двух норм выдал. Первое место на участке! Вам, уважаемый папаша, гордиться надо. Теперь пойдет в гору, не догонишь!..

Долгожданной радостью вспыхнули глаза старика.

– Это хорошо… Я тоже заметил, работал он это… устремленно… и собранно!.. Теперь есть что о нём сказать в родном селе…

Глядя на усталого сына, Ефим Васильевич вдруг усмотрел, как на его пропыленном лице промелькнуло выражение, с каким, бывало, Гришунька, возвратившись из школы, показывал родителям дневник с полученной «пятеркой»…

1955

Знакомые из Орловки

Машина выскочила на взгорье.

– Орловка! – кивнул головой шофер.

С волнением разглядывал я разбросанное село, где пятнадцать лет назад работал учителем и откуда ушел на фронт в первые дни войны. Среди старых хатенок, крытых соломой, камышом и тесом, потемневших и покоробившихся от дождей и солнца, появилось немало новых домов с железными и черепичными крышами. На окраине поднялись корпуса машинно-тракторной станции заводского типа, о которых еще недавно только могли помечтать орловские механизаторы. А рядом с МТС – железнодорожная станция. Теперь, если потребуется побывать в городе, не надо ждать попутную машину или трястись тридцать километров в телеге. В центре села белела новая двухэтажная школа.

У сельсовета я простился с шофером и зашагал по просторной, как поле, улице. Справа и слева угадывал знакомые дома, вспоминал, где какой ученик жил, всматривался в лица встречных сельчан. И ни одного знакомого, словно Орловку заселили другими людьми. Никто не кивнул мне головой. А ведь раньше, бывало, то и дело слышал: «Здравствуйте, Василий Семенович!»

Успокаивал себя: за пятнадцать прошедших лет мои пятиклассники сами могли учителями стать, да и я, как видно, постарел. После таких размышлений, признаться, даже взгрустнулось немного.

Невдалеке от нового здания правления колхоза встретилась молодая худощавая женщина с живыми карими глазами, одетая в легкий ватник, застегнутый на все пуговицы.

– Здравствуйте, Василий Семенович! – улыбнувшись, вдруг воскликнула она. – Вы меня узнаёте?

Я ответил на приветствие, но смущенно развел руками. Как ни напрягал память – прошлое ничего не подсказывало мне.

– А помните Шуру Серкову?..

– Никогда бы не узнал, честное слово… – чистосердечно признался я, пожимая жесткую рабочую руку Шуры.

Да это она, Шура! И в шестом, и в седьмом классах самая маленькая и самая застенчивая школьница, сидела за первой партой. Шура Серкова считалась одной из лучших учениц школы. На уроки приходила хотя и в стареньком, но всегда чистом, тщательно выглаженном платьице. Учебники и книжки берегла, обвертывая обложки старыми газетами. Проверять ее тетрадки было одно удовольствие, ошибки почти не встречались. Сочинения Шуры на вольные темы я всегда зачитывал в пример всему классу. В них было много здоровой фантазии, верно подмеченных деталей, любви к природе. Верилось, что, окончив семилетку, Шура обязательно будет учиться дальше, что пройдет она по жизни, может, трудной, но счастливой дорогой. Теперь же, глядя на поношенный ватник в аккуратных заплаточках и грубые кирзовые сапоги, в которые она была обута, мне почему-то стало жалко повзрослевшую Шуру.

– Ну, как живешь, рассказывай. Как родители? – спрашивал я, стараясь скрыть чувство тревоги. Не случилось ли с ней какой беды за эти годы?

– Живу, как все! – бодро ответила Шура. – Работы на ферме много. Доярка я. У меня, Василий Семенович, уже двое ребятишек. Ох, закружилась я с ними совсем!..

– Двое, неужели? – как-то невольно вырвалось у меня. – А муж где работает?

– Он учится.

– На курсах?

– Нет, в Москве, в Тимирязевской академии.

Показалось мне, будто вздохнула Шура. Осторожно спросил:

– Ну, а как он… не забывает вас?

– Пишет, – улыбнулась Шура и заспешила. – На ферму тороплюсь я… Заходите к нам, Василий Семенович… Я недавно флигелек купила. Против школы он, с такими синими ставнями… Да вам все тут покажут.

Несколько дней пробыл я в Орловке по своим корреспондентским делам. Побывал в школе, познакомился с разными сельскими делами. За эти дни много узнал и о жизни Шуры.

Окончив семь классов в первом военном году, она уехала в город, где поступила учиться в техникум механизации сельского хозяйства. Года через три, получив в руки специальность, возможно, что она пошла бы в жизни другой дорогой. Но это было тяжкое для воюющей страны время, первые месяцы битвы под Сталинградом. Отец Шуры погиб на фронте. Мрачные дни наступили тогда для девушки. Приедет на выходной домой – точит ее без конца мачеха:

– Хватит тебе учиться! Не такое теперь время. Помогать я тебе больше не буду… Все жилы ты из меня вытянула!

Шура поплакала и подчинилась воле мачехи, оставила техникум. Возвратившись в Орловку, она устроилась в гончарную артель и стала черепицу для крыш делать, обжигать горшки.

Как-то нескладно сложилась жизнь и у Алеши Астахова, сверстника Шуры. Рано потеряв родителей, он воспитывался в детдоме, а потом каким-то образом попал в Орловку и прижился здесь в колхозе. С восьмилетним образованием ушел он на фронт, был тяжело ранен и после долгого лечения в госпитале возвратился в Орловку. Не имея никакой специальности, стал учиться сапожному ремеслу в артели инвалидов.

Однажды вечером Шура пришла с подругами в сельский клуб. В одной из комнат участники художественной самодеятельности разучивали песни. Среди них был и Алеша Астахов. Уже много раз Шура робко заглядывала в эту комнату, немного завидуя ребятам и девушкам, готовящимся к очередному концерту.

На этот раз ее заметил дядя Федя, руководитель художественной самодеятельности, режиссёр, как он любил себя называть. На вид он был сердитый, но сердце имел доброе и был просто влюблен в театральное искусство.

– Заходи, девушка! Признавайся, какими талантами обладаешь? – шутливо спросил он.

Шура смутилась, не зная, что ответить.

– Тогда на первый случай приготовь стихи. Например, Маяковского, «Стихи о советском паспорте». В воскресенье выступишь с ними на концерте.

Шура старалась от души. Заучивая стихи, она шептала их, засыпая, и декламировала, когда обжигала горшки. Мастер-горшечник даже в смятение пришел, не спятила ли девица. Весь день сама с собой о паспортах толкует…

Подошло время выступления, и тут-то она растерялась. Как ни уговаривали ее, как ни требовали, не вышла из-за кулис. Особенно сокрушался дядя Федя. Но, утолив неудовольствие громкими порицаниями, он смиловался и строго предупредил, чтобы другой раз не подводила. Узнав позже, что Шура еще и поёт хорошо, режиссер поручил ей исполнить на следующем воскресном концерте известную «Рябину».

На этот раз мастер-горшечник пришел в еще большее недоумение: несколько дней подряд его помощница распевала одну и ту же песню. Не выдержал человек, запротестовал:

– Эй, артистка, ты бы спела какую-нибудь веселенькую частушку. А то, право слово, заплачу с тоски от твоей качающейся без дуба рябинушки…

Узнав, по какому случаю Шура ладит песню, горшечник в выходной день пришел в клуб. Сел на скамейку и стал ожидать выхода артистов. Опасаясь, что Шура снова расстроится перед выходом, дядя Федя решил выпустить ее не одну, а с солистом хора Алешей Астаховым. На занятиях хоркружка исполнение «Рябины» получалось у них хорошо.

Второй раз дрожала за кулисами Шура, ожидая выхода. А рядом сторожем стоял Астахов. Он дал слово дяде Феде, хоть добром, хоть силой, но представить девушку публике. Как только объявили их номер, Алеша схватил Шуру за руку и, прихрамывая, вывел смутившуюся девушку на сцену.

Глядя на молодого, свободно державшегося перед публикой Алешу, Шура и сама приободрилась, словно на надежное плечо оперлась. Вздохнув всей грудью, запела. Алеша своим мягким тенорком хорошо оттенял ее чистый, с легкой грустинкой голос. Им громко аплодировали. Может быть, больше других старался дед-горшечник.

С этого вечера они пошли по жизни вместе. Шура переменила свою девичью фамилию на Астахову. Первый год казался им сплошным праздником. Потом появились дети, а с ними новые трудности и заботы…

Всё чаще молодые стали поговаривать о будущем семьи, задаваться вопросом, правильно ли они сделали, что женились, еще не овладев прочными профессиями? Не поторопились ли? И чем больше они говорили об этом, тем яснее становилось, что надо им продолжать учиться. Но это легко сказать, а как сделать?

Сидит Алеша перед верстачком в мастерской артели инвалидов, ловко и быстро забивает в подошву маленькие березовые шпильки. Один удар – и белая палочка утонула в проколе. Ловко работает молодой сапожник, ни одного лишнего движения. А голова занята другим. Была бы в их селе средняя вечерняя школа, какие есть в городах и больших селах, тогда бы он мог на месте добиться аттестата зрелости. Но такой школы в Орловке нет. Если послать Шуру в город года на два закончить техникум, справится ли он, хромой инвалид, с двумя малыми детьми? Самому поехать, а Шуру оставить? Даже и думать об этом не хотелось. Ей и сейчас трудно. Днем эти бесконечные горшки, а вечер придет – быстрей в детсад за детьми. До поздней ночи хватает им хлопот: надо печь топить, стирать уйму, в доме да во дворе прибирать, со скотиной и курами возиться… А если останется одна, совсем закружится. Поработать бы лето комбайнером или хотя бы штурвальным… Но какой из него механизатор, когда ноги нет? Ни родни у них, ни хаты своей, ни ценных вещей, которые можно было бы продать да как-то перебиться. И накоплений тоже никаких. Что заработают, тем и живут до первого числа.

Однажды в конце затянувшегося семейного разговора Шура сказала:

– Алеша, а ты сходи в школу, поговори с учителями. Может, тебя примут в дневную школу?

Алеша недоуменно посмотрел на жену. Не шутит ли?

– Конечно, трудновато будет, – рассуждала Шура, – но, я думаю, переживем. Теперь у нас и коза есть, и поросенок, и куры. Как говорится, глаза страшатся, а руки делают, так и нам надо начинать. А когда ты выучишься…

– Может, наоборот надо? Может, сначала ты техникум окончишь? Я все обдумал. Переедем в город. Детсады там есть. Ты будешь стипендию получать, а я на производство куда-нибудь устроюсь.

– Нет, – после небольшого раздумья возразила Шура. – Ну рассуди, у нас тут есть огород. Хоть маленькое, но хозяйство. А там начинай сначала. Иди лучше в школу, не теряй времени.

– Надо подумать, – ответил Алеша и быстро вышел в сени. Он не хотел, чтобы Шура увидела в его глазах слезы…

На другой день Астахов нерешительно постучал в кабинет директора школы. У Егора Павловича, что ныне сидел за директорским столом, Алеша учился несколько лет. По успеваемости он шел тогда первым учеником, а по дисциплине одним из последних… Не раз приходилось ему выслушивать суровые предупреждения, что будет исключен из школы, если не прекратит свои хулиганские выходки и озорство. Хотя он уже давно не тот отчаянный пацан, но не вспомнит ли директор его прошлые грехи?

– Здравствуйте, Егор Павлович, – запинаясь и краснея, начал Алеша. – Я к вам вот по какому делу… Учиться продолжить хочу. В девятый класс бы… Если только можно…

Егор Павлович был старый и опытный учитель. Начал он когда-то преподавать в Орловской школе русым и кудрявым, а теперь голова его была лысой, лицо, как шрамы, иссекали морщины, а невеселые глаза без сильных очков почти ничего не видели.

За все свои долгие годы учительства Егор Павлович чуть ли не каждого жителя Орловки встречал в школе малышом, отечески наставлял его в учебе, а потом, спустя десяток лет, вручал свидетельства и аттестаты зрелости, напутствовал, как надо жить дальше. Многие воспитанники доставляли ему одни радости, но на некоторых трудновоспитуемых не действовали никакие строгие или душевные разговоры, ни самые испытанные педагогические приемы. Может, и потому его сердце теперь пошаливало все чаще и чаще…. Но никогда не жалел старый учитель, что избрал он эту беспокойную профессию.

Выслушав Астахова, Егор Павлович задумался. В районо, конечно, будут возражать. Ведь Астахов не только переросток, но уже женатый человек, имеющий детей. А сердце подсказывало, что принять надо. Тем более инвалида. Посоветовавшись на педсовете с учителями, он дал согласие.

Первое время ученики стеснялись молодого человека, неожиданно появившегося среди них. Да и он тоже… Но ребята понимали, что Алексей не просто новичок, а инвалид, которому очень нужно закончить десятилетку, что это очень важно для его будущего, и надо ненавязчиво взять шефство над ним, объяснять то, что он подзабыл по школьным предметам. Потому довольно скоро у взрослого девятиклассника всё в школе стало складываться хорошо.

К тому времени и Шура, по совету учителей, перешла работать в школу техничкой. Убирая коридор, она порой задерживалась у двери девятого класса, прислушивалась, не вызовут ли отвечать урок Алешу. А после звонка его одноклассницы, окружив Шуру, наперебой докладывали ей:

– Он по истории пятерку получил!..

– Он сложное уравнение по алгебре чуть не первым решил!..

– А свое сочинение на вольную тему он вам не читал? Как он в разведку на фронте ходил! Только вот многовато еще грамматических ошибок… Но он старается, и мы рядом.

Осилил Алеша девятый класс, перешел в следующий, последний. Учиться стало еще труднее. И заботы по хозяйству никуда не делись. Да еще вечерами приходилось сапожничать, подрабатывать ремонтом обувки… Алеша похудел, но решимость учиться не покидала его. Шура старалась брать на себя большую часть домашних дел и не подавать вида, что ей тяжело…

Подходило время экзаменов. В один из майских дней, после уроков школьный комсорг Марат Сидоренко объявил:

– Прошу комсомольцев остаться на собрание.

Только один человек поднялся в классе и, прихрамывая, пошел к двери. Из комсомольского возраста Алексей Астахов уже вышел…

– Что ты хмурый такой? – с тревогой спросила Шура, когда насупленный муж возвратился домой. – Как будто двойку получил…

– Не получил… – буркнул Алеша. – Нездоровится что-то, голова немного болит.

– Отдохни, обязательно полежи, – приказала Шура. – А я пойду на огород. Надо ж хоть кое-где вскопать. Соседи вон уж посадили всё. Да ладно, успеем, бабушка говорила, что сажать до самой Троицы можно.

– Мало ты там одна сделаешь. Вместе давай пойдем, я помогу. Голова вроде проходит.

– Пусть совсем пройдет, сиди уж, помощник…

Но Алеша настоял на своем, приковылял на огород, хотя помощи от него действительно было мало. Работа подвигалась медленно, а земля подсыхала быстро.

Внезапно послышалась дружное пение: в направлении огорода шагали десятиклассники с лопатами и граблями.

– Куда спешите? На субботник? – спросил Алеша комсорга, когда отряд приблизился.

– А то как же, в среду на субботник! – пошутил Марат. – Мы, Алексей, на собрании решили всем классом тебе огород обработать. Помощь семьям инвалидов войны не только желание, но и наш долг как комсомольцев. Так что командуй, что и как надо делать.

Алеша растерялся. Попробовал уверить, что они, мол, справятся сами. Но десятиклассники уже взялись за работу. Часа за три весь огород был вскопан, определены участки под картошку, лук и огурцы, оформлены грядки под помидоры, морковку и прочие овощи, не забыли и про лунки, откуда потянутся тыквенные.

– Спасибо, спасибо, ребята… – взволнованно благодарил Алеша, пожимая руки младшим товарищам.

– Погоди благодарить! Рано еше! – шумели ребята. – Завтра на посадку еще прибудем. И на прополку ожидайте! А спасибо скажете, когда уж вместе урожай соберём…

Алеша уверенно окончил среднюю школу, потом выдержал конкурсный экзамен в Тимирязевскую академию. Судя по письмам, которые мне дала почитать Шура, учился он в знаменитом и авторитетном вузе очень старательно, подробно рассказывая жене о занятиях и жизни в Москве. Из своей не ахти какой стипендии и небольших подработок внимательный муж и отец как-то да выкраивал средства для подарков жене и детям, высылая в Орловку посылки почти каждый месяц. А в каникулы Алеша спешил домой, старается использовать полученные знания на практике, помогать землякам выращивать высокие урожаи.

С тех пор как Алеша уехал в академию, Шура работает дояркой. За последний год она получила на трудодни почти тонну хлеба и больше шести тысяч деньгами, да немало молока как дополнительную плату. Часть хлеба продала, молоко сдала в госзакупку. Вот и собрались деньги на покупку флигелька с синими ставнями, о котором упомянула Шура, когда мы встретились около правления колхоза в день моего приезда. Теперь, уезжая, я спросил Шуру:

– А как вы дальше думаете жить?

– Кончит Алеша свою академию, тогда я поступлю на заочное сельхозтехникума, – кратко ответила она.

На том мы простились.

Покидал я Орловку с каким-то невольным чувством вины и сожаления, что после войны не вернулся сюда работать учителем.

1954

Золотые якорьки

Костю Иноземцева провожали служить на флот. Среди родных и знакомых, окружавших на перроне будущего моряка, была и его девушка. Вместе с Костей год назад Настя Петренко окончила среднюю школу, пыталась поступить в станкостроительный институт, но не прошла по конкурсу и теперь работала телеграфисткой.

Объявили отправление. Провожающие заметно заволновались. Костя простился с матерью и отцом, по очереди обнял товарищей. В последнюю минуту он как-то смущенно и неловко поцеловал Настю и, махнув рукой, вскочил на подножку вагона.

До отхода поезда девушка шутила и смеялась, но теперь лицо Насти побледнело, дрогнуло, большие выразительные глаза затуманились, и слезинки невольно покатились по щекам. Уже за семафор ушел поезд, потом совсем скрылся в степи, а Настя все стояла на перроне…

Костя уехал за тысячи километров, на Дальний Восток, к Тихому океану. Первое время письма от него приходили почти каждый день. Настя находила на карте те города и станции, которые в долгом пути через всю страну проезжал Костя. Две недели следила за его дорогой, как бы вместе с ним ехала, любовалась суровой тайгой, лесистыми горными хребтами, светлым, как слеза, Байкалом. Но вот поезд дошел до края Сибири, и Настя получила письмо с номером воинской части…

На работе через руки Насти проходило много текстов телеграмм. Как начнет она отстукивать слово «люблю», которое частенько повторялось в телеграммах, перед глазами неизменно вставал ее Костя – в бескозырке, с золотыми якорьками на ленточках…

Так прошел длинный томительный год. Однажды почтальон принес очередное письмо. Настя торопливо вскрыла конверт. Прочитала раз – на лице ни кровинки, еще вчиталась – и совсем поникла. Костя писал, что в отпуск не приедет, а почему – ни слова…

В сердце Насти всё надежнее поселялась тревога. Что с Костей? Не охладело ли он к ней? Отгоняя тревожные думы и сомнения, она снова принималась отсчитывать деньки. Порой такое нетерпенье охватывало ее – пешком бы всю Сибирь прошла, лишь бы взглянуть на него, хотя бы часок побыть вместе…

В дни разлуки грусть Насти скрашивали книги о смелых мореплавателях. Они увлекали ее открытиями новых земель, морской дружбой, приключениями, настоящей романтикой, и работа на телеграфе стала всё больше казаться ей слишком будничной, неинтересной. Хотелось самой совершить что-то похожее, равное увлекательной и мужественной жизни моряков из прочитанных книг.

В том году много молодежи, покинув обжитые родные города, уезжали осваивать вековые целинные залежи. Раздумывала Настя, раздумывала и решила, что трактор ничем не хуже корабля, а бескрайние целинные земли сродни морям и океанам, потому надо попробовать стать трактористкой. Конечно, она добьется многого! И когда встретится с Костей, то будет смело глядеть в глаза моряку: она тоже отстояла нелегкую вахту, выдержала испытание.

Таила Настя и другую мечту. Трактористки зарабатывают хорошо, и к возвращению Кости она приготовит ему такой подарок, что парень лишний раз убедится, что все эти четыре года ее сердце жило лишь думами о нём и мечтами об их будущей семейной жизни. Еще старшеклассником увлекался Костя мотоциклетным спортом. А как начал работать киномехаником, даже сберкнижку завел и, мечтая, иногда говорил Насте:

– Сначала купим мотоцикл. Летом в выходные будем на Волгу ездить. Полтора часа, и там. Лови рыбку, купайся. Захотим в драмтеатре спектакль посмотреть, и в город слетать не проблема. А потом и «Победу» наживем. Верно?

Всё тогда казалось им близким, легко достижимым. Стоит только захотеть, и все радости слетятся, все желаемое само в руки дастся.

Обдумав теперь, что и как сделать, Настя сказала матери:

– Решила я на курсы трактористок пойти. Федосеевна удивилась, даже испугалась:

– Нечего дурить! Имеешь хорошую специальность и будь довольная. Подружки вон завидуют тебе, понимают, что служба чистая, неопасная. Трактор! Шутка ли, девчонке с ним управляться? Да в непогоду! Тут и мужик не каждый справится… Вечно чумазая, и летом, и зимой. Это токо в газетах да в кино трактористки такие ладные да уважаемые…

Спокойно, со своей задней мыслью долгие годы жила мать Насти. Муж Катерине попался трудолюбивый, тихий, совестливый. Работал Фирс машинистом на паровозе. Вернется, бывало, из поездки, а в доме беспорядок, не натоплено, не наготовлено… Катерина его в очередной раз лежит с больным сердцем, с огромным давлением или негнущейся поясницей… Голова обмотана полотенцем, примочки да таблетки на придвинутом к кровати стуле… Что делать, всё он приберет, печь истопит, белье постирает. И чем чище, теплее и сытнее в доме становится, тем быстрее оживает болезная Катерина, на глазах выздоравливает, слава богу…

Примерно такой же счастливой жизни желала Федосеевна и своей дочке. Чуть ли не каждый день учила уму-разуму. Приводила себя в пример. Да не впрок было учение. Дочь продолжала гнуть свое:

– На тракторе тоже неплохо. И заработать можно в два раза больше, чем на телеграфе.

– Чего тебе жилы тянуть, заработок большой зачем? – сердилась Федосеевна. – Сыта, одета. Отец несёт и несёт, не выпьет, не закурит, всё в дом. Помрем, тебе достанется. А найдется муж, так пусть он лямку тянет, а не ты. Повадки ему не давай.

– А что ж ты завидовала, что Дуська Быстрова две машины зерна заработала на тракторе. И денег получила, хоть что покупай, – напомнила Настя.

– Сравнила! Дуська-то вон какой сбитень, кирпич обожженный. Трактор не пойдет, так сама плуг потянет.

– Потому и здоровая, что всегда на воздухе, – рассудила Настя. – Все лето как на курорте живет.

– Вот пусть на таком курорте и обретается. А ты и на настоящий ездить будешь, только б мужа нашла, какого надо…

Нет, не может Федосеевна переспорить дочь. Не поймет, что с Настей случилось. Лаской, что ли, убедить ее?

– Не личит девушке с машинами возиться. Будет от тебя мазутой за версту нести… Замуж никто не возьмет.

– Кому нужна, тот возьмет! – рассмеялась Настя. – А мазута твоя речкой да банькой быстро смывается… И вообще, трактор не на мазуте движется, знать надо, маманя. Вот я с папкой еще посоветуюсь…

– Отец твой моим языком разговаривает…

– Оно и плохо!.. – вздохнула Настя. И, помолчав, отчеканила: – Что задумала, то и буду делать. А по твоей, мама, дорожке в жизни не пойду. Так и знай!..

Изумленным взглядом окинула Федосеевна дочь. И такие же карие с лукавой игринкой глаза у Насти. И как будто те же золотистые тяжелые косы, такие же чуть припухлые губы. Всё, как у нее самой в двадцать-то лет… А вот характер другой оказался, совсем другой…

Федосеевна часто задышала и вдруг расплакалась, на этот раз безутешно, без привычной фальши. Настя начала успокаивать мать: и как ребенка по голове гладила, и слезы платком вытирала, и шутить про женихов начинала – ничего не помогло. Трудно было сразу понять, то ли обижалась Екатерина Федосеевна на своевольную дочь, то ли себя жалела за пустоту прожитых лет. Всю жизнь из мужа веревочку вила. Такого послушника сделала, что хоть самой не гляди. Сколько хитрила и притворялась, сколько пролила показных слез! И все это житейское бабье искусство оказалось не нужно родной дочери…

Училась Настя на курсах старательно, словно от каждого ее ответа на уроках, от точности зарисовок и чертежей карбюратора, систем зажигания и охлаждения мотора зависела всё ее будущее.

В начале марта Настя сдала экзамены. Перешла в ремонтную мастерскую трактора править. Работа оказалась тяжелой, почти непосильной для нее. К тому же в мастерской было холодно: зима выдалась длинной, с «переходом» в весну, с морозами и метелями. Нарезать болты, притирать клапаны, сверлить, мыть детали в холодном керосине – все это требовало навыка, умения и, главное, терпения. Опыта и сил Насте явно не хватало. В иные дни было так тяжело, что она приходила в отчаяние. Порой и сомнение одолевало, правильно ли она поступила, решив переменить профессию. Но, отдохнув за ночь, снова твердила матери, что своего добьется, станет механизатором, трактористкой.

В мастерской рядом с Настей работал Володя. Фамилия у него была смешная, какая-то детская: Петушков. Тоже тракторист, худенький, выносливый паренек. На его веснушчатом, вроде бы ничем не примечательном лице выделялись светлые глаза с темными, какими-то мохнатыми ресницами. Но в глубине этих умных чистых озерцов постоянно туманилась грустинка. В мастерской знали, что печалит Володю. Он один кормил немалую семью. Его отец уже несколько лет был прикован к постели. А матери хватало хлопот с больным да с малолетними детишками.

Володя слыл в МТС отличным знатоком машин и механизмов. Работал он старательно, качественно. Контролировать его не было нужды. Весь заработок Володя отдавал матери, оставляя себе лишь на кино и книжки. Главной для себя целью считал диплом автодорожного института, где учился заочно.

Настя нередко обращалась к соседу за какой-нибудь помощью, и тот, скрывая некоторое смущение, охотно объяснял, как лучше притереть клапан, очистить масляный фильтр или снять подшипник. Неспешно объясняя, Володя по ходу дела все операции проделывал сам, Насте оставалось только удивляться его ловкости.

Постепенно Настя привыкала к новой работе, к новым людям, и трудности уже не казались ей непреодолимыми. Придет домой, умоется, переоденется и – к зеркалу. Нет, не подурнела. Даже наоборот. Щеки стали как-то потуже, отливают здоровым румянцем.

И все же Настя не спешила рассказать Косте в письме о крутой перемене в своей жизни. Кто знает, вдруг и многоопытная мама в чём-то права? В самом деле, что скажет Костя, увидев ее в промасленной фуфайке и в неуклюжих стеганых брюках? Эта неопределенность и неуверенность пугала Настю, и, садясь за очередное письмо, она сообщала Косте, что работает уже старшей телеграфисткой, что у нее всё хорошо.

Сообщал о своих успехах и Костя, но как-то скупо, мол, всё в порядке. В чём именно заключалась его служба, в каком он был звании, где находится – об этом не писал ни слова. Но это не мешало Насте представлять Костю чуть ли не капитаном корабля, выполняющим самые ответственные и опасные поручения…

В ясный солнечный день, в непролазную грязь, когда последние сугробы ноздреватого снега, палимые солнцем, начинали бурно таять, трактора подтянулись к полям. Несколько суток ожидали, когда земля подсохнет и можно будет начинать полевые работы. Но вот солнце, туманы и ветры согнали остатки снега с черных массивов зяби. И хотя пашня была еще вязкой, гусеничные трактора потянули сцепы борон и культиваторы по черным взрыхленным просторам, спеша закрыть весеннюю влагу.

Повела и Настя свой трактор. Идет сильная, будто отдохнувшая за зиму машина, чуть покачивается, на всю степь рокочет. Радостно бьется сердце Насти. Неужели это она ведет трактор? Но ведь вправду она!..

А гон длинный – конца ему не видать. Вдруг да остановится трактор, и она не сумеет его наладить? Пугается Настя. Вот стыдно-то будет! Как живому, понимающему существу шепчет она трактору:

– Не подведи, хорошенький мой! Не подведи…

А он возьми да и остановись. Заметалась Настя вокруг машины. То свечу выкрутит, то в магнето заглянет. Ничего не помогает. Растерялась совсем.

Выручил всё тот же Володя. Остановив свой трактор, запыхавшись, подбежал к Настиному:

– В чем дело?

Не дождавшись ответа, полез в машину, осмотрел мотор, пошарил руками тут и там. Под конец посоветовал:

– Следи за карбюратором. В случае остановки, маши мне. Прибегу и помогу.

– Спасибо! – благодарно посмотрела на него Настя.

– Маши… Надо ж помогать товарищам… – чуть покраснел Володя. Смешно размахивая руками, он побежал по пашне к своему дизелю.

Насте почему-то стало жалко стеснительного Петушкова, словно она чем-то обидела его. Вспомнила своего моряка. Вот таким же знатоком машин был и Костя. Володя был уже далеко, а Настя всё смотрела ему вслед… Потом, вздохнув, полезла в кабину.

Час, другой, третий без перерыва работает мотор. Может, и Костя сейчас, как она трактор, ведет свой корабль, и свежий ветер вот так же ласково треплет его лицо…

Начало припекать. Настя сняла фуфайку, уложила ее на сиденье. Вот уже выполнена сменная норма, а трактор все кружит и кружит по неоглядному массиву.

На заходе солнца приехал в бригаду агроном МТС Петр Осин. Не заходя в вагончик, зашагал по пашне. Ушел далеко, точно весь загон решил измерить. Часто нагибался, рылся в земле.

А когда возвратился, вытер пучком прошлогодней травы сапоги и сухо спросил:

– Кто бороновал?

– Новенькая, Петренко, – ответил бригадир.

Настя испугалась: ругать будет. Глянула на агронома, а под хмуро нависшими бровями совсем не хмурые глаза.

– Завтра начинайте сев, – распорядился Осин и уехал.

– Теперь дела пойдут, девка! – ободряюще заметил бригадир. – Если не отругал Петр Петрович, значит, все в порядке.

Следом на видавшей виды «Победе» прибыл секретарь райкома партии, широкоплечий, тучный, на вид добродушный человек. Как и агроном, секретарь сначала прошелся по пашне. Вернувшись, спросил Настю:

– Ну и как, крепко умаялась? Долгим показался денек?

– Умаялась… – призналась девушка.

– Привыкнет, Василь Михалыч, – вставил бригадир дядя Семен.

– Это уж как заботиться будешь, – заметил секретарь, и вновь к Насте: – С питанием не обижают?

– Что вы! – поторопился ответить за Настю бригадир. – Мяса по двести граммов даем. Отведайте, какие щи! Есть и откидное молоко, и компот…

– Двести грамм… компот… Ты бы не хвалился. Я-то знаю, какой аппетит у тракториста после пахоты, – прервал бригадира секретарь, и опять шутливо Насте: – Знаете, почему я такой тщедушный вырос? Пять лет трактористом в молодости работал! После лета и ты себя не узнаешь!

– Повариха старательная оказалась на этот раз, настоящая мастерица, – вставил дядя Семен.

– Повариху расхваливаешь, а молодую трактористку забыл отметить. Это почему ж, дорогой Семен Степанович? – укорил бригадира секретарь. – А ведь она сто тридцать гектаров маханула. Да с каким качеством!

Бригадир понял, на что намекал секретарь. Виновато поглядел на доску показателей, еще не тронутую мелом.

– Эту ошибочку мы исправим, Василь Михалыч.

– Не опоздай! Пока будешь исправлять, районная газета обгонит.

– И насчет «Боевого листка» огрешок исправим…

Как только райкомовец втиснулся в «Победу», дядя Семен попросил Петушкова побыстрее выпустить «Боевой листок». Наставительно предупредил при этом:

– Учти, завтра обязательно прибудет проверить. Такой уж человек.

Но секретарь не приехал, а примчался на велосипеде фотокорреспондент. Он несколько раз обошел трактор, на котором работала Настя, прикидывая, как лучше сфотографировать. Раз десять щелкнув, похвалил сам себя:

– Повезло вам, девушка, хороший снимок получится…

Портрет Насти появился в газете, когда бригада уже управилась с севом. Она аккуратно вырезала его, вложила в конверт. Затем написала подробное, на этот раз правдивое письмо Косте. Но опять засомневалась, и конверт залежался в чемоданчике.

Родные Кости нередко высылали ему районную газету, чтоб не забывал отчие места. Так попал к нему и номер с фотографией Насти…

– Надо же, трактористка! – порядком удивился он. – А пишет, что по-прежнему на телеграфе… Почему это вдруг?

И разом нахлынуло множество версий и ревнивых догадок… Костя перебирал в памяти, с кем из ребят Настя когда-либо дружила, кто из них ныне работает трактористом. Разгоряченное воображение рисовало ему всякое… Именно с того момента он и перестал отвечать на письма Насти.

Бригада стала замечать перемены, происходившие с Настей. Перестала вдруг читать книги о путешествиях, о морях-океанах, не поёт песни, как прежде. Раньше, бывало, ест суп и книжку перед собой держит. А теперь приедет передвижная библиотека в бригаду, а Настя к трактору уходит или начинает помогать поварихе обед готовить. Похвалит бригадир за хорошую работу или замечание сделает – молчит, словно ничего не произошло.

Еще не кончила бригада пары поднимать, а уже сенокос. Не успели сено свезти с лугов, уложить в стога – подошло время комбайны в поле выводить. Рожь поднялась, пшеница ее подгоняет. Год выдался такой – дыхнуть некогда…

Настя таскала трактором комбайн. Работали в эти дни, не считаясь со временем, от зари до зари. С утра еще волнуется золотое море пшеницы, а к вечеру – уже копны стоят рядами. Все жили одной думой-заботой: скорее бы сжать хлеб, убрать его в амбары.

Жаркое лето незаметно сменила осень. В первые дни она еще рядилась в зеленые шелка и солнечную позолоту, но всюду постепенно проступала грустинка увядания. Все чаще поля зябко кутались в туманы. Нет-нет да и пробежит холодный ветерок, поиграет красным флажком на тракторе, набросает зыбь на темную синь пруда, хлопнет дверью полевой будки.

Вот и говорливые птицы потянулись на юг. Проводит Настя очередную стаю долгим взглядом и тихо вздохнет. Не радуют ее ни трудовые успехи, ни хорошие заработки…

Как-то в выходной день Настя подкатила к дому на голубом сверкающем мотоцикле.

– Это что еще такое?! – ахнула Федосеевна.

– Разве не видишь? Мотоцикл! – спокойно ответила Настя, как будто ничего особенного не произошло.

– Купила?

– Нет, покататься в магазине дали… Конечно купила.

– Так я и знала! – то ли горестно, то ли злобно воскликнула Федосеевна. – Сейчас же отгони его обратно и возьми деньги назад!.. Или я его топором изрублю!..

– А я тогда «Москвич» куплю, – холодно сверкнула глазами Настя.

– И «Москвич» побью!.. – наступала мать.

– На самолете улечу!.. На край земли! – крикнула Настя.

Решительность дочери испугала Федосеевну. А вдруг на самом деле улетит? Умолкла.

Все чаще и чаще стали накрапывать холодные осенние дожди. Порой небо затягивалось хмарью на несколько дней подряд. Трактористы торопились допахать зябь. Но и в это хмурое время перепадали ясные дни бабьего лета. Солнце как бы прощалось с землей, трогательно ласкало ее пока еще теплыми лучами.

В один из таких умиротворенных дней в бригаде, где работала Настя, нежданно-негаданно появился Костя Иноземцев. Вошел в будку.

– Костя, привет! Ты откуда это?! – удивленно и радостно закричал Володя, не догадываясь о причине такого внезапного визита Кости. Когда-то они крепко дружили, да разлучил их военкомат: одному навстречу пошел, завидной бескозыркой наградил, а другого по чистой от военной службы освободил…

– В отпуск приехал, – ответил Костя, стараясь выглядеть спокойным.

Трактористы, отдыхавшие в будке, оторвались от шахмат, журналов, газет. Осыпали моряка вопросами. Усевшись на чей-то сундучок, Костя рассказывал о себе, а сам словно бы ощупывал взглядом ребят. Вынув из кармана ярко раскрашенную пачку папирос, стал угощать.

– Китайцы подарили. Ходили в гости к ним. В смысле плавали… Папиросы разбирали охотно. Взяла для интереса и Дуся Быстрова. Ее взгляд, пристальный и всё понимающий, чуть смутил Костю. Неумело распыхивая папиросу, Дуся, словно заговорщица, подмигнула моряку:

– Надо и Настеньку угостить дружественным табачком, раз китайцы конфет не передали…

– А… где она? – заметно дрогнувшим голосом спросил Костя.

– Вон подъезжает. Кончает загон, – указал в дверь дядя Семен, чуть морщась от непривычного дыма.

Костю будто волной смыло с сундучка и выбросило из будки…

Увидев спешившего навстречу моряка, всегда сосредоточенная Настя в момент растерялась. Руки потянулись переключить скорость, чтобы трактор рванулся вперед. Но вгорячах что-то перепутала, и трактор заглох. Надо бы бегом к Косте, а она, выпрыгнув из кабины, засуетилась, согнулась, стала торопливо заводить мотор. Но Костя уже был рядом.

Девушка выпрямилась, и первое, что ясно увидел Костя, были глаза Насти. Как и в день расставания, они туманились и чуть поблескивали, как раннее утро….

Он сдвинул бескозырку назад, словно она мешала ему глядеть в какое-то новое, по-мужски загорелое, чуть запыленное лицо Насти и в ее прежние росистые глаза… «Нет, такие не могут обманывать», – мгновенно мелькнуло у него в голове.

Несколько минут спустя голубой мотоцикл уже мчал по дороге.

– Ты чего ж не писала, что решила нашей Пашей Ангелиной стать, лучшей трактористкой страны?.. – кричал Костя в девичий затылок, надежно схваченный узлом свежей узорчатой косынки.

– Боялась, что разлюбишь меня. Придешь, а я пыльная да чумазая! – смеялась Настя, крепко держась за руль.

– Глупенькая ты! Разве можно этим испугать видавшего виды кочегара!

Настя на секунду оглянулась, словно шутливо проверяя, не подсел ли кто-то другой….

– А я была уверена, что ты помощник капитана!..

– Я тоже кое-что воображал…

Мотоцикл летел, как бы обгоняя мелькавшие по обе стороны дороги желто-багряные деревья и кусты.

– Надень на меня бескозырку! Прямо на косынку!.. – крикнула Настя.

Золотые якорьки затрепетали на ветру, чуть касаясь Костиного лица…

Не догадывались счастливые, наконец дождавшиеся друг друга влюбленные, что в это время неотрывно глядел в сторону удалявшегося мотоцикла Володя Петушков…

Немало поживший на белом свете дядя Семен, молча положил на его плечо руку. Будто говоря: «Девушек хороших много… Найдешь, обязательно найдешь и ты свою…».

Володя на миг оторвал взгляд от дороги, по-доброму глянул на бригадира.

Мотоцикл между тем нырнул в низинку и скрылся из виду.

1955

Второй муж

Всю неделю сватеевцы сажали деревья на усадьбах и в палисадниках, огораживали дворы узорчато-прозрачным штакетником, подновляли и ремонтировали дома. А иные хозяева мастерили застекленные веранды, ярко разрисовывая их.

Проезжая на «газике» широкой улицей, Иван Аверьяныч, председатель колхоза, оглядывал обновленные надворья.

Нашлась и недоделка. Взгляд председателя задержался на обветшалом доме с подгнивавшей тесовой крышей. От изгороди вокруг жилья не осталось и следа. Если бы не тропка, идущая от дороги к ветхому крылечку, то можно было бы подумать, что дом заброшен. Такая же протоптанная стежка петляла от дома к осевшему на подпорки хлевушку, вокруг которого в высоком прошлогоднем бурьяне копошились белые крупные куры.

Вечером, когда на правлении были обговорены все хозяйственные дела, Аверьяныч сказал:

– А ведь Сватеевка у нас, сказать правду, как вот невеста на выданье стала! Достойно встретим Первомай. Сказать кто года два не был у нас, так и не узнает. А вот на двор Елены Родиной тяжко смотреть! Я уж не говорю о ее доме. Надо подумать, как с ней быть. Трудится она старательно. И заработки на ферме неплохие. Может, руки не доходят до домашних забот? Я так думаю, давайте поможем ей двор огородить. А там и сама поймет, что делать дальше.

Правленцы почти единогласно согласились.

На другой день утром у дома Родиной с трех подвод были сгружены столбы, доски, рейки, ящик с гвоздями, топоры и лопаты. Елена только что увела ребятишек в садик и не знала, что делалось на ее подворье. Два плотника, Федор Малов и Тимофей Указкин, внешне похожие друг на друга сухощавостью, покурив, приступили к работе. По длине продольных реек наметили, где рыть ямки под столбы. Взялись за лопаты.

Подошел сосед – белобородый Назар Спиридоныч Вертунов, пенсионер-колхозник:

– Елена подрядила или правленцы проголосовали?

Узнав, в чем дело, Спиридоныч принес лопату и собственноручно вырыл несколько ямок. Проезжал мимо молоковоз Пимен, остановился, поразмыслил и тоже взялся помочь. Так до обеда все столбы были поставлены, земля вокруг них утрамбована.

Работа подвигалась быстро и после обеденного перерыва. Стук молотков разносился далеко по улице. И от этого дружного перестука у работавших становилось на душе все светлее…

Отработав свой трудодень, солнце садилось за далекую лесополосу. Прошло по улице стадо, поднимая за собой клубы пыли. Подходила к концу и работа плотников. Ровным белым штакетником уже охватили они весь двор, поставили невысокие ворота. Оставалась лицевая сторона палисадника. И чтобы завтра не приходить сюда из-за этого пустяка, плотники решили закончить все до последней планки.

В это время, возвращаясь с работы, вышла на свою улицу Елена. Рядом с ней бежали ее ребятишки. Только по росту разнились они. Оба смуглые, головастые, а глаза – черные блестящие шарики.

Еще на ферме в конце дня Елена узнала, что колхоз огораживает ее двор. Доярка приняла это как должное, а не как снисходительную подачку беспомощной вдове. В колхозе-то всем известно, что работает она на ферме безотказно. Минуты без дела не посидит. Что ж тут удивительного, если правление еще и так оценило ее старание?

И все же эта весть приятно взволновала женщину. Легко ли было смотреть ей на запустение вокруг дома, когда соседи обряжали свои дома, сажали во дворах яблони, вишни, ягоду. Был бы жив муж, он, конечно, не отстал бы от людей. А где ей одной поспеть? Днем – на ферме, прибежит домой – надо ребятишек накормить, обстирать, пошить что-то да в доме прибрать.

Да, был бы муж… Вспоминая его, Елена неутешно тосковала. Мало пожили они. В конце третьего года войны Игнат еще безусым пареньком ушел на фронт. И поцеловаться-то как следует еще не успели. Под Будапештом его танк разорвал огонь вражеского снаряда…

Кто возвращался после войны домой с песнями, а Игната перевозили из госпиталя в госпиталь. В одном из ноги осколки вынут, а в другом – из груди вырежут… И может, не столько врачи, сколько письма Елены помогли ему к жизни вернуться.

Несколько лет в Сватеевке он сил и духа набирался. А уж потом свадьбу сыграли. А когда пошли дети, Игнат сверх возможного старался для семьи. Да только не очень-то ладилось тогда в колхозе, малыми были заработки. Никак не удавалось Игнату свалить все нехватки, заботы. Подтачивалось здоровье. А еще простыл, открылась рана. Хоть и старались врачи, в санаторий его посылали – не помогло.

Помнится Елене, как дошла она до дому в последний прощальный день. Словно в забытьи накормила детей, уложила спать. Задула керосиновую лампу, прилегла и сама. Да только и на минутку глаз не сомкнула. Нахлынуло пережитое: и нужда детства, и короткие дни счастья, и как накидывали люди холмик земли над могилой ее Игната…

А старшенький-то лишь притворялся спящим, тревожно следил из темноты за матерью.

– А ты почему, мам, не спишь? – спросил сын.

Елена вздрогнула и, как взрослому, пожаловалась:

– Все думаю, сынок, как жить без отца будем?..

День за днем жгла тогда Елена изгородь двора, пока вокруг дома не образовался пустырь. Жгла изгородь безрассудно, словно удовольствие находила в том, что уничтожала плетни, разоряла сарай и другие пристройки. Уже и тепло в доме, а она все палит и палит доски, столбы, глядит на огонь неподвижным тяжким взглядом, точно выжечь хотела рану в душе.

Разросся бурьян во дворе – ну и пусть властвует…

Как-то зашел к Елене Аверьяныч. Только что председателем избрали его тогда. Уговорил он Елену пойти работать на ферму.

И началось: чуть свет – детишек на запор и к коровам за село. Накормит, начнет доить, а мысли о детях. Как они там? Закончит дойку – бегом к малышам. Управится по хозяйству, накормит, опять дверь на замок и на ферму. Так и бегала туда и обратно до темной ночи. А потом открыли детский садик – легче стало. В последние два года и заработки радовать начали.

А вот теперь и новая изгородь выросла. Подошла хозяйка к плотникам, поздоровалась приветливо и нарочито удивленно спросила:

– Что-то не пойму, откуда такое вдруг? Я вроде бы никого не нанимала…

– Да ведь не всё по найму делается… Колхоз, как говорится, это общее дело, та же семья. Раньше так и говорили, община. Вот и решило правление… – объяснял Трофим так, словно именно он убедил правленцев помочь вдове. – Конечно, некоторые засомневались, куды от них денешься… Но, как говорится, коллегиальность восторжествовала. Я верно говорю, Федор?

Напарник утвердительно кивнул головой.

Отложив молоток, Тимофей сунул в карман гвозди и стал шутливо расспрашивать Елену, как идут дела на ферме.

– Буренки-то все здоровы?

– Не жалуются…

– Это хорошо! Значит, вымпел не отдадите. Выходит, самое время ходатайствовать, чтобы премировали вас. Допустим, красительным материалом…

– Каким красительным? Зачем?.. – чуть смутилась Елена.

– Ограду-то еще и покрасить не мешало. Да повеселее. Одну, допустим, планочку красной краской, другую синей, третью желтой. Чисто радуга, заборчик будет! Я такие скамеечки в городе видал. Художественное отношение к трудовым обязанностям, как в газетах пишут…

В родном селе Указкин слыл говоруном. Где спор, там и он. Кому угодно вопрос задаст, дело не в дело. Особенно лекторов любил озадачивать.

А с Еленой совсем свободно разговаривал, поскольку знал ее с детства, подрастали вместе. Даже жениться собирался на ней, да не сумел оторвать от Игната. После того как овдовела Елена, а жена Трофима нежданно ушла к завмагу сельпо, он, на удивление спокойно пережив измену супруги, не раз подумывал: не сделать ли подруге детства предложение? Ведь, кроме всего, еле тянется она с двумя-то спиногрызами?… Но отговаривали родные. За тебя, мол, любая молодуха пойдет, своих детей народите.

– И чего тебе к чужому потомству-то липнуть? Всех не обжалеешь… – больше других вздыхала мать.

Но молодуха по сердцу не находилась, а о Елене Трофиму думалось и думалось…

Когда бригада плотников строила новый коровник, Трофим хорошо заработал. Чаще стал заговаривать с Еленой – гляди, мол, какой у тебя муж-добытчик будет. Не раз решался ночами: «Вот встану и пойду к ней! Мне жить с ней, а не родичам». Но дальше этих порывов дело не шло.

Стоя у белесого штакетника с привычно разговорчивым Трофимом, Елена невольно посматривала на молчавшего Федора. Этого плотника она видела вблизи впервые, хотя уже немало слышала о нем. Ведь появись в селе новый человек, так о нем на другой же день в каждом доме и правду и выдумку толкуют.

Рассказывали люди, что мужик он вроде бы самостоятельный, работящий, несколько ремесел в руках. Приехал в село с сестрой, учительницей, женщиной болезненной. И хотя вырос в городе, но за короткое время обвык в колхозе и ни на какой работе не отставал от бывалых артельщиков. Рассказывали и другое. Что несколько лет в тюрьме сидел… А за что, толком никто не знал. Председатель, конечно, знает, но не говорит. А если Аверьяныч сам молчит, так у него никто ни о чем не спрашивает, не выведывает. Так повелось.

– Без меня не уходите! – предупредила Елена плотников. Вынесла из дому кошелку и поспешила в сторону сельпо. А ребятишки остались на дворе и глядели всё примечавшими глазами, как трудятся мужики. «Эх, вот так бы и нам», – казалось, говорили их любопытные взгляды.

– Тебя как величают? – вдруг спросил Федор старшего.

– Владимир Игнатьевич, – не без труда, но с достоинством, выговорил мальчик.

– Ого! – улыбнулся Федор. – Да ты, братишка, уже взрослый! А брата как?

– Кольку? Николай Игнатьевич. Мы оба Игнатьевичи!

– Готовые мужики! – Федор тепло поглядел на ребятишек. Вспомнил своего Кольку и нахмурился. Еще громче застучал молотком, забивая последние гвозди в рейки штакетника.

Елена возвратилась из сельпо с нагруженной кошелкой. Торопливо набрала щепок, чурок – и в дом. На загнетке, под таганком, весело затрепетали огоньки, заскворчало сало на сковородке, зашипела яичница. Быстро накрыла стол.

Разрумянившаяся, вышла она на крыльцо. Плотники, закончив работу, собирали инструмент.

– Ну, Елена, принимай забор! – отрапортовал Трофим. – На совесть сделано, лучше, чем для себя! Рассаживай сад. Ни свиньи, ни козы не потревожат теперь. А как первое яблочко созреет, не забудь позвать опробовать!..

– До тех пор долго ждать! – улыбнулась Елена. – Давайте сейчас отведаем, что можно из фруктов делать. Заходите в дом.

Плотники не заставили себя упрашивать. Вытерли в сенях о половичок ноги, вошли в избу. Федор огляделся. Любит хозяйка уют. Все окна застилала листва цветов. На полу дорожки. Постель убрана кружевным покрывалом ручной вязки. Видимо, та же мастерица и коврик настенный вышила: вокруг полянки молодые березки. На этажерке немало книг.

Трофим отметил другое. В первую голову стол, на котором кроме домашней закуски и магазинная: колбаса, рыбные консервы. И тут же «бригадиршей» стояла бутылка виноградного. Хотела Елена взять мужикам водку, но ее в магазине не оказалось.

– Ты бы попроще, Елена, зачем так тратиться, – посочувствовал Трофим, хотя глаза его так и бегали по столу.

– Да о чём ты? Тратиться… Столько для меня сделали, надо ж хоть немного отблагодарить…. – взволнованно улыбнулась хозяйка.

– Это колхоз сделал. За работу бухгалтерия нам начислит, – продолжал Указкин, удобно располагаясь за столом.

– Верно, председатель обещал заплатить, – подтвердил Федор, до сих пор молчавший. То ли он робел перед женщиной, то ли разговорчивый Трофим слова не давал вымолвить.

А Указкин уже действовал как хозяин. Разлил в стаканы вино – как по мерке получилось. Первым выпил и налег на закуску. По-свойски очищал тарелки, расспрашивал, много ли Елена получит по дополнительной оплате молока и не согласится ли она работать заведующей фермой. По словам разгоряченного Трофима, он мог бы помочь ей в таком продвижении.

Федор все больше на ребятишек поглядывал.

– Так… А писать-то ты умеешь? – спросил он Владимира Игнатьевича, как бы продолжая разговор, начатый еще во дворе.

– Я и рисовать умею, только карандашей у меня нет, – ответил мальчик.

– Бери, рисуй! – Федор достал из нагрудного кармана карандаш, с одной стороны которого было заточено красное сердечко, а с другой – синее.

Черные глаза маленького художника заиграли.

– Копия Игната будут! – определил Трофим, впервые внимательно посмотрев на детей. И попросил: – Покажи-ка, Елена, поближе вон ту карточку.

Хозяйка сняла со стены фотографию. Но не ту, на которой муж был с медалями и орденом, а ту, где рядом с Игнатом стояла она – улыбающаяся, чуть склонившая голову на плечо жениха…

Оторвавшись от снимка, Федор почувствовал неловкость: не слишком ли долго держал в руках карточку? Захотелось внимательнее оглядеть Елену, сравнить с той, что на фотографии – счастливой и влюбленной, – но удержался и перевел взгляд на детей.

– Да, похожи! – согласился он и замолчал, думая о своем…

В ту ночь, возвратившись домой, Федор долго ворочался на своей железной койке. И так и этак помнет подушку – нет сна. Разбередилась душа…

Когда Федор уходил на фронт, у него был сын, только что начавший говорить. Была совсем молоденькая жена, был отцовский дом. Все погибло. Лишь трехлетнего Колю после бомбежки сестра вытащила из огня и увезла за Урал. Долго лечила ожоги на теле ребенка. Но так и не спасла. Пришлось ей писать брату на фронт, что похоронила мальчика на окраине далекого сибирского села. Подробно описала последние Колины минуты…

Получив печальное письмо, Федор еле дочитал его до конца, хотя почерк был у сестры разборчивый. Развернет листок – закипит сердце, и рукав заношенной гимнастерки сам тянется к глазам, трет мокрые щеки…

После войны побывал Федор в Сибири, нашел то село и сразу же направился на кладбище, где возвышались одни темные кресты. Местная учительница помогла найти тихий холмик, где Федор поставил пирамидку с маленькой звездочкой… Работать он устроился в соседнем леспромхозе. Через некоторое время снова наведался сюда, но пирамидки на могиле не оказалось. Кладбище было староверческим, и кто-то из потомков давних раскольников посчитал, что памятнику со звездой на их погосте не место. Возмущенный Федор узнал, кто именно убрал пирамидку, пришел к тому бородачу и пригрозил ему. Восстановил пирамидку, но и она простояла недолго…

Когда та самая учительница сообщила в посланной Федору записке о случившемся, он, выпив для храбрости, приехал в село ночью на бульдозере и за полчаса разворотил полдома фанатичного бородача, а его самого чуть не отправил на тот свет…

На суде Федор признал себя виновным. Об этой печальной истории подробно знал в колхозе один Аверьяныч. Отсидев несколько лет, Федор разыскал сестру и вместе с ней поселился в Сватеевке. Начав жить как бы сызнова, стал подумывать о постройке собственного дома. А для этого надо было приналечь на работу, накопить средства.

В колхозе Федор работал безотказно, старался прирабатывать и на стороне. Ни одного дня не сидел без дела. Подрядился как-то одному колхознику крышу железом покрыть. Сделал, как заправский мастер. Даже петушка жестяного на конек посадил. С тех пор и пошел спрос на умельца. Кому печь переложит, кому веранду смастерит и разрисует. Многим удивительно было: откуда такой взялся? Сам-то Федор знал откуда – чем только не приходилось заниматься на фронте в саперном батальоне! Да и в лагере, отбывая срок, еще пару ремесел приобрел.

Когда Федор городил двор Елены, он почувствовал на себе ее взгляд. Подумал, что наверняка о ремонте дома вдова хочет речь повести. И уже по-деловому прикинул, что сделать надо, сколько запросить, чтобы хозяйка не передумала.

На следующий день, возвращаясь с работы домой, Федор сделал большой крюк. Решил новый забор оглядеть. Не повалила ли его какая-нибудь машина, не поломала ли скотина или какой озорник? Да мало ли что? Глядит плотник – стоит на месте беленькая изгородь. А тут вдруг и голос знакомый:

– Здравствуйте, Федор Григорьевич!..

Оглянулся – догоняет его Елена, улыбается. И, не дав опомниться, говорит запросто, как старому знакомому:

– Что же вы со мной, Федор, сделали! Столько забот прибавили. Раньше что? Встала, пошла на работу, и никакой другой думки в голове. А теперь? Да при такой изгороди моя изба, словно неряха свои лохмоты новыми кружевами прикрыла…

– Это верно, дому ремонт нужен, – согласно кивнул Федор.

– Может, вы и возьметесь за него? – с ходу предложила Елена. – Для других вон как стараетесь – Она немного помолчала. – Заходите, поговорим….

– Это можно, – чуть ли не обрадовался Федор и послушно направился за хозяйкой.

Беспокойно вечернее время для колхозниц. Надо ужин приготовить, корову подоить, проверить, все ли куры-утки дома. Не забыть и об огороде: огурцы, капусту на ночь полить.

А у Елены нет хозяйства. Ну, кур пяток… Наскоро покормила ребятишек и вот уже второй час сидит с Федором, планирует: сколько и каких досок достать, гвоздей, олифы, в какой цвет покрасить полы, а в какой стены.

Ребятишки обрадовались приходу дяди-мастера. А еще в карманах у Федора оказалось много орехов, и оба Игнатьевича деловито кололи их молотком на утюге, выковыривали из половинок ядрышки и радостно давили их крепкими белыми зубами.

Когда Федор загружал в сельпо карманы орехами, продавщица почему-то удивленно посмотрела на него: для чего, дескать, берет?

– Ох, и любил же я в детстве орехи! Как белка, грыз… – смущенно признался Федор.

Порешив с гостинцем, ребятишки убрали скорлупу и стали позевывать. Пора бы и укладываться, а мать с гостем все еще чего-то подсчитывают.

– Во сколько же обойдется весь ремонт? – спросила хозяйка. Плотник ждал этого вопроса. В голове уже были подготовлены разные суммы, и он, выбирая наиболее приемлемую из них, разъяснял:

– Работы, конечно, до осени хватит. Я ведь могу только по воскресеньям да вечерами… Так вот, если взять, конечно, вместе с материалом, то… – Федор нахмурился. – В три-четыре сотни можно уложиться.

– Это бы хорошо! – невольно вырвалось у Елены. – Я думала и пяти мало будет.

– Какие-нибудь пришлые и в семь, и восемь вогнали бы, – сказал Федор, довольный тем, что не озадачил женщину. – А я ж не посторонний…

Елена как-то по-особому услышала это «не посторонний»…

Неумолчно отстукивали часы на стене. Чуть слышно сообщало новости радио. Так бы вот и сидеть, и говорить, и подсчитывать! Уже какой раз плотник решал: еще минут пять побуду и уйду. Но проходило и десять минут, и пятнадцать, а он все сидел, все подсчитывал, отыскивая новые возможности экономии…

Уснули ребятишки, радио пропикало десять. Можно было бы еще послушать вместе с Еленой радио, поговорить о чём-нибудь. Но Федор на это не решился. Вздохнул и стал прощаться.

В этот вечер Трофим уже в который раз обходил родственников и советовался: сватать ему Елену или обождать? Выходя со двора очередного родича, он все больше покачивался, словно по зыбким мосткам шел и все опаснее и труднее становилось продвигаться по ним.

Той ночью, долго не засыпая, Елена разгадывала, где она раньше встречала Федора. Где-то попадался он ей на глаза. Может, в войну? Или в райцентре? Нет, ни на станции, ни на элеваторе, куда колхоз хлеб возил, он не встречался.

И еще случай припомнился. Как-то приехал в колхоз политработник из исправительно-трудовой колонии, попросил, чтобы некоторые передовые женщины выступили перед заключенными, рассказали, что колхозное село преображается, что всегда здесь нужны крепкие рабочие руки. Как ни отказывалась Елена, лучшая телятница Анна Парменовна увезла ее с собой.

– Не тушуйся! Еще как выступим! – подбадривала. – Они, поди, там изголодались по женскому-то голосу. Каждое словечко и во сне повторять будут!..

Когда Елену привели в клуб, скамьи в зале были уже заняты. Взглянула Елена на остриженные головы слушателей и совсем оробела. Что говорила она, что говорила Парменовна, теперь уж не вспомнить. А как аплодировали и как глядели заключенные на женщин – это и сейчас перед глазами. Но и среди тех стриженых поначалу не припомнила она Федора.

Коротки весенние ночи. Солнце поднимается рано, а колхозники зачастую опережают его, потому что знают: эти длинные ясные дни год кормят. Да и солнце, как видно, в курсе дела и в союзе с людьми: будит яровые, озимые, сады, луговое и степное разнотравье, торопится нарядить землю в зеленую красоту.

На полях еще сев не закончился, а плотники уже взялись готовить вместительное зернохранилище. Трудился Федор в эти дни, словно песню пел. Возьмет топор – звенит отшлифованная в работе сталь. Щепки летят душистые, ершистые, то на мелкую плотвичку, то на лещей, то на щук похожие. Возьмет молоток – опять нет соперника. Один удар, и – утоп гвоздь по шляпку в древесине. Начнут бревно подымать – Федор за комель берется. Удивляются товарищи, что с человеком случилось, откуда такая сила взялась? Может, влюбился? Что ж, годы у Федора средние, здоровье крепкое. Пусть только на свадьбу не забудет пригласить.

И опять Федор сделал вечером крюк. В доме Елены уже горел свет. Он прошел мимо окон, отсчитал четыре дома и возвратился. Опять прошелся чуть ли не до переулка. Оглянулся – нет никого на улице. Не чуя земли под собой, снова зашагал на приветливый огонек. Даже смешно самому стало. Что это он так волнуется? Ведь не без дела идет, не на свидание вроде…

Поднялся на скрипучее, шаткое крылечко, постучал.

А щеколда, казалось, не по зацепке ударяла, а по самому сердцу…

И как вошел Федор в комнату, сразу понял: ждала. И одета празднично – в светлое и шелестящее… И сиренью пахнет в доме, хотя сирень в палисаде только начала топорщиться клейкими листочками.

Разговор опять шел о том, что можно, пожалуй, ремонт и подешевле сделать, если все обдумать. Ведь иной материал на вид невзрачный, а на деле-то бывает даже лучше, надежнее.

Глядела, глядела Елена на гостя и вдруг безошибочно вспомнила, где она раньше видела Федора. И как-то невольно стала рассказывать ему, как возили ее когда-то в колонию выступать перед заключенными…

– А ведь наверняка среди них и хорошие, случайно оступившиеся люди есть… – задумчиво заметила она…

Прошло еще несколько месяцев. Федор отделал дом всем на удивление. Но расчета ему не пришлось получать…

… Трофим спьяна допоздна кружил у клуба. То с одним поговорит, то другому обиду выложит. Тема у него на этот раз одна была: вероломство современных женщин…

– Бросила меня жена? Бросила! Факт! Или хоть Елену взять… Другая бы навек Игнату верна осталась! А она? Пять лет всего прошло, а она свадьбу закатила!.. С Федькой-тюремщиком сошлась!.. Вот они какие, бабы-то!..

Люди помалкивали – что с пьяного взять?..

1958

Стежки-дорожки

Рассвет гасил последние звезды. То маленькую блестку выключит, то большую. В том самом часу Вера Иванцова, объезжая колдобины, протарахтела на мотоцикле по окраинной улице поселка. За кладбищем мотоцикл выскочил на черноту шоссе. Словно бы обрадовался он свободе, и полетели прочь телеграфные столбы, придорожные посадки. А вскоре и красная крыша Дома культуры, шпилистая каланча пожарки, серая глыба элеватора – все скрылось из виду.

На десятом километре Вера свернула на проселок и минут десять спустя притормозила мотоцикл у развилки дорог. Куда ехать: прямо на центральную усадьбу или заехать в тракторную бригаду? Надо было торопиться на центральную. Утром, перед работой, директор обычно собирал специалистов для короткого разговора. Но, подумав, Вера, как бы подбадривая себя, решительно вскинула голову и круто повернула руль.

Мотоцикл взревел. Припав к машине, девушка ринулась по дороге к полевому стану. Дымовой завесой заклубилась дорожная пыль и темным бурым облаком садилась на близдорожные всходы пшеницы. А небо все яснее и глубже. Восток густо раскраснелся. По зеленым просторам местами стелились белесые туманы – доживали свои последние минуты, в страхе перед солнцем тянулись к овражкам и низинкам.

Вскоре показался стан. Рядом с будками шелестели листвой березки – еще тонконогие, белые, вроде бы не успевшие загореть. Платьица на них из тончайшего зеленого шелка. Пошиты раскидисто, как у модниц.

Увидев стан, Вера улыбнулась. Это ее затея. Около года добивалась она, чтобы в каждой бригаде были вот такие благоустроенные станы. Будки напоминают автобусы. Каждая на полозьях. Куда хочешь, туда и тащи трактором, ставь хоть под березой, хоть на берегу пруда. Все покрашены в разные тона. В зеленой трактористы живут, в солнечной – красный уголок. Над этой – телевизионная мачта. А в той, что под синий цвет, – кухня и столовая. Походная мастерская находилась в сторонке.

Из зеленой будки, услышав рокот подъехавшего мотоцикла, вышел учетчик Степан Лукич Тихов, однорукий. На плечи накинута телогрейка. Лукич только что проснулся и, позевывая, прикрывал рот широкой ладонью. Он был жилист и так оброс – ножницы сломаешь, коль стричь начнешь. За солидную округлую бороду в бригаде его в шутку звали Хемингуэем, хотя Лукич никогда не читал этого писателя и вообще ничего толком не знал о нем.

– Экая заботница, в такую рань прилетела! – усмехнулся учетчик, не без интереса разглядывая разрумянившееся от езды, похорошевшее девичье лицо.

– В районе была, Степан Лукич. На слете. Грамоту получила! – не удержавшись, похвалилась девушка. И улыбнулась – белые зубы наперечет. И глаза, как темно-сизые голубицы. В такие глянешь – и месяцами сниться будут…

Тихов догадывался, для чего девушка сделала крюк, возвращаясь из райцентра. Вспомнил свою молодость и позавидовал Егору Кузовенко, трактористу-балагуру, поднимавшему сейчас целину на лимане.

– Значит, ты теперь почетно-грамотная? Так скоро и до ордена дойдешь! Вам, молодым, теперь все шоссе открыты. А нам только в телевизор любуйся, как некоторые из космоса возвращаются…

Вера смутилась под пристальным взглядом Лукича, сразу посерьезнела. Зашла в будку и, хмурясь, сказала:

– До ордена еще далеко, а вот до выговора из-за вас скоро дойду! Опять в будке намусорили?..

– Зачем же напраслину наговариваешь? Где ты мусор увидала? – провел Лукич взглядом по полу и даже под койку нагнулся.

– А это что? – кивнула Вера на валявшийся под столом окурок.

– Так это я временно положил! – засмеялся учетчик.

Вера просмотрела стенгазету. В заметках рассказывалось еще о севе, а теперь уже зябь подымали.

– Как пашете? – спросила.

Лукич подал сводку.

– Задания дневные все опережают. Два дня без простоя, ни одного часу.

– А качество?

– Не замечалось отступлений… Погляди сама. Вы агрономы, вам и надзор держать. Все трактора работают за плотиной. Только Кузовенко на дизеле лиман заканчивает. У него закон – каждый день полторы нормы.

Сначала Вера решила посмотреть зябь за плотиной, чтобы не подумали в бригаде, будто она лишь из-за Егора заехала на стан в такой ранний час. Но потом все-таки не удержалась и поехала в сторону лимана.

Солнце поднялось над кромкой степи и погнало на зеленые поля теплую сверкающую ласку. Все сразу повеселело, принарядилось. Туманы, пронизанные лучами, зацвели радугами и растаяли.

Оставив мотоцикл у края пашни, Вера пошла по черной глыбистой реке. Идти было тяжело и неудобно. Неразборонованные пласты местами торчали стоймя. Приходилось перепрыгивать их, обходить. Взмахивая руками, чтобы не упасть, Вера убыстряла шаг, как бы на крыльях летела к Егору.

…Впервые они встретились в клубе. Егор стоял в очереди за билетами в кино первым.

– Возьмите и мне один, – попросила его Вера.

Получая билет, девушка благодарно глянула на тракториста. Задели парня две сизые голубицы…

Сидели они в теплой темноте зала рядом. Потому, наверно, и фильм обоим понравился… После кино долго ходили по вечерним улочкам поселка, говорили то о фильме, то о работе. Расстались как давно знакомые. С тех пор Егор словно заново родился. Пару дней не увидит Веру – и сам не свой. Зачастила и она в тракторную бригаду.

Чем ближе трактор, тем сильнее волновалась Вера. Надо ж придумать, по какой причине она в такой час заявилась в бригаду. Конечно, не грамотой хвалиться. Может, сказать, что заехала забрать сборник рассказов Троепольского? В последнюю их встречу в клубе у нее в руках была эта небольшая книжка.

– Что за брошюрка? – спросил тогда Егор.

– «Записки агронома»…

– Понятно… Квалификацию повышаешь… – шутливо заметил Егор.

– Это художественная! – повысила голос Вера. – Возьми почитай.

Все ближе и ближе трактор. Девушка внимательно оглядела пашню и вдруг недоуменно остановилась. Хмурясь, прошла еще несколько шагов и снова остановилась. Повернула ком земли носком сапожка. Но и без того было ясно: пахота неглубокая, заметно мельче норматива.

Еще раз с тревогой и неожиданным испугом окинула она взглядом распаханное поле. Было ясно, что работу Егора надо браковать.

– Лучше б не приезжала… – прошептала она. И сразу погасла радость, с которой она спешила сюда. Да что спешила – летела, как на крыльях…

Вера не то чтобы поняла, а как-то внутренне догадалась, что вряд ли у нее хватит мужества и сил составить акт на такую работу Егора. Она остановилась у крайней борозды и стала ждать подхода трактора. Сердце билось неуверенно, холодело.

«Может, отругать его?» – спрашивала она себя. Нет, был бы кто другой, нашлись бы слова резкие, прямые. Не было случая, чтобы Вера примирилась с недостатками, тем паче с откровенным браком. Но сейчас она готова была расплакаться от охватившего ее бессилия…

Когда Егор увидел Веру, кровь хлынула к его лицу. И надо же ей было явиться именно в это утро и именно к лиману. Пожалуй, в первый раз решился он легким ходом проскочить в передовые по совхозу – и так нелепо попался. Хотелось хотя бы на два-три гектара превысить результаты этого заносчивого Якуткина – своего главного соперника на нынешней пашне. А уж тогда пусть догоняет, коль сможет…

Егор знал: если Вера назовет его бракоделом, даже только подумает так, это будет означать, что он потерял ее. От такой мысли ладони его вспотели, руки задрожали…

Трактор остановился. Егор как-то неуклюже спрыгнул с машины, еще теша себя надеждой, что все как-то уладится, серьезный недочет можно обернуть шуткой.

– Здравствуйте, товарищ агроном! – с неестественной веселостью слегка поклонился он Вере.

– Здравствуй… – глухо выдохнула девушка.

И будто онемели.

Стояли рядом, но, казалось, уходили друг от друга. Егор вынул из кармана пачку папирос, стал торопясь закуривать.

– Ну что, рассказы прочитал? – чуждо спросила Вера.

– Не все еще, – ответил Егор, засовывая потухшую спичку в коробок, как это делают, когда нет поблизости пепельницы. – Только один успел, «Прохор Семнадцатый, король жестянщиков».

– Дочитывай, мне надо в библиотеку книгу сдавать.

У Егора что-то надломилось в душе, некстати взбунтовалось. Вызывающе ответил Вере:

– Если срочность такая, можешь забрать. В будке она.

Но Вера, вроде не слыша его слов, решительно подошла к плугу, установила глубину и твердо, официальным тоном сказала:

– Вот как пахать надо. Учти это.

– Учтем, товарищ агроном, – ответил Егор и заставил себя с неприязнью подумать: «Вон ты какая!»

Вера чуть ли не побежала от трактора. Обида душила ее. Сдерживала себя, кусая губы, шептала:

– Вот и всё… И всё…

Собравшись, Вера с трудом, в каком-то забытьи осмотрела поля за плотиной. Не порадовала ее глубокая, на совесть сработанная вспашка Якушкина, не огорчил пятичасовой простой другого тракториста…

– Ну как, живы-здоровы наши молодцы? – щурясь, спросил учетчик, когда Вера возвратилась на стан.

Девушка взглянула на стенгазету, пожелтевшую от времени и солнца. Покачала головой:

– Следующий номер, как видно, к Новому году ожидается? Да и побриться б вам, дядя Лукич, не мешало. Совсем тут одичали.

– Что это ты, словно укушенная? – удивился Лукич. – Никогда такой едучей не была!

– Передайте бригадиру, что пахоту Кузовенко я забраковала. Пусть перепахивает.

Вера села на мотоцикл и с еще большим ветерком, чем спешила в бригаду, понеслась в совхоз. Вот уже и будка затерялась в степи, а девушка все чувствовала на себе недоуменный взгляд учетчика. Ветер сушил выступавшие слезы, трепал косынку, насквозь пронизывал плотную кофту-вязанку, а скорость – все больше и больше…

Недели полторы носил Егор в сердце непонятную для себя обиду. Ведь сам же наломал дров! Всё понимал, а обида держалась, как репей…

Когда бригадир сказал, что участок надо перепахать на двадцать пять сантиметров, Егор хмуро ответил:

– Могу и на тридцать!..

Работал с каким-то ожесточением. То ли забыться хотел, то ли доказать силился, что может работать не хуже «маяка» Якушкина. Вставал чуть свет, тщательно осматривал машину. Каждую гаечку прощупывал, каждую детальку тряпкой обтирал. Теперь его трактор каждый гон проходил ровно за сорок минут. Уставали руки, тупой тяжестью наливалась голова от одних и тех же дум… После такой работенки спать бы сутки подряд. А он снова вскакивал до рассвета. В конце концов добился своего, поместили его фотографию на Доску почета. Недели не прошло – уже в районной газете статью напечатали, опять же с портретом. А настоящей радости нет…

Когда газету уже зачитали до дыр, он наконец встретился с Верой. Подъехала она на мотоцикле к трактору, чем-то озабоченная.

– Как дела идут? – словно через силу спросила.

Ему бы заулыбаться, пригласить сесть рядом да махануть гона два, а он и в этот момент не стряхнул с души ложную обиду.

– Можете измерить, товарищ агроном… Качество согласно вашему указанию…

– Ты так ничего и не понял, Егор! Не мне лично это качество нужно. Что ж, прощай… согласно моему указанию…

Резко повернулась и уехала. Растаяла вдали подпрыгивающая на мотоцикле фигурка. Будто впрямь навсегда…

Через минуту он уже сидел за рычагами трактора. Мощная машина шла в ту сторону, куда уехала Вера. Егор как бы догонял ее. На большую глубину лемеха врезались в тяжелые, крепкие пласты целины, рвали несметные корни трав, тяжелая земля дыбилась и рассыпалась… Нелегкими были и думы Егора. Он будто сдирал с себя эту измучившую его обиду, все отчетливее и глубже понимая, как дорога и необходима ему Вера…

1960

У чудотворного источника

Матрена трудилась птичницей в колхозе «Сорок озер». Хозяйство это окружено мещерскими лесами, заросшими камышом озерами, протоками. Пожилая женщина много старалась и любила свое не такое уж простецкое дело, да вот радостей мало было. Понесет сдавать на склад продукцию, хоть зажмуряйся от стыда: яичек-то – и половины ведра нет… Начнет она привычно в который раз председателя донимать:

– Христофор Иваныч, коль бога ты не боишься, то хоть людей да власть испугайся! Когда ж о птице-то радеть начнешь? Ведь по месяцу к нам не заглядываешь. Куры, чисто щепки! С голодухи-то друг друга клюют! От рациона, что вы выписываете, не то что яиц, а и птичьего духу на ферме скоро не останется…

Председатель обычно докурит до корешка самокрутку и тогда уж начинает разъяснять хриплым, словно простуженным голосом:

– Птица, Матрена Власьевна, это есть боковое ответвление от генеральной линии нашего хозяйства. Поняла этот пункт или еще уточнить?

Матрена кивнет, что поняла, и опять принимаетс за своё:

– Правильно! Вот и надо об ней по-хозяйски радеть, раз она генеральная.

– Поняла, да не совсем, – вздыхает озабоченно Христофор. Начинает яснее и подробнее формулировать: – Мы ж тебя, Власьевна, держим только как фигуру для отчетности! Поскольку сверху требуют, чтобы была в наличии птицеферма как объект, зарегистрированный в отчетных документах спущенного нам плана, то ты и существуешь! И мы тебе платим прожиточный минимум… Теперь-то поняла? А второй пункт таков: ежели мы начнем твою прожорливую птицу кормить вволю, так она весь колхоз сожрет. А мне этого допустить нельзя. Так что больше мне о ферме и не заикайся! Поняла, что ли?

Горько было Матрене слушать от начальства подобные речи. До того горько, что всерьез вточилась в нее хворь. А тут еще зашла она к Серафимушке, вдовой матушке. Числилась бывшая попадья колхозницей, а занималась все больше божьими делами: кому тайно крестик для новорожденного продаст, кому иконку. А где кто из верующих помрет, над покойным поёт всю ночь псалмы отходные. Так и жила.

Глянула матушка на болезную Матрену и привычно забуравила:

– Послал тебе Господь испытание. Но это он по любви! Узрит твое молитвенное усердие и вспоможет! Потому что Бог сколь строг и гневен, столь и милостив к рабам своим верным… Скоро девятая пятница, так надо сходить тебе, Матрена, к чудотворному источнику великомученицы Параскевы. Помнишь, в пятьдесят-то первом году паломничали с тобой? Ты сама видала: и на хроменьких, и на заикающихся, и на бесплодных благодать-то снисходила. И тебе поможет святая наша… А вернешься, все в селе скажешь, как Параскевушка хворь сняла…

Согласилась Матрена. Председатель даже с радостью отпустил навязчивую птичницу на неделю, как она говорила, в город к родственникам. А она не в город, а в Кашибеково. Слезла на станции и с молитвой пешком через лес и поля…

Дорогу хорошо помнила, дошла до места. На окраине Кашибекова в лесистом овраге издавна стояла часовенка, и тут же бил из груды камней источник.

Каждый год к источнику приезжали и приходили сотни людей, страждущих чудесного исцеления. Когда-то Матрена была здесь, возносила мольбы свои всемогущей Параскеве. Правда, святая ничем тогда не помогла ей. Но что поделать, раз на раз не приходится. Может, не так усердно молилась она…

Уже в сумерки подошла Матрена к оврагу. В прежние годы по старым праздникам здешнее окрестье словно ярмарка гудело. А теперь и шороха не слышно. Календарем она не ошиблась, пришла в то самое село. Недоумевая, подошла к самому краю оврага и увидела неожиданное… Там, где была часовенка, стоял теперь огромный длинный сарай. Приблизилась к нему, волнуясь, прислушалась: за стеной куры, засыпая, квохчут, утки покрякивают…

Изумилась Матрена и, покачав головой, устало пошла в село искать себе ночлег. Присмотрела домишко поневзрачнее, в таких, мол, люди попроще живут. Постучала в дверь. Открыла женщина в годах, – ну точь-в-точь Серафимушка! У Матрены немного отлегло с души, всё ж вроде бы на свою, верующую напала. Не просто поздоровалась – поклонилась:

– Родненькая, издалека я… Приустала, а переночевать негде, никого я в этих местах не знаю…

Хозяйку звали Ниной Васильевной. Оказалась владелица старого домишки отзывчивой: сразу квасом напоила, потом за стол пригласила, ужином угостила – пирогом с рыбой и капустой, творожком, огурчиками-первачками, чаем с малиновым вареньем.

Умилилась, разомлела Матрена. Получилось, как в поговорке: «Голый – ох! А об голом – бог!»… И впрямь Господь позаботился, к доброму человеку привел. Слово за слово, начала Матрена осторожненько выпытывать у Нины Васильевны:

– Это что же у вас, значит… чудотворный-то источник прикрыли? Раньше-то, говорили мне, народ в этот день тут со всех краев сходился… И молебны бывали…

– Не прикрывали. Журчит себе… Но вроде сам по себе закрылся… Давно люди не едут…

– Небось власти приказали закрыть… Или как?

– В таких делах власть не приказывает, – ответила хозяйка и пытливо оглядела гостью.

– Да ведь власть-то, она и такая и этакая бывает… – стала рассуждать Матрена. – Одна на церковь безо всякого внимания… Даже сами вон детей крестят и попам в пояс кланяются. А другая возьмет да и шепнет народу, как сделать, как прикрыть…

– Нет, у нас само собой всё почти что закончилось… Да и колготы много было, разные люди ехали, шум, статьи в газетах… Опять же ребятишки… В школе им одно, а тут другое, чудеса святые… Убрали часовню, поскольку наезды к источнику кончились почти… Теперь вот рядом с этим местом птичник. Показательный…

Матрена поджала губы. «Не в тот лагерь попала», – подумала. И еще забродец для верности сделала:

– А как убирали часовенку, ничего такого не случилось?..

– Какого такого? – вскинула глаза хозяйка.

– Ну… не ослеп ли кто из убиравших, свет не полыхнул ли?..

– Полыхнул, но позже, – улыбнулась хозяйка.

– Полыхнул-таки… – облегченно вздохнула Матрена. – Свершилось, значит, чудо? А свет-то какой, яркий?

– К вечеру это было. Как включили движок, то лампы электрические и полыхнули. Для кур продленный день установили. Это по науке так. Чтоб неслись дольше.

Матрена заметно сникла.

– Чудно… Не заступилась Параскева за свой источник, не наказала никого… Значит… Вы не верите?.. – неожиданно охрипнув, спросила она хозяйку.

– Я об себе говорить не буду. А вот как некоторые старые люди говорят про источник этот. Решили, значит, еще в старое время, в Кашибекове церковь построить. А как деньги собрать? Вот и придумали: пусть в овраге иконка вдруг найдется. Этой самой Параскевы. Ну а люди, понятно, набожные, знак увидели, дескать, не простая икона, чудотворная. И вода в источнике тоже. И пошел-поехал сюда народ со всех уездов. Тут и слепой вроде прозрел, и хромой побежал… Я скажу, что вода-то в источники и впрямь серебряная. Поверишь, что волшебная. Девки молодые всегда набирали лицо омывать, чтоб красивей и чище было… И сейчас за водой иногда приходят, хотя родничок без прежней силы уже… А тогда – пошли деньги на церковь. У кого денег не было, холсты несли, хлеб в амбар ссыпали. Иные бездетные все наследство на церковь отдавали…

Хозяйка вдруг пытливо воззрилась на Матрену:

– А ты, милая, не к чудотворному ли источнику приехала?..

– К нему… Но не только, – совсем разволновалась Матрена, как-то невольно начав придумывать причину своего явления в этих краях… – Прослышал наш председатель, что в вашем хозяйстве птицеводство развито… А я-то птичница… Вот он меня и откомандировал. Езжай, говорит, изучай, какие у них там рационы и все другое… А про источник мне знакомая старушка, попадья бывшая, сказала, когда захворала я, руки-ноги страсть как закрутило… Езжай, мол, помолись, воды от Параскевушки попей, с собой привези… Вот я и приехала за этим и за тем сразу…

Хозяйка по-доброму улыбнулась:

– Водицы чего ж не набрать… А за опытом тебе к Соловьеву, к Александру Матвеичу надо, к председателю нашему. Он все тебе расскажет и покажет…

Председатель повез «командированную» на птицеферму. Матрена, как всегда дотошно, вникала во всё, подолгу осматривала помещения и технику. Две молодые птичницы охотно рассказывали старшей трудовой соратнице о своем шумном царстве: как ухаживают за птицей, как кормят ее.

– Мы это дело только разворачиваем, – скромничал Соловьев. – Взрослой-то птицы у нас пока что тысяч десять. Да около тридцати утиного молодняка. Но это только для затравки. Потом развернемся! Скоро еще получим тысяч сорок утят. А всего планируем вырастить к концу года все триста тысяч. Осилим, думаю. Теперь у нас свой инкубатор. Так что в будущем году, мамаша, и себя будем молодняком обеспечивать, и соседям помогать…

– Триста тысяч!.. – У Матрены схватило дух. – А кормов хватит? Наш-то председатель боится, что птица весь колхоз сожрет, твердит, что один разор от нее.

– Это как дело вести, – посерьезнел Соловьев. – Можно, конечно, и разорить колхоз, ежели, скажем, на чистом зерне птицу держать. А можно и большой доход получить. Взять, к примеру, диких уток. Ведь каждую весну тысячами летят они к нам, на мещерские озера. И ведь никто их не кормит, никого они не разоряют. А к осени потомство дают, и сами откармливаются лучше, чем на иной ферме. А у нас, гляньте-ка, вся долина в озерах! На этой самой вроде как неудоби и пасется наша утиная масса. Конечно, приходится их подкармливать, не без этого.

– А ведь у нас-то, у нас-то… – думая о своем, горячилась Матрена, – тоже кругом озера какие!.. А мы вокруг них кур водим… Ферму для отчетности держим. Я вот председателю этому…

Матрена так разволновалась, что забыла про свою хворь, совсем перестала чуять ее. Словно впрямь в целительной воде омылась…

Вечером Соловьев отправил неожиданную командировочную на своей машине на станцию. Сидела Матрена рядом с шофером, глядела на дорогу, на лес, на тучную зелень хлебов, но ничего этого будто не видела.

Перед глазами старой неугомонной женщины как бы сверкали широкие озера, где белыми и пестрыми облаками виделись бесчисленные птицы…

А по берегам озер высились новые фермы, где вольготно подрастали и неслись сотни тысяч ее кудахчущих питомиц…

Матрена словно видела сон, который должен чудотворно сбыться. Вернее, рукотворно…

1961

Ивановна

Анна Ивановна вышла на крыльцо. И, словно припоминая что-то, остановилась, схватилась за перильце…. В ее годы это бывает. А разволновалась она из-за Даши, дочки.

На лице у Ивановны избыток морщин: и глубоких, и, как ниточки, тоненьких. А на руках – иному мужику такие бы! – еще более зарубок и плетений. Под их узорами – темные жилы, что корни разросшиеся.

Оглядела Ивановна двор, всё припоминая, зачем вышла. Бросила взгляд на совхозные сады. Всю даль яблоневые деревья заполонили. А у самого края, где спустилось к земле темно-синее небо, там, в узком просвете, уже огнилась ранняя зорька.

Поросенка накормила, куры еще на насесте, печь истопила, три дубка и березку молодую в палисаднике полила. Что ж еще-то?..

Вернулась в дом. Даша тоже собралась-убралась. Мать поставила на стол сковородку с яичницей, кружку молока, тарелку оладушек. Сама напротив села и глаз с дочки не сводит, словно в последний раз видит. А дочка у Ивановны… Одним словом сказать – красота полевая. Во что ни наряди такую, хоть по-деревенски, хоть по журналам, все одно: глянешь – и небесные глубины вспомнишь, и ковыли степные, и рассветы весенние… Даша закончила школу с медалью и… вот уже второй год в доярках. В передовых, правда. Могла бы в институт, словно в ворота распахнутые, пройти, а у нее свое на уме. А что – не говорит.

– Да ты не спеши, успеешь… Всё у тебя вперегонки… – качала головой Ивановна, видя, как торопится дочка, уминая оладьи.

– В тебя, наверно, уродилась? – улыбнулась Даша. – Сама-то не по сибирским ли часам поднялась?

– На сердце неспокойно, болит оно, Дашенька…

– Да о чем болит-то? – удивилась девушка. И глядит не мигая. Привычку взяла – обязательно пересилить взглядом. И так вот в самую душу буравит…

– Родишь одного-двух, сама тогда узнаешь, о чем у матерей сердце болит…

Даша вытерла тонкие, красней красной смородины губы и к зеркалу. Повернулась, развернулась – со всех сторон хороша. Глянула на мать, притихшую, вытирающую глаза концом платка…

– Да ты чего это, мам?

– Что чую, о том и реву!.. Вот расспросят тебя обо всем, разузнают, какая ты есть, и пошлют на край света, как и старших…

– А я скажу, что у меня мама плаксивая, драгоценная, и я от нее ни на шаг!..

– Да не боюсь я… – отмахнулась мать. – Сама не знаю, чего разненастилась… Отца вспомнила. Хоть бы одним глазком увидал, какая ты стала! Н у, поезжай… День-то теперь на сто верст растянется…

– А ты не думай, – беззаботно посоветовала Даша.

– Его, сердце-то, не запрешь в сундук. А может, с тобой мне поехать? – И вроде тучка с лица ушла…

– Мама, гениально!.. Поедем!..

– Посижу в садике против райкома… И первая узнаю, что тебя приняли.

– Тогда уж и словечко за меня на бюро замолви! – шутила девушка.

– А ты не смейся! Иван Никитич, секретарь-то, не первый год меня знает. Сколько досаждала ему о болячках совхозных! А он вникал, не забывал…

– Позвоню по телефону, и тебе всё конторские расскажут, – пообещала Даша. Нежданно обняла маманю, чмокнула в щеку и – птицей с крыльца.

Еще больше у Ивановны тумана в глазах, аж досадовать начала, что так расстроилась. С чего бы? Взялась мытый-перемытый чугунок тереть. Опомнилась, за водой пошла. С полдороги вернулась: жбан-то до краев. А вот кур забыла накормить. Потом уж вспомнила, когда машина пылила далеко за поселком…

В кузове полно девушек, женщин. На прополку свеклы ехали. Молодые песни завели. На всю степь голоса. Что по радио или в клубе подхватят – в пути разучивают. А Ивановне не до концертов. Завернулась жизнь с самого начала, от самых царских времен. И как вот в кино, то оборвется лента, то снова скачут годы…

В дальней дали, в самой мгле, завиделся ей отец. Среди сельчан малышком считался. То ли харчей не хватало вырасти, то ли работой надорвался. Сколько помнит Ивановна, всегда отец вроде бы один пиджачок донашивал, латками заляпанный. Зато часы имел с медным цепком. Когда впервые явился с ними, всё показывал заднюю крышку:

– Глядите!.. Павел Буре!.. Поставщик двора его императорского величества! А что значить такая фирма?.. Значить, у царя такие часы, как и у меня… Во как!..

Слух о царских часах мигом разлетелся по селу. И вскоре к отцу пришли напуганные староста с урядником.

– Покажи-ка царские!

Отец и им похвалился. Урядник по слогам прочитал, вытер со лба холодный пот:

– Боле никому не кажи! Иначе – каторга…

Отец изрядно струхнул и носил «Буре» уже в потайном карманчике.

В семье отец жил как квартирант. Под Масленицу уходил плотничать по волжским городам. А с кулигой земли, в двадцать саженей шириной, управлялась мать с малышами. Возвращался отец опять по снегу. Расплатится семья с долгами и вскорости опять начинает взаймы жить.

А потом война совсем отрезала отца. Тужее обруча сдавила тогда нужда. Мать отвела Аннушку, еще игравшую в тряпичные куколки, к богатому соседу Пряхину. Передний угол в его большом доме был, как в церкви, обильно заставлен иконами. Аннушка нянчила пряхинских толстопузиков, стирала бесчисленные пеленки, мыла неохватные полы, полола тучный огород. Сколько дней проработает, столько и гривен получит… За войну девчушка вытянулась, из всех юбчонок выросла, а телом мало прибавилась. Всё в кость да в сухие жилы шло.

И еще вспомнилось, как поздним вечером пришел в избу хмурый солдат с мешочком. Пригляделись – Бобров Алексей, дальний родственник. А в мешочке узелок: гимнастерка новенькая, видать, береженая, ремень солдатский, пять рублей серебром и часы. Но уже без той крышки, на которой Буре был, без стекла и стрелок, без головки заводной. Вот и все остаточки от отца…

Хмурый Бобров с отцом в одной роте служил. Выполнил волю друга, умершего от ран в сыром окопе… Потом уже заметил гость портрет царя. Поднялся и сорвал его со стены…

– Кончился Николашка… Свергли!..

Мать ужаснулась, о всех горестях на миг забыла.

– Господи!.. Как же… как же без царя… – прошептала. – В семье вот… Без хозяина чижало…

– Народ царствовать будет, – объяснил солдат как умел. – За большевиков народ всё больше. Про Советы, про Ленина слыхали?

– Кто он, Ленин-то?..

– Сам не видал, – вздохнул Бобров. – Но говорят, что за простых людей он, за справедливость. Богатеев к ногтю хочет…

И в самом деле – с тех дней и солнце вроде бы потеплело, и ветры будто не такие злые… Главное – люди, что ни на есть усохшие, как вот дубки в полисаднике, крепнуть стали, в верха потянулись. Всем миром разделили по едокам неохватные хозяйские угодья и земли разных других волков, поменьше…

А как сжали урожай с новой деляны да напекли вдоволь пышных лепешек, мать, раздавая их, говорила:

– Это вам, деточки, Ленин хлебца дал… Увидала б его, за вас до земли поклонилась бы!

А солнце все теплее. Приехала еще в Покровское женщина, по одежке и обличью – учительница. Попалась ей Анна на глаза. И как-то разом они душой сроднились. Попросила приезжая Анну помочь крестьянок в школу созвать. Девушка во все окна достучалась, во все двери прорвалась. Полный класс набилось тогда женщин. И в коридоре еще стояли. А приезжая-то оказалась из женотдела волости. Татьяной Ивановной звали.

Собрание шло, пока керосин в лампе не сгорел. Обо всех женщинах на земле рассказала докладчица, где и как угнетаются, какие права новая советская власть дала нашим крестьянкам и работницам. И еще Анну уговорила выступить. Девушка поначалу оробела, а потом все боли выложила, как у Пряхиных жила-хомутилась четыре года. Тогда и выбрали Анну активисткой.

Ликбез в селе открыли. Потом и председателем крестьянского комитета бедноты Анна стала. От двух конфискованных мельниц доход поступал в кассу комитета. Анна строго блюла народные деньги. То на обувку сиротам даст, чтобы в школу ходили, то хлебом поможет, то хворой вдове зимой дров привезет или весной землю вспахать поможет.

А когда совхоз в Покровском создали, опять осталась она для женщин защитницей. Со всякой бедой и радостью шли к ней, хотя и самой временами не сладко жилось. Муж ее сильно обгорел в танке под Берлином. И хотя лечили по госпиталям, жил он недолго. Пятеро детей на руках Анны осталось.

Вот теперь вышли в люди, разлетелись… Саша после флотской службы в Архангельске прижился. Корабли водит сквозь льды… Митя сталеварит в Магнитогорске. А Коля, как с детства мечтал, летчиком стал, выше всех туч и облаков летает. То с Камчатки телеграмму пришлет, то из Одессы, где семья его. А Симочка чуть ли не в каждое письмо газетные вырезки вкладывает с очередной заметкой о ней, известной ткачихе. Ну как матери не радоваться такому?..

Осталась с Ивановной одна Даша. Но и эта куда-то молчки готовится… Вся книжками обложилась. Зимой на лыжах – день ото дня дальше бегает, летом на озере, чтоб всех щук быстрее стать… И еще сберкнижку завела. На заводе, говорит, уже вот-вот соберут для нее на конвейере самый быстрый мотоцикл. И ведь что задумала! За две недели, говорит, долечу на нем до Байкала, искупаюсь там. А обратно – на самолете, который Коля водит. И это только первая ее задумка. Наверняка еще дюжина других есть…

Доехали до свеклы. В прошлом году совхоз озолотился от сахарной. А теперь у звена еще больше земли. Расставила Ивановна женщин. Между рядками, будто туго натянутыми зелеными лентами, земля уже взрыхлена трактором, все сорняки срезаны. Раньше бы такое поле и за месяц не одолеть, а после трактора надо только остатки подсечь, вокруг свекольных корней.

Хотя Ивановна и звеньевая, и в годах уже, но рядки наравне с другими ведет. Которая женщина послабее, ближе к себе ставит. Слева – Настя Овсова, молодая. Тесным становится ей платье: родить будет. А с другой стороны – Петровна, средних лет, вроде старательная, но в толстых очках… То ей поможет Ивановна, то к Насте обернется.

– Поменьше нагибайся! – учит неопытную. – Вот так ее, повитель, подсекай. Уже загадали, кого родить-то? – подмигнула.

– Иван непреклонен: обязательно пацана… Иначе, говорит, в роддоме оставайся… – улыбнулась чему-то своему Настя.

– Они всегда так! Мой, бывало, тоже… Чтобы обязательно Суворова или Чкалова! А как принесла Серафиму, сильней к ней привязан был, чем к мальчишкам…

– Девочка-то для матери вроде ближе, – задумчиво, как о заветном, молвила Настя.

– Все они, Настенька, близкие. Все корешками к сердцу прирастают. Какой палец ни укуси, одинаково больно… – Подумала и еще подсказала: – Как-нибудь загляни к нам. Распашонки да пеленки сохранились у меня, лежат сколько… А твоему-то малышу сгодятся.

– Спасибо! – посветлела Настя. Осмелела и о самой главной заботе: – С жильем у нас, Анна Ивановна, плохо. Очень уж тесно у его матери. А с маленьким и совсем хоть кричи. Ходил Иван к директору, в рабочком. Сказали, чтоб не рассчитывал до весны. Крупноблочный, говорят, сдадим, тогда может что получится…

Сразу поняла старая: чтобы, значит, она, Ивановна, похлопотала перед директором. Пообещала, конечно…

Сечет Ивановна повитель, овсюг, а думает о Насте. И все тягостнее на душе, словно родная дочка чахнет где-то в тесном закутке. И всегда она такая: взвалит на себя чужую ношу и таскает месяцами, пока выхода не найдет. Одно уладит – другое объявится. И всю жизнь так.

Вот кто ее просил браться за детскую площадку? И детей своих малых у нее нет, внучат здесь тоже. Так нет же, не выдержала. Собрала соседей, у которых дети, и начала стыдить:

– Распустят учеников на каникулы, и принимай новости. Там подрались, там Федяшке Чуркину глаз подбили… На сады, на огороды набеги… Хоть у каждого дома милиционера ставь!.. Разве для этого мы детей растим?..

– Ты активистка, вот и добивайся от нас! – попросили Ивановну соседи.

Ну, раз так – пошла к Силкиной, в рабочком.

– Надо детскую площадку построить. Вон какой пустырь против моего дома. В свободное время и я доглядывать буду…

– Это очень хорошо, – охотно подхватила Силкина. – Инициатива общественности!..

– Только ведь словами площадку не построишь. А еще грибки-песочницы для малышни надо, и качели, лавочки…Хорошо б и сценку сделать… И хоть какую-нибудь музыку купить!.. А рядом спортивное поле, дорожки…

– А это уже значительно сложнее! – вильнула Силкина. – Насчет леса и денег – это к директору.

– А как же в энти, в прошлые годы все село грамоте в ликбезах обучили без директора? И землю вдовам пахали, и дровами обеспечивали!..

– Тогда одно время было, а теперь другое! – возразила Силкина.

– А надо, чтобы не другое было, – загорячилась Ивановна, – чтобы еще лучше стало. Мы куда, вперед должны идти или назад?

Постучалась в кабинет к директору. У этого еще больше забот – послал к заместителю. Тот усадил Ивановну на стул, выслушал. Записал что-то в настольный календарь, пообещал заняться. Но пустырь так и остался пустырем. Ивановна вторично обошла прежний круг и опять предстала перед тем же заместителем:

– За хлеб, за мясо, за сады хвалят нас. За это спасибо. А когда же за то, что детей растим, за воспитание их награду получим? Или, может, думаете, что будущее светлое нам воздвигнут одни машины?

Не стала Ивановна дожидаться обещанного. Снова собрала жильцов, на пустырь привела. Давайте, сказала, начинать: расчищать, копать… А сама опять в контору. Вроде тревогу объявила и всех служащих вывела на крыльцо.

– Глядите, народ уже приступил! – указала на пустырь. – А вас-то как, записать в бригаду сознательных общественников?

Потом и доски с рейками выбивать пришлось, и всё нашлось в конце концов, всё построилось. Начался у ребят отдых поинтереснее. Обнаружились среди них и спортсмены, и артисты, и музыканты…

… Далеко опередила Ивановна женщин на прополке.

– И что ты, Ивановна, так упираешься? – удивлялась Петровна, которая в толстых очках. – И пенсию получаешь, и дети какие выросли! Иль не помогают?

Помогают ей дети, грех жаловаться. Николай давно зовет в Одессу, Серафима в Урюпинск переманивает. Всех объездила. Попразднует недельку и обратно. Это им, молодым, легко от родного оторваться. А старые деревья в другом краю трудно приживаются… Каждый здешний кустик, как внучок, дорог ей, каждая тропка хожена-перехожена. Все новое на ее глазах выросло. Весь поселок что родня.

На обратном пути девчата снова взялись за песни. А Ивановна опять клубки разматывать: то о Насте разволнуется, то о Даше растревожится…

Попросила остановить машину у самого дома, всё ж устала порядком. Затревожилась: по всем приметам нет Даши дома. Если бы вернулась, сразу бы выбежала, с детства привыкла мать с работы встречать…

Вошла во двор, потом и в дом, во все углы заглянула, может, озорует и спряталась? И такое может устроить, хоть и взрослая. Открыла шкаф, чуланчик. Спохватилась, спешно пошла в контору. Ведь Даша туда позвонить обещала. Но конторские уже разошлись. Взялась сама телефон крутить. Из самого райкома дежурный ответил, что он только что на пост заступил, не в курсе дела…

Вернулась домой Ивановна, открыла калитку, а на крыльце… Даша! И ведь смеется еще! Прыгнула к матери через все ступени, чуть с ног не свалила. Никогда такой чудной дочку не видела.

– Приняли, мама, приняли! – крутила и тормошила старенькую, как подружку.

– Ой, задушишь! – вроде заворчала мать, а сама, может, более дочери рада.

Зашли в дом. Даша рассказывала во всех подробностях, кто где сидел, кто о чем спрашивал, как отвечала, как задыхалась от волнения, как «до свидания» забыла сказать… А потом вернулась, попрощалась, и все засмеялись. И получилось, как у комсомольцев, весело…

А Ивановна еще более за каждым словом угадывала, что скрыто что-то, недосказано Дашей… И снова из самой глубины, заваленной нахлынувшими радостями, пробилась тревожинка.

Уже после ужина, как спать легли, тут все и раскрылось. Присела Даша на краешек кровати к матери, взяла ее руку, всю исцарапанную морщинами, и вроде разглядывать начала, какая куда жилка идет. И так повернет и этак. С одной стороны рука шершава, а с другой еще более, и мозоли закостенелые, как ногти, срезай и боли не почувствуешь. И, будто о пустяке каком, начала потихоньку:

– А потом они, мама, спросили меня… Как молодого члена партии… Сейчас добровольцев набирают… В Якутию, на одну важнейшую для страны стройку… Ну и… требуются парни и девушки, конечно… Чтобы и грамотные были, и работать могли… И на лыжах ходили бы… Одним словом, универсалы нужны. Вот и спросили меня: соглашусь я или нет?.. Как ты думаешь, что я ответила?..

Тихо стало в комнате. Никогда такой тишины не было. Словно всю жизнь ждали такую вот настороженность, и она явилась, весь дом заполнила. И вроде явственнее предстало, как вся земля живет… И та самая, далекая и загадочная Якутия, куда собирается Даша. Как гудят там тяжелые машины на трудных трассах меж холодных гор. Как валят мирными взрывами, дробят гранитные скалы над льдистыми реками… Как растут молодые поселки, зажигают огни новые стройки…

– И… что же ты… ответила? – прерывисто и глухо спросила Ивановна.

– А вот ты что бы сказала?.. Что, мама?..

– Я уж, дочка, наотвечалась на своем веку… До самого донышка всё выскребла… – еще глуше прошептала Ивановна. И жестко, через большую силу добавила: – Иди спи… Завтра договорим.

Долго ворочалась Даша на своей узкой девичьей койке…

А Ивановна снова начала клубки памяти разматывать… Несколько раз на крыльцо выходила. Ночь звездная, все небо в серебре. Выбирай хоть маленькую, с бусинку, тусклую звездочку, хоть самую лучистую. И рассказывай ей о жизни своей…

Конечно, удерживать дочку она не будет, какие бы молнии ни сверкали в сердце. Привыкла уж к расставаниям и разлукам долгим. Да и разве удержишь ее в гнезде, когда крылышки выросли? Пусть едет в ту Якутию, пусть…

Когда старшие разъехались, Ивановна посадила в палисаднике три дубка и березку. Деревца уж вровень с домом. В поселке-то никто не знает, что у этих деревьев есть имена. Посадит теперь Ивановна еще одну дочку-белянку…

Иногда задумывается мать о том часе, когда съедутся ее дети на последнее прощание с ней… Догадаются ли, почему в палисаднике три дубка и две березки она растила? Наверно, догадаются…

Уже перед самым рассветом Ивановна вдруг хватилась: как это она забыла о Насте? И обрадовалась вдруг. Не надо будет теперь ей с директором разговаривать, хлопотать. Уедет Даша, пусть Настя с мужем к ней вселяются. Когда еще этот крупноблочный дом сдадут!

Синеет уже в окошке. Пора утренние хлопоты начинать. Принесла на кухню взяток хворосту сухого, стала огонь разводить на загнетке. Крохотный молоденький огонек быстро разрастался, перебегая с ветки на ветку.

Еще миг – и уже тесно жаркому пламени на загнетке, с гулом рвется оно через трубу на великий простор, где широкие поля и неоглядные степи, густые высокие леса, полноводные реки, бархатистые бело-синие облака и черные грозовые тучи – всё то, что зовется жизнью…

1962

На большаке

Из колхоза «Озерки» я выехал на попутной машине. За рулем сидела шоферша – небольшого роста, в комбинезоне, сшитом по ладной фигуре, она вполне могла сойти за паренька, если бы не цветастая косынка, обжавшая непокорные волосы. На ее вроде не слишком броском, но чем-то привлекательном, еще моложавом лице лежали тени усталости и заботы. Посылая Татьяну Аристову на станцию за семенной пшеницей, председатель сказал:

– На дороге, конечно, потоп… Но Татьяна Васильевна, думаю, пробьется и позвонит со станции. Если проходима Вертлявая балка, пошлем все восемь машин. Поднятую залежь обеспечим семенами разом.

Утро началось солнечно, но следом слякотная земля запарила, и теперь в нахлынувшей мгле сырой туман съедал последний ноздреватый снег, залежавшийся в садах, под плетнями. Машина то и дело врезалась в лужи, раскидывая грязные брызги до самых изб.

За околицей, под корявой громадиной дуба на «сиденьях» из половинок кирпичей, камнях и темном бревне сидели люди, поджидавшие какую-нибудь попутку. Как только мы выскочили из-за крайних строений, они вскочили и начали «голосовать» руками.

Татьяна затормозила. Не торопясь вылезла из кабины и выжидательно посмотрела на обступивших ее мужиков, баб, старушек. Вздохнула:

– Так и быть, подвезу, но с условием. Если где застрянем и кто откажется помогать, ссажу, хоть в болото. А пока грузите в кузов все ваши стульчики.

– А зачем тебе каменюки, Танюша? – улыбнулся, обнажив рядок золотых зубов, ладный чернобородый мужик в бобриковом пиджаке, поверх которого был предусмотрительно накинут еще и дождевик.

Аристова с усмешкой глянула на его спокойно-сытое лицо, начищенные хромовые сапоги и отрывисто бросила:

– На фундамент пригодятся.

– Новый дом, что ль, решили в районе строить? – любопытствовал дальше бородач, довольный своей догадкой.

– Потом, если понадобится, отчитаюсь перед вами, гражданин пассажир! – заносчиво, как мне показалось, отрезала Татьяна.

Мужик с красноватыми щеками и не просто рыжими, а огненными волосами, заметно торчавшими из-под ушанки, попрекнул бородатого:

– Вечно ты, Фомич, встреваешь!.. Может, она египетскую пирамиду будет класть. Это, как говорится, индивидуальное ее дело. Раз берет бесхозный матерьял, значит, есть профиль.

Видимо, решив, что погрузка кирпичей и прочего зачтется за проезд, пассажиры постарались. Чуть ли не полкузова накидали песчаника и битого кирпича.

А Татьяне все мало.

– И ту вон груду заберите! – указала она на камни, лежавшие в болотце.

Пассажиры поворчали, но погрузили болотные камни: надо же ехать! Уложили поверх чемоданы, мешки, корзинки. Расселись, подняли воротники, готовясь к дорожному ветру.

Чем дальше в степь, тем тревожнее дорога. Татьяна умело объезжала рытвины и топкие колеи.

– Да, дорожка… – посочувствовал я, пытаясь завязать разговор. Путь предстоял неблизкий, и надо было как-то скоротать его.

– Бывает и похуже… – с готовностью отозвалась Татьяна. И полились шоферские горести. – Можно подумать, что дороги-то нужны только шоферам. Как хочешь, так и казнись!.. Дождь прошел – месишь тесто. Солнце просушило – трясет так, что почки отрываются. Вот и стругаем технику, все равно как на наждаке!.. О молоке, о кукурузе каждый день постановления, решения!.. Сколько должна курица яиц выкатить, насколько овца шерстью обрасти – все предусмотрено… И условия для этого создаются. А о дорогах… Подсчитал бы какой-нибудь руководитель, сколько в стране теряется из-за бездорожья хлеба, срывается строек, какой урон животноводству и всему прочему?.. А машин сколько калечится? По-доброму до станции за час долетела бы, а теперь будем пилить на второй да третьей скорости, пока всю горючку не сожгу…

Разговорились мы, одним словом. Татьяна рассказывала о колхозных делах, о своих знакомых, прерывалась и вновь начинала бранить дорогу. Ее серые глаза были напряжены, ловкие руки то и дело переключали скорость, туда-сюда крутили баранку. Невольно подумалось: «Ругает дорожку на все сто, а дело шоферское любит». Я рассказал случай, как однажды на фронте пришлось мне с солдатами тащить машину по такой же вот топи.

– На войне оно конечно… Всякого хватало… – тоном немало повидавшего человека ответила Татьяна.

– А вам что, на войне пришлось побывать? – полюбопытствовал я.

Татьяна помедлила.

– Люди рассказывали… Есть у меня подружка. Надя. Досталось ей… Еще до войны окончила она в школе кружок радисток. Смелая была, отчаянная. Все на полюс собиралась, на стройку великую, куда бы подальше… Любой техникой, оружием интересовалась, как мальчишка. То мотоциклом увлечется, то о планерах да парашютах мечтает…

– Вроде вас? – улыбнулся я.

– Не будем говорить о присутствующих! – тоже улыбнулась Татьяна. И, помолчав, продолжила: – Как объявили мобилизацию, ушла Надюшка добровольцем. Чего только не пережила!.. Под Севастополем попали они в окружение. Вернее, к морю прижали их фашисты. Оборонялись до тех пор, пока одни камни остались в руках. И тут пришел приказ отойти. А от батальона-то и тридцати человек не осталось… И куда отходить? Получается, в море… Связалась Надя, в ночь уже, по рации со штабом, оттуда дали знать нашей подводной лодке, а она с Надей связалась. Капитан передал, что будет ждать утром, но километрах в пяти от берега. Ближе лодка подойти не могла. Солдатики спихнули в воду бревна, некоторые попарно смогли связать, и поплыли.

Одной рукой за бревно, другой – отгребаются. Начало рассветать. А лодки нигде не видно. Подул ветер, волна пошла. Думают, всё, разойдется шторм и крышка всем. А тут еще стервятники со свастиками начали клевать… Один самолет спикировал, дал очередь из пулемета, и три солдатика пошли на дно. Следом другой самолет прогрохотал над головами… А к вечеру за одно бревно уж не шестеро, а двое держались… Наверняка бы и Надюша пошла под воду… Но бойцы как могли помогали. Особенно один сержант. Разорвал свою гимнастерку и смог привязать радистку к бревну: держись, говорил, невеста. Останемся живыми, свадьбу сыграем! А тут снова сверху пулеметная очередь… И вода вокруг Надьки покраснела…

…Машина, покачиваясь, неровно спустилась в Вертлявую балку, и рассказ оборвался. Трехтонка, рыча и взвизгивая, поплыла по грязи. Кузов то и дело заносило в сторону: то в один кювет сползет, то в другой. Татьяна, раскрасневшаяся и хмурая, вывертывала колеса, переключала скорость, сдавала машину назад и снова рвалась вперед. Мотор все больше ярился, завывал. Казалось, вот-вот разорвется. В конце концов машина забуксовала. Ни туда, ни сюда. Шлепая по грязи резиновыми сапогами, Аристова обошла кузов.

– Эй, мужики, кто в сапогах, слезайте! – подала команду.

Пассажиры стали нехотя спускаться в темное месиво. Я тоже присоединился, опять же облегчил машину малость.

Больше других вздыхал, кряхтел и отговаривался бородач в дождевике. Видно, жалко было ему хромовые блестящие сапоги. Став полукружьем против заднего борта, мужики взялись дружно закуривать…

– Тут треба подумать, – с хрипотцой в голосе, покручивая опущенные усы, выразил свое отношение к случившемуся тощеватый дядя.

– Хоть акт об опоздании составляй! – дергался толстяк в фетровой шляпе. – Чем теперь оправдываться? В четыре часа совещание!.. Как хочешь, так и отчитывайся теперь. Вот снимут с финансирования, тогда будем локотки кусать!..

Самым спокойным оказался мужик с огнистыми волосами. Обутый в высокие охотничьи сапоги, он то и дело заглядывал под машину, что-то бормоча под нос. Потом авторитетно заявил всем известное:

– А весна нынче, товарищи, к слову сказать, очень даже ранняя! Не помню, в каком это году перед войной, но в такое вот время мы еще на санях семена возили со станции.

– Хватит дымить! – не выдержала Татьяна. – Нечего лясы точить о прошлых вёснах!

Машину начали раскачивать. Кто за борта как-то ухватился, кто за дверцы кабины. Рванется трехтонка назад или вперед, и люди, покрикивая, толкают тут же. Колеса крутятся быстро, разбрызгивают грязь. Грузовик все глубже и глубже зарывался в колею. Задний мост уже утоп в лоснящемся месиве…

Раздались как бы неунывающие голоса:

– Каюк, братцы!..

– Настроение отличное, идем вглыбь!

– Всю одежу заляпали, и никакого прогрессу!..

– А вы дружнее, дружнее! – покрикивала Татьяна, высовываясь из кабины. – Степан Фомич, вы только пыхтите! Видимость одну кажете… Налегайте, налегайте!.. – стыдила она чернобородого.

– Да я стараюсь, Танюша, не симулирую… – растерянно улыбался, сверкая золотым рядком, уличенный. – И принимался сам командовать хрипловатым тенорком: – Давай, давай!.. Раз, два, взяли!.. Вперед ее!.. Назад!.. Давай, давай, дубинушка!.. Сама пойдет, сама пойдет!.. – громко суетился теперь бородач, по-прежнему создавая видимость собственных, кроме крика, усилий…

После навалили мы под колеса камней. Вот когда они пригодились!.. Теперь, цепляясь за шершавые камни, ребристые скаты поднялись на них, как на настил, и наконец-то трехтонка выбралась из трясины. Мужики радостно закричали, замахали руками. Уже ринулись было в кузов занимать места, но Татьяна властно остановила их:

– Не торопитесь!.. А кто камни будет подбирать? Они еще нам пригодятся!..

– Ты что, Танюша! – взмолился чернобородый. – Их и не найдешь теперь, в грязи-то. Да и в кузове много осталось. Хватит, если еще забуксуем…

– Ну и нерадив же ты, Степан Фомич, к артельным делам! – как-то насмешливо возмутилась Татьяна. – В общем так, без камней дальше не поедем! Ну что стоите? Иль не расслышали?

Пассажиры переглянулись. Видимо, нрав водителя им было хорошо известен.

– Двенадцать рублей заплатил за одежку… – опять ни с того ни с сего доложил рыжий мужик, снимая с плеч новенький ватник. Бережно свернул его изнанкой наружу и передал женщинам в кузов. – Раз дана команда к штурму, солдат не должен раздумывать!..

Его примеру последовали и другие. Толстяк надвинул на лоб шляпу, чтобы не слетела. Длинноусый почесал затылок, поглядел зачем-то на небо и стал засучивать рукава. Принялись вытаскивать из холодной, липучей грязи камни. Не чуралась и Татьяна. Бородач двигался еле-еле, хотя и остальные не слишком усердствовали. Камни выбирал он помельче, ступал, широко расставляя ноги, то и дело с горечью поглядывая на свои донельзя вымазанные сапоги…

Татьяна, наряду с озабоченностью, успевала иронизировать:

– Степан Фомич, да вы же надорветесь!.. Вы б полегшее брали кирпичики! А с камнями, что потяжелее, пусть вот мальчишка управляется!..

Слушая колкую речь Татьяны, я все ожидал, когда бородач возмутится. Но он только улыбался и как-то маслился… Как бы сожалея, упрекал:

– Ох, и злой же у тебя, Танюша, язык! Будь ты прокурором, худо пришлось бы нашему брату!..

Татьяна вспыхнула и словно похорошела в гневе.

– Что вы наладили, Танюша да Танюша! Меньше притворяйтесь! Работали б, как другие… Прокурор… Не я председатель. А то вы б у меня перестали раскатывать по базарам! Не улыбайтесь. Знаю, что вы обо мне думаете. Да мне это побоку. Везу вас, а вы отрабатывайте!.. Вот весь сказ.

Рыжий неожиданно стал рассуждать по делу:

– Теперь самая пора сеять. Старики-то говорили: сей овес в грязь – будешь князь…

Но вот все камни погружены, и машина снова вихляет по дороге, словно земля качается под ней. Прошла еще метров триста. И снова забуксовала! И еще глубже зарылась в топь… Опять взялись ее раскачивать, укладывать камни под скаты.

Такие остановки следовали одна за другой. Мы начали выбиваться из сил. Казалось, конца не будет этому раскисшему пути.

Добрались до мосточка, под которым шумела мутной водой речушка. Но чтобы попасть на тот мосток, надо было преодолеть еще одну, наиболее глубокую впадину. Татьяна побродила по черноболотью, прощупывая ногами, где лучше проехать. Хмурая, возвратилась к машине.

Пассажиры, стоя в кузове, наблюдали за ней. Лица их вытянулись, во взглядах была какая-то обреченность.

– Всё, братцы! Наверняка не только сапоги, но и штаны на этом месте оставим, – застонал бородач. – Надо за трактором в бригаду человека посылать.

Рыжий покрутил головой. Создавалось впечатление, что такая дорога была для него забавой. Оттого больше шутил:

– Вот ведь как оно бывает, мост под носом, а не пересигнешь! Одним словом, как в песне. Нельзя рябине к дубу перебраться…

– Хватит уж, зубоскалить-то… Без твоих баек тошно! – басовитым голосом одернула рыжего с машины пожилая колхозница, державшая на коленях корзинку с гусаком.

– Да не плачьте вы!.. – бросила на нее взгляд Татьяна. – Слезайте!.. Будем гатить. Женщины, ломайте бурьян в лесополосе и соломы принесите вон из той копны. Остальные сгружайте весь камень. Сделаем так, чтобы и другие после нас проехать могли!..

– Пропал день!

– Говорила тебе, сиди дома!..

– Уже четыре часа! Опоздал!..

Обиженный Татьяной бородач попробовал протестовать и подбить на это остальных. Вроде того, зачем надрываться, если можно трактор пригнать и вытащить машину. Татьяна побледнела и почти шепотом, но так, чтобы все слышали, предупредила:

– Будете перечить, ссажу вместе с вашими гусаками!.. И всем шоферам накажу, чтобы никто и никогда не брал вас на машины!..

Бородач присмирел, хотя в глазах у него продолжали бегать недобрые огоньки…

Часа два гатили мы впадинку, расчищали лопатами грязь и укладывали в колеи камни вперемежку с соломой.

Убедившись, что настил надежен, Татьяна села за руль, и машина легко прошла на мостик. Здесь мы привязали к ведру веревку и стали черпать воду из речки. Почистили одежду, сапоги. Ополоснули водой кузов. И даже забавными казались теперь все наши дорожные трудности и приключения. Только бородач хмурился.

– Если справедливо судить, – ворчал он, – за такую работу платить надо. Весь день маемся. Кабы знал, не поехал…

– Кобыле было бы легче! – со смехом ответила Аристова, залезая в кабину.

Рыжему мужику понравился ответ Татьяны. Он снял шапку, тряхнул кудрями и вихрами, словно костер вспыхнул на голове.

– Ловко она тебя, Фомич. Молодец, Танюша! Можно сказать, побрила с одеколончиком!.. – И добродушно рассмеялся.

Машина плавно тронулась, набрала скорость. Татьяна, чуть покачиваясь, привычно покручивала баранку. Дорога пошла на подъем, стала попесчаннее, посуше.

– Как приеду, позвоню со станции, чтобы и другие машины, что пойдут за нами, захватили побольше камня, песку, соломы, чурок разных… – вроде сама себе говорила шоферша. – Если загатить все места, где мы застревали, наверняка семена перебросим…. А вы заметили, как оскалился этот бородатый? – озорно подмигнула Татьяна, но тут же посуровела. – Терпеть не могу таких. Знаете, сколько у него живности во дворе? Ферма! В колхозе денек так-сяк поработает, а на своем огороде неделю не разгибается. И всю войну от фронта увиливал. Другие жизни за Родину отдавали, а он… То ли снадобье какое глотал, то ли еще чего, но скрюченным ходил, справки правил себе. А как война кончилась, сразу распрямился!..

Завиднелась станция, и мне захотелось дослушать рассказ о подруге Татьяны, боевой радистке.

– Что же дальше случилось с подругой вашей? Выжила она? – спросил я.

– С Надеждой-то? – улыбнулась Татьяна. И глаза ее немного затуманились. – Разыскала их тогда подводная лодка. Многих пришлось ей тогда подбирать, вот и запоздала. Доставила в Новороссийск, а оттуда Надю перебросили сразу же в Астрахань, в госпиталь, самолетом. Прострел легких не шутка. Но вылечили, быстро, слава богу. А вот с правой ногой сложнее вышло, кость раздроблена, нервы перебиты… Хоть жги ногу, ничего не чувствовала. Сделали ей операцию. Вроде на поправку пошло. Но осложнения начались… В общем, как ни старались врачи, а отнимать ногу надо. Представляете? Надя, конечно, ни в какую. Вторую операцию сделали, опять неудача… Исхудала девчонка, сама себя не узнает. Врачи говорят, не можем, мол, больше мучить, соглашайтесь. Чего делать, поддалась Надька. А когда хирург ушел из палаты, раненые женщины давай ругать ее: дура, мол, ты. Отрезать успется. Пусть еще как-то пробуют, специалистов вызовут. Скажи, я ж женщина, как мне без ноги….

Татьяна вздохнула, с минуту молчала, глядя на дорогу. Станция всё приближалась.

– Короче говоря, вызвали тогда известного хирурга, профессора. Он операцию несколько часов делал, при наркозе общем. И еще месяца два Надя, гипсом скованная, пролежала. А на третий месяц однажды вдруг как зарыдает на всю палату. Прибежали сестры, врачи сошлись, спрашивают, в чем дело. А она плачет, уняться не может. А потом заулыбалась. Это, говорит, я от радости, что палец на ноге зашевелился… В свой колхоз возвратилась. Думали, век с костылями ходить ей. А она через год и на танцплощадку пришла, хоть и прихрамывала, маленько совсем… И вот ведь чудо. Разыскал ее тот сержант, с кем тонула она в Черном море. Живут сейчас не хуже других. Двое ребятишек в школу бегают, помогать начинают. Вот такая судьба. И горестная, и счастливая…

Машина наконец подъехала к станции. Мы попрощались. Перед тем как войти в здание вокзальчика, я невольно оглянулся. Татьяна в этот момент обходила свой грузовик, осматривая скаты. И только теперь я увидел, что она еле заметно прихрамывает на правую ногу…

1962

Работяга

На улице яростно хлестал разгулявшийся осенний дождь. Ветер трепал еще зеленые деревья. По слякотной дороге – ни пройти, ни проехать.

На душе у Ивана Ионыча, председателя колхоза «Зеленая нива» – тот же потоп… Вот уже неделя, как прибыл в колхоз инспектор-организатор Семен Викторович. С виду ни сытого величия, ни трубного голоса, ни холодной многозначительности во взгляде, ни показной грамотности. А всё хозяйство разглядел, во все щели проник, все дыры обнаружил, куда годами утекали артельные доходы…

Вчера побывал председатель с гостем на ферме. И корма, и дворы, и коров – всё как бы взвесил и ощупал этот худощавый дотошный человек. Вечером собрали доярок, и стал инспектор выкладывать свои соображения:

– В наш век космических кораблей и атомных электростанций, – негромко внушал он, – доить коров на фермах руками, как это делали люди, может, еще за десять тысячелетий до египетских фараонов – это же вопиющая отсталость…

Иван Ионыч в лад инспектору кивал, поддакивал, вздыхал, мол, неуправка, было б у нас сто рук… Но теперь провернем, будет на ферме работать доильная система, которую в народе «ёлочкой» окрестили…

И дел-то оставалось: десяток столбов поставить, рубильники установить-подключить, разные другие мелочи.

А вот кого дояркой сюда назначить? Вот о чем раздумывал теперь Иван Пригорелов, глядя в серое окно. «…Елена Бобкова в годах уже. Матрена Краник непочтительна. Сколько раз заходил к ней, и не то чтобы приветить, даже стаканчик для обогрева ни разу не поднесла. Уле Березкиной скоро в декрет, уже круглее каравая ходит…». Составляет мысленно список кандидатур и всех вроде бы красным карандашом крест-накрест…

«…Можно бы Веру, племянницу, пригреть. Да сразу пересуды начнутся. Дескать, председатель только о своей родне печется. Как вкусный кусок, так своим в рот… Ну и пусть шипят!.. – храбрился Ионыч. – Я, что ль, виноват, что вся наша пригореловская порода талантлива? Все гвоздь к гвоздю!..»

В председательский кабинет неожиданно ворвалась Нина Шилкина, библиотекарша…

«С какой стати в такую непогодь? – подумал Пригорелов. – Не иначе опять с очередной новой идеей…»

Шилкина – чуть хроменькая, конопатенькая, лицо арбузиком, с мокрыми рыжеватыми волосенками по белому лбу. Отряхнулась от дождя – и к столу ближе. В просторных глазах – море доверия и наивности. И настырности тоже…

Недолюбливал председатель и саму библиотекаршу, и отца ее, и всю их родню – неизменно рыжую, ежистую, остроглазую, до всего дотошную… Как собрание – Шилкин-старший его критикует. Заглянет Ионыч на ферму – жена Шилкина язвит, что нерадиво руководство, равнодушно к свинопоголовью, кормами не обеспечивает, водопровод не подводит, за версту бочками возить воду приходится…. Придет Ионыч домой отдохнуть, сунет нос в газету, а там новая Ниночкина заметочка… И ведь не какой-нибудь положительный сдвиг эта задрыга отметит или прогноз развития хозяйства обрисует. Нет – под самое ребро крючок! Опозорит в районном масштабе, а на другой день при встрече: «Здравствуйте, Иван Ионыч!..» И такая ласковая улыбочка…

Вот и теперь – ворвалась и давай радовать:

– Иван Ионыч, замечательная идея!..

– Поздравляю!.. Уже догадываюсь… Только мне некогда, на ферму надо, – буркнул председатель и скорее ящики стола запирать и шляпу на голову.

– Я на пару минуток только… Да вы не волнуйтесь! Дело-то стоящее…

– Выкладывай. Да побыстрее! Очередную занозу приготовила? Где-то гвоздик не так вбит? Или, может, корова на скотном дворе наследила? Так ты в центральную прессу давай! Пусть вся страна возмущается такими безобразиями!..

– Ион Ионыч, совсем другое!.. Я… знаете… решила работать дояркой на «ёлочке».

У Пригорелова дыхание притормозилось. Переспросил:

– Что? Ты что говоришь?!.. Она, видите ли, решила! А еще никому не надо это самое решить? Или твоего кворума достаточно?..

– Вот и решайте! Я ничего плохого не предлагаю! – во все свои светлые глаза глядела девушка на председателя.

Ионыч поерзал на стуле. «Теперь уж ни за что не отвяжется! А может, без шуму урезонить ее?» И, напустив отеческую доброту, ринулся в дипломатию:

– И что тебе такая блажь в голову стукнула, а?.. Девушка ты, хоть и колкая, но явно разумная, учтивая, начитанная… Сначала бы посоветовалась с родителями, они люди рассудительные! Это что, твоё призвание? Тебя, может, такая карьера ждет, что мы гордиться такой землячкой будем! А ты про «ёлочку»…

– Так я же… Я за генеральную линию… За механизацию трудоемких процессов в животноводстве! – газетной строчкой воскликнула Нина.

– И зарплата у тебя сейчас приличная, – взялся с другой стороны разубеждать Ионыч. – А на ферме и половины того не надоишь… Опять же, привилегии наравне с сельскими учителями. Жильё бесплатное, квартира дрова, свет тоже…

– Налажу дело, и сто, и сто пятьдесят будете платить!

– Эк куда метнула! – хохотнул председатель. – Может, и две сотни потребуешь? Маленькая, а аппетит у тебя… Не позволим!

– Да хоть и две! – крыла свое Шилкина. – Да если я одна на «елочке» заменю шесть доярок, то кто же вам позволит обижать меня? Да вы в фельетон тогда попадете!.. Я не из-за денег рвусь, хотя заинтересованность материальную у нас еще не отменили.

– Это я уже слышал от тебя! – отмахнулся Пригорелов.

Неожиданно для такого часа в правление зашел приезжий инспектор. Повесил у двери мокрый плащ, присел, неторопливо закурил и, прищурившись, стал вникать в обстановку…

А председатель, как с трибуны, продолжает во весь голос и с резкими жестами:

– Еще посмотрим, можно ли тебе аппаратуру доверить?! Это же прогрессивная и сложная техника, а не книжечки с полки раздавать. Надо и анатомию животных знать, и многое тому подобное…

Нина, внутренне надеясь на поддержку Семена Викторовича, опять пошла в наступление.

– А вот принимайте у меня экзамен хоть сейчас! Я все изучила! – Девушка так разгорячилась, что все ее конопатинки сгорели в румянце. – Вы не знаете, что я весь отпуск в соседнем совхозе практиковалась. Не знаете! Уже доярку там четыре раза подменяла на «елочке». Да, да на «елочке»! Даже справку взяла. Специально для вас, Иван Ионыч! Вы ж не людям, а бумажкам больше верите. Вот глядите, с печатью. Могу!..

– Вы знаете, Иван Ионыч… – спокойно, сухо, но твердо начал Семен Викторович. – Я вчера разговаривал с Иванченко. Он сказал, что если вы по каким-то причинам откажетесь принять Шилкину на ферму оператором машинного доения, то он оформит ее на эту должность в своем совхозе.

Ионыч оторопел. Ему стало жарко. Эта конопатенькая явно брала верх. Это над ним-то!.. За последнее схватился:

– А с занимаемой важной воспитательной должности отпустят вас, товарищ Шилкина? Или культурный фронт – не линия партии? Вон ты какая воинственная и смелая! Такие гвардейцы и на культфронте край как нужны!

– А вы и об этом не волнуйтесь. Мне уже достойную замену нашли. Специалист с высшим библиотечным образованием приедет.

Куда деваться, согласился председатель, ворча про себя: «Пусть только споткнется на чем-либо… Погоню с фермы так, что долго будет ушибку потирать…»

Но Шилкина не споткнулась. Вцепилась в дело – откуда что взялось в библиотекарше. Минул месяц, другой, полугодие. И уже в районной газете ее портрет, и на радио областном упомянули.

Читал да слушал Иван Ионыч и тоже решил при случае похвалу Нине публично высказать. Собрались однажды руководители и специалисты их территориальной зоны в совхоз на семинар. Опытом обменяться. Вслед за другими взошел на трибуну и Пригорелов.

Маханул чуть ли не полный стакан воды и душевно улыбнулся:

– Товарищи, дорогие… Главного в нашей работе много. Но очень важно подмечать в людях инициативность. И помогать им. Как говорится, культивировать ростки нового. Опыт в нашем хозяйстве по этой отрасли, конечно, малый еще, но послушайте. Была у нас девчушечка, Нина Шилкина. Сначала мы ее библиотекарем определили, потому что прихрамывала немного, на другое дело не пошлёшь, вроде к тому ж книг большая любительница. С детства, помню, с книжкой под мышкой… Помню, когда окончила она среднюю школу отличницей, так мы ее, как вот сейчас вижу, книгой английского Шекспира премировали. Потом гляжу я, так и вьется она круг фермы… Чую, скрытый талант! Природное дарование человека к животноводству. Тут мы как раз «елочку» внедряли. Конечно, помог ей… Хоть и жалко было человека с большим кругозором из библиотеки отпускать. Я даже вроде недовольный был… Нина помнит… А теперь все видят, что Нина Шилкина, можно сказать, звездой стала. Одно слово, маяк!..

Раздались аплодисменты. Кто-то даже выкрикнул:

– Молодец, Ионыч, работяга! Дорогу молодым!..

Среди десятков улыбающихся лиц Пригорелов вдруг увидел лицо Семена Викторовича – хмурое, но не злое. Какое-то снисходительное, не верящее в его громкие слова…

Возвращался председатель «Зеленой нивы» с трибуны на свое место уже не победно, а как-то виновато улыбаясь. И возникшая тревога всё ширилась в душе. То леденила, то в жар бросала…

1963

Цвет жизни

Быль

Эту историю, напоминавшую легенду, я услышал в Семипалатинске несколько лет тому назад. Желая увидеть своими глазами этого человека, поехал в далекий Урджарский район…

Сурова и неприветлива природа здешних предгорий Тарбагатая. Зимой лютуют холода, бураны громоздят на дорогах непролазные заносы. И тогда из райцентров в Семипалатинск можно добраться только самолетом.

Но вот заулыбалась весна. Степи становятся цветастыми… И тогда нет благодатнее стороны, чем эти волнистые зеленые просторы. Только недолог здесь живительный праздник природы. В конце мая уже начинают разбойничать горячие ветры. Солнце усердно помогает им: палит без передышки. На небе – неделями ни одной тучки. Степи буреют. Умирают пруды и речушки.

И как бы наперекор этой суровой и скупой на ласку природе на окраинах Урджара все лето изумрудятся заросли лоз, окруженные плотными стенами пирамидальных тополей.

Ныне слава об урджарских винограданиках разошлась далеко. В дни сбора урожая сюда спешат десятки машин из Семипалатинска, Барнаула, Усть-Каменогорска. Щедрые лозы приносят местному колхозу каждогодно большой доход. В этом царстве буйной зелени и встретился я с Григорием Федоровичем.

Ему уже перевалило за восемьдесят пять лет. У него тяжелые, натруженные, словно из кремня высеченные руки. Отдыхая, они спокойно лежат на коленях. Из-под густых белесых бровей пытливо глядят мудрые глаза старца, много повидавшего и много пережившего на своем веку.

– Вот тут, – говорил он, кивая на ряды винограда, – не вызревало ни гроздочки. Здешние жители и вкуса винограда не знали, что это такое и с чем его едят. Сам-то я из Молдавии… Давно это началось. До Первой мировой многие мои односельчане уже переселились кто на Амур, кто в Семиречье. Невмоготу становилось. Мироеды совсем ужали бедноту, всю плодородную землю под себя подобрали.

Рассказывает Молдаванов, расплетает прошлое. А гнало-то людей в чужие края, холодные и пугающие, не только безземелье. Воротило душу бесчеловечное отношение, а порой прямое измывательство хозяев жизни над батраками. Начинался, к примеру, сбор винограда, и управляющий помещицкого имения Коваленти надевал на лица сборщиков придуманные им маски, типа собачьих намордников, с завязками на затылке. Частенько собственноручно завязывал покрепче…

От зари и до зари, пока видят глаза, парни и девушки резали гроздья, таскали тяжелые корзины, не смея словом перемолвиться. Наливались яростью глаза, распирала злость на сытого длинноволосого хозяйского холуя с ласковыми девичьими глазками, постоянно приезжавшего на виноградники и зорко наблюдавшего за работой батраков.

Послушать сладкие речи Коваленти, так он – бог милосердный! Даже, надевая намордники, вещал о своей доброте.

– А ты, милый, не хмурься! – курлыкал он ласково. – Теперь-то не согрешишь. И пожелаешь согрешить, чужим добром насладиться, узда не пустит! Только на небесах когда-нибудь поймете, сколько я добра вам сделал, от ада уберег!..

Но как ни тошно было жить в родной стороне, а покидая ее, люди завязывали в тряпицы горстки сыпучей земли. Уж если придется навсегда закрыть глаза на чужбине, так пусть хоть родной землицей присыпят их.

А вот Григорий Молдаванов, кроме щепотки родного суглинка, нарезал еще и чубуков и, укладывая их в кадочку и пересыпая опилками, балагурил:

– Как найдем свободную землицу, выращу около хаты лозы! Созреют гроздочки, нажму соку… И как забродит вино, выпью чарочку – и вспомню родную Молдову!

Храбрился Молдаванов, а наступил отъезд, и горько заволновалась душа. И сирая хата, холодная зимой и пропитанная запахами старых дерюжек, овчин, квашни, вдруг стала вдруг милой и уютной. Каждое деревце в саду, кустик в огороде, каждый кол в плетне приходилось с кровью отдирать от сердца…

Тронулись подводы. Заголосили родные, подхватили соседи, будто на кладбище провожали. А табор все дальше и дальше…

Скрылась последняя подвода за бугром. А толпа все стоит омертвелая, все глядит вслед. И у каждого черная дума в голове: может, вскорости тоже придется белый свет мерить.

На станции разобрали повозки на части, погрузились в теплушки и через всю Россию по рельсам. Потеряли счет и дням и станциям. А колеса под полом вагона все тараторят и тараторят. То по мосту прогремят, то опять тоску однообразным стуком нагоняют.

Наконец-то раскинулся табор на каменистом берегу стремительного Иртыша. Задымили десятки костров. Ребятишки полезли в холодную воду с бредешками. А мужики в павлодарские степи на разведку, где можно поселиться.

Понравилось раздолье. Можно было бы прижиться: и для пахоты земля пригодна, и сенокосы есть. Зашли ходоки в казачью станицу. Встретил их атаман, щуплый, с недоверчивыми глазами, с медалями на груди. Толком не выслушав крестьян, отрезал:

– Нету у нас для пришлых свободной земли! По высочайшему указу все пашни и выпаса навечно дарованы нам! Так что идите куда дальше. А если узрю, что самовольничаете, то плетями объясним…

Переглянулись ходоки, и – дальше. Может, в другом месте улыбнется счастье?

– Не все ж атаманы, – рассуждал старшак Иван Уреке, – такие, как этот злобный прыщ!

Добрались еще до одной станицы. Здесь правил атаман рослый, многопудовый. Усы, как у царя Николая, чей портрет висел в золоченой рамке на стене.

Грузный атаман вроде бы приветливо улыбнулся. Молча слушал ходоков. Молдаване даже удивились, дескать, напали на добряка. Договоримся.

– Что ж, разрешим поселиться, – размышляя, сказал атаман. Но теперь глаза его глядели усмешливо. – А в казаки-то запишетесь?

– Как это в казаки? – робко спросил Иван Уреке.

Атаман рассмеялся и стал загибать пальцы, короткие и толстые, как картошины.

– Во-первых, каждый из вас должен за свой счет заиметь доброго коня, строевого скакуна. Чтобы даже вот меня, как пушинку, носил! Во-вторых, полное обмундирование на себя по всей войсковой форме, а к тому еще седло, палаш…

– И тоже за свой счет? – спросил Григорий Молдаванов, ширя глаза.

Атаман еще пуще захохотал, сипло и тоненько, будто смеялась не эта вот громада мяса, жира и костей, а какой-то другой человечек, спрятанный в ее утробе.

– Конечно, не за мой счет! Сразу видно, какие вы слуги царю! Так вот… готовы ль по первому кличу где нагайкой, где палашом, а где пикой острой крошить бунтовщиков, защищать власть богоданную, веру православную. А? – Глаза у громадины налились темной силой, и он, казалось, уже готов был ринуться рубить палашом и сечь нагайкой всех чем-либо недовольных подряд…

Ходоки оторопели. Почему-то припомнился тогда Молдаванову управляющий Коваленти, с улыбкой надевавший намордники на людей. Пообещали ходоки атаману пораскинуть мыслями, посоветоваться с семьями и – за дверь.

А возвратились к табору и миром решили: от одной кабалы унесли ноги не для того, чтобы впрягаться в другой хомут. Подтянули переселенцы потуже ремни, добрались до пристани, начали грузить на пароход свои мешки и плетенки, разобранные телеги и сундуки. А многое и бросать приходилось. В далеком-то пути и иголка тяжела.

Но кадочку с чубуками Молдаванов уберег. Всю дорогу, как иная мать за ребенком, следил за ней. В прохладе держал, как бы не проросли чубуки-то преждевременно.

Зашлепал плицами пароходик по быстрому и вертлявому Иртышу против воды. Еле осиливал. А по сторонам – то крутые берега, то степное раздолье. Только не радовало оно теперь: чужое, уже захваченное, закрепленное царскими указами…

Показался долгожданный Семипалатинск. На берегу высокая церковь, на дебелую царевну похожа, вышедшую полюбоваться с кручи на воды Иртыша. Купол, что чепец золотистый, каменное узорчатое платье с кружевными оборками.

В центре города глыбятся каменные дома, окна на бойницы похожи. Это особняки купцов и знати. Как крепости, обнесены они кирпичными и бревенчатыми заборами. А кругом – по-над берегом и дальше в степь – мелкота: землянка на землянке. Копошатся здесь грузчики, кожевники, мукомолы, плотники, люди все больше с золотыми руками да с мелкой монетой в карманах. Снисходительно глядят они на молдаван, мол, прибыло подкрепление нашему голь-перекатному полку.

Снова задымили на берегу костры, а ходоки в город – разведать у чиновных и местных, где можно прилепиться к земле.

Большинство советчиков склонялось к тому, что лучше податься в Урджар, так как поблизости поселиться – надо хорошо ручки позолотить кому следует. А чем золотить-то?..

Пошел среди переселенцев разброд. Одни – чтобы всё же как-то ухватиться за город, другие сомневались. Старшаки уговаривали продолжать поиски. Говорят же, что есть свободные земли? Особенно Григорий Молдаванов настаивал ехать в Урджар. Для того ли привез он чубуки, чтобы выбросить их? Даже один поедет и найдет землю, на которой разрастется виноградник не хуже, чем на помещичьих угодьях. Так и склонил.

Утром пошли мужики на базар покупать лошадей. Торговались молдаване до хрипоты, уговарвая торгашей сбросить еще рублишко, пожалеть их, скитальцев.

Привели коней в табор, и вновь заскрипели собранные повозки по степным безводным дорогам к далеким горам Тарбагатая. Где-то там, у их подножия, будто бы есть заманчивый и благодатный Урджар – последняя надежда переселенцев.

Уже какой день солнце изводит людей зноем и духотой, и окутанное кровавым закатом уходит на отдых. А телеги все скрипят и скрипят. А безводной солончаковой степи все нет и нет конца…

Все же одолели переселенцы, увидели скалистый Тарбагатай. А на пропылившихся и обветренных лицах нет радости. В горах-то один камень, оголенный, страшный. И нигде не видно обещанных благодатных мест.

Но и в Урджаре не приняли переселенцев. Езжайте вроде того в Маканчи, к самой границе Китая. Уж там-то вроде того простора много. Сколько душа запросит, столько и нарежут десятин, а покажется мало, прихватывайте сами.

Стали расспрашивать молдаване, как ехать в Маканчи. Брать проводника было начетисто. И без того в карманах-то копейка копейку догнать не может. Запомнили, где какие повороты, развилки и – в путь.

Ехали днем и ночью. А дорога еле приметна. То круто уходит в гору, то приходится сдерживать лошадей, вставлять палки в колеса, чтобы не загреметь вместе с сундуками и кадками под кручу.

Колея сошла на тропку и завела людей в такие теснины, откуда и выйти трудно.

И лошади, и люди выбились из сил. Лица у всех совсем почернели.

Снова собрались совет держать, как быть? Отобрали людей поздоровее, посмышленее. Дали им лучших лошадей, послали искать дорогу.

И только скрылись верховые за скалами, заголосили женщины, проклинают себя, что согласились другую землю искать. Уж лучше бы дома с голоду усохнуть. Попробовали мужики унять их. Но где там! Еще громче запричитали. Глядя на матерей, и ребятишки завыли. Да и у тех, кто крепился, такое было на душе, хоть головой о чужие камни…

Ждали посланцев день, другой. Ночью сидели у костров, угрюмо глядели на пламя. У каждого дума, что свинец в голове. Раздастся крик ночной птицы, или камень сорвется со скалы, или воровато пробежит зверь стороной, и все, вздрогнув, глядят – не возвращаются ли разведчики?

Наступил еще один рассвет. Он крался осторожно, переваливаясь через темные зубчатые вершины. Будто раздвигались, отступали горы от заблудившегося табора, окуренного дымом костров. Холодный косматый туман трусливо уползал от солнца в ущелья, низины, растворялся там.

Вместе с рассветом возвратились и верховые. Еще далеко были, а переселенцы уже догадались: с добрыми вестями скачут. Изнуренные лица веселы.

Всадники спешились и, перебивая друг друга, стали рассказывать. Оказывается, они не только нашли дорогу, но и привезли в торбах образцы земли и трав, какие растут в загорьях, куда держал путь табор.

– На аршин в глубь копали, и вся вот такая!..

Переселенцы мяли землю в руках, принюхивались к ней. Черные комья рассыпаются, хотя и хранят еще в себе влагу, будто только что вывернуты плугом. И кажется людям, что нет ничего на свете милее этих вот комьев, проросших корнями трав, животворных, волнительно душистых. Смочив землю водой, пробовали ее еще и на вязкость. И снова вдыхали запах. А исследовав комок чернозема, не бросали его, а клали на траву бережно, как кладут старые крестьяне на стол хлеб, выращенный тяжким трудом.

– Вот и в моем огороде была такая же!

– По двести пудов с десятины должна давать!

– Типун тебе на язык! Сглазь еще!..

– И много ли ее там?.. На всех-то хватит? – шамкал старый Петря Тухарь.

И странным казалось, зачем ему земля? Лицо деда было таким сухим и морщинистым, словно жизнь, скрутив его, выжала из его дряхлого тела все до капли: и кровь, и пот. Но тряпичная, выгоревшая на солнце кожа каким-то чудом продолжала жить. Петря шагал за телегой и все еще мечтал жить, мечтал о земле-кормилице.

– И вода поблизости есть?

– Вот ежели колодец вырыть, то как? – продолжали допытывать мужики.

Не удержался и Григорий Молдаванов, тоже о своем спросил:

– Скажите, а с какой стороны горы там? Защищено ли то место от холодных северных ветров? Будет ли там вызревать виноград?

Разведчики уверяли, что лучших мест не найти. И хлеб должен родиться, и сады приспособятся. Закипели нетерпеливые:

– Запрягаем!

– Чуть не померли в этой каменной торбе!..

И тут в возбужденный говор переселенцев, словно ломаная обжигающая молния, полоснул крик женщины:

– Люди!.. Дед Петря умер!..

Все метнулись к крайней повозке. Да, дед Петря, только что расспрашивавший о земле, сидел, прислонившись к колесу. Голова его чуть склонилась на плечо. Остановившимся взглядом смотрел он на ком земли, намертво зажатый в руке. Как бы радовался еще: вот она, кормилица, столькими думами обласканная…

Наскоро похоронив деда и уложив на могиле несколько камней покрупнее, переселенцы тронулись в путь. Торопились, говорили отрывочно, не глядя друг другу в глаза, то ли вину таили в душе, то ли страшились, что топчется за ними участь деда Петри.

Вскоре табор выбрался из ущелья на простор. По равнине колыхала густая высокая трава. Даже ступать по ней было жалко. И не верилось, что пришел конец мытарствам. Недолго раздумывая, стали намечать, как расположить село, где пройдет первая улица, где вторая. Перекрестились, взялись за лопаты – скорее землянки рыть, колодцы.

А Григорий Молдаванов сажал чубуки. Радовался, что все сбывалось, как и было задумано. Чубуки сохранились, должны прижиться. К тому же и дни стояли теплые. Днем солнце, а утрами траву увлажняла обильная роса.

День ото дня все больше рвения. Чубуки еще и зеленой почки не дали, а хозяин уже канаву вокруг виноградника глубит, изгородь плетет. Придет ночь – опять нет покоя. Раскинет мужик умом, как и что будет – растревожится и до утра с боку на бок ворочается на кошме в шалаше. Чудится ему, как зазеленеют лозы, вызреют желанные гроздья. И тогда придет праздникам праздник: соберет Молдаванов сельчан, вдосталь угостит их виноградом и каждому по полной кружке молодого вина: «Ну что, видите нашу Молдову? Не то еще будет!»

О, как тогда все позавидуют Григорию! И сами начнут разводить чудесные лозы. А с годами зеленые побегушки оплетут все дворы. И в памяти детей, внуков и правнуков так и останется, что это он, Григорий, сын Федора, не щадя сил, доволок в чужедальний край кадку с чубуками, помог им прижиться, зацвести и начать плодоносить.

Прошла неделя, другая. Уже и тропки наметились по селу, хотя люди жили еще в землянках, шалашах, под пологами, а кто и под телегами. Поздними вечерами зазвучали песни – то тоскливые, то задорные, как когда-то в родной покинутой стороне. Жизнь нового поселения постепенно входила в свою колею, следуя извечным человеческим законам: где молодость, там песни и любовь, там и дом строится для семьи, и сосед рядом селится, чтобы было на чье плечо опереться, если вдруг придет негаданная беда.

И явилась она, нежданная… Зародилась на вершинах гор, сорвалась оттуда холодным злым ветром. Затрепетали пологи. Еще подналегла – и свалила один шалаш, другой разметала. Тяжелые тучи загрязнили небо. И в наступившей тьме повалил снег, какой в Молдавии выпадал только в самые суровые зимы.

Табор стал спешно собираться в новый путь… Поняли переселенцы: на высоком плоскогорье остановились они. Надо искать иные места, пониже… Больше других пришлось тогда попереживать Молдаванову. Бросился он первым делом не пожитки на телегу валить, а чубуки спасать. Снег разгребает, черенок за черенком выкапывает, и в кадку бережно.

А когда управился, табор был уже далеко. Еле догнал его Григорий. Верст на тридцать дальше от гор спустились переселенцы. Здесь было теплее, и снежный разбой не добралась сюда: выдохся, хлебнув теплого простора.

Снова высадил Григорий чубуки, сызнова принялся оберегать их изгородью, земляным валом. И опять тревога: примутся ли? Да и не придется ли еще раз переселяться? Как свободный час – Григорий к питомцам. Ползая по земле, с затаенной надеждой приглядывается: не набухают ли почки? Уже все сроки вроде бы прошли, а признаков оживления нет и нет. Люди спят после дневных трудов, а виноградарь вокруг шалаша бродит. Подремлет часок, и чуть забрезжит рассвет, на ноги – и к посадкам.

Минуло еще несколько теплых солнечных дней. Ранним утром Молдаванов прибежал к старшаку табора. Растолкал его и кричит не своим голосом:

– Собирай народ, Иван! Скорее ко мне!..

– Ты что, с ума спятил? – протирая глаза, недоумевал старшак Уреку. – Что надрываешься, обокрали? Или Коваленти приснился тебе?

– Сказал, собирай народ! – весело требовал Григорий. – Всех собирай! Пусть все видят!..

Собрались переселенцы возле жилища Молдаванова. А хозяин торопит их на участок, отведенный под виноградник. Указывая на торчащие из земли чубуки, вопит неописуемой радостью:

– Глядите, все глядите!.. Принялись, ожили!.. Будет теперь виноград!..

В самом деле, почки выглянули нежными остренькими листочками.

Люди склонялись над посадками. Разглядывали. И у всех на лицах был и радость, и память, и умиление – словно родную землю увидели, но без кровососов навроде Коваленти, а залитую солнечным золотом изумрудную красавицу, щедрую кормилицу на все времена…

Принялись!..

– Не напрасно ты, Григорий, маялся со своей кадкой всю дорогу!

– Вырастишь, и мы от тебя обзаведемся!..

Наступила осень. Григорий заботливо укрыл молодь землей. А весной лозинки снова распушились и поползли по подпорочкам, радуя хозяина и гостей, которые часто навещали теперь Молдаванова.

Прошло несколько лет. Прибывали новые поселенцы, село разрасталось. Первая мировая докатилась и до этих краев, многих из молодых мобилизовали на фронт. Там они и встретили отречение царя, а осенью семнадцатого года возвратились домой. Вместо урядника и забогатевшего старосты, утвердилась в селе новая власть.

А Григорий Молдаванов все возился с виноградом. Но не выпил еще и стаканчика своего вина. Грозди завязывались, да не успевали за короткое лето вызреть. То их прихватывали осенние заморозки, то иные коренья вымерзали зимой.

Кое-кто из односельчан уже посмеивался над одержимым земляком.

– Сажал бы ты, Григорий Федорович, картошку. Дело верное, всегда сам сыт, и на продажу еще останется, – убежденно советовал Лука Сорокин, слывший человеком рассудительным. – Что ты за хвост природу-то тянешь? На свой манер все равно не повернешь. Она тебя, брат, природа, так лягнет, без зубов останешься!

Виноградарь пробовал отшучиваться:

– А я раз видел в цирке, как лошадь задом скакала. И здорово у нее это самое получалось.

– Бывает, что и люди на головах ходят, – резонно заметил Сорокин. – Только это не дело, если у человека вместо головы седалище. Не перечь ты богу, Григорий! Как и что определил он, так оно и будет. Где винограду расти, а где гороху, кому умным быть, а кому дураком.

– Не нравятся мне твои проповеди! – усмехнулся в ответ Молдаванов. – Царя ведь тоже головой государства считали! А оказалось? А касаемо природы, так бог, я думаю, не против того, чтобы люди созданные им растения и плоды еще щедрее делали, в разные концы света переносили, украшали ими землю. Можно и виноград заставить в ранее неподходящем климате плодоносить и дозревать. Природа могуча, да ведь она слепа, вроде как одними инстинктами движется. А человек-то разумом живет!..

Все еще надеялся Григорий Федорович, что притерпятся выращенные им лозы к суровому маканчинскому климату. А тут – новая напасть. Полыхнула в стране очередная война, на этот раз гражданская, разгорелась, как лесной да степной пожары… То один уезд выжжет, то другой черным крылом сметет. Дошло и до Маканчей. Соседние села да и всю Семипалатинскую округу наводнили воровские банды атамана Анненкова, залетали сюда и официальные разбойнички «правителя России» Колчака.

Многие фронтовики-маканчинцы и другие смельчаки и правдолюбы, революцией спасенные, в советскую власть поверившие, организовали партизанский отряд. Народные мстители укрепились в скалистом Тарбагатае. Оттуда и наносили ощутимые удары по шайкам бандитов.

Разбегаясь, анненковцы вымещали бессилие и злобу на мирных жителях, у кого, по слухам и доносам, кто-то из родных был в партизанах: вырезали семьи и целые улицы, сжигали всё, от плетней до хат, вырубали сады… Погиб в том огне и виноградник Григория Молдованова, так и не порадовавший хозяина ни единой гроздочкой…

Лозы-то бандиты искоренили, а вот сердце у Григория осталось прежним… После гражданской пошел по селу слух, что Молдаванов – а ему было уже за пятьдесят – собрался в город Верный, сегодняшнюю Алма-Ату, за новыми чубуками. А где дым, там и огонек.

– Ты это серьезно? – спросил его при встрече председатель сельсовета.

– Шутить будем, когда нажмем соку, взыграет молодое вино, а мы выпьем по чарке и новую нальем! Тогда и плясать легче, весь Тарбагатай вприсядку пойдет! Гора с горой в обнимку! – помечтал Григорий Федорович. – А слухи есть, надежные, в той стороне растут скороспелые сорта, которые должны и у нас вызревать. Потеплеет – рискну!

– Но ведь до Верного верст пятьсот с гаком. Была бы железная дорога, а так…

– Когда птица летит из-за моря гнездиться в наши леса, она версты не считает! – рубанул Молдаванов.

Решимость полыхнула в глазах виноградаря так, что впору и самому главе сельсовета взлететь, увидеть и моря бескрайние, и пустыни горячие, и цепи горные… А ведь такое из года в год вершат не только орлы, но и соловьи-песенники, и ласточки-касатки.

Будто что-то расцвело внутри от этих мыслей, и председатель сельсовета торжественно, как о самом святом сказал, напутствуя Григория:

– Вижу, не о личном прибытке болит твоя душа, Григорий Федорович. Что ж, езжай на зов этот… А достигнешь, протопчешь след, легче будет остальным. И народ доброе всегда помнит, ты это и без меня знаешь…

Как ни упрямилась в том году зима, а все же сдалась на милость весеннему разгоревшемуся солнцу. Лишь кое-где в низинках виднелись заплатами клочья снега, потемневшие, жалкие. Ослабевали и морозы. Еще недавно художничали: лужицы застеклят, крыши инеем посеребрят, щеки да носы подрумянят детворе. А и на это уже сил нет…

Как только затвердели дороги, зорькой вышел Молдаванов из дому. И тут же убедился, что мир и впрямь не без добрых людей. Хоть и посмеивались над ним некоторые балагуры, а вот теперь немало сочувствующих объявилось. Они и вышли проводить земляка. Кто-то сунул трешницу на дорогу, кто пятерку, а кто и узел с харчами. Иные стали давать адреса родственников, знакомых, что живут по пути в Верный и в самом городе, у которых можно было бы отдохнуть и переночевать.

Человеческое участие хоть и не печка, а греет. Да еще как! Заморгал Григорий Федорович, словно в глаза попало что-то… Пожал провожавшим руки и твердо зашагал по дороге.

А глаза-то опять застилает. Протрет рукавом, обернется, а народ все стоит, машет. Нет, не будет ему прощения, если он не достанет новые нужные чубуки, не вырастит виноград в Маканчах. Ведь все село теперь ждать будет, греться надеждой. Да и время-то наконец мирное настало, власть своя утвердилась. Теперь ли не хороводить садам вокруг сел, когда вся земля, куда ни глянь, народная, крестьянская. Где они теперь, все эти Коваленти с намордниками?.. Вот и распахивай просторы, насколько сил хватит, – твои они. Разводи солнечное лакомство, чтобы в каждом дворе и вдоль всех дорог тяжелели бы от урожаев волшебные лозы и плодовые дерева…

Распалил Григорий Федорович мечту, и легче дорога. Где на подводе-попутке, а больше пешком отмерил ходок сотни верст. Вот и Верный, нынешняя Алма-Ата.

Дивно виноградарю: словно бы в лесу город. По всем улицам арыки-каналы. И все камнем выложены, чтобы не размывались, и день и ночь вода поет-играет. Три шага шагнешь вдоль улицы и – береза, липа или тополь выше дома. А во дворах из каждой ладошки земли так и прет все: то ягода-смородина или колючий крыжовник, или клубничка вот-вот заалеет в зелени, или яблоня уже в белом лепестковом облаке…

Чем дольше бродил Григорий Федорович по городу, по его зеленым окраинам, чем больше говорил с местными садоводами, тем больше холодало на его душе, и лицо словно каменело…

Оказывается, нет здесь желанного сорта, который вызревал бы в Маканчах. Садоводы сострадали старику, видя, какой благодатной он одержим страстью. Но как помочь ему? Ведь не подтянешь солнце к земле, не удлинишь лета севернее Верного? Легко сказать: ищу скороспелый. А попробуй найди-ка! Уж если нет на севере такого резвыша, чтоб за короткое и зябкое лето успел вызревать, то уж на жарком юге и не ищи. Скорее горстку снега в красных углях раскопаешь.

Но один знаток, по разговору начитанный и бывалый, посоветовал Молдаванову дойти до Ташкента.

– Вот там любой сорт можно подобрать! Древняя столица. Там этот виноград многие сотни лет растят. В каждом дворе свой сорт, из рода в род передают! – уверял бывалый знаток.

А от Верного до Ташкента еще верст семьсот. Задумался Молдаванов: осилит ли? А посмотрел на зеленый город, и снова одолела его мечта. Вон какую благодать вырастили люди! А ведь и они из того же теста, что и он, Молдаванов, что и маканчинцы. И раз уж спланировал он гору приступом взять, нечего хныкать и пятиться, споткнувшись о первую кочку.

Раскалил, разозлил себя Григорий Федорович, котомку за плечи и – зашагал дальше по пыльной дороге. Идет, расспрашивает встречных, где прямее и ближе путь. Торопится, песенки мурлычет, чтобы легче голове было, меньше бы думала. Но разве закуешь мысли?

С каждой верстой, с днем каждым все разгорается спор между сердцем и головой… Сердце-то бодрит, вперед зовет, а голова противится, сомнениями ее скручивает. Кому, мол, нужен твой подвиг? Вон какая громадина – страна, народу, что песку в пустыне. И ты среди них – крупиночка. Что ты можешь сделать? А жизнь-то одна. Так вот и протопаешь все годы и не зачерпнешь даже горстки счастья для себя. И даже если вызреет твой виноград, скажут ли тебе за это спасибо?..

Скрипит на зубах пыль, шуршит под ногами песок. Увидит Молдаванов на горизонте холм или горку, дойдет, а вдали – еще выше утес и горы снежными горбами маячат. А там и горы пошли. Но не так страшат его крутые перевалы, как сомнения, мучащие сердце.

Пропылился вконец ходок, на нищего иль бездомного бродягу походить стал. И глаза, что у безумного. Начнет уверять, что за чубуками в Ташкент идет – люди смеются. А иные и сторонятся. Кто знает, что за человек? Может, и за чубуками, а может, и для отвода глаз говорит. А сам вор или шпион какой-нибудь.

Гудят ноги от усталости: не молодые ведь. А идут. Правда, с утра трудно подниматься. Сплошная боль в суставах и тяжесть, словно свинцом тебя налили. А версту-другую пройдет – и снова песенку мурлычет да опять слушает, как сердце с головой никак не сойдутся…

Дошел, добрёл, дотянул до Ташкента наш виноградарь. Показался ранним утром долгожданный город, залитый розоватым светом, с бело-желто-коричневыми кварталами и зелеными оазисами садов и парков.

Но и в Ташкенте ему, как ножом в сердце… И здесь не нашел нужного сорта.

– Батя, батя… Святой ты человек, да доверчивый очень. Такого винограда ни одной лозинки здесь не увидишь! – сочувственно твердили ему здешние жители. – Сказку ты услышал! Встретишь того человека на обратном пути, накажи его, негодяя!..

Но и в Ташкенте нашелся подобный знаток, и тоже будто бы начитанный и бывалый:

– В Тянь-Шаньских горах, верстах в двухстах от города, там можно найти подходящий для вас, папаша, сорт. Только доберетесь ли? Изморились, видать. А то, что найдете там скороспелый, это точно. В горах-то холоднее. И климат сходен с вашим.

Другой плюнул бы на бесплодные поиски, возвратился домой. Жил бы, как все, землю пахал, картошку с огурцами растил, по выходным и праздникам водочку пил, песни пел. А то ведь на сколько лет забил себе голову несбыточной мечтой! Так рассуждали многие, слушая хмурого исхудавшего Григория Федоровича, уже похожего на старика….

Но одолел-таки он еще двести верст. Будто не угольки тлели в его широкой костистой груди, а пламя гудело. По предгорьям Тянь-Шаня бродил, по ущельям карабкался, десяток аулов и поселений обошел. И наградила судьба двумя заветными сортами. Стал предлагать местным по пятаку-гривеннику за чубук, отдавали не слишком охотно, но, узнав из какой дали прибыл виноградарь, вздохнув, уступали. Наконец скрутил Молдованов вязанки по двести пятьдесят чубуков в каждой, укутал их мокрой ветошью.

С просветленным лицом, точно взвалил на плечо немыслимые сокровища, тронулся вниз, к Ташкенту. У каждого колодца, у каждого ручья останавливался, сбрызгивал чубуки. И хотя изрядно давила ноша и шагалось теперь труднее, но песенки мурлыкал неизменно, даже охотнее. И голова меньше бранилась, попритихла, сердце теперь брало над нею верх. Такие дали и красоты на десятки верст – дух захватывало. Идет и припевает:

– Чубуки несу, чубуки несу!

И окрест будто поет всё, приплясывает:

– Тебя ждут Маканчи!.. Тебя ждут Маканчи!..

Молдаванов еще громче:

– Зацветут Маканчи!.. Поскорей в Маканчи!..

Как-то догнала Молдаванова подвода. Попросил подвезти его.

– Хоть малость подбрось, мил человек! Совсем ног лишился, одни живые мозоли!

– А рупь за подвоз есть? – скосив глаза, спросил дюжий возчик. Борода его щетинилась, точно темная проволока.

– Есть… Есть… – выдохнул Григорий Федорович, готовый и трешницу отдать, лишь бы поскорее утих в ногах тяжкий гуд…

– Давай вперед! – жестко предупредил возчик, подозрительно оглядывая путника. – Знаем мы вашего брата!

«У, жмот! – подумал виноградарь, но уселся в телегу и зажмурился от удовольствия. – Правильно дед говаривал, что лошади не доктора, а ноженьки лечат!»

Возчик покосился на вязанки.

– Не пойму, хворост, что ли, на растопку?

– Эх, мил человек, чего говоришь, хворост… Это ж сама жизнь! Понимаешь, жизнь… Дыхание человеческое!.. Ума просветление! Ты вот любишь виноградное вино, признайся? Чтобы, значит, при случае и жажду утолить, и повеселее стать, урюмость прогнать…

– Самогоночка позабористее! – умиротворенно осклабился возчик. – Вино токо буржуи пьют.

– Вот и заблуждаешься! Самогонка мертвое питье, яд один. А виноградное, настоящее, без подмесу какого – это кровь живая. Сок жизни!

– Ты случаем не из попов? А может, растрига? Из прихода выгнали? Что ты мне о причастии-то толкуешь? Ему о хворосте, а он о крови живой! Знаю я попов, прихожанину на причастие полложки чайной, а себе после службы кружку!

– Не знаю, не из церковных я… Чубуки несу, чубуки это! – признался Григорий Федорович. – Виноград разводить буду в нашей стороне.

– Идешь-то далеко? – возчик еще пронзительнее глянул на старика. А в глазах догадка: умом свихнутый. Точно! И по обтрепке одежной, и по обличию – юродивый.

– В Маканчи несу, милый человек, в Маканчи! Слыхал? – яснил Молдаванов.

– В Маканчи? Город такой иль село? Что-то ты, батя, заговариваешься! Никакой Маканчи у нас тут нет.

– Это далеко, мил человек. Так далеко, выговорить трудно. Кажись, до нашей Молдавии, и то ближе. Аж за городом Верным! Вон куда топать мне!..

– За каким таким Верным? Ты пьян или в самом деле разжижилась голова? – хохотнул. Хлестнул лошадей побольнее под животы, чтобы побыстрее шли. Долго молчал, бросая косые взгляды на старика. – Выдумал чего. В Верный он идет!..

– Есть такой город, зачем мне врать! Разве не слыхал?

Возчика передернуло. Обернулся и в сердцах закричал:

– Так это же вон где, жидкая твоя голова! Почти что на краю света! Наладил, Верный!.. Будто я не знаю, что Верный есть! Все знают… О другом я! Это кто же с вязанками в такую даль дойдет? Да ты до Верного с этим хворостом и до зимы не доползешь!..

– Мил человек, да мне же не до Верного, а еще вглубь за него! И дальше Верного опорки топтать придется! Понял? – простодушно разъяснил виноградарь. – Вот там и есть Маканчи! Почти у самого Китая!..

Щетинистый еще больше забеспокоился: то ли испугался, то ли подозрение вкралось. Опасливо отодвигаясь от вязанок, словно от снарядов, промычал:

– Говоришь, у границы? Понятно… Бывает… – И давай еще пуще хлестать лошадей.

Быстрая езда пришлась по душе Молдаванову. Вот так бы с десяток верст! Пододвинулся он поближе к возчику и стал неторопко рассказывать о всех своих бедах-мытарствах. Как вез чубуки из Молдавии. Как все жилы вытянул, чтобы вырастить виноград. И как вырубили, сожгли его надежду зверюги-анненковцы в гражданскую…

А возчик только поддакивает да лошадей подхлестывает. Верст двадцать точно одолели.

Показался поворот. Настало время расстаться. Молдаванов слез с телеги. Перебросил через плечо нелегкие вязанки, покряхтел: опять пешком…

– Спасибо, мил человек! Большую подмогу оказал. Доброго пути тебе!..

Зашагал старик. Уже изрядно отмерил. Слышит, тарахтит сзади повозка. Обрадовался. Может, и эта подвезет? Оглянулся, а догоняет-то опять тот щетинистый. Попридержал лошадей, помедлил и дрогнувшим, каким-то виноватым голосом:

– Слушай-ка, батя… Я-то подумал плохое. Бывает… Ты рупь-то свой возьми. Пригодится! Дай бог тебе это всё вырастить…

Трое опорок износил, рубаха сопрела на плечах. А вязанки чубуков донес…

Поздним вечером, еле передвигая ноги, тенью прошел он по селу. Все гуляки да певуньи уже разошлись с улиц по домам. Лишь две-три собаки оповестили село, что поход Григория Федоровича, которого уж пропавшим считать стали, кончился…

А вот и дом его. Последние-то шаги самые тяжелые. Резко скрипнула, словно удивленно вскрикнула, калитка. Вот и дверь. Постучался…

– Кто это?.. Кто там? – раздался из глубины дома тревожный голос жены.

– Я!.. – нетерпеливо откликнулся Молдаванов. – Да открывай же!.. Скорее!..

Осветила жена закопченным ночничком лицо мужа, обросшее и исхудавшее, глянула в глаза, которые в глубь ушли… И в голос запричитала:

– Гриша! Ой, мать божия!.. Да проходи же…

– Не реветь надо, а радоваться… – устало улыбнулся Григорий Федорович, садясь в комнате за стол. – Ты бы вначале уткнулась глазами в то, что я принес… Это же чубуки! Это же виноград скороспелый!.. Плясать надо! Э-эх, женушка… Совсем ты без меня заскорлупилась!..

– Гриша, да ты их и за тыщи верст из Молдавии привозил! – тянула своё жена. – Сокрушили они тебя… Хоть бы на крошку польза была!

– Будет теперь! Сказал, будет, значит, будет! – как мог повысил голос старик… – Ахнешь еще, какая польза будет!..

– Да я уж пятнадцать лет слышу это…

– Ну и еще послушай. Претензиями встречаешь… Это из такой-то дороги… – обиделся Григорий Федорович.

Он встал с лавки, перенес вязанки во двор. Отыскал в сарае лопату, стал под навесом траншейку рыть. Укрыл в ней заветную ношу, пусть чубучки землей надышатся. И уж потом возвратился в дом, сел ужинать. В душе у него бурлило, так хотелось обо всем рассказать. Но сдержался. Не поймет ничего супруженька. Так и ел молча, насупившись, думая о своем…

Прошло еще несколько лет.

Сорвал рано на зорьке Григорий Федорович первую созревшую гроздочку. Отведал. Как будто таинство совершил. И… заплакал – чудно, счастливо, с дрожью в голосе:

– Дождался… Дождался… Как хорошо-то будет теперь!..

Зачастили на подворье Молдаванова односельчане. Вроде бы винограду отведать, полюбоваться на него, а сами больше на хозяина, как на чудо, глядели. Затаив дыхание – уже в который раз – слушали его сказочную повесть о походе в неведомый им город Верный, а потом в известный Ташкент, и дальше – аж в горы близ загадочного Китая…

Начали в селе виноградники разводить. Только и разговору было: у кого прижились лозы, у кого приболели. Молдаванов ни с кого и копейки не брал за чубуки.

– Берите, берите… Только дорожите, ухаживайте… Пусть дети лакомятся, здоровеют! Старым тоже польза одна… Это ж сама жизнь! Кровь новая!..

В тридцатом году Григорий Федорович вступил в колхоз. От своих корней стал разбивать-растить артельный виноградник. Уставал иногда посильнее, чем в последние часы того памятного похода на Тянь-Шань…

Но опять не повезло виноградарю…

Когда созрел первый большой урожай на колхозной плантации, задумался Молдаванов: куда девать его? Да и правленцы озаботились. Село небольшое, пограничное, кругом безлюдье. Раздать на трудодни? Но почти в каждом дворе уже свой виноград есть. И всё же раздали. Лишнее в семье не помешает.

А неделю спустя и последки дозревать стали. Еще собрали немало. Тогда председатель колхоза Косолапов – округлый, с беспокойно бегающими глазами, то приветливо улыбающийся, то деловитый и строгий, словно бы из резолюций скроенный – вызвал в правление Молдаванова и, вызывая в человеке чувство гордости, сказал:

– Григорий Федорович, вы же, молдаване, большие специалисты по виноделию. Почему бы и здесь не попробовать, коль сырья без меры? Получится, развернем производство!.. Давай-ка надави малость для начала…

«Малость» уместилась в трех бочатах… Подошел срок, и в них забродило молодое вино.

Вскорости председатель заглянул к виноградарю. Поговорил с хозяином о погоде, о пятилетке, о пуске тракторного завода на Волге, о материальной заинтересованности… Потом перешел к основному делу:

– Григорий Федорович, а не опробовать ли нам продукцию? Интересно, до каких уже градусов дошло? Да, сложная эта штука, жизнь!.. Какие-то малюсенькие микробы, а вот могут и убить человека, и вселить в него богатырские силы. Значит, и там, среди микроорганизмов, тоже классы существуют, и империалистические, и пролетарские! Да-а, сложна жизнь…

Хозяин нацедил широкую и глубокую кружку до самых краев. Председатель хлебнул глоточек, посмаковал и остальное выпил, не отрываясь от кружки. Вытер платочком розовые губы.

– Ого!.. Чувствуется… Есть спиртовая составляющая… Давай-ка повторим для верности!

С тех пор Косолапов начал регулярно утаптывать дорожку к дому Молдаванова. Утром, перед работой, сделает «дегустацию» да еще вечером, когда потемнее, зайдет «углубить анализ и обсудить те пути, по которым будет развиваться человечество»…

Григорий Федорович хотел воспротивиться такому поведению председателя. Но, во-первых, главу колхоза так просто из дома не выставишь. А во-вторых, легче было бы голодного телка оттянуть от вымени, чем теперь Косолапова от бочонка…

Одной из важных обязанностей сельского милиционера Атарова был поиск самогонщиков. И начал он внимательнее поглядывать на Косолапова, мол, что-то с ним неладное, если каждый день приходит на работу в состоянии легкого опьянения, в течение дня доходит до повышенного, а к ночи нередко и до тяжелого… Главное – есть источник, к которому он, так сказать, припадает… Милиционер, надо сказать, недолюбливал Косолапова за двойственное поведение и откровенную подчас аморалку, которая не наказывалась только из-за руководящей должности главы хозяйства. Не то чтобы Атаров искал случая, чтобы разоблачить председателя, но если случай сам, что говорится, плывет в руки? Опять же благодарность своего начальства можно заработать. И не на выпивохе Косолапове, а на местном производителе нелегального спиртного.

Вскоре все выяснилось. Атаров произвел обыск у Молдаванова, опечатал бочонки, а хозяина оштрафовал на сто рублей. «Так как означенный гражданин производил самогон виноградный и спаивал им колхозное руководство». Понятые расписались в протоколе, составленном по всем правилам твердой бдительной рукой.

А часом позже Григорий Федорович ворвался в правление. Он задыхался от несправедливости:

– Мне, Василий Онуфриевич, не жаль ста рублей. Я и тысячу отдал бы, знай за собой вину. Но этой обиды не потерплю! Всю жизнь, как проклятый, терзался… Хотел, чтобы у людей жизнь была краше!.. И вот благодарность. Да лучше бы меня в гражданскую бандиты сожгли вместе с моими лозами, чем нынче терпеть от власти такое глумление!..

Косолапов помрачнел. Встал, застегнул френчик на все пуговицы до самого подбородка и, опасливо метнув по сторонам глаза, пресек:

– Осторожнее… о представителях власти… Если Атаров и превысил полномочия, так над ним тоже этажи имеются… Разберутся, кому положено!..

Косолапов хорошо знал не только чистые, но и темные страницы своей биографии… И не в его интересах было конфликтовать с Атаровым.

– Я ничего не пил у вас! Кроме единичной дегустации в рабочем порядке! – затвердил он. – Понятно или нет? И если еще раз услышу эти проклятия в адрес служителя закона, то вам и другая статья предъявится!

– Как это не пил?! – все больше накалялся Молдаванов.

– А вот так. Не пил, и все. И не докажете! Ни-че-го!.. И не клепайте на честных людей. Ишь, куда метнул! Всё!..

– Ах ты, червивое яблоко!.. – возмутился Григорий Федорович. Его глаза начинал застилать туман. Рушилось все, чем он жил, чем дорожил больше всего на свете…

Но и Косолапов дошел до своей грани. Указывая на дверь, выпалил:

– Гражданин Молдаванов, уносите свое возмущение на свежий воздух!..

После этого случая Григорий Федорович около года терзался, обдумывая, как жить дальше. И, как ни тяжело было на душе, как ни жаль было расставаться с односельчанами, решил податься в соседний район. В базарный день приехал он в Урджар. Пошел на рынок – просто так, народ посмотреть. В одном из торговых рядов увидел бойкого рябого мужичка в порядком заношенной фетровой шляпе. Рябой звонким колокольчиком расхваливал свой товар:

– Молдавский виноград! Первосортный! Объедение! Пропасть витаминов, сахара, мозгового питания! Омолаживает организм! Рубль отдашь, будешь тверд, как карандаш! Последние гроздочки, как девушки-розочки!

Григорий Федорович подошел, посмотрел в корзину. Нет, не его виноград. Наверняка с юга привезен.

– Это как же понимать, из Молдавии или южнее?

– Лучший сорт, дедуля! – И рябой взялся горячо пояснять: – В Маканчах есть знаменитый виноградарь Григорий Молдаванов. Пешком в Китай за этим сортом ходил! Понял? Не слыхал о нем? От его чубуков это…

– Неужто пешком? – нарочито удивился Молдаванов.

– Вот именно, дедуля, своими ногами! Как бы кто мне сказал, сам не поверил бы. А Молдаванов-то друг мне. Как вот брат с братом с ним. И чубуки подарил для разводу. И ухаживать научил! Тут его все знают! А сам-то ты откуда будешь?

– Я?.. Я-то издалека… – смутился Григорий Федорович.

А вокруг уже народ сжимает их. И все подтверждают, что старик действительно ходил в Китай за чубуками. Отошел Молдаванов. Никогда не думал, что так популярен он в народе, что даже торгаш, дабы сбыть свой виноград, привезенный со стороны, будет краситься под друга. И для красного словца аж в Китай заслал его…

В тот же день пошел Григорий Федорович в правление местного колхоза. Приняли его с радостью. Все условия создали для работы. Вырыл он до корня виноградные лозы в своем маканчинском личном саду и перевез их на новую колхозную плантацию.

А несколько лет спустя и урджарцам стали начислять на трудодни солнечное лакомство.

Спросите сейчас в Урджаре у Егора Горобчана, у Ивана Вишнева и у многих других, кто их научил растить эти чудесные лозы? И все в один голос ответят:

– Дед Молдаванов, Григорий Федорович. Он зачинатель. Это он выдюжил и вынянчил всю эту зеленую красоту!

Теплым предосенним утром заиграло солнце над зубчатым Тарбагатаем. Как бы дивилось: что-то много народа собралось перед домиком, что приютился в центре виноградника. Обычно здесь перед работой собирались только виноградари и обсуждали рабочие наряды. А сейчас чуть ли не вся урджарская власть, все правленцы и много колхозного люда толпится.

В тени высоких пирамидальных тополей Григорию Федоровичу торжественно вручали орден Трудового Красного Знамени. Он слушал речи и поздравления, полузакрыв глаза. Могло показаться, что ему от волнения стало плохо. Кто метнулся поддерживать его, кто скамейку принес. Крепился старик. И с нарочитой хмуростью к бригадным:

– Вот что, бабочки…. Хватит слов красивых. Что вы из меня памятник делаете. Давайте за работу. Не выходной ведь…

– Не спешите, Григорий Федорович! – остановил председатель колхоза виноградаря. – Значит, так. Решением правления назначена вам пенсия персональная. Кроме денег и хлеб, и все продукты каждый месяц…

– А как же… виноградник? – глуховато спросил старик.

– Вы вырастили хорошую смену. Есть кому грамотно руководить садовой отраслью…

– Напрасно всё это, – засмущался Григорий Федорович. – Мне не пенсия, мне жизнь нужна. Вот если при лозах оставите, тогда уж так и быть, возьму пенсию…

* * *

Дослушал я рассказ Григория Федоровича. Пожал ему руку, и мы расстались.

С тех пор прошло несколько лет, а я все еще вижу его руки, кремнистые, жилистые, его пытливые глаза под белесой гущиной бровей. А вокруг нас – лозы. Лозы его судьбы с тяжелыми гроздьями прозрачно-зеленого цвета. Цвета жизни…

1962. 1971

На высоком берегу

Катер пришвартовался к маленькой, словно бы игрушечной пристани. Над ней зеленая лесистая гора. Может, самая высокая на всем правом берегу Оки. По крутому склону, заросшему липами и дубами, ветлами и кустарником, поднялся я на самую крутизну. И залюбовался простором…

Внизу лучилась под солнцем Ока. Дальше расстилались зеленые шелка лугов, отороченные камышами, белесыми отмелями. Где-то слева в голубоватой дымке зубчатил древний Касимов.

Я подумал о людях, живущих на таком богатырском берегу. Может, и они под стать окружающей красоте, раздолью? Не зря же идет добрая молва о здешнем крепком колхозе «Россия».

Встретившись с председателем Петром Ивановичем Молостовым, я попросил его рассказать о лучших людях артели.

– К сожалению, я уезжаю. Срочное дело. – Подумав, председатель оживился: – Пожалуй, есть смысл побеседовать вам с Александром Филипповичем. Он отлично знает народ. И в курсе всех наших дел.

– Парторг или ваш заместитель?

– Трухачев-то? Нет. Это наш старший учетчик по животноводству. Человек уважаемый, интересный. Катя, отведи-ка товарища к Александру Филипповичу! – попросил председатель девочку, вошедшую в правление.

Мне показалось, что Молостов что-то умолчал о Трухачеве. Но допытываться я не стал и вслед за курносенькой Катей пошел по селу.

Справа, среди широкой улицы, стояла заколоченная древняя церквушка, вся облупившаяся и проросшая мохом. На ее ободранной крыше каким-то чудом проросли и укоренились нежные березки. Слева выстроились в рядок новые дома, украшенные затейливой резьбой и утопающие в кипени садов.

Я пытался заранее представить себе Трухачева. Конечно, это ловкий парень, человек с открытой душой, мастак и в работе и в шутке. Умеет и в беде помочь, и удаче друга порадоваться.

А вот и дом Александра Филипповича. Тоже нарядный и, как видно, недавно поставлен. Знать, в достатке семья.

Встретила меня мать Трухачева, женщина лет шестидесяти. Провела в угловую комнату. Александр Филиппович сидел за столом, на котором были аккуратно разложены отчетные листки. Выбирая из них нужные сведения, учетчик составлял общую ведомость.

Познакомившись и разговорившись с Трухачевым, я понял, о чем умалчивал председатель, когда посылал меня в этот дом. Лицо у Александра Филипповича исконно русское, открытое. Он был тщательно выбрит. На руки его я старался не глядеть, хотя все время и думал о них…

Председатель оказался прав. Александр Филиппович мог без конца рассказывать о земляках, словно с каждым из них был в близком родстве, всю жизнь делил радости и горести. Особо выделял он сестер Цыплаковых.

– Таня первая в округе доярка! – похвалил он. – А ее сестренка телятница. Тоже молоток! Нина каждый год, как вот с конвейера, по пятьдесят телят выдает. Шестимесячников. И все такие здоровяки, хоть каждого на племя! Ухаживает она за ними не по стариковским заветам! Дотошная: все в книжках роется. Скажем, телок заболел, понурился, не надо ей за ветеринаром бежать. Сама шприц в руки и скорую помощь окажет, на ноги поставит. Вот убедитесь сами, как присмотритесь к ней. Ферма-то тут под рукой, в любое время можно заглянуть.

Рассказывает Александр Филиппович, а сам поглядывает, как бы проверяет, все ли я в блокнотик записываю.

– Или взять еще Зинаиду Разоренову, – продолжает он. – Это наша птичница. Кур у нее, что звезд в космосе. И несутся дай бог. Оно и понятно, не красивыми обязательствами их Зина кормит. И не ждет, когда ее питомиц снабдят всем положенным. Сама всю крапиву выкосит, высушит на зиму. И как подожмут холода, кушайте витаминчики!..

Когда весь мой блокнотик был исписан и, казалось, все уже выяснено, я не без некоторого смущения спросил:

– Александр Филиппович, а как же это с вами случилось?.. Иной бы человек на вашем месте…

– История длинная! – запросто сказал Трухачев. – А если откровенно, то о профессии учетчика я никогда не думал. С детства техникой увлекался. Бывало, медом не корми, дай на тракторе прокатиться, на машине за рулем посидеть. Так и ходил с карманами, полными болтиков, штепселей, старых жиклеров. После школы дизелистом устроился. И размечтался! Составил план, чтобы за два года изучить все двигатели внутреннего сгорания. А тут война. Восемнадцать мне было…

Несколько дней прожил я в этом хозяйстве. Со многими людьми познакомился. Интересный народ. Но судьба Александра Филипповича все больше занимала меня.

…Увезли Сашу на фронт – и он как в воду канул. На полях управились в колхозе – нет весточки. Всю осень ждали родители, зима завьюжила – опять нет. Все в голову-то приходило: может, ранен, может, убит – война косила людей без разбору, и старых и малых. Фашисты в Москву рвались, и вся Украина уже в огне была.

Но вот пришла почтальонка. Веселая.

– Прасковья Петровна, весточка от Саши!

Сгрудилась вся семья вокруг бумажного треугольничка. Развернули его, прочитали и раз, и два. Жив! Находится в госпитале. Каждая строчка успокоением дышит. Идет Саша на поправку. Кормят в госпитале – лучше и не надо. Врачи, сестры, няни ухаживают за ним, как за родным. И скучать, выходит, некогда ему: то артисты выступят, то лектор, то писатели. И, конечно, кино. Часто приходят школьники, помогают письма писать, незрячим книжки и газеты читают, выступают с концертами самодеятельности. Да еще и подарки дарят.

Снова и снова перечитывает Прасковья Петровна письмо. Может, и меж строчек что-то есть? Наизусть выучила. А потом еще пришло письмо, еще… И во всех посланиях одно и то же: идет на поправку, кормят хорошо, кино смотрит, лекции слушает…

Вникает мать в эти восторги, а сердце все больше покалывает. Что-то скрывает Саша… Уже год, как он кочует из одного госпиталя в другой. А в каких городах те госпитали – молчит. Будто военная тайна. А еще тревожнее, что все письма разными почерками написаны. Запросит мать, почему разные? Саша о том молчок. И снова расписывает борщи, компоты, быструю поправку.

Принесла почтальонка еще один конверт. На этот раз письмо было напечатано на машинке. Как увидела мать казенную бумагу, все в ней захолодало. Не похоронная ли? А как начали читать, словно озарилась… Сам начальник госпиталя писал, что родители Александра Филипповича Трухачева, находящегося на излечении в госпитале города Владимира, могут приехать на свидание с сыном.

Заметалась Прасковья Петровна: сейчас же ехать! И Филипп Петрович, родитель Саши, тоже долго не раздумывал. Сложили в чемодан и в плетеную корзину продукты и прочие гостинцы – и скорее в правление колхоза. Председатель немедля распорядился заложить самую надежную и быструю лошадь, чтобы через час в Касимов доставила. А оттуда на попутных машинах до Тумы. Как скажут родители, что к сыну в госпиталь спешат, все шоферы наподхват – и в кузов.

В Туме, на станции узкоколейки, у кассы очередь большая. Заикнулись, что к сыну в госпиталь, и тут все расступились.

Приехали в город ночью. И до утра у ворот госпиталя дежурили, минуты отсчитывали, как пускать начнут.

Перед рассветом с вокзала к воротам госпиталя подошло несколько автобусов с ходячими ранеными. А обратно автобусы увезли лежачих.

– Это что же, сортировка? – спросил Филипп Петрович у вахтера, стоявшего у ворот.

– Операции сделали им и дальше в тыловые госпитали на излечение, – деловито ответил вахтер. – Хирургический-то зал день и ночь работает. Один тут молоденький – прямо из института пришел. Сначала, говорят, робел, как если резать приходилось. А теперь, говорят, наспециализировался. Как дрова пилит – кому, значит, ногу, кому руку…

Слушают родители, а в сердце то тревога хлынет, то надежда. Вдруг да отпустят Сашу? И пора бы! Уже более года на поправку идет.

– А бывает так, чтобы домой отпускали отсюда? – спросила Прасковья Петровна.

– Бывает, – подтвердил вахтер. – У нас всяко бывает. И на излечение в тыл, и на руки родителям выдают, и на вечное поселение, в братскую могилу…

Наконец-то начался допуск. Военный, с повязкой на глазу, прочитал письмо начальника госпиталя. Полистал толстую книгу, оглядел приехавших на свидание и виновато сказал:

– К сожалению, Трухачева Александра Филипповича в госпитале нет…

Мать, разом потеряв голос, прошептала:

– Как же это нет? Вот же письмо, сами читали!..

– К сожалению, больше ничего не могу сказать.

– А где же он? – вступился отец. – Мы же вон откуда приехали! Как получили письмо и сразу же…

Побелевшие губы матери задрожали:

– Дели-то… куда… Сашеньку?

Так прошептала, что вздрогнули все, кто в комнате был…

– К сожалению, перед рассветом отправлен санпоездом для дальнейшего прохождения лечения…

– А куда отправлен? Куда? – допрашивала мать.

– К сожалению, не могу сказать.

– В колхозе пропадет лошадь, скотина – и то, к примеру, конюх в ответе и должен знать, что к чему!.. А здесь человек! И вы не знаете?!

Но, как ни упрашивали родители, военный отказывался отвечать, ссылаясь на приказы и указания.

– А какое же ранение у него? Более года поправляется. И опять на лечение!

– Не могу вас проинформировать. – уже начинал сердиться военный. – Я же не лечащий врач. К нам каждый день прибывают, каждый день убывают. Может быть, ночью дежурил врач, который ничего не знал о письме начальника… Возможно, вновь открылся процесс, и надо было срочно… для прохождения дальнейшего… в более специализированный госпиталь направить…

Филипп Петрович стал домогаться, чтобы увидеть самого начальника госпиталя. Раз уж прислал он приглашение, то пусть и разъяснит теперь.

В приемную комнату заходили сестры, няни: брали передачи лечащимся. Заглядывали и ходячие раненые. У одного рука в гипсе, у другого вся голова забинтована, лишь глаза да рот открыты.

Филипп Петрович добился своего. Военный повел его к начальнику. И мать за ним попыталась. Но в коридоре ее задержали.

– Мамаша, по коридору нельзя с чемоданом и корзиной! Здесь госпиталь, а вы можете инфекцию занести! – строго сказала женщина в белом халате.

Послушалась Прасковья Петровна, но в стороне, под лестницей схоронилась, стала ждать, когда муж возвратится. Тут и открылась ей тайна. Слышит: спускаются по лестнице две медсестры и громко разговаривают:

– А этот старик-то, выходит, отец Сашки, который из Касимова! Ну, который без рук и без ног. Перед рассветом с санпоездом отправили, а они у ворот стояли и не знали…

– Ох-хо-хо… Вот горе-то старикам, как узнают…

Петровна так и обмерла. И глаза туман разом застлал… Еле на ногах устояла. Вскоре и муж пришел. Говорит, все дознал, да сказать не может. И глядит куда-то в сторону.

– Знаю… уже… – глухо простонала….

Мимо той лестницы шел раненый с повязкой на лице. Худенький, без кровинки. А халат широкий, висит, как на палке. И росточком-то он с Сашу, и лицом схожий… Петровна взяла плетенку с гостинцами и в руки худенькому. А сама оглядывается, чтобы замечания не сделали…

– Возьми, сынок!.. Сашеньке… сыну привезли… А его уже тут нет… Промеж себя разделите!..

И как довезли они свое горе до дому – не помнят…

А письма с разными почерками все идут и идут. И снова пишет бедный Саша, что идет на поправку, что кормят его «деликатесами». А что это такое, деликатесы, не написал. И опять про лекции, кино и школьников…

Дождались однажды Трухачевы своего сына-воина…. Сто жизней прожили б, и все равно не смогли бы забыть тот день… Как есть все село вышло в поле встречать подводу. Кто-то даже предложил митинг организовать. Но с ним не согласились… Какой уж тут митинг…

До самого дома шел народ за подводой. И рядом, намертво вцепившись рукой в телегу, шагала мать. А глядела куда-то поверх голов. И такое на лице – смотреть больно…. А как подошли ко двору, поклонилась людям, что так вот они, все вместе посочувствовали их горю. Открыла ворота, впустила подводу и снова закрыла…

И никто не обиделся, что не пригласила она в дом даже самых близких знакомых. Понимали: так и надо. Легче будет ей с детьми и с мужем обвыкнуть и притерпеться к такой горести…

Всей семьей помогли Саше встать на протезы. Только ходить на них всё не получается. Опять на руках внесли в дом…

– Вот мы и приземлились! – пошутил Саша, будто и страшного ничего не случилось. И неловко погладил плечо матери. – Только не хныкать, мама! У нас, у десантников, бывало и похуже!

Сели ужинать. Глядит и глядит Прасковья Петровна на руки сына… Левая почти по локоть… Лишь маленькая культяшка осталась. И у другого локотка такая же, но с двумя вроде как пальцами, искусно сотворенными хирургами-умельцами. Этими расщепками подхватил Саша ложку. И давай черпать борщ из тарелки. Обвык и приловчился сам себя обслуживать. И даже подшучивает:

– Коротенькой-то рукой, оказывается, лучше управляться. Быстрее ложка курсирует! Это один английский хирург придумал такие руки делать, – пояснил Саша. – Нам в госпитале профессор рассказывал. Была, говорит, у того англичанина дочка, красавица. И любил он ее больше всего на свете. Попала она вдруг в аварию и лишилась обеих рук. День и ночь думал тот английский хирург, как помочь дочке. И придумал. Сделал ей вот такую расщепку. А теперь и у нас так оперируют.

В те первые ночи матери было не до сна. Как бы всю жизнь заново прошла. А дорога была у нее не шоссейная… И в глубокие непролазные овраги уходила и застревала там, и ветер с дождем хлестал, и все чаще подвьюживало. То одна война с ног валила, теперь другая, в сто раз злее захлестнула. Да и в колхозе не всегда радостно было. Но всё ж поставили Трухачевы на ноги шестерых детей. Старший Саша, первый помощник во всех делах.

Уйдет мать на работу или по какому другому делу из дому – за хозяина Саша. Дизелистом стал – тоже радовал. Иные ребята-сверстники как попадет заработок в руки, так в сельпо за винцом-папиросами, а то и за водкой… А Саша всё в семью нес, о доме помнил. Смышленым рос, умельцем. Что ни возьмет в руки – ладится. Топор – как бы играет им. И кастрюлю запаяет, и что посадить и что вырастить в саду – тоже быстро уразумел. Стала мать прикидывать: еще бы сноху такую же. И зажили бы молодые, не зная нужды.

Но распылились теперь все эти радуги… Конечно, пока мать на ногах – убережет. А как один останется, кому он нужен, обрубленный? Так вот и кровянятся мысли. На людях-то Петровна крепкая, а ночь придет, так и обмякнет…

В те первые дни как-то возвратилась Петровна с работы поздно. И застала в доме гостя, Алешу. С детства дружил он с сыном.

Сидят они за столом, вспоминают разное, а между ними поллитровка. Не понравилось матери, что гость с бутылкой пришел. Но скрыла недовольство. Пусть уж. Может, выговорится Саша и легче станет на душе у него.

Поставила мать на стол тарелку квашеной капусты, сала нарезала. Ходит по дому, вроде бы хозяйством занимается, а сама вникает, о чем речь ведут. Выпили ребята и разговорчивее стали.

– …Прибыл я в военкомат, на комиссию, – вспоминал Саша, – обстукали врачи, обслушали. А во мне все жилочки играют. Конечно, здоров. Начала комиссия опрашивать, какими профессиями владею. Как начал перечислять – остановили, в десантники определили. Обучали три месяца, как мосты взрывать, как с автоматом, гранатами управляться. Прыгнули несколько раз с парашютом. Всё отлично. И сразу на боевое задание. Погрузили бригаду в самолеты и ночью сбросили за линией фронта, в тыл к немцам, в смоленские леса. Что тогда было, всего не перескажешь!..

Потом пришел приказ выбить немцев из стратегически важного населенного пункта, на вид обычной деревеньки. Подготовились к ночному штурму. Ночь стояла морозная, в такую, как говорят, хозяин и собаку дома держит. А фрицы мороза боятся. Потому мы решили, что можно подобраться к ним очень близко и устроить трам-тарарам повеселее… Но враг нас обнаружил. Взвились ракеты, и все подступы к селу словно днем стали видны. Тут и началось!.. Ни взад, ни вперед, ни голову поднять. Одно ясно, если начнем отходить, всех порежут из пулеметов, из минометов разнесут. Местность открытая и, как видно, пристреляна. А если в село прорваться, так там хоть маневрировать можно. Передали по цепи, чтоб приготовились к атаке. И комбат сообразил приказать зажечь дымовые шашки. Весь край села окутался дымом. Тут мы и ворвались. Завязался уличный бой. То мы их на край села оттесним, то они нас. Несколько домов загорелось кострами огромными…

…Добрались еще раз до центра. Комбат говорит, мол, сейчас сманеврируем, отойдем. А человек пять пусть останутся по крышам да по чердакам, и как вновь нажмем, с тылу саданут. Забрался я под соломенную крышу одной хатенки. На перекрестке стояла. Хорошо просматривались улицы. Прорыл в соломе щели. Сижу, наблюдаю. Как говорил комбат, так и произошло. Отошли наши. Слышу, вокруг моей хаты немецкий говор. Как бы знал их язык, сразу бы понял замысел. Погнались за нашими. И тут же обратно. За соседней хатой человек десять их укрылось, шагах в тридцати от меня. Я и полоснул очередью по ним. Начисто срезал. Помог нашим, а себя открыл. Со всех сторон тогда по мне. Кто-то гранату метнул. И запылала моя хатенка. А я под крышей. Думаю, сгорю, как цыпленок. Прыгнул с крыши-то на огород. А за мной вдогонку граната. Вышибло у меня автомат из рук взрывом. Ожгло, оглушило, правая рука плетью повисла… Я еще несколько скачков. И тут воронка небольшая. Я в нее голову сунул. А ноги-то снаружи. А по мне очередь, другая, третья. Чую, как бы раздавили мне ноги. Тут я и сознание потерял…

…Уже потом, как очистили наши село, стали раненых подбирать. Где-то двое салазок нашли, уложили меня. Без сознания был. Повезли в лес. Очнулся от сильных взрывов. Это склады вражьи с боеприпасами на воздух взлетали! Удалась операция…

А второй раз толком в сознание пришел через месяц почти… В госпитале-землянке, в глухом лесу. Укоротил мне наш бригадный хирург руки и ноги, и я полеживаю, как барин… Три раза в день кормят, последние известия рассказывают. Печку топят день и ночь. Помещение проветривают. Для поддержания сил уколы делают.

Лишь в мае прилетел за мной самолет, а в нём сестричка молоденькая, белозубая…Такая говорунья! Поднялись в небо. Ночью, конечно. Летим. А сестренка все говорит и говорит. То какое по сводкам положение на фронтах, то шутит. Мол, я уже тридцать четвертого везу, и все свататься после войны собираются…

С такими разговорами не заметил, как пересекли линию фронта. Потом в санитарный поезд, и пошел я кататься по госпиталям. Совсем весело зажил… Как где выгрузят, так первым делом кровь вливать. Чуть подлечат, и опять на операционный стол. То одну ногу еще повыше укоротят, то другую. Как в песенке: «Велика у стула ножка, подпилю ее немножко…»

Разлил Алеша остальную водку по стаканам.

– А теперь за смерть Гитлера! – предложил Алеша.

Мать подошла к Саше.

– Сынок, может, хватит? Ведь ее только начни, вреднее войны обернется…

– Знаю, мам. Не волнуйся. Не для того я к тебе приехал, чтобы спиться, обузой стать. Нет, обрубили мне ветви, а корень живой. Всё нормально будет. Слово десантника!..

С того дня более года Саша почти не покидал дом. Засел за книги, тетради. Писать учился. Разрисует каракулями страницу, и к матери:

– Ну как, лучше теперь?

Бедная Петровна читает и похваливает:

– Лучше, лучше… Вчера ничего понять было, а сегодня и четверку можно ставить.

– Завышаешь, мама, отметки! Ну тогда я сам себе пару влеплю!.. Уйму бумаги перевел, но буквы точнее стали получаться, строчки ровнее.

Как-то пожаловалась мать, что ее валенки прохудились.

– Так что ж ты молчишь? – удивился Саша. – Сапожник без работы мается! Недогадливая ты. Положи-ка их на ночь на печку, подсуши. Завтра подошью.

Мать подумала, шутит он. А Саша и впрямь – встал до зари и давай дратву сучить да смолить. Два дня возился с валенками и подшил-таки. Петровна, конечно, опять подхваливает, мол, молодец, сынок, не ожидала такой качественной работы…

А несколько дней спустя снова как бы мимоходом:

– Беда с кастрюлей этой. Опять потекла. И выбросить жалко. Уже второй год не завозят такие в сельпо.

– А паяльник мой сохранился? – спросил Саша, радуясь, что нашлось новое занятие.

Вскоре и кастрюлю в порядок привел, и котелок старый, и еще что другое. Радуется мать за сына, отвлекается он от горьких мыслей. Смекнула, какую теперь линию держать. Пошла по соседям и знакомым. Может, кому запаять что надо, поправить? Конечно надо, всегда найдется. Но Петровна всех предупреждает:

– Только не вздумайте платить за работу! Обидится. Ему сейчас простая благодарность дороже. Упаси бог подумает, что вы из-за жалости деньги-то суете.

После стал Саша потихоньку и дрова на растопку пилить, и мебель помалу ремонтировать. Там гвоздь забьет, там подклеит. Так целыми днями и выискивает, что бы еще сделать.

Отхлопотал колхоз герою войны Трухачеву инвалидную мотоколяску. Дело не в дело – разбирать стал и вновь скручивать. По двору, по кругу, ездить научился. Иной раз даже радовался, если что-то ломалось, чтобы в ремонте лишний раз попрактиковаться.

Но более всего хотелось Саше ходить… Желание это постоянно жгло душу. И не просто передвигаться, а ходить без посторонней помощи, безо всяких подпорок и костылей.

Начал осваивать хождение по комнате, держась за стены, за шкаф да комод. А затем и по двору. Здесь уже труднее, земля не пол. Тут бугорок, там ямка. Были бы живые ноги… Пять-десять шагов пройдет – достижение. А если еще и повернуться сумеет, то совсем победа…

По вечерами, как стемнеет и смолкнут на улице голоса, всё больше тянуло Сашу за калитку… Однажды вышел и одолел десятка полтора шагов, до соседского палисадника. На вторую ночь – еще шагов двадцать. Так и наращивал ночные метры, сколько сил и воли хватало.

Улицы сельские, понятно, не ровный асфальт. Бывало, и падал средь дороги. Валился, как столб. Другой бы завыл и проклинать все на свете стал… А Саша полежит, чуть успокоится и давай ворочаться с боку на бок, чтобы подняться. В первое-то время не удавалось. Но, стиснув зубы и обливаясь потом, подползал к забору или стене дома, напрягал все силы и поднимался. Отдышится – и до намеченной цели.

Однажды дошел до края крутого берега Оки. Отсюда, с вершины, открылась озаренная луной пойма. Блики играли в реке, будто кто-то рассыпал серебристых рыбок… С детства любил он эти места. В белорусских лесах и когда обживал госпитали, ездил в сан-поездах по стране, много повидал Саша красивых мест, но только эта вот пойма и во сне манила его. Теперь, вдыхая ночную свежесть и глядя в таинственный ночной простор, он не сдержался и озорно крикнул во весь голос, кажется, на всю мещерскую дремь:

– Ого-го-го-го-у!..

Обратно шел опьяненный нахлынувшими победными чувствами. Хотелось кричать и петь на все село. Завтра он пройдет по улице уже днем. Пусть все видят: Саша Трухачев жив, ходит и будет ходить еще дальше и еще быстрее!

С трудом переставляя скрипучие бесчувственные протезы, подошел он к дому. Мокрый от пота, сел на лавку остыть, чтобы не подумала мать, будто он чрезмерно утруждает себя. Вошел в прихожую. Мать у стола вытирала полотенцем посуду. Сел напротив. Что-то детское, озорное мельтешило в его глазах. Все решал: сказать, какую прогулочку совершил или пусть завтра сама увидит? Но не удержался:

– Я сейчас, мама, такое сделал!..

– Что, сынок? – вроде бы с тревогой в голосе спросила Петровна. А у самой в глазах радость пополам с хитринкой.

– Вовек не догадаешься, куда я сейчас ходил! Сказать или до завтра?

– Откуда ж мне знать, где ты по ночам-то бродишь?

– До самого обрыва дотопал! Аж за правление! – весело застучал локотками о стол Саша.

– И над обрывом закричал, будто тебя водой вдруг окатили! – улыбнулась Петровна.

– Это кто же успел донести? – удивился Трухачев. И догадка сразу: неужто сама следила?

Тогда мать все сердце настежь – сверкай, солнце, бушуйте, душевные ветры!

– Сашенька, чудной ты! – воскликнула, – Я ж чуть не по пятам хожу за тобой! И как ты по земле, по дороге ползал… тоже видела… Я же мать, Сашенька… А не подходила потому, что знаю твою натуру. Не любишь, когда тебя жалеют. Я и сама такая. Иной раз ой больно, ой тягостно, терпенья нет, а не жалуюсь. Сама в себе все перебарываю…

– Значит, ходила? – покачал головоя Саша. – А я не замечал… Да ты, мать, настоящая разведчица! Тебя бы в нашу десантную бригаду…

Утром, чуть свет, Саша пристроил свои неуклюжие протезы, встал, покружил по комнате. Надежно! Позавтракал, газету почитал, часы завел. Пора. Вышел на улицу. Кругом ни души.

«Пожалуй, так-то лучше для первого раза», – решил он и не торопясь твердо зашагал в библиотеку.

Уже полпути отмерил. Пот прошиб. Ту же дорогу одолевал, что и ночью. Но теперь она казалась куда труднее. И хотя никто не догнал его, никто не встретился, но было такое чувство, словно всё село вышло на улицу. Вроде бы глядят люди в упор и гадают: дойдет или нет?

Будто уже и голоса различимы:

«Нет, не дойдет!»

«Сейчас, сейчас грохнется!»

«Падает! Падает!..»

«Да ты гляди, как шагает!..»

«Как танк держится!.. Его и пушкой не собьешь!»…

Из ближайших ворот выбежала девчушечка. Миленькая, ей бы еще в садик ходить, а она уже школьный портфель тащит. Увидела Сашу и – наперерез ему:

– Здравствуйте!..

И глядит на него широко открытыми синими глазами, оторваться не может.

– Здравствуй, здравствуй, школьница…

– Вас проводить?

– Куда проводить?..

– А куда идете… Куда хотите, туда и провожу! – с милой заботой настаивала девчушка.

– Спасибо, умница… Только я сам эту дорогу хорошо знаю. Спасибо!.. А ты чья будешь? Папка у тебя кто?

– А у меня нет папы… Нам похоронную прислали. Папу убили фашисты… Он в танке сгорел… – Девочка вдруг часто-часто заморгала и, как бы устыдившись своей слабости, отвернулась и побежала вперед…

Саша вздохнул, нахмурился и зашагал тверже. Надо шагать, надо! И за себя, и за тех, кто уже никогда не встанет, не поведет машину, не вырастит сад, не научит детей добру…

Вот и библиотека. Самое трудное – крыльцо. Одолел. Сам дверь открыл. Увидела его библиотекарша, вроде как спохватилась, заволновалась:

– Уже ходите, Александр Филиппович?.. Вот хорошо-то!

– Ждал-ждал вас в гости. И решил сам проведать….

Девушка к полкам книгу подбирать. Какую ни предложит – у посетителя один ответ:

– И эту в госпитале прочитал.

– Тогда, может, Горького возьмете? Рассказы. А вот «Дело Артамоновых»? Или «Мать»…

– Ну, если нет сладкого, давайте Горького, – неловко пошутил Саша, но тут же посерьезнел. – «Мать» я тоже читал, но можно и перечитать…

Слово за слово, и чувство неловкости исчезло. Саша о войне, друзьях фронтовых, о госпиталях, а девушка сельские новости перебирает. Все это он уже слышал от матери, от родных. Много ли в селе событий случается? Все наперечет. Но слушал библиотекаршу внимательно, вникая в подробности, переспрашивая, удивляясь.

– Может, вам на дом книги приносить? – предложила девушка. – Я могу…

– Нет. Наоборот, я был бы рад, если б ваш очаг культуры находился на полкилометра подальше. Хорошая тренировочка была бы.

– Но вам же трудно!

– Не знаю, как вы, барышня, а я все больше убеждаюсь, что от трудностей у человека в голове шарики быстрее начинают крутиться.

Девушка как-то облегченно улыбнулась и снова стала предлагать книги необычному читателю.

Возвратившись домой, Саша сказал матери:

– Вот книжку принес. Учти, за хлебом, крупой и прочим в сельпо буду ходить я… Мам, погляди, а это о тебе книга…

– Что ты такое говоришь? – улыбнулась Петровна. – Кому это нужно обо мне писать?

– Не веришь? Прочитай заглавие, «Мать»!

– Так это чья мать?

– А вот почитаю тебе, и узнаешь. В точности ты…

Как-то Трухачев остановился около возовых весов, где взвешивали машину с капустой. Подошел Сотников, бывший в ту пору председателем колхоза. Поговорил с Сашей о разных разностях и подвел к главной теме:

– Послушай-ка, а не пора ли тебе какую-нибудь работенку присмотреть. Так сказать, в общую жизнь снова включиться? Мне, Саша, кажется, что ты подумываешь об этом. И мы тоже…

Трухачев посмотрел в глаза председателю: от сердца ли говорит?

– Задумывался… Честно говоря, ждал, когда предложите. А то ведь что получается? Болтается такой здоровяк-трутень по селу, и никто на него внимания не обращает…

– Я это серьезно! – Сотников решил, что Трухачев обиделся.

– Павел Яковлевич, и я не шучу. Кто как, а я различаю, какой вкуснее хлеб, заработанный или дармовой…

– Ты это брось… Дармовой… Ты свою пенсию вон как заработал… Тебе не одну, а три пенсии надо бы платить…

– И десять не помешали б. А лучше двадцать. Я бы их колхозным пенсионерам раздал. А то на их пенсию гроб не купишь…

– Ладно об пенсиях… Тогда что ж, ежели работать хочешь, то иди в весовщики на первое время. Хоть сейчас становись. А там что-нибудь повесомее сообразим!

Домой дошел Саша еще веселее, чем в тот раз, когда до обрыва ночью путешествовал. И снова сам с собой советуется: сказать матери или обождать? Но разве сдержишь ее, радость-то, когда она через край плещет?

– Всё, мама, завтра запрягаюсь! Выхожу на работу!..

– На какую еще работу? – будто испугавшись, всплеснула руками Петровна. А про то ни слова, что накануне об этом сама с Сотниковым говорила.

Саше показалось, что мать встревожилась не на шутку. Стал ее успокаивать:

– Ты только не волнуйся. Все будет, как у десантников! И даже лучше.

С тех пор и началась для Саши колхозная деятельность, на первых порах весовщиком. Но вскорости председатель новое дело предложил:

– Хочу рекомендовать тебя, Александр Филиппович, учетчиком на ферму. Работа похлопотливее, но интереснее, да и заработок повыше.

– На ферму так на ферму! – как-то легко согласился Трухачев. – Мотоколяска у меня безотказная. Довезет и дальше фермы. Чего же такой технике простаивать?

И началось. Как утро – коляска Трухачева катит к скотным дворам. Поглядит мать вслед, и теперь уже без тревоги: «Укоренился сынок, укоренился…»

Минул год, другой. Три соседних хозяйства спаялись в укрупненный колхоз. Работягам-учетчикам с ферм подобрали дело по их крепким плечам. А со всем их бумажным хозяйством стал управляться Трухачев. Теперь его мотоколяску днями то в Василеве увидят, то в Бетине. А к вечеру и другие бригады облетит.

Уже в другой приезд довелось мне еще раз встретиться с Александром Филипповичем. Собрал он гостей. И родные пришли, и председатель, и близкие колхозники. Расселись за столом. Тут и раскрыл хозяин, какую дату решил отметить:

– Ныне, гости дорогие, день рождения мамы моей… Она для меня как бы дважды мама. Два раза пришлось ей из меня человека растить. Прямо скажу, если стою я ныне на ногах на нашем родном высоком берегу, то самый низкий поклон за это маме моей… За твое великое сердце, мама!

Петровна потупила глаза, чуть дрогнули ее крепко сжатые губы. Все видели, как трудно ей сдерживаться, чтоб не заплакать. Но выдюжила, улыбнулась, вздохнула глубоко, даже плечи заметно распрямила. А что там в душе материнской было, какие грозы и какие радуги – это нельзя было узнать и понять, не пережив ее жизни…

1962. 1972

3

Любаша

Повесть

Синеглазая

Любаша вертелась перед зеркалом, что висело в узком бревенчатом простенке меж окон. Обряженная в резную лакированную раму серебристая гладь когда-то солнечно блестела. Даже соседи, жившие в лучших избах и богаче, порой забегали к Егоровым оглядеть себя. Но с годами рама обморщилась, а лучистое диво затянула ржавая муть. Только и осталось что в середине ясное озерцо на два-три черпачка.

И так и этак повязывала девушка серый затасканный платок, в котором мать обычно ходила на молотьбу в бригаду да картошку рыть в пасмурные дни. Надвинет Любаша эту самую обстрепочку на глаза – озорная малолетка, спрячет волнистую, просяного отблеска челку – все одно четырнадцать весен. А глаза большие и синие, темнее самого синего и глубокого неба.

– Хоть бы чуточку постареть! – вздохнула.

В избу прибежала Варя, сестренка, чуть пониже старшей. Чернявая, с бледным, без малой кровинки лицом. И вся угловатая, словно из прутиков сделанная. Она копала картошку в огороде, и растопыренные руки у нее были в черноземе, как в лохматых перчатках.

Васятка, самый младший в семье, лобастый и всегда взъерошенный, догадался: Варя пить хочет, к ведру пригнулась. Подскочил, кружкой зачерпнул студеной воды, торопливо крикнул:

– Давай я тебе в рот буду лить!

Усердно вытягиваясь, напоил сестру, как безрукую.

Любаша решительно заузлила платок. Хватит вертеться!

– Варя, погляди-ка, на кого похожа?

– На бабку Матрену! – засмеялась черноручка.

– Вот и хорошо…

– Эк, хорошо! Ай больше надеть нечего?

Любаша еще посмотрела в озерцо.

– А если я наряжусь во все светленькое, – рассудила она, – да еще синий с цветочком беретик на бочок, так Флеган Акимыч разом хмыкнет: тебе, скажет, не в колхозе трудиться, а куколками еще забавляться!

– А ты Флегана Акимыча все равно не обманешь, что трудоспособная! – уверил Алеша, хмуро решавший задачи за столом. Вчера, после уроков, ходили всем классом в лес веточный корм овцам колхозным заготовлять. Вот и пришлось ему чуть свет вскакивать да за книжки садиться. Запихивая учебники в кирзовый обшарпанный портфель, Алеша досказал: – Флеган-то хоть и одноглазый, а все одно за сто километров увидит, что ты малолетка, хоть длиннее, чем у гуся, шею вытянешь!..

– А вот поглядим, поглядим, какая я малолетка! – храбрилась Любаша, полыхая синими глазами и торопливо натягивая на ноги материны сапоги. – Сразу на работу пошлет!..

– И я с тобой!.. Вдвоем-то больше заработаем! – громко вызвался Васятка.

Разыскал отцову кепку – тоже для внушительности! – и на вихрастую голову ее. А кепка уши закрыла да чуть на веснушчатом носу задержалась.

– Сиди и не рыпайся! – Сестра строго поглядела на добровольца. – Вот журнал почитай.

– Уже сто раз читал от корки до корки!..

– Сто это каждый сумеет, – усмехнулась Любаша, – а вот если сто один раз осилишь, тогда – герой! И пилотку со звездочкой дадут тебе, и автомат, и пушку дальнобойную!..

– Эх, сколько наговорила! Столько я и до фронту не донесу! – усомнился Васятка, а сам грудь вперед и кочетом прошелся.

– А зачем носить? Тебе самолет дадут…

– Это бы хорошо! Я бы к отцу на фронт полетел, и мы бы сразу Гитлера разбомбили!..

И хотя Васятка еще не дорос до школы, не все еще буквы вытвердил, но взялся «дочитывать» сто первый раз затрепанный «Огонек».

А старшая теперь Варе наказывала:

– За Марийкой и Володькой гляди, чтобы и всю мелкоту подбирали. Бабка Матрена научит, как из нее картофельную муку делать. Будет из чего кисель варить. А иначе, говорит, вам гроб зимой будет!..

Вышла Любаша на улицу. Все село и окрестье в утренней прохладной позолоте. И такая сторожкая тишина, будто все клены, все осокори и вязы выше крыш взмахнули ветви и, как уши, листья навострили. Чутко прислушиваются к дальним далям, где какая птица летит, какую весточку несет, где какой зверь крадется.

Стояли последние дни безоблачного бабьего лета. И задумчивые, много пережившие избы, и молодки под шиферными и железными крышами, и зеленое сосновое облесье – все было в материнской благодатной ласке. Даже не верилось, что в такие вот ласковые дни где-то рушатся города, горят села, а иные реки как бы кровью людской окрашены.

Любаша обернулась – не бежит ли следом Васятка? С ним такое бывает: увяжется и никакими угрозами не отгонишь. Сколько раз следом в школу приходил. Сядет на парту рядом и – сидит. И за отцом на работу всегда бегал. Отец на сеялку, на трактор, и Васятка благим матом орет, бежит следом.

Нет, не видно на этот раз. Заманила его Варя на огород картошку рыть. Конечно, перемажется. Не беда – пусть привыкает. «Земля черная, а белый хлеб родит», – вспомнились слова матери.

В ряду других – изба Егоровых словно старушка, иссушенная заботами. Не пятью светлыми окнами, резными и раскрашенными наличниками глядит на улицу, а только двумя, да и те к земле опущены. Семь лет назад, когда Любаша только в школу пошла, отец поскидал с крыши гнилую слежавшуюся солому и покрыл жилье белым тесом. Но с годами доски потемнели, покоробились, а местами и зелень зацвела по ним.

Не удалось отцу новую избу срубить. О просторной пятистенке все загадывал, все изобильных лет дожидался. Дескать, еще год, еще один план выполнится, и тогда в каждом селе будут и дома городские, и театры, и скверы, и в магазинах всего вдосталь по сходным ценам. Но изобилие это ходило где-то вокруг да около Немишкина, а в руки вот не давалось.

И тут вспомнилось Любаше, как недавние грозы обрушились на семью. Да с меткой молнией, да с градом тяжелым, секущим. Первой слегла мать. То ли врача опоздали позвать, то ли домашнее снадобье во вред пошло – сразу скрутило хозяйку, исказило ее красивое лицо с темными грустноватыми глазами. И застыла она на кровати в маленькой спаленке.

Отец-то часом раньше ушел в бригаду людей расставить, кому что делать. А Любаша картошку в огороде окучивала, пока прохлада утренняя на дворе стояла. Еще с вечера мать наказала ей дополоть да окучить, что сама не успела. Вот девчушка и добивала ползучую повитель да лебеду под кустистой ботвой.

А в избе одни малыши роились. Уже несколько раз они звали в дверь спаленки:

– Мамка, скоро ль встанешь?..

– Расспалась! И печку не затопила, и завтракать уже пора – животы подвело!..

– И в школу идти пора!..

А когда Любаша пришла с прополки и заглянула в спаленку, то сразу же вылетела оттуда побелевшая – сама не своя.

– Ой, мамка умерла! – закричала во весь голос. – Ой, что мы делать будем теперь?!

Тут и ребятишки в крике зашлись. Алеша побежал к отцу в бригаду. Варя – к бабке Матрене. И печальная весть разом облетела село.

Только справили поминки, следом понесли на кладбище гробик с Витей, грудным малышом, оставшимся без материнского молока. Усыпанный садовыми и полевыми цветами, он и сам лежал, как белый ландыш, без времени сорванный, чуть распустившийся. Похоронили его рядом с матерью. И столько цветов насыпали поверх маленького холмика, что и земли не стало видно.

Еще неделя – и война в каждый дом ворвалась. Хоть и было то утро тишайшим и солнечным, как вот и ныне, а все село громче леса в зимние ночные бураны загудело да закачалось. Из двора во двор побежали люди – скорее все вызнать, что делать теперь? Крутани нещадный пожар по селу, каждую крышу вздыбь, все улицы охвати – и такая беда-страсть была бы легче.

Ушел тогда на фронт и Андрей Егоров, плечистый, жилистый бригадир-умелец. Помнит Любаша, как поглядел отец на нее, как, вздрогнув, поцеловал. Еще крепился. А как дошел до Марийки, тут и не выдержал. Утер ладонью мокрые глаза. Но более всех Васятку держал в своих крепких руках, словно вот всего вобрать в себя хотел и унести с собой. Чуть замкнув себя, сказал старшему:

– Теперь, Петяша, ты главой семьи будешь! И за отца и за мать останешься. Не обижай малых!.. Может, еще возвернемся вскорости. Может, и до фронту еще не довезут нас, как ему, Гитлеру, гаду, все зубы с челюстями вышибут!..

Знал бы Андрей всю правду и как оно все обернется, в каких странах побывает, сколько смертей он увидит, прежде чем сбудутся его слова!

Ушла машина от правления с полным кузовом самых здоровых, самых молодых мужиков. Уезжали с песнями. Легче с ними: не так слышно, о чем душа-то кричит у каждого. А которые вслед махали – у этих были другие песни, эти скорее по домам расходились, в одиночку-то вроде легче горе глушить.

А на другой день еще машина ушла, и третья за ней… Обезлюдело Немишкино.

Вскоре начали нестроевых да подростков в лесхоз набирать – сосну валить, на станцию переправлять. Много тогда потребовалось крепежного леса на блиндажи да на другие оборонные объекты. Вызвался и Петяша в бригаду лесорубов. Раз глава семьи – засучивай рукава, зарабатывай.

А в жизни-то так: где тонко, там и рвется, там и трещит. Погорячился Петяша на рубке, и придавила его стволина неподъемная. И хотя успели его до больницы на машине довезти живого, а оттуда – в областную, но обратно не вернулся он. Без родных похоронили на неведомом кладбище.

Пришлось тогда Любаше и за отца и за мать хозяйничать. А годков-то было маловато, и росточком не могла она похвалиться. И все остальные егорята – лесенкой к земле. Алеша почти вровень, Варя – тростинка худенькая, чуть повыше плеча, Марийка в первый класс пошла. А болезненный, синеватый Володя и большеголовый Васятка, крепыш и задира, – эти еще в рот глядели, еще присмотра требовали.

Идет Любаша к Флегану, к председателю, а сама себе шепчет:

– Только бы не расплакаться, как говорить начну!..

И хорошо бы еще, гадала, на ферму попасть. Зимой-то возле скота теплее. А закалится – покажет, какая она малолетка!

То ли от родителей передалось, то ли учителя и книги прочитанные взрастили в Любаше гордость, крепкую, чисто вот камень-гранит. А может, еще тверже, затаенную, никому не ведомую.

Никогда и ни у кого Любаша не списывала в школе задач и сочинений. А при ответе урока если запнется и услышит подсказку, то опять же – не повторит чужого. Попросит мать дочку убрать избу – абы как не сделает. Все протрет и везде выскоблит, где и не требовалось. Иной раз размечтается и такие смелые порывы взвихрит, на такие дела разгорится, что и чапаевская Анна удивилась бы, узнав, какая Любаша растет.

А ведь по виду-то тише и слабее цветка полевого синеглазого.

Флеган Акимыч

А в том часу в правлении, в комнатушке, прозванной кабинетом, хмурился Флеган Акимыч. Брови у него кустисты, а теперь еще и шевелились – и вверх и вниз, и складка меж ними овражилась. Разложив на столе ведомость и разные памятные бумажки, наспех написанные, старик подсчитывал зерновые запасы артели.

Председателем колхоза Флегана сделала война. А до него был Ларионов, совсем молоденький. Только институт кончил и как-то сразу укоренился в селе. И народ полюбил его за простоту, душевность – и послушать других умел, и совет дельный дать. Да вот срочно вызвали в военкомат. Успел он только печать правленскую Флегану, заместителю, из вагона кинуть да рукой помахать жене и дочке. Жена то выше подняла Свету, чтобы заприметила отца. Но где уж там примечать ей, когда и зубки еще не прорезались.

Все вожжи подхватил тогда седой: и за преда, и за секретаря партийного, и за себя, заместителя. По хозяйству-то он все знал и умел: и как пахать, и как скот нагуливать, и как стога метать. И каждого человека в селе знал: на что годен, как в жизни и в делах ловчит, куда днем ходит, куда ночью.

Но ведь и бухгалтера вслед за Ларионовым на фронт проводили! Так что приходилось теперь седому вникать еще и в документацию, заводить учет собственной системы. Поневоле задвигаешь бровями! Не такой уж шустрый был он по арифметике в церковноприходской школе. Да и ту не кончил: поп вышвырнул.

Уже три месяца судорожно лихорадят фронты. Каждый день скупятся сводки, будто не так уж страшно крошится страна. А на карте, утыканной флажками, что висит в правлении, отваливаются область за областью, город за городом. И каждый день ожог за ожогом в душе.

А как начнут дикторы еще пояснять, что-де прут силы превосходящие, немыслимо оснащенные, то и еще горше.

Хватанул Флеган в те дни забот. Урожай вызрел выше всех прогнозов. Будто в оправдание поверья, что перед войнами всегда хлеб родится. Без сна и передыха немишкинцы косили его комбайнами и косами, возили на лошадях и коровах, а потом и по стерне подбирали все до пророщенных колосков.

А в бригадах-то были одни женщины: домохозяйки, старухи квелые да школьники. А кто покрепче да посмышленее, те ушли в МТС на тракторах работать, машины, инвентарь ремонтировать. Соберет Флеган домоседок и казнится с ними. Иная век лошади не запрягала. Все показывай председатель: и как доить, и как взнуздывать, и как телка из коровы тянуть. С непривычки-то и надрывались, тогда и саму работницу вези в больницу.

Но всё же управились с уборкой. И о будущем урожае побеспокоились. Осенью после первых дождей зеленя раскустились, обнадеживали.

С великой хитростью и изворотливостью Флеган отвоевал малую часть хлеба на выдачу колхозникам. Сказать наглядно, на трудодень причиталось полстакана зерна. Хошь сразу ешь, хошь на ужин зернышки отсчитывай. Поежившись, Флеган отсыпал от полустаканов, может, по щепоти. Из них вот и фонд составился в несколько центнеров. Самыми крепкими замками и строгостью решил Флеган сохранить эти центнеры до весны на общественное питание.

Понимал старик: за зиму люди отощают, подчистят все свои запасы в ларях и кадках. И тогда без общественного приварка не то что пахать, а и до поля дойти не осилят.

Вроде все распределил. Но что-то передумал и снова начал перекидывать граммы из кучи в кучу. То один фонд потяжелеет, то другой. А на душе все темнее. Уже не сумерки там, и не ночь, а как вот в том могильном рву, из которого когда-то выползать пришлось.

И без того Флеган был страшноват, а теперь совсем неподступным казался. Высокий, худущий, изогнутый, одноглазый и без левой руки. И вдобавок – грозно взъерошенная седая гущина на голове. Чем-то напоминал он застарелый, годами усохший березовый ствол, который до треска гнули, да не сломали, рубили, тесали, да не осилили. Только топор о сучья зазубрили.

Про то, как Флеган растерял глаз и руку, в селе легенды сложены. Если верить всему, то человек он дерзкой отваги и силы был. И в огне горел, и под расстрелом стоял, а ночью потом из-под трупов выбрался. Плетями беляки истязали его, а он снова в их штабы пробирался и «языков» доставал.

Как-то раз Андрей Егоров обедал с Флеганом в районной чайной и спросил старика:

– Акимыч, признайся откровенно, правду ли люди говорят о твоем героичестве?

Флеган смущенно улыбнулся, допил стакан пива из тяжелой стеклянной кружки и сказал:

– Брехня! И глаз и руку потерял я по своей дурости. С попа началось… Принесли родители меня ишо в младенчестве в купель окунуть. А поп с отцом моим контрил. Вонзился он в отца: «Когда должок-то за похороны Федосьи – это бабки моей – отдашь?» Отец божиться стал. Расплачусь, говорит, сполна, как хлеб после урожая продам. Тогда поп сунул нос в святцы и нашел что хотел. – Нарекаю, – говорит, – сына твоего Флеганом! Чтобы, значит, всю жизнь ты и вся родня помнили, долги отдавали».

А как подрос я, ишо и из школы изгнал. И тогда я зарекся перед ребятами, что намалюю на доске рожу свиную и краской напишу: «Поп – балда!» И что эту вывеску повешу на карнизе его углового окна. Пусть люди идут в церковь с той улицы и с другой и веселятся, что поп их – балда.

Флеган Акимыч еще припомнил, усмехнулся и продолжал:

– Дождались мы, значит, ночи, когда и в колотушку стучать перестали. Залез я в поповский палисадник и карабкаюсь по водосточной трубе выше. А ночь-то была душная, чисто весь день баню топили. И окно у попа чуть открыто. Я захотел узнать: нет ли кого в горнице? А поп был хитер и чуткий – строже собаки цепной.

На подоконниках держал он в стаканчиках соль с перцем и разными там отравами. Для обороны, значит, воров боялся. Услыхал он шорох и подкрался неслышным тигром. Я только голову в окно и глазами шарить начал, он мне и метнул отравой-то. Правый я успел закрыть, а левый залепил мне. Я, конечно, сразу кувыркнулся со второго этажа в едучую крапиву. Вот и лишился глаза по дурости. Поп ишо хотел, чтобы меня в сибирскую каторгу. А попадья отговорила. Хватит с него, сказала, стервеца, что глазом поплатился. А то откаторжанит, раскуют его от цепей, и он всех нас перережет!..

Егоров увлекся рассказом. Еще две кружки жигулевского заказал.

– И руку по дурости потерял, – досказывал Флеган. – Под Царицыном это было. В гражданскую ишо. Хоть и одноглазый я был, а за меткость стрельбы взяли меня добровольцем в Красную Армию. Пошли мы, значит, в глубокий тыл разведать дислокацию Врангеля. Там казаки-беляки нас и накрыли. Они ишо далеко скакали, надо бы обождать, а я поторопился. И два выстрела зря трахнул. А как дошло до горячки, я прицелился, чтобы наповал, а в нагане-то: тю-тю!.. Кончились патрончики. Он, беляк-то, и рубанул меня палашом, левую руку с разломом кости. И конь его гнедой ишо потоптал подковой меня… А если бы я с разумом расходовал боеприпас, так уж не подпустил бы! И, может, биография моя пошла бы совсем по другому пути… Может, и рабфак бы окончил, и курсы повышенные…

Флеган задумался. Вышли из чайной. Уже на улице, на скамейке, докуривая цигарку, старик рассудил:

– А подвиг-то, выходит, не я, а коновал Трофимов Ерка свершил. Отыскал он меня ночью. Беспамятным я валялся и кровью истек. Видит, что рука уже ни к чему мне. Он ее и отхватил по самое плечо своим острым коновальным ножиком. И своей рубахой перевязал меня. Да так и дотащил до лесу. А как начал я соображать разумно, спросил спасителя: «Ера, выживу или нет?» А он, Еркато, был горазд на ответы. Ощерился: «Выживешь! Я, – говорит, – за свой век, может, тысячу бычков, жеребят и боровков охолостил. И бог миловал, чтобы со смертельным исходом… А твою руку я резал даже с обезвреживанием. Флакон у меня есть…»

Не любил Флеган хвастаться, свою личность выставлять. Что было, то прошло. И всегда с усмешкой над собой, вроде бы и не подвиги это совсем были, а так, забавные приключения.

…Подошла Любаша к правлению, и робость охватила ее. А перед дверью кабинета еще более. Но все же подстегнула себя и, тихо открыв дверь, вошла. Глядит удивленно, как председатель бровями озорует. То один пучок вскинет, то другой в соседи к нему. А то оба куста в грядку сдвинет. Не заметил он вошедшую. И все что-то шепчет и в памятную книжку вносит из ведомости.

На столе у него была еще шестереночка маленькая. Потом уж поняла Любаша, зачем эта железка на столе. Когда Флегану требовалось что-то на листке написать, а левой-то руки поддержать нет, чтобы бумажка по столу не елозила, так он накладывал на уголок эту шестереночку.

Увидев Любашу, председатель поглядел на нее, чуть повернув голову влево. Он всегда так поворачивал, как петух, когда надо было что-нибудь в упор рассмотреть.

– А, Любаша! – глуховато сказал. – А я тебя, дочка, сразу-то и не узнал. Богатая будешь! Ну, ты садись, говори, как твоя бригадка живет? Все здоровы?

Флеган приготовился услышать слезный рассказ. Но голос у Любаши даже не дрогнул. И малой тучки не появилось в ее синих просторах. Переступила с ноги на ногу и сказала:

– Я к вам, Флеган Акимыч, по делу… На работу мне надо. Что я сиднем-то сидеть буду!..

Флеган вроде бы улыбнулся, но не очень радостно, уставился в окно на безлюдную улицу. А там ничего интересного. Только курочку одну беленькую увидел. На дороге копалась, будто что потеряла. Спинка у несушки была чернилами помечена. Хозяева для отличия от чужих это сделали.

«Немного тебе жизни осталось, – подумал Флеган о беленькой курочке. – Упадет снег – и отрубят тебе голову, чтобы не кормить зиму». Что-то хлынуло на него пасмурное. Желтыми, обкуренными пальцами Флеган потер щетинку на подбородке и сказал хриповато:

– Значит… работать хошь?..

Только теперь он пригляделся еще и к одежде Любаши. Сапоги на ней не по ногам: видать, материны. И юбка длинновата. Неужели в сундуке уже голо? И что-то опять запершило в горле.

– Так, говоришь, работать?

– Их, ртов-то, как на ферме!.. Сама шеста, – сказала Любаша. – Под лежачий-то камень и вода не течет…

– Не течет! – подтвердил Флеган. Принялся нервно потирать подбородок, а он корявый, что камень серяк, белым пеплом обсыпанный.

– Большой перетерпит, а малый как встал, так и вопит и теребит: кусок ему подавай!..

– Такая уж у их специальность, – согласился Флеган. – Я вот тоже… троих вырастил. Испытал, как в люди-то их выводить! Будут ли они кормить меня, когда с фронту вернутся…

– Это верно! – подлаживалась Любаша. – С малыми горе, а с большими и совсем криком кричи!..

Флеган снова обошел взглядом девушку. Что это лопочет она, будто жизнь уже прожившая? А ведь она подневестушка!.. Старик перемахнул через год-другой и увидел Любашу в самом желанном возрасте – всю в белом, с предрассветной синью в глазах, той самой синью, что может и грозой обернуться, и знойно-радостным блеском урожайного лета. Аж встрепенулся старик – золотая была бы невеста для младшего Федора.

И опять ему все три сына вспомнились, будто три иголки сердце кольнули.

Сказал по-отечески:

– А ты, Любаша, садись! Еще настоишься… Еще рада будешь присесть, а придется стоять! Жизнь – она такая, одним крылом манит, а другим бьет…

Что-то совсем расстроился старик. Начал спешно закуривать. Любаша засмотрелась, как ловко Флеган все проделывал одной рукой. Вынул из кармана пиджака коробку. Играючи, открыл ее большим пальцем, оторвал от газетного сверточка косинку бумаги. Прихватил хвостик обрывка губами, начал скручивать пальцами тонкий длинный кулечек-самокрутку. Изделие получилось удивительно аккуратненьким. Любаша и обеими руками не смастерила бы так. Флеган согнул кулечек коленцем и начерпал в него махорки из коробки. А когда цигарка задымила, старик открыл форточку и погнал наружу сизую ядовитость. А тем временем раздумывал: «Если будет в колхозе работать, что она получит? Щепотки? А ртов-то действительно ферма! Да и какой прок от такой работницы?..»

Начал телефон крутить. Поговорил с сельсоветом, с больницей, с артелью инвалидов – нет ли подходящей работы для девчушки. Но чтобы и заработок был – небольшой хотя бы.

Слушая, как Флеган разговаривает, Любаша догадывалась, когда ниточка рвалась, а когда скручивалась и крепла. И лицо ее то светлело, то вновь мглилось.

Покатилось колесо под гору

Марийка забралась на плетень, поглядела вдоль улицы. Взмахнув руками, точно крылышками, спрыгнула.

– Пропала Любаша! – затревожилась девчушка, потирая ушибленное колено. – Поди, Флеган-то в поле ускакал, а она теперь ждет-рассиживается…

– Ее и на цепи не удержишь, если без дела! – возразила Варя, выворачивая лопатой перепутанное корневище с землей и крупными желтоватыми клубнями. – Поди, уже в бригаду ушла и наработалась!..

Егорята устали рыть картошку. Сели у плетня на траву и заспорили, куда Флеган пошлет Любашу.

– Хорошо бы на плантацию! И рядом с домом, и бабка Матрена звеньевой там, – рассудила Варя, соскабливая щепкой с рук черную сыроватую землю.

– Нет, лучше водовозкой! Весь бы день на бочке каталась! – И Володя-беззаботник показал, какое это удовольствие водовозничать. Расставил ноги и приседать начал, вроде на бочке трясется, коня погоняет.

– А я бы на птичник попросилась! – тоненько чирикнула Марийка. – Развела бы цыпляток пуховеньких полну ферму и караулила их от коршунов…

Володя усмехнулся.

– Коршунов надо ружьем отпугивать! А ты и стрелять-то не умеешь. Будешь в небо палить попусту.

– А еще лучше – бригадиром заместо отца! На Граче бы верхом ездила! – всех перекричал Васятка.

– На каком Граче?

– А которого отец обучал…

– Опоздал! – Володя насмешливо глянул на младшего. – На Граче теперь уже пушки на фронте возят…

Поспорили и согласились: главное, чтобы Любаша больше хлеба на трудодни получала.

– Вот заработает воз муки, тогда будем каждый день блины и оладушки печь! – размечталась Марийка. – А мешок муки продадим на базаре и всем туфли купим!

– А мне сапоги! – потребовал Васятка. – Отец давно обещал. Ждать измучился…

– И мне мама пальто обещала! В школу ходить не в чем… – захныкала Марийка. – Варька носила, носила пальто, а теперь мне обтрепочки…

Варя посмеялась:

– А еще что надо? Сейчас список буду составлять! Может, кому платочек купить – слезы да нос вытирать?..

Все переглянулись и посмеялись. Тут и Любаша пришла. Улыбчатая. Значит, хорошая работа попалась. Значит, удача!

– Договорилась! – радостно вздохнула Любаша. Скинула платок с головы, вытерла потный лоб. Видать, бежала, чтобы скорее новость донести. Отдышалась и глядит на егорят синими радостями. Отгадайте, мол.

– На птичнике будешь? – выскочила первой Марийка. Всей душой хотелось ей, чтобы сестра на птичник пошла. Жила бы среди желтеньких пушинок, черноглазок, слушала бы беспрерывный писклявенький щебеток. А растут-то как быстро! То вот в кулачке умещается, а там уже несушка важная или кавалер-петух красным гребешком-беретом похваляется, с кем бы подраться, побороться, ищет. Зернышко найдет – всех кур сзывает: «Ку…ку…ку…ку-шайте».

– Нет! – разуверила сестренку Любаша. – У нас теперь и птичника не будет. Их, кур-то, кормить нечем, трудодни-то они не клюют, а зерно все сдали…

– Значит, в правление уборщицей пойдешь? – Марийка разочарованно хмыкнула. Даже думать о такой участи не хотелось. Одно время их мать отведала этого счастья. Каждый день мыла заплеванный пол, окурки из всех углов выгребала. И хотя повесили в коридоре объявление, чтобы труд уборщицы уважали, но все равно плевали на пол и бросали окурки. И ноги никто о решетку перед крыльцом не вытирал. Несли грязищу в комнаты, будто назло. Вот убрал бы каждый хоть раз в неделю правление, да так чисто, как мать делала, так и уважали бы труд ее.

– Выдумала – уборщицей! – замахала черными руками Варя. – Лучше телят пасти!..

Посветлела Марийка, как узнала, что Любаша и от уборщицы отказалась.

– Буду работать в связи! – призналась старшая и глянула победно на малышей.

Егорята глазами стрелять: что это такое? Может, еще хуже уборщицы?

– Я знаю! – захлопала в ладоши Марийка. – Будешь корзинки и маты связывать в артели слепых? Да?.. А мне хорошенькую корзиночку сплетешь по грибы ходить…

– Любаша, не надо к слепым! – устрашился Володя. – Ослепнешь с ними, чего тогда делать будем?..

Любаша призналась:

– Почтальонкой буду… в отделении связи! Понимаете?.. Шумно стало. Счастье-то какое подвалило сестре! Даже Варя от радости зацвела. А ее не так-то легко удивить. Всегда она печалится, беды разные ждет. А теперь и она плясать готова. А малые совсем от радости куролесить начали: кувыркаться, кричать, руками размахивать. Ведь каждый день будет Любаша теперь по немишкинским улицам расхаживать! И все будут ждать ее: не несет ли весточку желанную! А если устанет, так ведь можно на траву присесть – отдохнуть. Посиживай сколько хочешь, почитывай журнал, картинки разглядывай, как на фронте храбрые санитарки из огня раненых спасают, как под немецкие танки солдаты гранаты мечут, а разведчики «языков» достают.

– Но я буду не только письма, газеты и журналы разносить, а и денежные переводы! – похвалилась Любаша.

Еще звонче голоса:

– И переводы денежные?!

– А посылки будешь разносить?

– Нет, не буду посылки. Только извещения… А за посылками сами адресаты должны на почту приходить, сказал начальник связи, – разъяснила Любаша.

– Вот повезло!..

– Это Флеган тебе помог устроиться?..

– И я с тобой буду денежные переводы разносить! Одной-то трудно… Еще не осилишь! – вызвался Васятка, боясь, что другие перехватят. Он всегда готов помогать Любаше. – Давай сегодня начнем разносить!

Сестра начала охолаживать:

– Ты за мной не поспеешь!

– Я не поспею? – обидчиво крикнул малыш. – Да ты запалишься, пока догонишь меня! И на машине будешь, и на велосипеде… даже на мотоцикле… и не поддамся!..

– Но ведь мне придется разносить адресатам не только в Немишкине, а и в Елшанке, и в Озерном, и в Корнееве. Это тебе не до Камышинки слетать, искупаться там…

Васятка совсем очумел от радости. И другие распалились не менее. Обегать столько деревень за день – да такого счастья и за неделю не придумаешь! Все село теперь иззавидуется Любаше. И даже им, егорятам, от той славы вдосталь привалит. Не у каждого сестра-то почтальонкой бывает.

– Надо отцу написать, что ты в связи! – подсказала Марийка. – Вот обрадуется.

– Лучше телеграмму! – перекричал других Володя. – Телеграмма скорее дойдет!..

Только Варя что-то задумалась.

– А платить-то много будут? – тихо спросила она. И как бы застыдилась, что о таком пустяке заговорила.

Тут и Любаша сникла. Не так уж много пообещали ей.

– Елшанка и Озерное будут платить просом и рожью. А Немишкино и Корнеево – трудодни начислять… – как-то безрадостно пояснила Любаша.

Но малышей это не озадачило. Ведь главное – это бегать по деревням да разносить денежные переводы. А проса у них еще два ведра есть. И полмешка муки в чулане. И немного мяса соленого осталось… А война кончится, отец возвратится, и все тогда наладится, все покатится, как колесо под гору…

Тяжелая сумка

Уже несколько месяцев носит Любаша почтовую сумку, всех адресатов узнала. И какой тропкой скорее от дома к дому добежать, какой – от деревни к деревне.

Еще темным-темно, а сна уже нет. Вскочила на льдисто-холодный пол. И скорее голые ноги в старые отцовские валенки. Бегать в них по деревням нельзя – тяжело. А по дому – спасали.

Любаша разворошила золу, нашла живые угольки, в темноте они светились глазами-золотинками. Обложила их газетной бумажкой, стала прерывисто раздувать. Вспыхнул огонек и озорно побежал по газетному обрывку, перескочил на фитиль моргалки.

Девушка довольна: первая маленькая радость – не надо бежать к соседям за угольками. Раз-раз – и умылась. Расчесала золотисто-каштановые волосы, быстро заплела их в тугую косу.

Хватит прихорашиваться – сто дел впереди!

Запылал в печи хворост, подсушенный, податливый огню. И сразу – праздник, будто набежали в избу нарядные подружки: одни белее облака, другие в золотом да в луговом цветастом. Захороводили! И у каждой заветная тайна в лучисто-пугливых глазах.

Слышится и Любаше шепоток. Из жаркого пламени доносится.

«Видишь, какой я сильный?.. Дрова-то, ветки топором рубила, через колено гнула да ломала, и не каждый сук поддавался тебе. А я, гляди, играючи все в пламя ярче всех зорь, в ожерелья самоцветные, в тепло!.. Со мной в любой мороз не пропадешь… Погляди на себя, как зарумянилась, милая!.. Тянись ко мне, не бойся, не обижу! Весь день будешь помнить ласки мои!.»

Но некогда девушке в сердце-то заглядывать, о счастье гадать. Сунула чугунок с картошкой в слепящие вихри. И хотя жалко Варю и Алешу подымать, растолкала.

– Вставайте! За водой идти надо… А ты, Варя, за картошкой последи. Рассыпчатая, как дойдет, сразу развалится в кипятке. Да свеклу почисть и поставь на жар…

Что полегче – малышам, потяжелее – на свои плечи. Понесла корове ведро теплой воды. А на дворе вьюжная темь. Морозяка с ходу всю одежонку насквозь, как вот догола разбойник обобрал и люто с посвистом захохотал.

Любаша бегом через двор и – в хлевушек спасаться. Здесь затишье. От коровы, от навоза тепло. Пока Солнышко жадно глохтала воду, Любаша почистила стойло, корму задала.

Почему так назвали рыжую буренку, никто в семье не знал. Может, в знойный полдень в лугах на свет явилась. И первое, что увидела, было солнышко, ослепительное, ласковое. В его лучах обсохла и дрожать перестала. А может, когда-то рыжая и впрямь для семьи солнышком была. Это вернее.

Сейчас-то она неказиста. Даже после отела да при вольных кормах чуть больше горшка молока дает. Иная добрая коза исхохоталась бы над таким достижением. Но для егорят и горшок ныне – большое счастье.

Мать, бывало, часто твердила:

– Доведется вам, девки, без меня доить – до капельки выжимайте. Самое жирное, самое сладимое молоко – в капельках-последках. А поленитесь – вымя загрубеет и пропадет наше Солнышко!

И теперь как прибежит Любаша с разноски, первым делом в хлевушек: жива ли кормилица? Обласкает, поговорит с ней и тогда в избу.

Управилась Любаша с коровой. Разделила молоко ребятишкам. И себе полстакана. Кипятку добавила, и теперь стакан забелел доверху. Да еще три картошки, и – весь завтрак.

Стала одеваться, укутываться. Егорята окружили сестру, помогали, чтобы потеплее было.

– Возьми мои варежки! – сунул Васятка. – На мои варежки надень свои – теплее будет!..

– И вот… шарф мой! Укутывайся… А я и без шарфа до школы-то добегу! – упрашивала Марийка.

– Потуже подпоясывайся. Когда туго – теплее!..

Пока мчалась Любаша до почты, мороз все щеки ей исхлестал. Перетерпела. Разобрала письма по порядку, газеты. И опять на холод, словно в льдистую раскрашенную реку бултыхнулась. Плыви, спасайся теперь. А берег-то далеко-далеко: за тремя деревнями, за полями снежными, за лесом.

В первые дни легко бегалось по лесным да полевым дорогам. А как прорвались осенние водопады, тут и материны резиновые сапоги не спасали: то глубокое болото дорогу преградит – за версту обходить приходится, то сапоги из клейкой грязи не вытащишь. Пока одолеет перебежки от деревни до деревни, вся измокнет от дождя, все жилы порвет.

А пришла зима, подули белые злобы, как вот сегодня, так и вовсе страшно.

Где почтовый ящик прибит, там легко. Сунула письмо в щелку и – дальше. Но ящиков у адресатов мало. А совать письмо под дверь да под щеколду, как до нее почтальоны делали, Любаша не могла. Стучала, дозывалась хозяев и вручала. Каждому вежливо говорила:

– Пожалуйста, получите письмо! – И старалась угадать, доволен ли адресат обслуживанием.

Одну улицу обежала, вторую, третью. Осталась последняя. Но и силенок и терпения – одни остаточки. Все вымерзло. Того и гляди, как закоченевший воробей, упадет на дорогу и не поднимется.

И все же не сжалилась над собой, ни в одну избу не зашла погреться. Обслужила Немишкино и сквозь секущие вихри что есть силы помчалась домой.

Первую половину дневного обхода осилила. А остальные деревни уж как-нибудь…

Ворвалась в избу и скорее щеку оттирать. Нет, не обморозилась – тоже хорошо. Кое-как руки размяла. Хоть и чужие еще, а уже держат, повинуются. Отдохнуть бы теперь, но некогда. Надо обед готовить. Скоро Алеша, Варя, Марийка из школы прибегут. Поедят горяченького и – уроки готовить, пока светло. При моргалке-то уж какое там занятие. Если у нее учеба оборвалась, – хоть в техникум хотелось-то! – так пусть они побольше света увидят.

До обеда дома хозяйничали Володя и Васятка. Тоже молодцы: беды не натворили, избу не сожгли, не выстудили. И даже картошки на суп начистили! Похвалила, гвардейцами назвала, конечно, трудового фронта. Они и грудь вперед. И глаза, что ягоды сизые, дождем омытые, солнцем насквозь пронизанные.

Много раз примечала Любаша, что похвала лучше вызывает в ребятах усердие, чем ругань и ворчание.

На обед чаще всего пекла блины: быстрее готовить их. Да и что другое придумаешь? Все отцовские припасы до зерна замели. А недавно под окончательный расчет за родительские трудодни еще два десятка килограммов ржи и проса получили.

Так обрадовались тогда, словно война кончилась и все беды с ней. Хотела Любаша отнести эти самые килограммы на мельницу. А прикинула, сколько за помол возьмут, решила: сами в ступе истолчем.

И теперь егорята брали у бабки Матрены тяжелую дубовую ступу. На целый вечер занятие: один устанет толочь, другой подхватывает, до поту старается. Муку, конечно, не просеивали – вместе с отрубями в квашню шла. Лишь бы больше! Счастье еще, что своя картошка, хранимая в яме под полом, выручала. Если б не она, давно бы изба опустела и ветер снег заметал бы в разбитые окна. Уже случалось такое в Немишкине. Бросали люди избы: кого на бугор отнесут, а кто в город – поближе к продовольственным карточкам.

При отце, при матери блины затирали из чистой гречишной да пшеничной муки. Всю ночь в тепле всходили они, силы и сласти набирались. И со сковороды снимались они пышными, зажаристыми. А еще макали их в сметану, маслом мазали, то подсолнечным, то сливочным. Кто хотел, сахаром посыпал, кто – солью. И так и этак – объедение!

А нынешние – одно название. Одна картошка в горшке-то замешивалась тертая. А муки всего горстку Любаша посыпала, и не всегда полную. Только для духу, для обману самих себя.

Сначала Любаша всем по блину раздавала. С первой сковороды, конечно, Васятке. Ему скорее расти надо! Труднее всего ему от беды уйти, если что грянет. Вдруг да забросят в Немишкино на парашютах банду эсэс, и начнут звери жечь подряд избы да разбойничать – кого в пламя, кого на сук. Вот и придется в лес бежать, в мерзлые норы зарываться. Большой-то перетерпит, а каково малышу? Хоть он и храбрится, что в партизаны уйдет, да уж какой из него вояка! Вот и сговорились егорята: первый блин – малышу, а когда суп, опять ему погуще половником со дна.

Заморят голод, тогда терпеливо ждут, глаз не сводят, пока Любаша весь горшок не перепечет. И тогда начинается продолжение дележки – вторая серия. Уже не по возрасту идет раздел и не по заслугам, а по-братски, поровну. Разно получалось: то по блину и по четвертушке добавочно, а иной раз и сытнее доставалось. Да еще по тарелке картофельного супа, только для видимости заправленного луком, пережаренным на капельке подсолнечного масла. И весь обед.

И снова Любаша сумку на плечо!

Теперь в дальний обход: в Елшанку, в Озерное, а оттуда в самый угол, в Корнеево.

Вышла почтальонка за немишкинские огороды, тут и началась поземка. Нигде никакой задержки ветру. Чем дальше, тем сугробистее дорога. Один одолеет, а другой еще выше, еще сыпучее.

То лицом на ветер идет, то боком, а то спиной вперед. Чуть отдохнет грудь, наберется тепла, и опять бегом от столба телеграфного до столба другого, такого же прямого, равнодушного. И никакой самой маленькой защиты не дают эти громадные прямые кнутовища. Не передохнешь за такими. Только проволока гудит, будто плачет. Словно говорят по тем проводам об одной смертной печали, об отходах на новые рубежи, о превосходящих силах врага, о тревожных, мертвящих душу слухах.

Еще хорошо, что отцовы штаны себе ушила. А первое-то время мороз так коленки леденил, накаливал, что всю ночь после знобило, судороги мучали.

И так еще бывало: упадет в снег и ревмя ревет. Вроде чуть полегчает, и снова бежит, как все равно дом свой увидела в пламени, спасти малышей рвется.

Но случались такие упадки только при безлюдии. А покажется человек – так и малой слабинки не выдаст.

– Пожалуйста, получите письмо! – и весь разговор. Вроде и мороз – удовольствие. Никто еще не видел даже крохотной слезинки на ее обветренных, опаленных морозом щеках. И в глазах одна синяя затаенная суровость.

А иногда, передрогнув, начинала злиться. И зачем это люди столько пишут? Иные чуть ли не каждый день получают по конверту да по два. Другое дело, скажем, когда дети отцу на фронт или отец, замерзая в окопе, пишет окоченевшими пальцами, словно кровью выводит, что еще малость отошли по приказу, что изболелась душа от этих оборонительных боев и о детях-полусиротах.

А ведь иные ради забавы бумагу-то переводят! Разные сплетни да слухи размножают. Здравствуй, прощай, крепко целую!.. Прошли бы вот все деревни, так узнали бы, как он, морозище, целует, своими синими, льдистыми, чисто железными клещами дерет! А еще жалуются, что хлеб с отрубями, перловка да горох надоели… А егорятам теперь хоть бы горсточку гороху, хоть бы по ложечке перловой-то каши!..

Несет Любаша эти жалобы, и каждый конвертик будто тяжелеет в сумке. Отмахнется, точно от наваждения, и снова вперед. И на столбы уже не глядит, и на солнце, морозным туманом окутанное, холодное.

– Все одно… в… вы… выдюжу!..

Но, видно, еще не все испила девонька. Еще жизнь подбросила ей в этот день.

Принесла Любаша письмо Настасье Заболотневой. Вошла в избу. Думала: хоть несколько глоточков тепла дыхнет.

– Вам вот, тетя Настя, пожалуйста, письмецо! – И глядит с улыбкой: довольна ли адресатка обслуживанием? Только улыбка у нее кривенькой получилась. Так и передергивала ее дрожь.

Обрадовалась Настя. А на руках у нее малышок – к груди присосался. И еще двое сопливеньких, видать, простуженных, крепко за юбку схватились. Глядят эти нижние на девушку недоверчиво, пытливо. Вроде, дескать, и небольшая она, и безобидная, а кто знает, вдруг да пришла она из того леса страшного, которым мать частенько пугает их.

– Прочти-ка, Любаша! – попросила хозяйка. – Плохо я письма-то его разбираю.

– Да у ме… меня уже руки… не владеют!.. Не держат… – отстукала Любаша зубами. Но все же вынула из конверта бумажку. А письмо на машинке отпечатано. И так все ясно, что и не читая, поняла: похоронная! Не одну такую вот доставила адресатам.

– Что… это там?! – ахнула Настя. Словно что-то пронзило ее. И голос уже не тот, перехваченный.

А Любаша глаз поднять не может. Трясется среди избы. Прошептала:

– Тетя Настя… Похоронная!..

– Что… что?! – крикнула женщина. И словно все стекла вдребезги, и не снег белый в избу повалил, а дым удушливый заклубился.

Вроде смеется Настя. Надо бы реветь, а она смеется. Чудная какая-то стала.

– Похоронная… говорю!..

– Убили?! Яшу убили?! Он…

– Погиб смертью храбрых… – еще тише пролепетала Любаша. А для Насти шепот этот громом громыхнул.

И пошли сверкать молнии и градины подпрыгивать. И уже ни печи, ни стен не видно – все повалилось, все рушилось. И Настя вместе с полом, вместе с детьми начала клониться, как вот сосна, под корень срубленная. Сначала медленно, а потом быстрее, быстрее и – хрястнула.

Еще чуть – и малыша грудного раздавила б. Но Любаша успела, выхватила крошку. А те, что за юбку держались, завизжали. И под мать, на полу помертвевшую, хорониться начали.

Лежит женщина на полу, только что старательно вымытом, выскобленном. И все сучки досок, как вот глаза выпученные, ужасом налитые.

Страшно стало Любаше от этих глаз, немигающих, разрастающихся. Кинула она малыша на койку, подушками его с трех сторон оградила, чтобы на пол не свалился. А сама в дверь из избы метнулась. Только на улице вспомнила, что делать.

К соседям ворвалась, крикнула:

– Скорее к Насте!.. Беда с ней!..

– А что такое?!

А Любаша уже на улице. К другим стучится, сзывает:

– Насте помогите!.. Да живее!..

Кто только голову покрыл и прибежал, а кто и врастрёпку через улицу примчался.

Стали женщину в сознание приводить. Кофту на груди шире распахнули. Холодной водой на грудь и голову ей. И дверь настежь. Живой студеный воздух заполнил избу.

Обвела Настя соседок мутным, гаснувшим взглядом, будто припомнить хотела: где видела их, что за люди? И забилась, словно рыба на берегу. Но теперь уже со слезами. Значит, полегчало, хотя и кричала она надрывно, с воплями.

Женщины взялись утешать ее:

– Не одна ты, Настюшка, в беде-то такой!..

– А может, еще ошибка…

– Точно! На войне-то на нынешней все как вот в котле кипит. Записали: мертвый. А он, может, отстал где…

– А может, в тылу базы фашистские взрывает. Еще и героем возвратится!..

Но чем больше утешали, тем громче кричала Настя. И на Любашу еще начала:

– Лучше бы не приносила!.. Хоть бы годик надеждой-то пожила, что вернется он к детям малым!..

Тут и Любаша не выдержала, самое больное обожгла Настасья в ней. Громче обезумевшей от горя Насти начала душу рвать, со слезами выговаривая:

– Сама с пятерыми маюсь!.. Последний-то раз написал папаня: за едину крошечку жив остался!.. А врачи опять залатали, и снова в огонь вернулся… Уже сколько месяцев бьются-бьются, а все отходят и отходят!..

Ушла Любаша от Настасьи и уже там, за деревней, доревела. А идти через лес надо да сквозь вьюгу. А лес уже черный, темнее неба. Последние просветы застилали тучи.

Вспомнила девушка, что сделать надо. Свернула с дороги. Под самые сосны пошла по глубокому снегу. И все на сучья глядела. Один лопастый нагнула – треснул, сломался, снегом запорошил. Другой оказался покрепче. Но и этот поддался, как пригнула посильнее. И все в одну кучу швыряла их.

А потом вынула из кармана веревку. Стянула веревкой вязанку веток потуже и опять на дорогу вышла.

Живой о живом.

Надо будет сегодня избу хорошенько протопить, решила. В такой мороз перезябнут малыши и еще заболеют. Новая беда прибавится! А вязанку принесет – и отцом запасенные дрова подольше сохранятся. Кто знает, какая зима будет? Вдруг да распластается на две-три лишние недели!

Несет Любаша вязанку, из сил выбивается. Сбросит хворост, отдышится, а взваливать начнет – совсем неподъемно. Хоть бросай на полпути.

И так бывало: уже и село близко, а развяжет вязанку и половину в сугроб прикопает, приметит. Дескать, отдохну дома и за остатком приду.

Несет Любаша хворост, покачивается, а сама подсчитывает, сколько ден до весны осталось, чем завтра кормить егорят, из каких средств обуть, одеть всех. И такой навал страшный этих забот, что как землю не обойти ей по таким вот сугробам, так и всех дел не переделать.

А сама все идет, все покачивается, все чаще отдыхать останавливается…

Николка

А утром егорята снова провожали сестру в обход. Снова ушла она за огороды. И то пропадет в снежных сугробах, то зримо зачернеет одинокой вешкой на дороге. Кому в конвертике свинца холодного принесет, кому солнца на многие дни.

И опять: ближе к вечеру – злее вьюга.

Точно вражины крылатые, мечутся облака по-над лесом, над крышами. Избы попригнулись, не шелохнутся в сугробах. Ждут не дождутся, когда беда пройдет.

Но все это только прощуп-разведка. А сам разгул будет черной ночью. Вот отступит полностью день, и тогда тучи занавесят и луну и звезды. В тот час и трахнут ярости.

Наконец-то обошла Любаша Озерное, Елшанку, кончается и Корнеево. Одно письмо осталось – Числовым. Их изба на самом отшибе, словно коровенка обезноженная, от стада отставшая. Из сил выбилась и дрожит в сугробах. А рядом детеныш – сарайчик.

А дальше – поле, за которым хмурился черный лес. Этой дорогой почтальонке еще часа два пробиваться до Немишкина.

Зашла Любаша к Числовым, протянула хозяйке письмо. А рука-то и треугольничка удержать не в силах.

– Пог…греюсь чуточ…ч…чку у вас… – дрожко прошелестела девушка.

Хозяйка подхватила письмо и торопливо подвинула табуретку к плите.

– Поближе к огоньку-то! – Увидела, во что обута, одета почтальонка, головой покачала. – Ну разве ж мыслимо в такую лютость ходить в резиновых сапогах? Сбрось их! Отогревай ноги-то у огня.

От плиты шел жаркий добрый дух. Любаше надо бы послушаться, стянуть с ног холодильники. Да стыдно было показывать свои латаные-перелатаные чулки и портянки. Но все же протянула ноги к огню, хоть так немного прогреются. И руками над плитой горячую ласку начала ловить, вроде на себя загребать.

Похоже, огнисто-радостную весточку принесла Любаша Числовым. Светлела и утирала щеки женщина, читая письмо. На глазах хорошела. Вот как оно, счастье-то, человека красит!

Дочитала и положила письмо на стол, на самый вид. Расспросила девушку, чья она, как живет. Конечно, Любаша не из тех, которые и встречному и поперечному все беды до дна выкладывают. Глядите, дескать, какие язвы ношу! Нет вроде того несчастнее меня! Рассказывала, что и все видели: отец на войне, а она теперь и за лейтенанта, и за старшину, и за младшего сержанта. Говорила так, будто не глыбы угластые и неподъемные на плечи давят, а одни забавы у нее. И всегда так отшучивалась.

Но хозяйка, умудренная жизнью, и за шутками что припрятано, все увидела. Сама в молодости не сладко жила, самой приходилось копейке радоваться. Но голову тоже всегда высоко держала.

– Да, тяжелый у тебя хомутик-то, девонька! Зато переживешь – крепенькой будешь.

– А у кого ныне одни веночки? – ответила вопросом Любаша. – Почти кряду хожу-гляжу – и еще потяжелее!

– И то правильно, – согласно кивнула хозяйка и заторопилась – как же сразу не догадалась! – предложила гостье стакан горячего компоту и пышку, настоящую, хлебную.

Компот на плите грелся в кастрюльке. Потом уж узнала девушка, что это сыну на ужин было приготовлено. А сын во дворе лошадь распрягал.

Любаша от приглашений к столу всегда отказывалась, дескать, не попрошайка, хотя бы и валилась от голоду и туман в глазах плавал от слабости. А теперь, видно, расположила хозяйка. Чем-то даже мать умершую напомнила. Такая же вот была добрая к людям. А может, и последняя ниточка терпения оборвалась.

– Спасибо!.. Холодно сегодня… Может, отогреюсь горячим чуточку, – прошептала и приняла дар.

Раза два откусила от пышки и незаметно ее в карман. А компот отхлебывала и вроде бы с пышкой его. Жует, жует! Кажется, в жизни слаще не ела. И очень радостно было ей от той задумки, ради которой пышку припрятала.

– И тебе спасибо за хорошую весточку! – благодарила хозяйка. – Давно писем не было… Так переживали! Думали – уже все… Сейчас Николка придет, тоже порадуется.

Тут и ввалился он, весь снегом забитый. Оказывается, сын не под косяк дверной, как сначала подумала о Николке.

Может, даже одногодок с ней, Любашей. Но, видать, крепче и в плечах не по росту широковат. Оно и понятно – мужик.

Николка пристально поглядел на девушку, но не поздоровался. Возможно, постеснялся. Может, даже дух захватило от неожиданности. Бывает такое с молодыми.

И сразу за письмо взялся. Даже шапку не снял, не отряхнулся. Тут же понимающе переглянулся с матерью. И такое полыхнуло по лицу, словно не почтальонка, а сам отец пришел и у плиты после фронта отогревается.

Любаша тоже посветлела. Ведь это она прорвала вьюги, такой холодище претерпела и все же доставила в семью радость. Теперь такая радуга загорится здесь, и соседи, глядишь, душой-то отогреются. Коль Числова смерть не берет, может, и их кормильцы и сыновья костлявой не поддадутся.

Из разговора Любаша поняла, что Николка работает на лошади: возит с фермы молоко на пункт, корма и воду скоту. Тоже от утра до ночи в обнимку с морозом.

– Совсем разненастилось! – сказал он тоном взрослого, положил письмо, разделся и потянул к плите руки, сильные, мужицкие. А сам поближе к почтальонке, какая она? И что-то приятно царапнуло паренька в самой глубине глубин.

Может, от его взгляда, а может, и еще от чего, но девушка вдруг затревожилась, что засиделась. Поглядела в окно. А на дворе – стихия! В полосах оконного света, упавшего на сугробы, суматошно метались и вроде бы дрались белые балахоны. То один кувыркнется в сугроб, то другой свалится.

– Ой, как же дойду-то я! – испуганно вырвалось у Любаши. Схватила сумку и – на себя.

Хозяйка тоже забеспокоилась. Метнулась в дверь и тут же возвратилась, словно в сугробе повалялась, вся обсыпанная.

– Как с цепи сорвалась вьюжина!.. А ты, Коля, запряги Бомбу и подвези девушку-то.

«Это бы хорошо!» – радостно подумалось Любаше. А сама наотрез отказываться начала:

– Дойду одна!.. Сколько раз ходила…

– Да я уже распряг Бомбу-то, – ответил Николка матери. А глаза явно озоровали. Дескать, вся ты в моих руках теперь. Возьму и не поеду, а захочу – за час до Немишкина перекину.

Помолчал и опять начал разыгрывать:

– Она на возу-то замерзнет, а я отвечай тогда в суде!.. Скажут: кто тебя неволил на такую крайность рисковать?..

Любаша за скобу схватилась. А хозяйка еще решительнее за рукав, с силой оттянула.

– Да погодь ты!.. Он же смеется. Попусту наговаривает… А ты быстрее гони, вот и не замерзнет.

– Уже нагонял сегодня!

– Ночь-то длинная – отдохнет.

Николка подумал о чем-то своем и с нарочитым равнодушием посоветовал:

– Пусть у нас переночует. А завтра на зорьке повезу молоко на пункт и ее доставлю.

– И правда! Оставайся! – обрадовалась мать. Обежала избу взглядом. – Вон сколько места. На моей койке ляжешь, а я на печи. Хочешь отогреться – полезай ты на печь. В такую темь да непогодь идти и с дороги сбиться не ровен час.

– Что вы! – затревожилась Любаша. – Ребятишки на всю ночь рев подымут, если не приду… Нет, я быстренько добегу. Да и ветер теперь мне в спину будет. Совсем легко!.. Я уже привыкла к холоду…

Николка понял: дальше играть нельзя.

– Ладно уж… довезу! – вроде бы нехотя согласился. – И так и так отвечать придется… Еще замерзнет одна, опять же скажут: зачем отпустили?..

Любаша еще похрабрилась чуточку, но теперь только для виду, А сама рада-радешенька! Николка тоже прятал довольную улыбку, надевая шубняк. «Еще и дорогой поиграюсь», – думал. А что пурга, так это не в новинку ему. Даже интересно: проверит себя на выносливость. Весь день коченел на морозе: то за сеном ездил к стогам на луга, то за дровами для школы в лес. Можно сказать, до бесчувствия наработался. А теперь вот еще рейсик. «Посмотрим, Николка, какая броня у тебя, какой мощности сила воли!» – подбадривал себя паренек, ухарски надевая шапку.

Когда сын вышел запрягать лошадь, мать, проводив его любовным взглядом, начала расхваливать:

– Николка крепкий! Ничего не случится с ним. Весь в отца. Тому, бывало, что ни вьюжнее, то лучше. Бывало, и в лесу ночевал… Как медведь, смастерит себе берлогу, и хоть бы что! И в проруби каждую зиму купался. Поспорит с мужиками на поллитровку и – бултых! Никакая хворь его не брала.

Явился возчик. Вид его подтверждал похвалу матери. Голову держал высоко. Так боевито и кочет глядит, учуяв ястреба.

– Собралась? Пошли! – подал команду. Нечего вроде того время терять.

Мать еще раз ужаснулась, взглянув на резиновые сапоги почтальонки. Не по погоде обувка-то! Торопливо сняла с себя совсем еще новенькие валенки и Любаше их.

– Надевай! Доедешь до дому, а обратно Николка захватит. Скидай же свою казню, пока ног не лишилась!..

– Верно! – поддакнул возчик. Сам он был тоже в валенках и поверх стеганки еще и шубняк.

Любаша до страха застеснялась. Перед матерью было стыдно разуваться, а перед Николкой теперь еще более.

– Нет, нет!.. Спасибо! Там же у меня меховушки еще, – сочиняла. – Теплее, чем в валенках мне!..

– Спасибо скажешь потом, как доедешь! Бери, говорю тебе!.. Наотрез отказалась.

Ночной гость

Вышли на двор. И сразу снег в глаза и ветер чуть ли с ног не свалил. Николка вывел Бомбу за ворота. Пересиливая вой ветра, крикнул:

– Садись! – В голосе ни страху, ни мальчишества. Знал, что делал, что ждет их. Вроде ты вся в моей власти, и я за все ответчик.

Любаша неловко повалилась в розвальни. Лицо спрятала от ветра в воротник по самые глаза. А Николка стоял в санях. Похоже, геройствовал перед девушкой. А может, и не до шуток было. В такую завихрушку надо смотреть да смотреть подальше, хоть и знакома дорога.

Бомбе, конечно, не хотелось уходить от дома, от затишки. За день-то, верно, набегалась. И сено недоеденное манило обратно в сарай. Но Николка властно гикнул на кобылу и погнал. То пронзительно свистнет, нагоняя страх, то вожжами по ляжкам. Боли от такого хлеста нет, а испуг нагонялся. Кобыла сразу дергалась и ускоряла бег.

За лесом началось открытое поле. Летом здесь были кукурузные заросли. Початки убрали, а стебли не осилили. Теперь они вокруг себя снег сугробили. Но хорошо, что справа и слева стебли вешками качались. Дорога между ними проглядывалась. Ветер тоже помогал: хотя и люто выл, но дул в спину.

А тут нежданно чересседельник оборвался. Бился, бился Николка – никак не связать: короткий и жесткий ремень был. «Вот тебе и прокатил» – ворчал на себя. И решился: снял с себя поясной ремень с серебристой пряжечкой, зубами оттянул лезвие складного ножа.

– Держи-ка! – толкнул Любашу и сунул ей в руки пряжку. А сам взялся разрезать ремень вдоль. Теперь удалось заузлить чересседельник. Опробовал – надежно. Снова вскочил в сани и опять, стоя, погнал Бомбу. Время от времени нагибался к девушке и похваливал себя:

– Голь-то на выдумку ловка! Теперь бы нам саночки, как у Флегана, тогда бы мы стрелой! Ну как, храбрая, в галантерее-то ножки до бесчувствия замерзли? Поди, уже чугунками позванивают? Прямиком в больницу поедем, чтобы побыстрее оттяпали их? А? А как же танцевать тогда?..

– Сейчас и мороза нет. Потеплело…

– Чего храбришься? Сглупила. Теперь бы и радехонька, да локотка не достанешь. Сама себя высекла. Теперь терпи! Ваш бабий класс терпячий. Мужик застынет – сразу вскочит, пробежит за санями. А бабы, что колокола, будут сидеть, пока всю снегом не занесет. Глупые! Далеко вам до мужиков-то.

– Расхвалился, мужик! – вступилась Любаша за женщин.

– Это верно приметила, что я мужик. Теперь уж точно буду знать!.. – хохотнул Николка.

– Возьму вот спрыгну и побегу! – вызвалась замерзающая.

– Одни только слова у вас, у баб, – дразнил девушку. – А ну, докажи, что на фронт годишься!..

– Вот и не слова! – И стала слезать с розвальней.

– Гляди, правда! Давай погрейся. Значит, ты – экстра, высшего женского пола!

Любаша побежала за розвальнями. А Николка начал Бомбу подхлестывать, и девушка сразу отстала. Бежала она долго и, видимо, согрелась. Догнала подводу. Только хотела прыгнуть в нее, а возчик снова озорно свистнул и хлестнул лошадь, да еще сильнее. Оглянулся – Любаша далеко во мраке. И что-то кричала издали.

Николка попридержал Бомбу. Подождал, пока подойдет почтальонка. И снова только один скачок остался – оставил девушку далеко на дороге.

Так повторилось несколько раз. Любаша, видимо, крепко осерчала, перестала догонять и кричать. Шла ровным шагом. Николка дождался и, как бы извиняясь, сказал:

– Садись уж!.. Пошутил… Проверил, какая ты экстра. Умеешь бегать. Ну, садись!..

А почтальонка и головы не повернула, и ни слова в ответ, будто не слышала и не видела обидчика. Обежала подводу и замаячила по дороге впереди Бомбы.

Тогда Николка погнал Бомбу обочиной по глубокому снегу. Теперь они двигались рядом.

– Оказывается, сердитая ты! И в какой только республике выросла такая гордая гражданка?! Что-то не встречал эдаких занозистых в нашей РСФСР… Садись, говорю!.. Слышишь? Я кому сказал?! Ай глухая? Может, по телефону тебе позвонить? Подожду… ночь длинная. Садись, говорю! – закричал вдруг Николка, теряя терпение. – А то ведь я и силком повалю! В один прием слажу!..

– Только попробуй!

– А я и спрашивать не буду!..

– Так я тебе и поддамся!..

– А я и без поддавок!.. Свяжу вожжами…

– Езжай обратно, товарищ кучер!.. – насмешливо отсекла обиженная. – И без провожающих дойду.

– Подумаешь, загордилась! – И с шутливой добротой: – Плохо тебе, девушка, в жизни придется… Натерпишься горя. И тот самый поплачется, кто тебя замуж возьмет… Хлебнет, дурачок, горюшка тоже!.. А если ты сердитая, так муж на тебе воду возить будет! Знаешь об этом? Ну чего ты дуешься? Я же вижу, как ты раздуваешься! Может, аэростатом хочешь стать? Давай, давай, надувайся! А ну еще немного, еще! Пошло, пошло!..

Любаша начала сдаваться:

– Охота была обижаться!.. Спасибо, что и полдороги подвез. Теперь сама дойду…

– А мне полдороги мало. Я до самого дома хочу. И никто мне не может запретить…

– А я не хочу!

– Верно говорят: дурная голова ногам покою не дает. Что ж… иди, иди, если нравится. А я рядом буду ехать. Баба с возу, кобыле легче… Слыхала про такое? – смеялся Николка. Так и сыпал и сыпал шутки. Но безобидно, по-простецки.

Ехал рядом минут десять. И снова принялся уговаривать:

– Я же добра тебе хотел, чтобы лучше разогрелась! Человека от гибели, можно сказать, спас, а она обижается!.. Какой же неблагодарный народ пошел!.. Вот и воспитай такую для бесклассового общества! Ну, раз нравится идти, тогда топай! Слушай только мою команду: ать-два, ать-два, ать-два!.. Левой, левой, левой! Ать-два!.. Молодец, хорошо ходишь!..

– Служу Советскому Союзу! – уже весело ответила девушка.

– Нет, на такой гордой жениться – лучше до ста двадцати семи лет одному на печке спать! – смеялся Николка.

– Захочу и сяду! – ответила Любаша. И, разбежавшись, прыгнула в розвальни под ноги Николке. А он взял и нарочно свалился на девушку. Чуть побарахтался с ней и снова на ноги вскочил, снова погнал Бомбу вскачь.

Некоторое время ехали молча. Бомба, приустав, пошла шагом. Полозья поскрипывали, словно подошвы новеньких сапог. Николка пригнулся к девушке, спросил:

– Эй, сердитая, давно не битая, как зовут тебя?.. Давай-ка познакомимся!..

– Как звали, так и зовут…

– Понятно… – Помолчал. А говорить страсть как хотелось. – А… а как… раньше, в прошлом году-то, как звали?

– Позабыла…

– Понятно: девичья память. Хотя тебе простительно, ведь ты еще и до девушки не доросла! Поди, еще в куколки играешь? Завтра все равно узнаю твою загадку…

– А как узнаешь-то?

– Привезу молоко на пункт в Немишкино, зайду на почту и скажу, что ты письма теряешь, что хочу жалобу на тебя написать! Или даже фельетон в центральную газету!.. Мне и скажут и отчество и фамилию.

– Так тебе и поверят, что я не доставляю! Еще ни одной жалобы на меня не было!..

– Тогда скажу, что благодарность буду писать! Какая, мол, ни есть пурга или дождь проливной, всегда доставляет. И все разъяснит, как, куда писать! Скажу: героиня! О такой вся страна должна знать! И что к ордену ее надо представить! От всех, мол, корнеевцев заявляю…

– Расхвалил!

– А разве неправда? Я уже слышал о тебе разговоры. Только вот не уловил, как зовут… Ну, хоть первую букву скажи! А уж остальной кроссворд я разгадаю.

– Люба, – наконец-то, смеясь, призналась девушка.

Николка взбодрился и еще напористее:

– Похоже, тебя родители любят, если Любушкой назвали? Признайся, как на бюро комсомола?.. А?..

– Похоже, любили…

– А за что они тебя полюбили? Ты красивая или нет? Я что-то в темноте не разберу… – Все больше нравилось Николке вот так плести слово за слово. – Да, пожалуй, и я бы такую вот дочку полюбил!.. А теперь еще мне надо твой адрес узнать. Ты на какой улице-то проживаешь?..

– И без моего адреса проживешь!

– И дня не выживу! – воскликнул Николка. – Если не узнаю, завтра умру и записку оставлю, что ты в смерти моей повинна! А еще… по секретным соображениям адрес-то нужен…

– Смотри-ка, уже и секретные соображения у тебя есть?! – посмеялась девушка.

– Накройся-ка вот шубняком! Гляжу, опять защелкала зубами.

Быстро сбросил с себя шубняк и стал укрывать им почтальонку.

– А сам-то замерзнешь! – возражала Любаша.

– Я-то? – загордился Николка. – На мне еще ватник… Меня трудно заморозить! Скорее белый медведь продрогнет, чем я. Кровь-то во мне, знаешь, горячее ста шестидесяти двух градусов!

– Такой температуры у человека не бывает.

– Это до войны не бывало. А теперь у меня иной раз и до тысячи подымается! Я вот все жду, когда тяпнет такой мороз, чтобы аж сосны задымили!..

– А зачем тебе такой мороз? – испугалась Любаша. – И без того у нас дров мало…

– А чтобы скорее у всех гитлеров носы поотвалились и уши! – посмеялся. – Слышала, как их от Москвы-то штыками под зад да рылом в сугробы?.. Это их мой отец турнул. Отцу морозы не страшны!.. С войны вот возвернется, увидишь, какой у меня родитель…

Переехали мост через Камышинку. Тут и село началось. Все окна мертвые. Только у Егоровых далекой звездочкой моргалка серебрилась.

– Зайди, погрейся, горячий медвежонок! – пригласила Любаша возчика в избу.

Похвальба похвальбой, а Николка продрог до озноба. Но слабости опять не показал. Зашел вроде бы из любопытства.

Увидев заснеженного незнакомца, егорята, как на невидаль, уставились на него. А что он явился с Любашей в такой поздний час, еще более распалило их любопытство.

– Эх, сколько вас! – громко удивился Николка, словно в гущину цыплят вошел. Взялся вслух пересчитывать, указывая пальцем на каждого: – Раз, два, три, четыре, пять!.. Не ошибся? Спрятанных нет? – С нарочито серьезным видом заглянул под кровать, в спаленку, на печь, во все темные углы.

– Все тут! – ответил за всех Васятка. Понравился малышу ночной гость. Весельчак, главное!

– А старшие-то где? – допрашивал Николка, постепенно обтаивая.

– У нас нет старших. Мы сами, – отчитывался Васятка. – Отец наш Гитлера дубасит… а мамка умерла. Мы теперь круглые…

– Круглые?..

– Не совсем еще… – поправила Марийка. – У нас еще отец есть. Он нам письма с фронта шлет…

– А когда убьют его, будем совсем круглые…

– Хватит накликать тебе! – осерчала Варя на малыша и отдернула его в сторону.

– И ты с ними одна? – Николка поглядел на Любашу и покачал головой.

– Одна…

Николка снова оглядел всех.

– А они слушаются тебя? – спросил.

– Слушаемся! – еще ввязался Васятка. – Каждый день слушаемся!.. Хоть всех соседей спроси!

– Они гвардейцы у меня! – похвалила старшая и по-матерински привлекла малыша. Стоя за его спиной, гладила вихры.

Руки у нее были холодные, и Васятка принялся их растирать, чтобы потеплели скорее.

– Тогда не буду арестовывать! – помиловал гость. – А если кто нарушит дисциплину, ты, Люба, позвони мне по телефону, сразу отгоню нарушителя в медвежью гауптвахту!

– А где такая? – спросил Володя. Николка тоном очевидца разъяснил:

– В лесу растет тысячелетний дуб-страшилище! Каждая его веточка больше мачты корабля. А ствол – за день на машине не объедешь! Ясно? А желуди на том гиганте знаете какие?

– С твою голову?! – крикнул Володя.

– Каждый желудь потяжелее паровозного котла! А вернее – стотонные бомбы!..

– Может, это силосные башни… на нем висят? – фантазировал Васятка. – Может, ты не разглядел?

– Под тем дубом, – продолжал гость, – и есть гауптвахта. А вернее – тюремный блиндаж… И в нем на железной койке, из рельсов сделанной, сидит бешеный медведь. Весь мир ему хотелось бы обглодать. Все лапы от злобы иссосал, одни белые кости остались.

– А я убегу от него! – расхрабрился Васятка. – Я от кого хочешь убегу!

– А медведь зарычит команду, и все желуди-бомбы на тебя рухнут!

Васятка понимал: сказка это. А забавна. В самом деле, веселый гость!

– А это не медведь там, а Гитлер! – вдруг воскликнул малыш. – Я этот дуб изо всех сил тряхну, и все бомбы Гитлера разом разорвут. В какой бы блиндаж он ни спрятался…

– Тогда и ты погибнешь! – домыслил Володя.

– И пускай погибну! – крикнул Васятка. – Кто Гитлера взорвет, тому и погибнуть не страшно. Тогда и война кончится, и все домой вернутся, и отец тоже… Верно, Любаша? – Радуясь, что переспорил, малыш еще и уличать начал: – Вот ты и не видел медведя и койку из рельсов! Все попридумал…

– Конечно, не видел, – согласился Николка. – Потому что я в это время с африканскими львами беседовал… Волосы у них рыжие и нерасчесанные, как вот у тебя. А зубы, что рога у коровы.

– Опять неправда! – еще громче возразил Васятка. – Если хочешь знать, у львов зубы белые!

– Правильно! – опять согласно кивнул Николка. – Но те львы, которых я видел, они свои зубы щеткой не чистили. И клыки у них от грязи изоржавели. Покажи-ка, какие у тебя зубы?

Но Васятка отказался показывать. Засмеялся:

– Дай мне кусок мяса побольше и увидишь, как я его рвать буду зубами! А где ты львов-то видел? Если хочешь знать, на львов только в жарких странах охотятся.

– И у нас встречаются! В кино вчера показывали.

Раздались голоса:

– Э, в кино-то все видят!..

– В кино и войну показывают!..

– Ну, пока! – стал прощаться гость. – Кто раньше всех встанет завтра, тому живого зайчонка принесу!..

Любаша вышла проводить Николку. И когда черная Бомба пропала в ночном буранном непроглядье, девушка заглянула в хлевушек к Солнышку.

– Не замерзла? Сейчас приду, подою! – Возвратилась в избу веселой от всего пережитого за этот вечер.

А егорята спорили о незнакомце. И все сошлись, что он – артист.

– Где такого нашла? – спросила Марийка.

– Обыкновенный адресат из Корнеева, – с нарочитым равнодушием ответила сестра.

Варя схватилась ужин разогревать. Любаша скорее резину с ног стащила, портянки размотала. Ноги оттирала перед огнем. Отдыхайте, труженики!

Когда старшая хлебала прямо из чугунка разогретый суп, Варя порадовала ее:

– А корову-то нам баба Матрена подоила! Пожалела тебя: придет, говорит, Любаша усталая, подою-ка я корову. Вот твоя порция…

Молока в кружке на два-три пальца. Но и тому рада.

Тут и Любаша удивила егорят. Вынула пышку из кармана, которой Числова угостила. За дорогу хлебушек заледенел, что камень стал. Но на плите быстро отошел.

Все сгрудились вокруг Любаши. Откуда такое счастье привалило? Любаша разрезала пышку на шесть ровных долек. И чтобы совсем безобидно – поднимала кусочки и спрашивала:

– Кому?

А Володя, отвернувшись, отвечал:

– Варюхе! Марийке! Тебе! Алеше! Васятке! Мне!

Добавочный ужин получился. Отменный вечер был! И Любаша без беды вернулась и пожевать принесла, и гость веселый позабавил.

А потом вся шестерка на печь залезла. И при свете моргалки глядели журналы. Любаша иногда приносила их домой, а уж потом отдавала адресатам. Как увидят егорята в журнале солдат вокруг подбитого танка или самолета, так угадывают: нет ли среди героев отца?

– А у твоего адресата, который приходил, отец тоже на фронте? – спросил Володя сестру.

– О, у него отец храбрее всех героев! – ответила Любаша. – Я им письмо принесла… И в нем написано, как отец Николки двадцать танков подбил и три самолета!..

– Двадцать?! Вот это здорово! – изумился Васятка. – Эдак он один все танки перебьет и другим не останется…

– А фашистов там намерзло, – продолжала Любаша, – в каждом окопе, как червей! Друг на дружке скорчились… А отец-то Николки совсем мороза не боится. Каждое утро в проруби купается. А где проруби нет, в снегу голый поваляется, закалится, потом наденет маскировочный халат и в засаду ложится на весь день. Глаз не спускает с фронту. Как увидит, где какой фашист крадется или в танке сидит… так из снайперской винтовки – бах! И вечный капут оккупантику!..

– А как же он танк простреливает? – усомнился Володя. Васятка тут же разъяснил, словно сам на фронте сто танков подбил:

– Очень просто, он, снайпер-то, в глазок метится, в какой фашист поглядывает.

Еще интереснее гость ночной стал. Вон какой у него отец! Даже обидно стало, что их отец, может, меньше танков подбил.

– А он, Николка-то, не обманет, принесет завтра зайчонка? – спросила Марийка, заглядывая сестре в глаза.

– Так он же сказал, что отдаст тому, кто раньше всех встанет. Ты-то встанешь?..

– Выходит… выходит, он тебе принесет?.. Ты же раньше всех встаешь?.. Хитрая! – засмеялся Васятка. – Я-то все знаю, почему он так сказал!

Топчи, топчи

Как ни экономила Любаша дрова, как ни мучилась сама, подтаскивая вязанки, все съела прожора-зима. Испилили на дрова старую деревянную кровать. Сухие чурбачки горели пылко. Но хватило их лишь на два дня.

А холода все поджимали. Замахрились белым инеем углы в избе. Видать, постарело жилье. Отовсюду невидимо сочился холод. Утром встанут малыши, остроплечие, тонконогие, и дрожат, как стебельки на ветру. Начнут дуть – будто дым изо рта.

К тому времени и все сено скормили корове. По календарю-то первый весенний месяц. Но бабка Матрена еще загодя говорила:

– Не пляшите под первую оттайку. Ужо придет марток – натянете по двое порток! – И угадала.

В такое вот нещадно студеное утро к Егоровым прибежал посыльный Назарка Стручков. Одним духом выпалил Любаше:

– Флеган Акимыч велел скорее! – И убежал.

Любаша затревожилась, поспешила следом.

Увидев ее, председатель как-то грозно нацелился глазом. Покряхтел, словно от боли, и сказал:

– Товарищ Егорова, очень уж ты, говорят, много похоронных разносишь!..

– Рада бы не показывать… Да ведь не скроешь! – удивилась Любаша.

– Может, и не скроешь, – согласился Флеган. И опять сморщился, покряхтел. Совсем сгорбился. Что-то придавило его. Аж жалко стало.

Все знали в Немишкине, что двое сынов Флегана еще в первые дни войны сложили головы. А младший, Федор, пока вроде воюет. Еще до Любаши сам начальник почты передал председателю письма с похоронными на двух сыновей. И Флеган упросил тогда почтаря, чтобы хранил тайну о похоронках. Но через жену начальника народ все узнал. Только все помалкивали. Зачем тревожить раны, если человек и без того как по гвоздям острым ходит.

И с той поры Флеган всегда говорил о своих погибших, как о живых. А почему писем от них нет, такую версию придумал: дескать, выполняют они засекреченные задания. Но из штаба Главнокомандующего ему вроде позванивают, информируют, как сыны-то отличаются.

Иной раз Флеган и в пример другим ставил сынов.

– Мы тут корма к фермам подвезти не осилим, а они вон какие фугасы подсовывают под их дислокацию! Будь и у нас такой патриотизм, по вязанке всю солому перетаскали бы!..

Многим казалось, что Флеган от горя рехнулся. Но в артельных делах судил он здраво. И старика все берегли, не разуверяли, когда он заговаривался. Вот и теперь сурово уставился он на Любашу и начал:

– Трудно тебе – сознаю… А на фронтах разве праздники?.. Звонили недавно… Ходили Иван и Сашок в разведку. Штабную машину приволокли в нашу дислокацию! И эсэс-полковника в ней связанного. И кассу с документами и деньгами. А деньги у них – марки… Ведомость тоже, кому сколько платить. Выходит, весь их отдел кадров в наши руки попал. Вся стратегийность раскрылась!.. Вот как сыны-то действуют! Не то что мы тут…

Чем больше говорил Флеган, тем жестче его глаз.

– Ответь мне, будем мы с такой же отвагой трудиться на оборону? Или начнем дожидаться, когда Гитлер в каждом нашем углу своего паука-скорпиона посадит?..

– Флеган Акимыч, да ведь и так стараюсь!..

Глубоко упрятался глаз. А может, бровь густо прикрыла его. И не разберешь: в душу глядит или поверх – в даль, ему одному видимую.

– Вчера заходил без тебя… Поглядел, что в хлеву-то у вас. Выходит, совсем корова без корма? Может, не нужна? Может, на мясо ее?..

Любаша обмерла. Уж не думает ли Флеган забрать корову, да на поставку? Задышала глубоко.

– Чего же молчишь?.. Или мыслишь, что ты одна в Немишкине? И мне только и дел, что смотреть, как у кого и что?..

– Да я… – еле выговорила Любаша.

– И глаз у меня один!.. И без того всю шею извертел, чтобы и там и тут поспеть!.. А я-то надеялся, что, мол, Любаша сознательная! Помогать будет!..

– С радостью помогла бы!.. Да что я могу? Сами же видели, как живем…

– Какая же ты непонятливая! Вот пришла бы и рассказала, что без корму… Вот и помогла бы мне!

– Да какая же это помощь? – удивилась девушка. – Лишняя обуза для вас!..

– А ты норовишь еще вдесятеро утяжелить обузу!

– Зачем же вдесятеро? И в мыслях не было! Бабка Матрена говорила, что с хлевушка можно солому снять… И до весны прокормить корову можно. Только, говорит, солому кипятком обваривать да чуточку солью посыпать…

– А может, мукой или сахаром? Еще бы лучше! – насмешливо отверг Флеган. – Посоветовала! Соли-то много у тебя? Лет на пять запасла?

– Что вы, скоро и в суп бросить нечего!

– Хоть в известность скажи мне: корова-то ишо доится?..

– Только, может, ложки две дает. Для Васятки с Володей только. Забелю суп… вроде с молоком, – прошептала Любаша и подумала: «Так и есть, заберут Солнышко!» – А без коровы, Флеган Акимыч, нам никак нельзя!..

Старик шумно задышал.

– Какая же ты бесхозяйственная, Любаша!..

Завлажнились синие глаза, поникла девушка. Никак не поймет, что Флеган хочет?

А он все разъясняет:

– Вот лишитесь коровы, как жить-то будете? Колхоз ныне плохой помощник! Все ресурсы теперь на фронт! Война-то на затяжку, выходит. В таком положении мы… А еще и вы останетесь без коровы, тогда и о тебе, и о твоих едоках думай! Разве это помога?..

– Флеган Акимыч, без коровы нам гроб! – сквозь слезы воскликнула Любаша.

– А я о чем толкую?! Об этом же гробе… Пришла бы и крикнула еще погромче: крышу гнилую раскрываю! Вот это и была бы с твоей стороны великая помощь мне! Не хватает меня во все углы заглядывать! Был бы я цельный человек…

Флеган стал закуривать. Рука вздрагивала. А как наглотался дыма, чуть подобрел вроде:

– Вот что… лишнее сказал… Нервы, как вот провода оголенные, стали! Вот… написал распоряжение… Как семье фронтовика дед Яков, завхоз, отпустит полтора центнера просяной соломы. Она, просянка, что сено! Каждую былку береги…

– Это бы хорошо! – из самой глубины вырвалось у Любаши.

– Сам знаю, что хорошо! – отмахнулся седой. – Завтра немедля с дедом Яковом на Погорелый бугор поедешь. Короче сказать, весов там нет, чтобы точно полтора центнера… Так вы на глаз действуйте. Дед знает, что и как… Поняла?

– Поняла! – радостно кивнула Любаша. Но поняла она не так, как думал Флеган. Будто на разных языках они говорили.

А на другой день завхоз, древний старик, чуть свет разбудил Любашу, и поехали за просянкой. Не доезжая до Погорелого, дед остановил лошадь в соснах, взял с передка розвальней топор, накануне наточенный. Острие его аж молнилось на холодном зимнем солнце. Махнув Любаше, чтобы следом шла, старик заковылял в гущину сосен.

За всю дорогу дед Яков и словом не ответил, сколько ни расспрашивала его Любаша. Только и слышала, как покрикивал он на серую лошадь, костистую, но еще резвую:

– Охо!..

И теперь девушка недоумевала: зачем остановились в лесу, что будет делать завхоз? А он осмотрел две сосенки, росшие из одного корня. И, видимо, решив, что им тесновато и одна лишняя, тяпнул раз десять под корень. Сосенка начала клониться и рухнула на снег. Старик прошелся топором по сучьям, обкорнал вершинку. Да еще ствол пополам. И опять махнул рукой: дескать, тащи к возу.

Любаша уволокла обе половинки. А дед Яков уже другие заготовил. Так было срублено шесть сосен. Последнюю, самую тяжелую, половинку старик приволок сам. Работая, он взопрел и раскраснелся.

Уложили половинки в розвальни и поехали дальше. Любаша недоумевала: выписал председатель соломы, а они дровами занимаются?..

Но старик опять не ответил, промолчал. Может, для хозяйства или для себя нарубил, чтобы лишний раз не ездить? Наконец-то добрались и до просяного стожка. Начали накладывать солому на сосенки срубленные, вроде даже удобнее на дрова-то было громоздить просянку. И теперь дед сказал:

– Топчи, топчи…

Любаша поняла. Дед кидал солому вилами, а она разравнивала ее на возу и утаптывала. Полтора центнера – не скирда. Кажется, уже лишнее наложили. Укладчица забеспокоилась. Крикнула с воза:

– Дедушка, может, хватит?

– Топчи, топчи! – крикнул дед сердито. Сам, мол, знаю!

Еще выше поднялся возок. Теперь уж явно – два центнера, если не больше.

– Деда, хватит! Вон какой возина! Переложили! – затревожилась Любаша и вновь услышала:

– Топчи, топчи!..

Но вот и дед остановился. Видно, и сам уверился, что полтора центнера накидал, хотя всякий сказал бы, что вдвое больше. Любаша успокаивала себя. А может, половину на ферме сбросит? Правильно, зачем же попусту лошадь гонять? Дед, он, видать, мудрый. Не зря его завхозом поставили.

Солому дед хорошо увязал. И малый клок просянки дорогой не потеряется. И опять до самого села возчик молчал и только покрикивал на серую:

– Охо!..

Добрались до села. Но что это? На ферму не заехали, а свернули ко двору Егоровых. И дед махнул рукой: открывай ворота! Свалили всю солому, начал старик и дрова сбрасывать. Любаша во всю ширь глаза. Не поймет, что делается. А старик опять рукой: помогай, чего стоишь?! И когда полностью разгрузили розвальни, завхоз с необычайной ловкостью вскочил в них и, выезжая за ворота, сказал еще слово:

– Бывайте!..

Только теперь Любаша все поняла. Благодарно крикнула вслед:

– Бывайте, дедушка Яков!..

Всю жизнь будет помнить она эти слова, и хмурого, заросшего волосами деда, и порой шумливого, но такого родного, чувствительного Флегана!

Солому егорята, как муравьи, быстро перетаскали во вторую половину хлевушка. Все былки подобрали. И приметы не осталось, что сваливали просянку.

Тогда за сосны взялись. Володя и Алеша пилили их на чурбачки, другие кололи и таскали поленцы в сени, где складывали штабелем. Чуть не до потолка поднялся он в простенке.

Остатки и щепки занесли в избу, чтобы скорее просохли. И на печку еще наложили, и за плиту, и в саму печь насовали. Изба наполнилась смолистой лесной свежестью.

Матрена плохого не посоветует

Прилетели грачи в Немишкино. Начали гнездиться на высоких осокорях и оповещать натерпевшихся холоду сельчан, что спешит к ним на выручку весна. Кричали-то грачи о тепле, о добром солнце, о зеленых раздольях, а слышалось другое:

– Враг, враг, враг!..

– Крах, крах, крах! – вторили дальние.

А кому крах – теперь понятно было. После волжского гибельного «котла» Гитлер учуял свою погибель. И хотя он еще огрызался злее израненного волка, но весеннее солнце все больше ударяло ему теперь в спину, сгоняя с чужой земли.

Побежали наперегонки ручьи, который вперед до Камышинки дорвется. А Камышинка с другими лесными, овражными речушками в обгон. А уж те в большие реки, в моря. И зашумела талая, весенняя по всей стране.

В те дни и отелилась у егорят корова. Принесла дочку, глазастую, тонконогую, ушастую. Как родилась, сразу на тонкие, дрожавшие ноги встала. И глядит на мир, какой он? Кто враг ей, а кто друг? Похоже, кругом свои. Никто не обижает, все ласкают и кормят белым-белым молоком. И таким лакомым – весь день бы пила и облизывалась.

Прошла неделя, и Любаша задумалась, что ей делать с тонконожкой. Да, она красива и забавна, шерсть на ней золотее золота. Хорошую кормилицу можно было бы вырастить из нее. Но уж очень прожорлива!

И тут приехала со станции Родничок тетка Полина, родня отцова. Была она замужем за дежурным по станции, слыла женщиной домовитой, добычливой. Что облюбует, что задумает, так из самых цепких лап вырвет, из-под самого крепкого замка складского на дом принесут ей.

– Тетка Полина, – говаривала баба Матрена, – ни в лесу с волками, ни с жульем на базаре не пропадет.

Лицо у Полины, что сдоба из крупчатки, мастером-пекарем искусно подрумяненная. Поглядит на нее женщина – губы от зависти кусанет, а мужик встретится – взглядом жарким охватит и не раз потом мужу ее позавидует.

Как вошла в избу, у малышей лица прояснились. Точно солнце во все окна ввалилось. Все углы оглядела Полина, всех родненьких перецеловала. Да не как-нибудь, а со смаком. И каждого конфеткой одарила. Сосите, жуйте, хоть целиком глотайте – не жалко!

И сразу хозяйничать, помогать. Васятке нос вытерла подолом его рубашонки. А Володе даже лицо умыла. И малышок точно засветлел. А потом за уборку избы взялась. И всех егорят вовлекла. Полы вымыли, окна протерли.

Убирает Полина, скребет, да еще и жить учит, как помогать друг другу надо:

– Мученица у вас Любаша! Ой, какая же мученица!.. Одна тень черная осталась! Вот сляжет, как мать, что вы делать будете? Как цыпляток без наседки, всех вас коршунье порастаскает. Ой вы, бедные сиротинушки! И некому-то вас добру научить!..

– А вы научите нас, и мы все знать будем, – простодушно попросила Марийка.

Тетка Полина аж прослезилась, тронутая таким доверием.

– Вот вам еще по прянику! – Давала и по головке гладила. – Они хотя и жесткие, но зубки у вас, что у мышат. Сгрызете!..

И правда. Пряники уничтожались с мгновенным шумным хрустом. Как вот ветки сухие трещали.

– Поди, все молоком поите эту задвохлицу? – кивнула Полина на золотую телочку. – Поди, она одна больше всех вас пьет? У, лупоглазая кровопивица!..

Марийка согласилась:

– День и ночь готова глохтать! Вот трава пойдет, тогда пасти будем… Тогда уж воду забеливать будем.

И Марийка еще добавила:

– Ей, прорве, хоть ведро молока дай, не оторвется!..

– А вы, значит, только облизываетесь? Только слюнки глотаете? – растравляла малышей Полина.

– Не, Люба мне каждое утро по стакану дает. И вечером тоже, – сказал Васятка.

– И мне тоже!

– И мне! – подтверждали другие.

– Только по стаканчику?! – ужаснулась Полина и даже за сердце схватилась. – Выходит, от своей-то коровы только пробуете молоко? – На всю избу вздохнула, чтобы все заметили, как душа-то у нее болит. – Бедные вы, несмышленыши! Да зачем вам нужна эта кровососка?

Озадаченные егорята замолчали. В самом деле, зачем? Жди, когда вырастет из нее корова. Еще и зараза какая-нибудь повалит ее. И тогда все выпитое прожорливой тонконожкой молоко пропало!

– Ведь, окромя забот да траты молока, от этой опивохи никакой пользы! – продолжала хулить телочку Полина. – И всю избу загадила вам… Сами скоро от ее аммиака задохнетесь!..

– От какого такого аммиака? – испугался Володя.

– От газа ядовитого!.. В избе-то не продыхнуть!.. Таким вот газом и фашисты в душегубках-то людей травят!.. А вы и без того все чисто синими чернилами мазаны. Еле ходите…

Егорята еще переглянулись. Оказывается, телочка, их маленькое Солнышко, уже не Солнышко, а фашистское отродье! И все их беды, оказывается, из-за нее! Даже Любаша расстроилась. Подумала: а ведь, похоже, тетя Полина правду говорит! Надо избавиться от опивохи. А чувствительная Полина, угадав настроение, сразу с услугой:

– Вот что, ребятушки, так и быть – помогу вам! Продам я вашу обжору. Привезу вам за нее и муки, и сахару-рафинаду пиленого, и консервов. А может, и других продуктов, если бог даст выторговать. Теперь сами пейте молоко! Хоть немного поправитесь. Бедные, ведь чисто сухарики запыленные зачерствели! – всплакнула Полина.

Егорята – во все глаза на тетку-избавительницу. И молоко будут пить теперь, и консервы есть! А ведь об этих самых консервах загадочных ребята только слышали, какое в них объедение. И еще мука будет, и еще сахар! Да не какой-нибудь там песок, а рафинад пиленый, который можно делить кусочками и всегда будет поровну доставаться!

В тот же день вечером Полина вторично явилась, приехала на машине, и егорята с великой радостью и ликованием связали тонконогое Солнышко и подняли в кузов. Наконец-то избавились от кровососки! Вымыли полы, проветрили избу. И малого признака не осталось от ядовитого аммиака, напущенного «отродьем» …

Полина сдержала слово. Привезла кулечек муки, не более пяти стаканов. И еще менее кулечек был с подушечками-конфетами – это вместо рафинада пиленого. Малыши тут же решили, что конфеты, пожалуй, даже лучше, чем сахар. В конфетах-то еще и начинка повидловая есть.

– А остальное потом доставлю! – твердо пообещала Полина. – А то вы все сразу съедите и будете потом зубами щелкать, как голодные волчата!..

А когда Любаша открыла сундук, намереваясь подальше припрятать конфеты и бережнее расходовать их, Полина одобрила ее намерение:

– Не то время нынче, чтобы в день по килограмму конфет жевать. По одной штучке давай к чаю – и хватит!..

Жадно заглянула Полина в сундук, что там от матери, от отца сохранилось. И как-то так вышло, что уже не Любаша сундуком-то командовать стала, а тетя Полина. И как начала выхватывать из сундука то материну кофту, то юбку, то отцову рубаху. Каждую тряпицу тщательно по-хозяйски разглядывала на свет, принюхивалась, ощупывала. Что привлекало, откладывала на табуретки, а старое, дырявое – на лавку. А потом, что на лавку-то наваляла, еще раз пересмотрела и что понравилось – на табуретки переложила. Но и среди того, что отобрала на обмен продуктов, тоже вроде много изъеденного молью, устаревшего. И чем больше рылась в отобранном, тем горестнее стонала, все укоряла, как плохо мать берегла одежду, что надо бы и нафталинить почаще, и табаку не жалеть на пересыпку.

– Вот глядите!.. Чисто пулями простреленный! – показывала она то одному, то другому совсем еще новый платок. Даже Васятке дала посмотреть. И хотя ребятишки никаких пробоин не увидели, но кивали и соглашались, что платок пропал. – Теперь за это решето и полцены не возьмешь! – сокрушалась Полина. – Наденет человек на голову – и расползется… Раз уж завелся микроб в нем, теперь уж не вытравишь. Раньше бы надо смотреть!..

Шерстяная юбка, которую мать надевала только по праздникам, оказалась старомодной. Такие широкие уже никто не носит. И длинновата, по земле волочиться будет! И тоже зараженная. Но сбыть ее, скажем, за масло подсолнечное или за селедку маринованную еще можно.

– Бедные вы мои сиротинушки! – снова слезно заохала Полина. – Так уж и быть, еще позабочусь о вас. Может, когда-нибудь и вы вспомните меня, добром-то отплатите!..

Полина связала все отобранное в узел, крепко стянула его, чтобы не такой уж видный был, если придется на улицу выносить. И как заехала за ней машина, еле забросила узел в кузов полуторки. Уже и в кабину забралась, а сама все наказывала в открытую дверцу, как надо экономить муку и конфеты:

– Один день лапшу варите, а на другой день блины картофельные. А картошку-то получше трите, крахмалистее тесто-то будет!..

Но Любаша и без того уже знала, как картошку тереть.

И опять тетя Полина сдержала слово. Привезла еще две поллитровые банки консервированного гороха с салом. Правда, сала было больше на этикетке нарисовано, чем в самих банках. А когда сварили суп из этих консервов, то блестки и в тарелках плавали. И даже дух мясной чуялся.

Полина еще всем по конфетке дала. А остальное обещала доставить, как расторгуется. Потому что трудно стало тряпье-то сбывать. За буханку хлеба теперь можно и одеться, и обуться, и даже, скажем, золотые сережки прихватить в придачу.

Еще раз порылась в сундуке и увезла на этот раз отцовский выходной пиджак. А что есть еще и брюки к этому пиджаку, об этом Любаша умолчала. Хранились брюки в другом, маленьком сундучке в спаленке, под койкой.

А не сказала Любаша потому, что решила вперед отцу написать, как поступить с брюками. И еще потому, что в том же сундучке хранилась и кофточка Любаши, ее любимая, которую надевала она в самые распраздничные дни.

А Полина могла и ее захватить и на какой-нибудь там пирожок обменять.

Когда уехала захватчица, егорята даже в глаза друг другу стыдились глядеть, словно что-то постыдное сделали. И даже говорить об этом не хотелось. Только Васятка раздумчиво и обидчиво сказал:

– Теперь у тетки Полинки полный дом барахла набралось… И, наверное, сережек золотых доверху в сундуке!..

Недели через три отец прислал письмо, чтобы Любаша меняла тряпки на продукты. Лишь бы сыты да здоровы были все. А когда он вернется, все сызнова наживут. Одно лишь посоветовал отец, что если придется менять, то прежде с бабкой Матреной поговорить надо. Потому что бабка Матрена плохого не посоветует.

Но советоваться с бабкой было уже поздно. Ведь из ценной одежды у егорят остались одни отцовы брюки.

«Чёрный ворон, что ты вьёшься…»

Уже давно мучит Любашу одна похоронная. В тот день, когда впервые увидела этот конверт, хлестал дождь. Все последушки снега размыл он, на дорогах половодье было, и зеленя в лужах, а сверху все лил и лил потоп. Мешок у почтаря хоть и брезентовый, а весь промок. Адреса на многих конвертах расплылись и замазались, и некоторые письма приходилось вскрывать, чтобы понять, кому они. Тогда и узнала Любаша о похоронной Числовым.

И с той поры, как дойдет девушка до крайней избы в Корнееве, начинается в ней разлад. Один голос от избы, другой – наперекор:

«Сейчас же отдай! Не имеешь права скрывать!..»

«Лучше подожди! Вспомни Настасью Заболотневу, как возненавидела тебя, что «змею ядовитую подсунула!». Или хочешь и Николку против себя озлобить, и мать его горем убить?»

Любаша ознобисто вздрогнет и бегом мимо избы, за деревню, словно погоня следом. Лугами начала Числовых обходить, крюк большой делать. Иные даже удивлялись:

– Что это почтальонка, где люди не ходят, пошла?

И беспрестанно тучилась одна песенка. Ее, бывало, отец в грустные минуты напевал:

– Черный ворон, что ты вьешься,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься:

Черный ворон, я живой!..

А вдруг и отец Николки живой? Может, ошибка, может, однофамилец какой погиб…

И Настя Заболотнева разума не потеряла б, помедли Любаша письмо отдать!

Как-то до поздней ночи чадила коптилка в избе Егоровых: рубашки да штаны Любаша чинила. Так и расползалась и тлела одежонка на ребятишках. Вот и приходилось лепить заплату на заплату. Да еще выдумывать такие латки, чтобы и не позорные были. То вроде бы добавочный карман наложит, то словно бы по новой моде перекроит или по военному образцу.

И тогда Васятка похвалялся перед ребятишками:

– Глядите, у меня штаны, как у танкистов, с накладками!

Тогда и завистники к матерям бежали, чтобы «брони» на коленки нашивали им.

Но сколько ни мудрила с починкой, а конец приходил. До такой ветхости все доходило, хоть чучело огородное наряжай в эти тряпки. Летом-то хорошо: можно и в трусах одних бегать. А как зимой быть? Вот и вздыхала Любаша, накладывая карман на карман, «броню» на «броню».

Уже давно все уснули в избе. Только и звуку, что ходики на стене время стригут. Оттикали час после полуночи, протикали второй… И все новые и новые заплаты ложатся на штаны, а думы все о похоронной. Как заноза, в самое сердце вонзилась эта мысль и застряла. И вдруг решила: «Сожгу письмо! И перестану терзаться… Ведь никто и никогда не дознается, что получила его. А там – что будет!..»

Один раз уже к коптилке поднесла. И уголок конверта уже крылышком светлым как бы взмахнул. Но Любаша отдернула конверт и оборвала огнистое крылышко.

Стригут время ходики: чик-чик, чик-чик… Только не видно, откуда время идет и куда отлетают секунды. И все меньше жизни, все менее последний лоскуток, к которому уже не пристрочишь и не подлатаешь самой крохотной радости.

А тут еще где-то брехливо завыла собака. Да так жалобно, словно обо всей земле, обо всех болях.

Вышла Любаша на крыльцо. На улице – темь могильная. Нигде ни фитилька тлеющего, ни даже крылышка от звездочки. Будто накрыли село неподъемным чугунным котлом да еще и шубу поверх накинули и золой завалили. И в этой омертвевшей тишине только вой собаки обо всех людях, о страхе, что надвигается. И все спят и ничего не знают.

Вздрогнула Любаша, чуть не закричала на всю улицу, на все село:

– Проснитесь!..

И скорее в дверь. На засов ее. А как ворвалась в избяной пепельный мрак, аж в пот ударило. Но теперь хоть стены виднелись и стол с коптилкой. Ободрилась чуточку. Вот она какая сила-то в огоньке, пусть даже с искорку он.

Зарываясь под одеяло, задула и этот огонек: и без того керосину в обрез. И поплотнее к Марийке. С ней на кровати спала.

А собака все нагоняла жуть. А может, и собаки-то совсем нет? Может, только мерещится? Зажала Любаша ладонями уши, а скулеж еще страшнее. Нетерпимый стал. И уже где-то рядом он, будто и на крыше, и за каждой стеной, и в каждом дальнем дворе подхватили его. А потом на затишье пошло, точно полетела изба в сторону от собачьих причитаний. И все смолкло. Такое вот бывает после грозы и яростного ливня – вдруг как бы насторожится все, даже на самой высокой веточке не шелохнется самый нежный листочек. Чего-то ждут, чего-то слушают. И бесшумно впитывается в землю мутная, грязная вода, уносит с собой в глубины все страдания, все радости.

А просочившись в подземные пласты, она течет там, по жилам земли, ручьями и реками в поисках света. И, прорвавшись наружу, снова звенит чистыми зеркальными родниками.

Вновь заскулила собака… С комариного писка начала и дошла до басовитого оглушающего воя. Так, наверное, ревут брошенные с самолетов бомбы. Любаша никогда не слышала, как они душу рвут, как свистят, но об этом ей рассказывали фронтовики, возвратившиеся из госпиталей.

Чудится, уже против избы бежит собака…

Любаша возмутилась, задрожала.

– У, гадюка! – обругала она. Спрыгнула с кровати и к окну. А на улице свет, яркий до боли в глазах. И нигде никакой собаки. А вместо нее медведь. Да выше изб и шире дуба старого, тронутого осенней гнилостью. Шагает медведь, переваливается. Тяжелее соседки Фроси. И лапу сосет. И так обсосал ее, что одни белые сверкающие мослы остались. А рядом с медведем Васятка козленком подпрыгивает и спрашивает:

– Медведь-батюшка, ты киношный или настоящий?..

Медведь разинул клыкастую пасть и завыл. Да тоненько, тоньше крохотной собачонки. И сказал сквозь слезы, жалобно, по-человечьи:

– Сейчас вот обсосу тебя, как лапу, и ты узнаешь, какой я!..

Любаша выбила окно, вылетела, схватила Васятку и в избу затащила.

– Разве можно с медведями шутить? – отругала. – Они только мертвых не трогают, а живых в клочья рвут!..

Тут и проснулась. И никакого воя. И тихо-тихо в избе. И темь. Слезла с кровати. Лапая руками стену, нашла ходики. Ощупала их, как слепая, где часовая стрелка, где минутная. Пора вставать.

Снова засветился огонек, маленький, с огуречное семечко. Первым делом Любаша взяла из своей почтовой сумки конверт с похоронной, выдвинула сундучок из-под кровати, спрятала письмо на самое дно, в уголок. Пусть лежит. А там будь что будет! И легче стало, словно хворосту воз с плеч сбросила.

Читал письмо всему взводу

Во всю мочь помогало теперь солнышко немишкинцам. Вставало рано, ложилось поздно. Глубоко прогрело землю и погнало соки по стволам и стебелькам. И каждая та живинка старалась побольше света поймать своими зелеными горстками, досыта напиться лучистого тепла.

Замотался Флеган. Надо было побыстрее сев кончить. День-то весенний год кормит – всем известно, а нынешний, может, и войну решит. Еще звезды, а Флеган уже солдаткам сеялку регулирует. Где вязли и глохли трактора, помогал женщинам коров запрягать. И все же разделали землю, забороновали.

Полыхнули поля зеленым огнем. И пошел, пошел тот огонь разгораться. И лес полыхнул, и заречные дали.

Хорошо сделал Флеган, что и на вторую военную весну приберег кое-что на общественное питание. Хотя и просвечивался суп до самого дна в котле, а все же шел от него дразнящий мясной дух. Знал председатель: не так иная медаль подымает голодного, как вот человеческая забота.

Пошутят бабы с Флеганом, не отощалой ли вороной вместо курицы-то накормил? И веселее тянут коров по пашням. В эту весну опять не забыл Флеган о семьях фронтовиков. Всем, у кого ни отца, ни матери, помог колхоз огороды вспахать. Да и соседи друг друга выручали. С миру по нитке, и голому рубаха собиралась. Никто не звал, к примеру, бабку Матрену пособить егорятам на огороде. Сама пришла и начала показывать, что и как делать.

– Перво-наперво, – сказала, – картошку надо. Она и хлебу сестра и на приварок. А чтобы более засадить, будем резать ее и класть по ростку в лунку. А за картошкой – капуста. Да чтобы и ранняя скороспелка была. И об огурцах нельзя забывать. Огурцы – молодцы! А где местечко гуляет и промеж грядок – «мени» садите.

Бабка слыхала – самой-то не доводилось в «лесторанах» гулять, – что подают там к обедам еще «мени» какие-то. Должно быть, это приправы, решила она. Скажем, лук, чеснок, укроп и все другое, от чего еда духовитее и завлекательнее.

Первой, хоть и малой, подмогой пришел с огорода лук. А за ним – краснобокая редиска. А там и огурцы завязались. Любаша строго-настрого запретила рвать их, пока они дитятки, с яички воробьиные. Такими пупырями не наешься. А вот разопрутся от поливов, отяжелеют, тогда и один огурец – завтрак. А еще если разрезать его да солью по разрезу посыпать – совсем объедение.

– А чтобы молодцы скорее выросли, не надо воды жалеть!

Любаша поделила грядки между малышами. Каждый бригадиром стал над своим полем. А в чьей бригаде лучше вызреет урожай, кто скорее угостит других, тот и будет гвардеец.

А стать гвардейцем каждому интересно. Ведь и отец их на фронте – первый гвардеец. И егорята друг перед другом изо всех сил старались. А уж какие там силы! Так заморились – животы-то, чисто у муравьев, стянулись. И носы заострились, и чернота по лицам пошла.

Опять Матрена выручила. Повела она в лес егорят, пооблазили овраги, поляны, мелколесье. И вернулись с пучками молодого сочного щавеля. Можно его сырым есть, как коровы траву. А можно и щи варить. Конечно, щи – лучше. А еще бабка два яичка принесла и заправила ими варево.

К началу обеда и Любаша с разноски пришла. До смерти уморилась и обезножела. Сели за стол и так хлебали, аж пропотели все, словно в жаркой бане попарились.

– Ешьте, ешьте! – подбадривала бабка. Хотя и сама от голода и устали еле на ногах держалась. – Еще из крапивы щи варить научу!

Выжили егорята. Пошел огурец-молодец. Еще веселее. Недаром в народе-то говорят о нем: огурец в огороде – и нужда оземь. Налились кочаны ранней капусты. Тоже силы прибавили… Каждый день стали егорята в лес за хворостом ходить, чтобы еще раз зимой-то не мерзнуть, кровати да лавки не рубить, не жечь.

Вернется Любаша засветло из разноски и давай в лес заманивать:

– Какую я траву, ребята, на лужайках-то видела! Одни цветы! Запасем такой травы корове – тогда и спасемся зимой. А без травы гроб будет. Да вот беда… До вечера-то не успеем обернуться! – Вроде бы жалеет, а сама следит – раззадориваются егорята или нет.

– Успеем!

– Еще как обернемся!..

– Чем в гроб ложиться, я лучше больше воза притащу! – крикнул Васятка.

И побежала шестерка по селу. Глядят люди и толкуют:

– Ну и Любаха! Как Чапаев ведет! На любую крепость идут за ней.

– Голод заставит, так пойдешь…

– И Мироновы живут несладко. Да только от правления не отходят, все подачек ждут. Любахе надо бы в учителки пойти. Всю школу в руки взяла бы и разуму и делам научила б!.. – рассуждал Елизар, сосед, самый древний селе.

Вернулись егорята поздно. Раструсили вязаночки по двору. А как подсохнет трава, начнет похрустывать – в стожок. Зашли в избу усталые. И до глубины ночи похвалялись, кто больше принес, кто лучше о корове заботится. Вышло, что Марийка всех превзошла старанием. Ей высшая награда. Любаша так и сказала:

– Буду писать отцу, похвалю Марийку!

А скулы-то у Марийки туго обтянуты. Одни глаза синие жарко пышут. Все признали – достойна Марийка. Но в письмо и другим хочется попасть. И тогда один громче другого: хоть строчечку, хоть словечко и об нем!

– И я не махоньку вязанку-то принес!.. Во какую! – взмахнул руками Васятка. Вышло, что он один на всю зиму кормов запас.

– А еще ты в воскресенье поросенка в огород пустил! Всю картошку он перерыл! – начисто срезает успехи малыша Марийка.

Алеша вступился за брата:

– Только три куста, а не всю!..

– А из трех-то кустов можно полное ведро нарыть! – подсчитала нанесенный урон Варя.

Кричали, пока голоса были. А Любаша уже писать начала. Потом вслух читали и вносили поправки, кто огурцы лучше поливал, кто за хворостом ходил. Под письмом подписались все, кто и не умел. Эти закорючки ставили. И пошло, полетело письмо на фронт.

А отец далеко. И на подводе будут везти письмо, и поездом мчать, и пешком нести. Будут разыскивать адресата в окопах, на привалах, среди забинтованных в госпитале. И все же найдут.

– Получай, Егоров, весточку от родных!

А вдруг да иначе все обернется? Вдруг принесут письмо, а прочтут только товарищи боевые? Потупят взгляды они, помолчат и вместе ответ напишут: мол, наказал вам отец, ребятушки-детки, долго жить, помогать друг другу, расти людьми честными. Да еще с письмом-то перешлют что-нибудь памятное – орден, или документ какой, или карточку, или строки последние, недописанные, кровью помаранные…

Но листочек все же дошел до отца, и ответ вернулся, подробный, на четырех страницах. Большой беды с отцом не случилось. Написал он, что читал письмо всему взводу. И все солдаты слушали, глаз с листочков не сводили. Все до словечка в сердце вобрали. То и дело просили:

– Да не спеши! С прицелом читай!..

И снова слушали, вытянув шеи, и руки к ушам горсткой. А потом шумно одобряли:

– Дети-то у тебя, Андрей, золото!

– Такие при любой беде выживут!

– Калекой вернешься – не бросят…

Сражение на огороде

Подошло время урожай с огорода убирать. А картошку сажали скороспелку: к середине лета дошла. Ядренистая выросла. Копнут лопатой – и по три, четыре, как вот гранаты-лимонки. И все «мени» вызрели к тем дням.

Тогда снова подоспела тетя Полина. Учуяла, в какой час, чтобы не опоздать. Глазами сразу весь огород обшарила, сколько и чего малыши вырастили. Другая бы похвалила, порадовалась, а Полина первым делом в слезы:

– Ох вы, бедные сиротинушки! Измучились, страдальцы!.. И ведь никто руки вам не протянет из беды-то вытащить!.. День у меня ныне свободный, пособлю картошку-то убрать. Давайте-ка все вместе да подружнее!.. А чтобы дело спорилось, вот – угощайтесь!.. Гостинцев привезла!..

Развязала тетя Полина узелок, а в нем шесть румяных, лакомо обжаренных пирожков с мясной начинкой. Уже забыли ребятишки, когда такое ели, когда во сне снилось. Хоть и крохотны пирожки – с воробушка каждый, – а все же почувствовали, какая сласть. И так быстро их проглотили, словно вот птахи в свои скворечницы нырнули.

Почти весь тот день работали без разгибу. Просто удивительно: откуда у малышей столько силы, столько старания? Вот как их вдохновила тетя Полина. Правду сказать, умела! Поработают ребятишки часа два – всем по конфетке.

– А еще отдых будет – еще по одной получите!

Да и сама работала по-фронтовому. Будто окоп рыла. Будто вот-вот бомбежка. Уже вроде летят самолеты, и чуть помедлит она, погибла на веки вечные.

И еще заметили егорята, что, выбирая картошку, она тщательно сортировала ее на две кучи. Самую крупную, отборную, в одну сторону носила, а что похуже – в другую.

Все больше торопится тетя Полина, все тревожнее поглядывает: вечером за ней машина должна попутная заехать. В лесхоз ушла. Вот и хотелось ей с картошкой-то полностью управиться, чтобы другой раз не приезжать.

Но так и не управились. Мешков, может, шесть нарыли. А работы еще на полдня осталось. И уже темнеет. Стали таскать картошку в сени. Пусть там подсохнет, а тогда и в подпол. Лежи там, сохраняйся до весны. А таскать Полина велела из кучи, в которой картошка похуже. А где отборная, из той в свои мешки насыпать стала.

Затревожились егорята. Уж не думает ли тетка увезти картошку, как увезла узел с одеждой, как телочку забрала? Досыпая последний мешок, Полина все планы свои раскрыла:

– Бедненькие! Скоро ведь в школу вам… А в чем пойдете? Вот в этом рванье? Срам-то какой будет! Славу-то какую о вас пустят, что вы хуже бездомников!.. А теперь я вас всех одену. И тебя, Васяточка… Какой же ты молодец, знаменитый будешь труженик!.. И тебя, Володенька, наряжу. Тоже старательный! И тебе, Марийка… Красавица-то какая растет! Такое тебе платьице за картошку привезу, что все девчата в селе обзавидуются!..

А егорята уже не верят, глазами друг друга спрашивают, как быть. Тетка Полина еще добрее, еще выше горы сулит, еще красивее обновы раскрашивает. Ведь не только штаны да рубашки нужны. Придется и ботинки и туфли доставать. А хорошие туфли теперь искать да искать. Все сапожники на фронтах, только солдат обувают.

– Нет, двенадцати ведер не хватит. Сыпьте еще по ведру в мешок!

Досыпали. Под завяз получилось. Теперь уже ясно – увезет! И все молчат. Духу не хватает сказать, остановить. Ведь вон сколько добра наобещала! За такое и машиной картошки не расплатишься. Только привезет ли суленое?

И все больше тревога: что же Любаша-то не идет, где запропастилась? Может, она задержала бы картошку, остановила грабеж!

Тут и машина подошла. Полина торопливо крикнула шоферу, чтобы помог мешки с картошкой поднести. А шоферу что? Схватил мешок с одной стороны, а Полина за другой конец. И потащили с огорода. Варя чуть не заревела. Что она скажет теперь Любаше? Как оправдается? И тогда решилась, шепнула Марийке:

– Скорей к бабке Матрене! Скажи: картошку Полинка ворует! Да скорее, а то и другой мешок утащит!..

Марийка, как на крыльях, с огорода. Словно мальчишка, перемахнула через плетень. И к бабке в избу. А Матрена-то в тот день расхворалась, с утра из избы не выходила, отлеживалась, разными травами болезнь из себя выгоняла.

А мешок-то уже до машины доперли. Но в кузов его пока не забросили. Успеется! Скорее за другим на огород. Подхватили второго пузана, туго набитого.

А бабки все нет и нет! Может, и подняться с постели не может? Может, как цепями, хворью-то скручена? Ужаснулась Варя, пропала ее бедная головушка! Как будут зимой голодать, так и придется ей попреки выслушивать, что не задержала. А вдруг да еще с голоду кто умрет? Тогда и совсем жизни лишайся!

Еще небольшая канавка – и второй мешок тоже у машины будет. Но тут тетя Полина и оступилась. Мешок вырвался из рук. А завязан конец был не так крепко. И ведра два картошки высыпалось. А картошка – загляденье, что огурец семенной. Одну почисть и – хоть на суп, хоть на щи хватит.

Поднялась Полина и не стала отряхиваться. Некогда! Метнулась потерю спасать. А картошка и в траве, и в крапиве, и в канавке. Всю не собрала. Ладно уж! Свинье, как говорится, не до поросят, когда саму резать валят.

И так подумала: за десятком погонишься – оба мешка потеряешь. Кричало сердце ей, что может и такая беда с ней случиться. А сердце Полину редко обманывало. Стала вновь мешок завязывать – теперь потуже. Опять напасть! Оборвалась веревочка. Косынку с волос сорвала. Изо всех сил стянула. Хоть и запачкается – шелковая, – отстирается!

Несказанно обрадовались егорята: бежит Марийка, а за ней бабка Матрена атакует. Голова у бабки белым платком повязана, как бинтом при ранении. Ликуют егорята. И пехота не всегда так радуется, когда танки на подмогу приходят. Ведь иной раз стальные богатыри и прорвут оборону, а иной раз и не выдержат огня. Но уж бабка Матрена сирот в обиду не даст. Испытано! Не малолетка она, которую можно и за конфетку обобрать, и голову сказкой заморочить. Матрена – воробьиха стреляная. Не зря девяносто лет на свете живет. Сразу сообразила, куда какую мину пустить и в какой блиндаж – гранату.

– Это по какому же праву картошку-то чужую увозишь? – выпалила старая, вроде бы оборону прощупывая, пристреливаясь. – Бессовестная! – И подняла костлявые руки, как вилы страшные.

А тетя Полина как бы не заметила расстройства Матрены.

– Одевать-то детей в школу надо? Или, может, вы о них побеспокоитесь? – встречно спросила она. Святой и добрейшей великомученицей представилась. Гляди, мол, какой крест на себя взваливаю.

– А где же Любаша?.. Где?.. – кричала бабка и глазами по сторонам.

– С разноски еще не пришла, – объяснила Варя и тоже головой закрутила. – В обед говорила, что писем много… А может, хворост или траву несет…

– Так чего же ты без хозяйки-то командуешь?! – снова ринулась бабка на Полину. – Она разрешила тебе возом картошку-то грабить?..

– А вам какое дело? Вы что, родня им? Отстаньте!.. Как-нибудь и без вас договоримся…

– А я им роднее родной! – аж исказилась от обиды Матрена. Полина визгливо:

– Вы?..

– Да, я! Я!..

– Что-то я вас в нашей родне не встречала…

– Потому что волки твоя родня! – в самую уязвимость трахнула бабка.

– Гражданка Матрена, уйдите и не мешайте нам!..

– А я и есть гражданка, а ты разбойница! И я тебе удостоверяю, что я гражданка! Вот… Пока Любаша не пришла, картошку брать не разрешу! Вот сяду на мешки и буду сидеть… И не спихнешь! А хоть пальцем тронешь – за насилие ответишь! В суд подам! Я гражданка… Найду управу!..

Полина только за мешок, чтобы стряхнуть старуху, а Матрена как закричит на всю улицу страшным голосом:

– Караул!.. Убивают!.. – А в сторону Полины совсем другим голосом: – Я те, подлюка, глаза выдеру и скажу, оборонялась!.. Она те, советская власть, за меня даст!.. В тюрьме сгниешь!..

– Ах ты, старая ведьма, сама сирот обобрала, а теперь хочешь прикрыться ими?..

– А я ишо и про телушку ихнюю на суде-то припомню! И телушку еще и одежу всю вернешь!.. Ты погляди, пиявица, сколько крови-то выпила!.. У заморыша воробья больше, чем у них!

Полина поняла: одной с бабкой не справиться. К егорятам за подмогой:

– Деточки вы мои! – В оба глаза заплакала, в оба ручья. – Да разве ж я обманно телочку-то взяла? Ах ты, клеветница! Да меня вся власть советская знает! Да у меня с до войны грамота благодарная есть за шефство над детдомом!.. А ты меня пиявкой срамишь?! Да я им еще столько добра сделаю! – И повелительно шоферу: – Степа, давай грузить! Нечего на сумасшедших глаза пялить!..

Ошиблась Полина. Не из таких бабка, чтоб отступать.

– Володя, быстрей за Флеганом! Пусть акту составит, с печатью… А ты, Варюха, запиши номер этой машины!

А тут и шофер поперек:

– Не могу грузить, рессора не выдержит… – Сказал, а сам в сторону глядит…

– Да она еще сто мешков выдержит. Чего ты кобенишься-то? – чуть не заорала на шофера Полина.

– Не выдержит! Трещина в ней… И совесть моя не выдержит, поняла?

Володя быстрее гончей в правление… А Варя тут же, на земле, номер машины пальцем рисовать.

Полина плюнула, сорвала косынку с мешка и как наголову разгромленная:

– Я к тебе, гражданка Матрена, еще загляну в гости… Ты у меня еще…

Бабка рассмеялась:

– Только заходи, когда у меня кочережка красная будет! Таку печать приложу, всю жизнь будешь радоваться!..

Прибежал запыхавшийся Володя:

– Сейчас придут! И дядя Флеган, и милиционер!..

Полина плюнула, скорее шофера уговаривать. А тот опять поперек:

– Да ведь моя машина решеткой не оборудована, для перевозки арестованных. Сама транспортируйся, пока не догнали…

Полина разом сменила обличье и уже с журчанием:

– Варюша, передай, милая, Любаше, что я завтра не приеду… А будет она на станции, пусть зайдет. У меня ваши консервы еще остались. Пусть заберет… Не забудь, родненькая…

И, воровато оглядываясь, за плетни, за кусты и – скрылась.

Васятка объявляет голодовку

Только собралась Любаша на почту, как ввалилась в избу соседка Фрося. Все егорята потеснились в углы и к стенкам: так обширна была соседка. Глядя на этот курган, заполнивший чуть ли не пол-избы, можно было подумать, что у тетки Фроси все не как у людей. Сердце тигриное, а желудок слонихи. И, видимо, до предела отягощен едой-то.

Жила Фрося в кирпичном доме под оцинкованной крышей. Когда-то эти хоромы выстроил лавочник Амплевич. В одной половине плодил он наследие, а в другой доходно торговал керосином, леденцами и другими копеечными товарами. После революции этот толстостенный дом, летом прохладный, а зимой теплый, был поспешно продан. И пошел из рук в руки. А теперь, похоже, навечно закрепился за Фросей.

Тетка Фрося слыла в Немишкине женщиной всеведущей. Зятек-то у нее фельдшер, так что о каждой болячке в селе и Фрося была наслышана. Да и сама она тайно промышляла повивальными делами и другими темными занятиями, о которых в селе говорили только шепотом.

А к тому же тетка Фрося еще и каждого человека насквозь видела. И до точности знала, сколько у бабки Матрены или там еще у кого курица яиц в прошлом году снесла, в какой избе самогон гонят, какая баба от нежелательной беременности избавилась, что и когда в сельпо привозят и куда все это расходится. И еще она в точности знала, когда война кончится и как будут Гитлера, раздетого догола, возить по всей стране, и оплевывать, и морозить, и морить голодом, чтобы познал он все муки, которые терпят из-за него люди. После этого и другие вояки подумают, как такое затевать!..

А раз тетка все знала, где мель, где яма, где что перехватить можно, то и жила сладко. На работу в колхоз не ходила. Зачем же нудиться, рассуждала, коли за твой пот и мозоли одни палочки-трудодни на листок пишут? А кроме того, она же «интеллигенка», зять-то ее почти доктор! И еще дите на ее, Фросиных, руках – шестилетняя внучка, за которой глаз да глаз нужен, потому что вся она научными хворями пронизана. Даже не каждый профессор может распознать ее болезни.

А пришла Фрося к Егоровым сковородку забрать. Уверяла, что еще живой Егорихе на денек дала.

– Теперь вот самой край как нужна, – сказала.

А на этой сковородке Любаша картофельные блины пекла. Но пришлось отдать, раз Фрося клялась, что сковородка ее. В точности никто из егорят не знал, кто истинный владелец. Фрося-то очень хорошо помнила всю эту историю, как лет пять назад попросила совсем еще новенькую сковородку у Егоровых на денек, а продержала три года. И так привыкла к ней, что уже собственностью считала. А незадолго до смерти Егориха попыталась вернуть свое добро. Тоже на денек попросила – не хватило совести обличить соседку, что присвоила чужую вещь.

И теперь, вторично завладев сковородкой, Фрося взялась громко и многословно объяснять, почему потребовалась ей эта посудина.

– У меня есть и другая сковорода. Тоже хорошая. Но эта поглыбже и пошире. В ней можно сразу полный котелок семечек изжарить. А их, семечки-то, горстку изгрызешь, и голод перебивается!..

– А зачем же полный котелок изжаривать? – спросил Васятка. – Один бы стакан на маленькой изжарили. И хватило бы вам голод загрызть. А мы бы на большой блины пекли…

– Экий ты, Васятка, прожорливый! – попрекнула курганистая соседка. – Сам маленький, а заришься на большие сковороды! Нехорошо так…

– А почему же нехорошо? – допытывался Васятка. – Мне и с большой сковороды мало достается! Нас вон сколько… А с маленькой-то теперь еще голоднее будет… А вам бы с маленькой как раз – похудели бы.

– Замолчи! – остановила говоруна Любаша. – Как заведется, хоть весь день с ним спорь.

– Плохо будет тебе, Васятка, жить с твоим языком! – участливо и с укором предсказала Фрося.

– А разве лучше без языка-то жить? – снова ввязался говорун.

– Известно, что лучше!

– Собаки и то вон языком себе еду зарабатывают. А вы своего кобеля утопите, если он брехать ночью не будет.

– Ну, чисто радио!.. Начнет с утра и до двенадцати! – всплеснула руками Любаша. – Нашлепаю по затылку – будешь знать, как старших переговаривать.

– А я тогда заплачу, и ты пожалеешь меня! – засмеялся Васятка. – Самой хуже будет.

Фрося обозленной коршунихой поглядела на говоруна и кивнула старшей: выйди, мол, по секрету поговорим. Любаше все одно на почту – вышла. А следом и Васятка шмыгнул. «Обо мне говорить будут», – подумал. Притаился в сенях, в щелку наблюдал и услышал, что Фрося наговаривала. Даже лицом побагровела и глаза пузырями вспучились.

– И чего ты, Любаша, маешься с ними? – шипела Фрося. – Рассовала бы всех по детдомам. И кормят там по рабочему пайку, и даже сытнее. И одевают, и в тепле будут…

Совесть мучила соседку, что обманно завладела сковородкой. Вот и хотела угрызение-то в груди вроде добрым делом приглушить.

– Они же малые! – горестно ответила Любаша и кашлять начала, словно едкого чаду наглоталась.

Фрося нашлась что ответить.

– Малые? Так ведь туда червяков только и берут!.. А взрослым нынче два этапа: или на фронт, или рубежи оборонные рыть… Вот ослобождение по тяжести имею, и то тычут, что при дите спекулирую!..

– Когда свою Галку отдадите, и я подумаю, как быть! – зло ответила Любаша. И как за крепким замком притихла.

Фрося хмыкнула:

– Сравнила! Нашей Галке каждый день дезинфекция приписана. А твои грубияны от всего заштрахованы. Их в тундру забрось – на одних комарах выживут…

– Вам один палец отрубить жалко, а мне всю руку еще больнее!..

Фрося что-то пожевала.

– Ой, девка, изнуришься ты в жизни со своим характером! Я ведь с добром к тебе и чистым сердцем… А не хошь милостыню брать, губи молодость на сопливцев! Они же те, старой, и черству завалюшку не подадут в протянутую руку! Щас видно, какие ястреба оперятся. – И почти шепотом: – А я бы склонила зятя…

Справкой обеспечит, что не в силах с ними по своей системе нервозной ты!.. И завтра же раскуешься от них, от цепей каторжных!

– До свиданья, – морозно ответила Любаша и возвратилась в избу. Села на лавку, задумалась: как быть? Тут и Васятка тенью в дверь. И вроде ничего не знает.

Морщилась Любаша: зачем вернулась в избу? Была какая-то важная мысль. И не могла вспомнить. Скользнула взглядом по ребятишкам – и сердце в комок, тяжело дышать стало. Ребятишки тоже глядят на сестру: что это мертвеет она? И во всех глазах – ожидание страшного, неминуемого.

– Если на обед не приду, сами тут хозяйничайте… Картошку сварите, – устало прошептала Любаша и подумала: нет, не за этим вернулась.

Хмуро и осужденно глядел Васятка на старшую. Любаша приметила его взгляд и вдруг вспомнила, что надо сделать. Зашла в спаленку, выдвинула сундучок из-под кровати, достала спрятанное письмо с похоронной о Числове, сунула в сумку.

– Чего в сундуке-то взяла? – спросил малышок. И послышалось в голосе его: вот ты и попалась.

– Что надо, то и взяла, – глухо ответила.

А самой и говорить не хотелось. То вчерашняя история с Полиной расстроила ее – всю ночь не спалось, а теперь еще Фрося клин холодный вогнала. И Любаша решила о похоронной: чего это я буду чужую беду таскать, когда и свою – нет сил!..

И как только вышла она, Васятка сразу тайну раскрывать:

– А я знаю, что она взяла в сундуке!

Все кинулись расспрашивать:

– Ну, скажи, скажи, если знаешь!..

– Кабы знал, не стал таиться! – подзадорила Марийка.

– Вот и скажу! – словно пригрозил кому-то Васятка.

И все выложил – что в сенях слышал и как понял разговор. Получилось, что Любаша вроде бы уже согласилась рассовать всех по детдомам.

– Как это рассовать? – затревожилась Марийка.

– У нас и своя изба есть! – восстал Алеша. – Очень нужен детдом!..

– А мы запремся и никуда не пойдем! – возмутился Володя.

– А милиция придет и вытащит! – зачем-то припугнул Васятка.

– Не будет, не будет рассовывать! – заплакав, крикнула Марийка. – Разве ей не жалко нас?..

– Может, и жалко, – согласился Васятка. – А думаешь, легко с нами? Сидим и сидим на ее шее… объедаем! Одной-то ей картошки на всю зиму хватит. Каждый день будет жарить, по сто блинов уминать!.. Тетка Фрося так и сказала: ты дура, Любаха, что кормишь их! Рассуй и катайся в масле… А из сундука взяла она документы, чтобы рассовать… Ей тетка Фрося уже справку дала, что мы чужие!.. – нафантазировал Васятка, не подумавши.

И чем больше егорята терзали себя, тем больнее было, что Любаша отказывается от них…

Тем временем старшая, ничего не зная, разбирала на почте письма, газеты, журналы, укладывала по порядку, как разносить. И попалось ей письмо Флегану Акимовичу от младшего сына Федора. Обычный солдатский треугольничек. Любаша давно заметила, что все последние письма от Федора были почему-то с разными обратными адресами и написаны то размашисто, то вроде бы трясущейся рукой паралитика, то печатно, или вдруг, как вот сегодня, женской красивой вязью.

Раздумывать было некогда, и Любаша побежала в правление. Отсюда начинала разноску. Но Флегана в кабинете не было.

– Приболел он, – сказала Марфуша, уборщица и сторожиха. – Все что-то жаловался да о сынах опять заговаривался. Будто опять звонили ему из штабу, как воюют сыны! – горестно вздохнула Марфуша и даже отвернулась, чтобы скрыть расстройство.

Марфуша много знала о Флегане. Ведь день и ночь в правлении, все на глазах, и кто о чем шепчет, слышала. Знала: третий сын Федор, последыш, еще живенький. Вот уже полгода лежит в госпитале без рук, без ног. Обрубок недвижимый. Ездил один немишкинец в Тамбов, в госпиталь, к своему сыну, да там и узнал о Флегановой боли. Уже закончилось лечение Федора. Что могла медицина – сделала. И начальник госпиталя уже звонил в район, а потом и в колхоз, спрашивал, как быть. Если, дескать, родственники откажутся от Федора, то его тогда отправят в дом инвалидов Отечественной войны.

А как узнал Флеган об этом, может, с неделю ночами до рассвета засиживался в правлении. То за волосы седые ухватится, то, как зверь, – из угла в угол. Только одна Марфуша и знала об этих пытках. И еще столько к утру начадит куревом, словно вот печь топили, а труба закрыта была.

После тех ночей поехал Флеган в область, вроде на совещание. А сам в Тамбов. Эту отлучку разрешил ему секретарь райкома, но по просьбе старика уверял, что тот в распоряжении обкоме был.

Повстречались отец с сыном. А как то свидание проходило, мало кто знает. Лишь одно достоверно – под большим секретом признался старик Марфуше, что сказал сын:

– Ты, папаня, теперь не горюй обо мне! Песня моя вроде бы спета. И остался один припевчик. Управляй лучше доверенным тебе колхозом, а уж я буду всем обеспечиваться в инвалидном. Там и уход специальный приспособлен… И кинокартины будут показывать… А может, даже повышением образования займусь. Глядишь, и среднюю школу окончу, аттестат зрелости получу… Может, хоть краюшек жизни, а отломится. А в колхозе только пейзаж портить буду!..

А вот что это за «пейзаж», Марфуша не допросила.

Когда Любаша пришла к председателю домой, он завтракал. Наварил картошки в «шинелях». Очищал картошку и вилочкой подхватывал. И еще стоял на столе чай, чернее дегтя.

Флеган жил один. Жена давно бросила его, лет за десять до войны. И он не стал искать себе второй помощницы в жизни. Понимал – кому он нужен, безглазый, однорукий? Один вырастил сыновей. Но когда приходилось ему заполнять какую-нибудь анкету, то всегда писал, что женат. А если спрашивали:

– Тогда где же супружница ваша?

– А у меня и жена и любовница – артель «Красная нива», – скажет и усмехнется. Понимай как хочешь.

Избу Флегану убирала его родственница Варвара, мать четырех дочек-малолеток, муж которой вернулся с фронта сильно обожженным и работал теперь в артели инвалидов. Эта родственница и готовила Флегану. А он – то какой подарочек девчатам сделает, а то и весь свой заработок пополам с Варварой разделит. Зато уж изба его содержалась лучше, чем даже при жене.

Как вошла Любаша, сразу в глаза ей бросились три увеличенные фотографии на стене. Парни, снятые на них, как живые, весело глядели на почтальонку. Один, курчавый, на поэта Есенина похожий, – это и был тот самый Федор, что письмо прислал. А от двух других старик уже никогда не дождется весточки, сколько бы ни рассказывал он о звонках из штаба и о подвигах…

Прежде чем читать письмо, Флеган пригласил девушку к столу.

Любаша начала отказываться, уже завтракала вроде, уже сыта.

– Ну, ныне такие завтраки, что и десятый ходом пройдет!..

– Нет, нет, спасибо, Флеган Акимыч!.. Я заходила в правление, а Марфуша сказала, что вы приболели… Вот я и на дом принесла. Может, письмо-то важное, подумала.

– Покушаешь, тогда и спасибо ценней будет. А что домой принесла – это хорошо! – Налил старик стакан чаю девушке, кусочек сахару рядом со стаканом положил. И пол-литровую баночку с молоком пододвинул. – Может, с молоком хошь? А хошь – вот с пышкой. Это Варвара мне испекла. Отведай-ка…

Любаша еще пуще отказываться. И Флегану обидно стало:

– Ай брезгуешь? Я не больной! Я только старый… Совсем до нутра досушился. Скоро и на растопку можно пустить. Все польза будет! – пошутил он.

Так и уговорил. Присела Любаша к столу. Чай ожигал, горчил заваркой. От пышки почтальонка отломила только краешек. А сахар взяла. Даже удивилась, какой он сладкий. Последний-то раз сладкое пробовала, когда тетка Полина приносила конфеты за теленка. Пила чай маленькими глоточками, растягивая удовольствие.

И еще наблюдала, как старик письмо читал. И без того бескровным Флеган был, а теперь и все остаточки отхлынули. Такой белый стал, как и волосы на голове. «Да, не очень-то радостная весточка пришла!» – сжалось сердце у девушки. Вот и рука, костистая, изморщенная, заметно задрожала. И тыльной стороной под глазом утер.

Дочитал Флеган, и совсем туча накрыла его. И опять начал листок треугольничком складывать, как был. Словно обратно отдать хотел. Только пальцы его одинокой руки не очень-то слушались. Пропала их ловкость. Так и не сложил треугольничка.

А обтучился Флеган потому, что сын Феденька, младший, окончательно отсек себя от дому. Не жди и не надейся, отец! Вот что написал. И все же Флеган скрепился, ни слова не сказал. Это его боль. С ним она и останется. И без того тягот у народа через край. А если все будут растравлять друг друга, так какая ж это жизнь будет? И работа не пойдет, и никакой победы тогда не жди! В разор придет страна. И еще подумал седой: может, это даже лучше, что в дом инвалидов-то? Вот прикончат Гитлера, уйдет он, Флеган, с председательства и поселится поблизости инвалидного. И станет встречаться с Феденькой. Будут согревать друг друга. А теперь надо о делах стараться. Никогда Флеган крыльев не опускал и не поддастся!

Будто обручем железным сковал себя.

– Чайку-то подлить еще?..

Девушка испугалась ожигающего взгляда Флегана, быстро поднялась. Может, с таким вот взглядом люди под расстрелом стоят, о победе думают.

– Да ты сиди, сиди! – упрашивал Флеган. – Мне вроде бы легче с людьми… Вот ты зашла, и вся хворь вразбег!..

Любаша снова присела. Припомнились слова деда Якова, завхоза, когда он, кидая на воз солому, повторял: «Топчи, топчи!» Так и у Флегана получилось: сиди, сиди!

– Наверное, плохую весточку принесла вам, Флеган Акимыч?..

Старик вновь в обруча заковался.

– А кто ныне, Любаша, хорошие-то получает? – отмахнулся, словно от тучи комариной. – Сынов моих видела? Вот они!.. Это Ваня, это Саша, а это младшенький, Федя… Феде-то еще двадцати нету… Иван и Саша на поручениях. По тылам все больше разведуют! Не по каким-нибудь пустякам… А надо всю подноготную вражеской дислокации достать – начштаба их посылает. Вот возвернутся – три свадьбы сразу! А Федя сейчас в госпитале. От него письмо. Но уже… на поправку пошел! Так… контузия небольшая… Врач так и сказал, с твоим организмом, говорит, до самого Берлина дойдешь!..

Лицо Флегана опять до белых волос обескровилось…

Весь этот день, обегая деревни, почтальонка усталости не чувствовала. Вспомнит Флегана, его рассказ о сыновьях, и словно кто-то поднимет ее и несет. И даже похоронная, что сумку тяжелила, уже не так мучила.

Снова прошла мимо Числовых. Решила: пусть еще повоюет снайпер, павший смертью храбрых, как и сыновья Флегана воюют. Пусть продолжает Николка рассказывать, какой у него бесстрашный отец, что ему и зима не зима и огонь не преграда.

Одного не знала Любаша, что Николка уже давно не рассказывает о подвигах отца. Все надежды, которыми он жил когда-то, погасли. И теперь в его душе, как вот в заброшенном дому, гуляют стылые хмури…

Вернулась Любаша домой и только теперь о себе подумала, как устала. А тут еще тревога. Что это ребятишки нахохлились? Может, беда? А может, на обед не приходила и никто их, голодных, не накормил? Вот они и злобятся, как ястребки отощалые.

Развела костёрик на загнетке. Начала блины печь. Как и всегда – первый Васятке. А он глаза воротит. И враждебно:

– Сама ешь!..

– Это почему же? – удивилась. Никогда говорунок таким гневным не был. – Блин малый? Большую-то сковородку забрала тетка Фрося. Зато малых больше будет!.. Володя, тогда ты бери.

Но и Володя отошел и отвернулся. Пробурчал:

– Раз Васятка не хочет, и я не буду!..

– Сговорились? Бери, Марийка, пока не остыл…

– Я сытая!.. – хмуро еле выговорила девчушка, такая голодная и обессиленная была.

– А кто накормил вас? Опять Полина была?!

– Мы лучше умирать будем! – изо всей силы крикнула Марийка. И посыпался из ее глаз светлый горошек, стеклянистый. Да так много слезинок тех, никогда вроде больше не было.

– Что с вами?! – испугалась Любаша.

– Все равно теперь нам гроб!.. – вслух раздумывал Васятка.

– А с чего помирать-то вздумали? – все больше пугалась старшая.

И Васятка открыл тайну. Запинаясь, рассказывал:

– Мы все равно в детдомах жить не будем!.. Хоть ты и рассуешь нас… Сговоримся и в лес убежим… Наслаждайся! Ешь одна картошку!.. Вари… в масле катайся!.. А нам теперь все равно!..

Марийка ревела, уже не сдерживаясь.

– Ой, какие же вы глупые! – смеялась и плакала с ними Любаша. – Да кто это вам сказал? Я их распихивать буду! Ну и глупыши! А я-то думала, вот подрастут мои надежные братики и сестренки, а я старая буду, старее бабки Матрены, и они меня докормят! Не бросят, в обиду не дадут! А они, глупыши, умирать!..

– Мы-то докормили бы!.. – сдавался Васятка. – Мы бы тебя триста лет кормили!..

– Ну вот что… Берите по блину все, и кто первый съест, тот и докормит меня. Ну… раз, два…

До трех Любаша не досчитала – разом блины расхватали.

Гвардейцы пришли

Пришло время готовить Васятку и Володю в школу. Володе еще год назад надо бы за парту сесть. Но был он таким квелым, что Анна Петровна, учительница, печально задумалась и решила:

– Пусть еще годок подрастет.

– А я уже рисовать умею! – сказал квелышок. И показал тетрадь со своими картинками.

– Смотри-ка, художник! – похвально воскликнула Анна Петровна, разглядывая рисунки. – И солдатики – как живые!..

– Это наш папаня на фронте танк подбил! Это я папаню нарисовал… А это он Гитлера штыком подвздел. Вот как он!.. А это раки, а это красноперки. Я в каждом письме папаню рисую…

– Тогда возьми вот коробочку с цветными карандашами, вот тетрадь… – подарила учительница. – И больше рисуй. И отцу посылай, чтобы он там Гитлера почаще «подвздевал». Изрисуешь – приходи. Еще дам. А в следующем году – в школу. Договорились?

Володя так пристрастился к рисованию, что и Любаше потом приходилось карандаши добывать. Пусть хоть этим потешается квелышок, думала.

А теперь оба брата как одногодки в первый класс поступали. Только в чем показаться в школе? До злой тоски жалела Любаша, что позволила тетке Полине забрать узел платья. И Матрена уже не раз ругала ее за эту оплошность. Да теперь уж не вернешь. Что сгорело, то улетело.

Уснули ребятишки. Любаша открыла сундук, стала пересматривать, что осталось от Полининого погрома. Каждую тряпицу, изношенную, застиранную, с другой сличала, чтобы и по цвету и по материалу не разнились. Не хотелось ребятишек-то выставлять на осмеяние. По себе знала, как это больно, в отрепках-то ходить.

Тем вечером Матрена зашла. Погорюнилась на Любашины муки, как клочок с клочком тачает, штаны Васятке готовит. Повздыхала, старая, что-то свое обдумывая. Молча вышла и вскоре возвратилась с узлом.

– Вот тебе материал – шей! – сказала. – Тут и на штаны обоим хватит, и на рубахи.

Развернула Любаша узел, а в нем кусок тонкого полотна, старинного, ручного тканья, как видно, десятки лет береженного. Девушка смутилась – слишком уж дорогой подарок, а Матрена как о навек отрезанном:

– Не думай, девка, что легко расстаюсь с этаким добром! Но раз задумала – не обижай отказом! Не тебе даю, а вот цыплакам. Вырастут кочетами, может, и помянут… И проводят честь честью на бугор-курорт. А мне это дороже всего! А полотну износу не будет, только покрась, чтобы не марко было…

Любаша поблагодарила. А бабка и на будущее научать начала:

– Ты, Любаша, не гордись никогда перед добрым-то делом. На добрых делах вся жизнь стоит. Не на зле стоит она, а на добре! Будешь чувствовать добро, и сама красивее душой-то станешь. Какая у земли душа? Чуткая! Кто больше ей добра, больше любви в нее вкладывает, тому и она со всей щедростью. Так вот и у людей…

Уже потом, когда все было сшито и люди все разузнали, как расщедрилась Матрена, и все другое выяснилось. Оказывается, это самое полотно бабка берегла себе на похороны, чтобы уйти на «бугор-курорт» в чистой, белее всякой белизны рубахе и под таким же покрывалом, как уходили мать, и бабка, и все, кого помнила. Да вот повернуло сердце-то на другое.

Любаша окрасила полотно в зеленый цвет. Под солдатские гимнастерки получилось, а может, даже и поярче, под весенний наряд молодых берез. Боясь испортить дорогой материал, Любаша и бабка Матрена пошли к Елизавете, матери агронома. На все село и окрестные деревни славилась Елизавета своим шитьем и рукоделием. И по модным журналам могла, и много своих фасонов у нее было. Вот и стали просить портниху, чтобы скроила только. А уж шить сама Любаша будет. Так обдумали. Дешевле обойдется.

Елизавета выслушала просьбу и поджала губы, тонкие, подсушенные бечевочки. И что-то зарябило в ее взгляде: то ли обида затлела, то ли корысть проступила. Но все же взялась она крутить на столе полотно. И туда и сюда раскидывала, про себя что-то шептала. И все получалось, что не должно хватить.

Матрена недобро подумала: уж не засвербило ли у Лизочки отхватить с аршин сиротского полотна?

– А по-моему, и лишок отрежется! – вступилась. – Ширина-то, чисто одеяло! А ребятишки – щепки оструганные, в печке обгорелые!..

Елизавета хмыкнула, и еще тоньше губы. Даже покусывать их начала. А от полотна не может оторваться. Еще вымерила и окончательно:

– Зовите детей. Мерку сыму. – И еще жаднее на полотно. И на свет, и на растяг.

Матрена тоже вывод сделала: услала Любашу за ребятишками, а сама начала на ноги жаловаться. Дескать, отбегалась. Осталось теперь сидеть да ждать, когда смерть срежет под корешок. Да что-то запаздывает. Видно, работы у нее много. Неуправка большая, все ходы-выходы покойниками забиты. И с войны и с тылу очередя. А сама радуется: не удастся портнихе и вершка на поясок отрезать!

Привела Любаша ребятишек. Елизавета смерила рост, объем груди, талии – все косточки их перещупала.

– Дня через два на примерку приходите, – сказала.

Матрена сразу же поднялась и руками за полотно.

– Зачем же на примерку? Любаша сама будет шить!.. Нам только раскрой нужен…

– Ай не доверяешь?! – обидчиво стрельнула глазами Елизавета. И пятна по лицу, словно кровью кто окропил. – Или я хуже сошью?

Заказчицы испуганно переглянулись. Матрена вывертываться:

– Оно бы хорошо! Куда уж лучше… Да платить-то нам нечем! Отец-то их трудится в самом аду горячем. А получает покуда один горох свинцовой!..

– А я еще и копейки не запросила с вас… Сама в сиротстве оперялась… До сих пор зябну, как вот на обиженных погляжу!..

Только теперь дошло до Матрены, как промахнулась она! Душа-то у Лизаветы, выходит, горница светлая – для всех людей настежь!

Предстали егорята перед старшей сестрой в самой завидной для ребятишек форме – солдатской. Только и разницы, что нагрудных карманчиков по одному. Из последних сил пятили грудь, глаза ширили. Любаша ни одной изъянинки не нашла в шитье: каждый рубчик – стрела, каждая пуговица – золото да серебро чищеное. Разгорелась сестра, что-то с ресниц смахнула.

По всему селу слух прошел о диковинном шитье. Многие поглядеть приходили. Одним из первых Флеган был. Поначалу огород, двор осмотрел и в избе до горшка последнего глазом своим обежал.

– А теперь обновкой похваляйтесь! Ребята в спаленку и – вышли на парад.

Так и лучились готовностью хоть в разведку, хоть в бой. Были на них еще и пилотки: у Степана Митрохина раздобыла их Любаша. Вернулся он из госпиталя по чистой и штук шесть пилоток привез. А откуда взялись, так пояснил:

– Одну с Белорусского фронта берегу, другу – с-под Курска. Памятные. На каждой внутри записано, сколько из противотанкового ружья броней пробил да сжег. Пусть детишки носят, растут!..

Любаша пилотки подрезала, ушила, и они теперь лиховато, с наклончиком, красили лобастые головы. Флеган все осмотрел и спереди и сзади. Продекламировал еще в приходской школе заученное:

Дети, в школу собирайтесь,

Петушок пропел давно!..

Одним словом, растет поколение! Так, обмундировка хороша… Вся дислокация прикрыта. А как с обувкой?

– Без обувки-то лучше! – уверил Васятка. – Скорее до школы можно добежать.

– А наколешься?

– А ты погляди, какая подметка! Стальная! – Васятка задрал ногу.

Председатель щелчком по пятке. Все засмеялись.

– Действительно броня! Пуля не пробьет. – Покурил, пошутил и, поднимаясь, скомандовал: – Ну, солдаты, шагом марш за мной!..

– А куда? – спросил Володя.

– Пойдем дислокацию разведаем. Может, трофей попадется.

Это бы хорошо, сверкнули глаза у ребят. Флеган в сельпо, солдатики – за ним. Люди глядят и шутят: откуда вроде такие? Флеган взял с полки две пары детских ботинок, ощупал, оглядел и подал малышам:

– Обувайтесь!

Ботинки оказались просторными.

– Это хорошо, – решил Флеган. – На чулки как раз, а зимой и потеплее можно подвернуть. – И велел продавцу-инвалиду оформить через бухгалтерию колхоза, как для семьи фронтовика.

Продавец понимающе кивнул. Возвысился, будто сам добро сделал.

А когда Любаша пришла с братьями в школу и всех новичков выстроили, учительница Анна Петровна сразу егорят заметила.

– Смотрите, гвардейцы пришли! – залюбовалась. – Только почему же у вас орденов нет?

– А мы еще без оружия! – объяснил Васятка. – Дали бы нам по танку с пушкой… Показали бы фашистам!..

Анна Петровна улыбнулась.

– Что ж, посоветуем, чтобы после школы вас в танковое училище приняли, а теперь надо похвальные отметки зарабатывать. Они для вас все равно что ордена фронтовые.

Без вести пропавший

И так и эдак загадывали Числовы, почему не пишет отец. И раньше неделями молчал, но такой долгой ночи еще не переживали.

– Может, убит давно? – сказала как-то Сергеевна, погрев сердце старыми письмами. Все перечитала, до последней строчки, все догадки перебрала.

Николка, нервно заикаясь и дергаясь, чего раньше не было с ним, ответил:

– Был бы убит – похоронную получили!.. – И лезло ему в голову такое, что и в глаза людям страшно смотреть становилось, и дергаться начинал. А порой надежда прорывалась: да не может вроде того быть, чтобы отец дрогнул, руки поднял. Ведь никогда и никого не боялся он. И опять темнилось. Прощался-то – твердо обещал: по строчке в неделю, а буду радовать.

– А может, так искалечен, что и глянуть страшно? – додумалась и шепотком сказала сестра Вера. – Как вон Федя Флегана… Похоронился заживо в каком-нибудь инвалидном доме…

Слышала мать о Федоре. Но все в ней рвалось, все на дыбы вздымалось, как приходило такое в голову и об Грише. Не может он таиться от семьи! Ведь знает, как она, Сергеевна, привязана к нему, как дорог детям. Ведь всегда жили душа в душу, как два цветка на одной ветке. Не может забыть он, как зори вместе встречали, как все годы жалели друг друга, как об новой избе мечтали, как радовались на дочку Верушку, первенькую, а потом и сын добавился… Да какой бы он ни был страшный, обтесанный или там обгорелый, разве ж откажется она! Нет, не может он так обидно думать о ней, о детях!..

И как появится в селе или в окрестной деревне раненый, в отпуск приехавший или совсем списанный, так Сергеевна разыщет и расспрашивает:

– А моего-то Григория не встречал там?.. Может, хоть слышал?..

А тому списанному и хотелось бы утешить, да нечем.

Ходила и на станцию к санитарным поездам. Выйдут на перрон забинтованные, Сергеевна к ним. Кому яичко, кому семечек каленых, вишенки сушеной даст и этих расспрашивает:

– Может, где встречали Григория Числова? Снайпером он воюет. О нем и в газетах писали!.. Вот карточка его, поглядите! Может, признаете?.. – Все приметы обрисует и с такими подробностями, что поставь в поле строем все армии, и Григорий в глаза бросится. А к тому же и песенник он, и шутник, и все мастерить горазд. И такой охотник, что никогда не приходил из леса без снизки зайцев, без лисы или даже волка. Потому и угодил в снайперы.

А забинтованный обо всех расскажет: и с кем в огне горел, и кого через брод тащил в санчасть, и всех пулеметчиков перечислит, и разведчиков, и поваров.

– А вот снайпера такого, признаться, не встречал.

Идет тогда Сергеевна со станции и всю дорогу света не видит.

Десятки писем послали Числовы отцу. Просили ответить и командира роты, и комбата. И отовсюду – молчок.

Один сведущий человек пояснил Сергеевне:

– Похоже, их воинская часть под ураганный угодила, с землей смешалась… И высшее командование расформировало ее, как потерявшую знамя.

А тут еще зашел к Числовым Сашка Безбородов. Из армии списали его не по ранению, как других, а по какой-то желудочной болезни. И хотя врачи вроде строго-настрого запретили ему не только самогон, но даже и вино сладкое, и пиво нюхать, но Сашку все равно редко кто трезвым видал.

К тому же умел он добывать сивушину. Сразу вынюхивал, если кто бутылку откуда привез, у кого самогонка капнула. И ни одна проба не проходила без него.

И еще такую статью использовал он. Ходил по семьям фронтовиков и давал разные консультации, куда и как писать, чтобы, скажем, пенсии или пособия добиться. И о всем другом информировал, как можно в госпитале лишний месяц пролежать, как лучше на фронте уцелеть… Об этом последнем секрете он обычно шептал, когда в доме мужиков не было.

Послушав его советы и разные страшные сказания, иные матери и жены-солдатки, расчувствовавшись, доставали из сундуков, чуланов, из печей последние припасы. И консультант уходил из такого дома ухарем, весело мурлыкающим:

Три деревни, два села,

Восемь девок —

Один я!

Разгова-ариваю…

Дошел черед и до Числовых. Слово за слово, и пошел Сашка раскручивать свой репертуар, как на фронте люди ни за что гибнут. И все больше таким стращал, о чем ни в одной газете не прочитаешь и по радио не услышишь.

– Кабы знали люди, что там на войне-то творится! – ужасал Безбородов. – Волосья бы вздыбились!.. Как вспомню – душа леденеет, холоднее, чем вот на полюсе Ледовитом!.. А кто и был там, так не у каждого пороху хватит правду сказать. Тыщами, армиями закапывают! Особо в первые натиски было… Которые не погибли или не сдались, до сих пор в лесах гниют… Бородами обросли, оскелетились на лесных харчах-то! Летом еще на травке выживают. А если зима?.. И нет выхода! Поймаить эсэс – расстрел, как партизана…

Сашка еще пугает, а Николка видит отца, огнем опаленного и обмороженного, кое-как перевязанного. И как ползет он, почерневший от голоду, оврагами и лезет болотами, чтобы снова слиться со своими и снова мстить оккупантам, очищать от зверья Родину. Никак не может паренек поверить, чтобы отец мог в плен сдаться. А если и попал в плен, то ненароком.

– Может, ранили его, а подобрать наши не успели… Бывает же так?

– Вот и запутался! – Сашка засмеялся, широко раскрыв рот. И красный слюнявый язык, и широкий зев, и зубы желтые с проломами – все нутряное хозяйство показал. И, как бы желая совсем искромсать паренька, взялся ловушки расставлять: – А во что ранен-то был?.. А? Рассказывай, если ты заочный юрист.

– Ну, пусть осколками перебили ноги ему… Или очередью пулеметной скосили…

– А руки целы остались?

– Ну… пусть целы…

Тут и попался Николка.

– Тогда руками глаза фашистам выдирай!.. – рявкнул Безбородов, словно всю деревню в атаку поднимал. – В рожу им плюй!.. Пусть раздавят тебя, сожгут, но живым не давайся!.. – Казалось, вот-вот рухнет Сашка на пол, и в припадке забьется, и пена повалит изо рта. В священном гневе полыхал человек. Словно вот уже сотни раз ему ноги отрывало, и он не сдавался.

Но Николка вывернулся и еще спросил:

– А если и рук лишился?

– А зубы-то целы?..

– Ну, может, с щербинкой, подгнивают, а все же есть чем укусить…

– Последними зубами сражайся!..

– А чего же ты других учишь, а сам так не действовал? – в упор спросил паренек. – Чего же с фронту сбежал?

Безбородов не ожидал такого поворота. Исказился, кровью налился. Откуда и взялась, ведь по внешности – один самогон мутный в нем.

– А я… я не сбежал… Меня по болезни комиссовали!..

– А ты бы остался! И ноги целы, и руки… Пошел бы в разведку… Подкрался бы ночью к их армейскому штабу и – гранату в окно!..

– А ты, я гляжу, Чапаев! – хихикнул Сашка и совсем озлобился.

– Ну… Чапаев! Чего же плохого?

– А может, и Дзержинский?..

– Может, и как Дзержинский буду!..

– Совсем загнул! К Чапаеву, Дзержинскому приравнялся!.. Сразу видно, воробушек ощипанный, какой ты летчик!.. Копаешься, козявка, в навозе и выше не дрыгай!

Во весь рост восстал Николка.

– Руки о такую погань марать не хочется…

– Что, что ты сказал?! Я – погань?..

– Что слышал! – передразнил паренек. – Всю избу самогонищем извонял, крючок оплеванный!.. Убирайся с глаз или топором пришибу!.. Поди, от первого взрыва запоносился на фронте и вышвырнули тебя, чтобы в окопах не вонял!..

Безбородов ближе к двери и так хлопнул ею, чуть косяки не разнес.

С того времени и пошел слух по деревне, будто отец Николки в плен сдался, против Родины пошел. Перестал тогда Николка в Немишкине появляться. И с матерью об отце говорить кончил. А изба их словно вражеским духом опозорена, и сами они чисто вот заразные стали. Вроде и близко к ним подходить нельзя.

Мужики-то у нас умные

Крепко сроднилась бабка Матрена с егорятами. Каждый день допоздна с ними. И сегодня с солнышком заявилась.

– Живые тут? – окликнула.

– А ты, баба Матрена, тоже живая? – спросил с печи Васятка.

– А рази не видишь? – усмехнулась старая.

– А чего же ты нас поперед себя в гроб-то суешь? Мы еще малые, нам еще пожить надо, – рассудил Васятка, – но эдак безобидно.

К такому разговору с бабкой все привыкли. И знали: Матрена тоже любит кольнуть острым нежданным словцом. Что в нем толку-то, в тупом, омертвевшем?

– Еще поглядим, кто кого переживет! – разжигала Матрена. – Молодой, а с печи арканом не стащишь. Выглядывает, чисто таракан безусый, новой породы выводок.

– Не, мы всех переживем! – хорохорился и Володя.

– И этот мерзляк туда же! – откликнулась бабка. – Тоже с печи-то и летом не слазит! А я уж наработалась. Варежки связала. Скоро посылку нову будут собирать солдатам. И моя подмога пойдет.

– А зачем летом варежки?..

– Ай зимы не будет? А замирится земля ранее, ты износишь. Распущу да маленьки тебе свяжу. Будешь в них и летом на печи спать!

– Где же еще спать? Диванов мягких у нас нет…

– Зато лавка жестка есть. А на жестком-то скорее выспишься. На жестком зря не разлежишься!

– Баба Матрена, а я в посылку тетрадку положу! – вызвалась Марийка. – Будут солдаты письма писать…

– Тоже дело! – похвалила Матрена. – А если и поклон солдатику напишешь, так это слово будет ему теплее варежки!

– Баба, а почему ты такая живучая? – удивился Васятка. С печи спустился и глядел Матрене прямо в глаза, в два зернышка усохших. И вроде цвета давно лишились, а еще остро видели. – Ты сколько годов-то проживешь?..

Матрена улыбнулась. Как похвалу приняла Васяткино удивление. В самом деле, редко кто помнит в селе, когда была Матрена молодой. Будто всегда она ходила вот такой жилистой, сухой, с костлявыми руками, но с такими ласковыми. Погладит малыша по голове – и сразу тому мать родная вспомнится.

– Потому и живу долго я, – рассуждала бабка протяжно, раздумчиво, – что во мне зла нет. Я ведь при царе-императоре еще старая была. Во мне яду нет – вот я и живу. Отчего человек-то крючится? От злобы да от зависти. Когда в душе-то один песок сухой, жестче кирпича толченого, он, человек-то, и перетирается. А я завсегда с людьми, завсегда с добром. Энтому помогу, а энтот мне. Вот мы и теплимся друг о дружку. Нам и мороз не страшен, и щавель сладок, и крапива помогает. И на душе, как в светлой горенке у добрых-то. Потому и нет нам износу!

Помолчала бабка и снова:

– Ну, как там радия, много ныне наговорила?

– А у вас в избе разве заглохло? – спросила Варя.

– Моя-то радия много нащитала. А ваша, может, боле? Сколько ваша-то нащитала отвоеванных пунктов? Ране деревни были, села, а теперь населенные пункты. Чудно! Теперь уж, я думаю, Гитлер наверняка щет пунктам потерял. Одни убытки у него пошли. Скоро в последнем пункте хвост ему капканом прижмут. Все коготки обрубят! Ишо б союзники с энтой стороны поддали. Тогда, я думаю, прочнее клетка склепалась бы. Тогда бы мы снова зажили! И отец бы ваш, гляди, к осени вернулся. Тогда уж я отдала бы ему на радостях энту поллитровку чистой водки, каку на свои похороны берегу. Тогда уж была бы спокойна. Уж он, отец, я думаю, и без энтой поллитры как следует уложит меня в могилку. Потеплее сделает. Как-нибудь не закопает. Вот только плохо: не увижу я оттуда, как жизнь-то на земле пойдет. Ну, я думаю, вы как-нибудь придете ко мне и расскажете! Да… все восстановится. И булки, может, будут продавать белые, и сахар. И даже, может, по сходственным ценам. Старики-то вон говорили, как наш лес горел. Все пенечки испепелились тогда. А теперь вон опять сосенки-то богатырские вершинками шумят. Жизнь – она сильнее всего. Ей бы только за бережок чуть ухватиться. А уж там она по всей земле пройдет, хоть с одного семечка и зачнется все. Да, все восстановится… Только бы вот отец ваш сохранился. А уж тогда мы гульнем!..

– Баба Матрена, а как же мы с огородами будем теперь? – озабоченно спросила Любаша, снаряжаясь в обход. Уже и сумку прилаживать начала. – Говорят, отпахались лошадями ныне…

– Какие уж тут лошади! – вздохнула бабка. – Не лошади, а погремушки костяные. Обскелетилась наша «Красная нива»… Как ни берег ее Флеган, слабее деда Якова стала: ветер дунет – качается. А может, что и придумает Флеган-то об огородах. Он хитрый, все сквозь видит, хоть и осталось у него одно окошечко. А уж в крайности и сами сработаем! Корову вашу, конечно, не след запрягать. Ишо упадет, и кипяток вам забелить тогда нечем будет. К завтри обдумаем. Бывали такие случаи у нас. Вроде уж все – до дна дошли. Ан добрый-то человек и вызволит. Одному-то всегда тяжко, а дюжине, к примеру, как раз под силу…

На другой день все егорята начали в соху впрягаться. И бабка Матрена с ними. Как инструктор. И кое-кто из соседей пришел. С шутками, с прибаутками начинали.

– Баба Матрена, а ты давай заместо тракториста! Куда поворачивать, командуй! – крикнул Васятка, пристраиваясь впереди всех.

– Нет уж… я лучше копытцами упрусь. Боле пользы-то будет, чем языком. Ну, пошли миром!..

И как напряглись, соха вроде бы сама двинулась. Даже не верилось. И пошла рыхлиться земля от плетня до избы. Борозда к борозде в самый подкат. Чуть передохнут, посмеются – и вроде легче.

Одолели половину огорода, и Матрена вывод сделала:

– Глядите, а ведь правду говорят: смотреть – страх, а взялись – вон какую кулигу распластали!

Хоть и умаялись до смерти, а к вечеру весь огород разделали. Конечно, не все дотемна-то тянули. Одни уходили, другие пристегивались. И ребятишек с улицы много набралось подпирать. Одним вроде забава, а другие – по сознанию.

Дотянули последнюю борозду и повалились отдыхать. Володя вытер рукавом рубахи потное, чумазое лицо, чуть грязь к ушам да к шее согнал и обнадежил:

– На другой-то год совсем легко будет!..

– Почему же легко? – недогадливо спросила Марийка. И поглядела на старших: может, подскажут?

– За год-то еще выше подрастем!.. Еще сильнее будем, – разъяснил Володя.

И все засмеялись: а ведь правда.

– А я не согласен! – выскочил Васятка, которому тоже захотелось похвалы. – На другой-то год война кончится! На танках пахать будем. На героических! Они, танки-то, посильнее тракторов!

– Смотри, дельный совет! – усмешливо кивнул Елизар. – Мы тебя, Васятка, голоснем в союзный президиум… И ты узаконишь эту резолюцию!..

А на другой день опять же миром подымали огород уже бабке Матрене. Когда распряглись, она и призналась:

– Выходит, хитрая я. Зазывала егорят выручить, а еще боле мне досталось. Цельный колхоз собрался! Слыхала, лектор читал в клубе, как Ленин придумал артелью жить и пахать. И сказал всему правительству, что мужики-то у нас умные! Хорошо придумали миром помогать друг другу. Надо такую артельность расхвалить по всей земле. И тогда нигде горя не будет. Вот как оно было-то по правде.

– Тебе, Матрена, виднее, – согласился Елизар. – Ты ведь, когда Ленин во главе Кремля был, в Москву ездила.

Торжественное собрание

Последней теплой и ясной лаской одаривала осень землю. В иные годы в это время и снег ложился, а вот теперь – теплые прощальные дни. И хотя по числен нику воскресенье, но стар и мал – все были в заботах и делах. Кто корма подвозил к фермам, кто дрова запасал для школы, клуба и фельдшерского пункта. Иные утепляли к зиме скотные дворы. А школьники, что помельче, эти ходили стайками по жнивью, колоски подбирали. В ту четвертую военную осень каждая горстка зерна учитывалась.

Поздним вечером еле-еле дошел Флеган до правления. Хотел позвонить редактору районной газеты, что «Красная нива» управилась и с уборкой, и с севом озимых. Даже план превысила. Обдумывая, как лучше от рапортовать, начал свертывать цигарку. И, не докрутив ее, уснул, привалившись к столу. Лишь на другой день Марфуша разбудила старика. Протирая заспанный глаз, он погордился:

– Ну, Марфа, хотя я и враг всякого хвастовства, а все же мы герои. И это должны мы отметить. Всенародно!

– Конечно, надо! – поддержала Марфуша. – Столько поту пролили, что, наверное, и хлеб соленый уродился…

И это верно, потрудились немишкинцы. Да все больше на коровах да лошадях-доходягах. Тракторов-то всего два, и то стареньких. На одном Глаша Колечкина, восемнадцати весен, изматывалась, на другом – вдова-солдатка Шура Пронина.

Всю войну бегут к тракторам чуть свет. И до тех пор, пока сонных не стащат с машин… Потому Флеган решил отметить победу на полях еще и тем, что велел баню топить. И выдал трактористкам не только по бруску привычного стирального, но и по кусочку духовитого мыла. И когда они пришли на торжественное собрание и позвали их в президиум, все хоть и за моренные были, а будто с плеч тяжкий груз сбросили, глазами посветлели.

Вручили труженицам почетные грамоты. И еще по два килограмма пшена. И тут же на глазах у всех выдали, чтобы не подумали люди, будто только на словах. Тогда Флеган сказал:

– Спасибо вам, дорогие патриотки, от всего колхозу. И от всех сынов наших, и от мужей и отцов, которые сейчас на фронтах зря время не теряют… – И низко поклонился седой головой женщинам.

Волновался Флеган. Думалось, что после его слов захлопают люди. А собрание молчало. Как вот из камня все. Только незримые токи ходили по залу. И в этой необычной тишине все глаз не сводили с Шуры Прониной, солдатской вдовы. Она первая получила в Немишкине похоронную. Хотела она после Флегана выступить, уже на трибуну вышла. Да вдруг и слова не может сказать. И лицо, как от боли, дрогнуло. «Что это с ней?» – подумали. А солдатка схватилась за голову и зарыдала на весь клуб. А следом и те, что в зале сидели. Каждая о своем, и все о каждой, о всём пережитом…

Такое вот торжественное собрание получилось. Такие вот аплодисменты.

Тогда и Глаша не сдержалась. Отец ее тоже где-то упал в бою и не поднялся… Но она еще молодая, еще с нетронутой красотой. А у Шуры Прониной одна радость будет ныне вечером: придет она с торжественного, сварит чугунок каши, досыта накормит четверку малолеток. И когда уснут они, беззаботные, тогда и доплачет солдатка обо всем другом…

Вернулся домой и Флеган Акимыч. Над столом его карта, по которой красные флажки, как знамена крохотные, все ближе к Германии, Берлину… Переставил он эти огоньки и подумал: «Теперь уж немного осталось!..»

И тут Марийка заглянула в дверь, спросила тоненько:

– Дядя Флеган, можно к вам?

Следом за ней вошли Васятка с Володей. Все в осенней, порядком заношенной одежке. Встали у двери. Стоят и молчат. С полминуты, наверно, взглядами перекидывались. Заметили егорята: еще больше постарел председатель. И раньше голова у дяди Флегана серой была, а теперь словно долго на морозе без шапки стоял, инеем схватился….

Флеган сам это знал и даже подшучивал над собой. «Прямо беда, – всё более удивлялся, – как рубежи сдаю… Что зубы через один, это малый урон. Все одно великий пост по причине успешных наступлений. А вот белым флагом размахивать, это нож острый…»

Старик вынул из кармана кисет, зажигалку, из гильзы сделанную, и, пряча тревогу, спросил:

– Чего ж молчите, как воды в рот набрали?.. – «Уж не с Андреем ли беда», – подумал. – Отец-то что, пишет?

– Четыре раза в госпитале лечился, а теперь… – И осеклась Марийка.

Председатель начал побыстрее цигарку скручивать. А сам на егорят из-под бровей. И что-то вонзилось ему в сердце. Смял цигарку, в кисет сунул… Вскинул голову, куда-то поверх малышей поглядел. Будто коршуна над их головами приметил.

– А теперь папаня снова воюет… За рубежами теперь! – досказала Марийка и посветлела.

Отлегло у Флегана. Назад повернул коршун. «Живой Андрей! А все остальное поправимо!» – обрадовался. И начал подбадривать:

– Отец ваш живучий, такого пуля не возьмет. Теперь уж возвернется. В последние «котлы» гитлерню сгоняют… Так чего ж пришли-то?..

– Ну говори, говори, чего хотел? – начала Марийка поторапливать Васятку.

– А ты не нукай! Вперед сама похвались, сколько колосков набрала по жнивью…

– Я никогда не хвалюсь! Сам же всю дорогу твердил, пойдем да пойдем к дяде Флегану, отрапортую ему, раз мы гвардейский взвод…

– А кто радовался, я больше всех, я больше всех! Кто? – не сдавался Васятка.

– Она и набрала всех больше в пионерском отряде, – попытался примирить спорящих Володя.

Васятка пнул братишку:

– А ты не встревай, если не знаешь, почему больше!..

Володя захныкал:

– Дядя Флеган, он то в спину, то в бок…

– А потому она больше, – взялся разъяснять Васятка, – что вертлявая! Как воробьиха. И туда и сюда клюет. А я, когда собирал колоски, я учет вел! Сто насчитаю, колосок в карман… Если хочешь знать, у меня даже язык от считанья распух! – И даже высунул его. – Убеждайтесь. Во как трудился!.. Дядь Флеган, а теперь… Теперь я еще назову свое звено именем вашего Ивана. Это который диверсии в тылу врага устраивал, мосты взрывал. Тогда и поглядим, кто больше трудодней в колхозе выработает!..

– А мое звено будет имени Саши! – подхватил Володя.

– А мое Феди! – загорячилась Марийка. – Оформим его уголок в классе. Напишем биографию и боевой путь!..

– Подождите-ка!.. – возразил Флеган. – Называют-то именами павших… А мои сыны… Они живые…

– Мы знаем, что живые! – спохватилась Марийка. А за ней и другие:

– Это все знают… Они же герои!..

Резко зазвонил телефон. Редактор районной газеты просил назвать фамилии колхозников, которые ударно потрудились на уборке и осенних работах. Флеган назвал десятка полтора женщин. И еще попросил:

– Товарищ редактор… Вставь в заметку и вот этих… Марию Егорову, Владимира и Василия…. Тоже Егоровы. Нет, они пока малые. Но коль надо, как взрослые работают. Будут героями… Да я же знаю, какого корня они. И сестра их старшая Любаша добру и труду учит их, и сама трудится, кормит и воспитывает их за мать. А отец на фронте… Товарищ Шатров… Да будь в каждой семье такая сестра, такой брат старший…

Выпала вдруг из рук Флегана телефонная трубка… Бледный и как-то разом ослабевший, он присел, малость отдохнул и, словно бы извиняясь, глуховато, как издали, заговорил:

– Похоже, ребятки, отслужил Флеган… И срочную… И сверхсрочную… Дождетесь вы отца, дождетесь…. А я сынов… может, и не дождусь…

И все тишал и тишал голос старика:

– Порадовали вы меня… А угостить-то и нечем… Хотя подождите… Пшено есть. Сейчас пир закатим!.. Ты, Васятка, надевай одежу Ивана, а Володя Сашину… А сестре милосердия Федину можно… Конечно, великовато будет. Ну да Любаша ушьет… Сготовим ужин и… будете рассказывать… Вроде вы сыны… Вернулись все… Будете докладывать, как воевали… И будем загадывать, как жить дальше. А теперь Васятка и Володя за водой! А ты, милая, к Марфуше сбегай. Скажи, дядя Флеган луковку просит! Одну… И ложечку масла. Она добрая, даст…

Остался Флеган один. С трудом добрался до койки, прилег и сам себе зашептал:

– А ты никак плачешь, Флеган?.. Нет… Это от радости я… Вернулись сыны мои… Все вернулись…

Дошла беда до Николки

После сева теплынь хлынула. Час от часу зеленее поля, забористее. Егорята уже без обувки бегали. Все лето теперь не думай Любаша о подметках. У каждого свои, безызносные.

Малышам-то хорошо, а девушке голопятой бегать по селу стыдно. Хоть дешевенькие туфли, а доставай. Но пока что старенькие чернилами кое-где подмазала, сама латки наложила, шнурки сплела.

За селом разулась и – босиком. Хоть и старенькие, парусиновые, а надо беречь. Увидит встречного или к деревне подойдет, опять обувается.

Самое трудное – Корнеево обходить. Только хотела прошмыгнуть мимо Числовых, как из ворот Николка. Видать, издали приметил девушку и ждал.

Любаша в огне.

– Здравствуй! – сказала девушка и задохнулась. Сняла левую туфельку и вроде песок вытряхнула. Николка руку протянул. Как-то неловко все у них получалось.

– Что-то письма перестала приносить нам?.. – спросил, пытливо взглянув в глаза.

Любаша отвела глаза свои – синие, испуганные. Еще сумятнее стала. Одно мельтешит: отдать или не отдать? Конверт-то в сумке лежал, бережно завернутый в толстую журнальную обложку.

– Ой, писем ныне много!.. В каждый дом, в каждый дом… – зачастила она, лишь бы оттянуть разговор. – А что это тебя не видно… ни в клубе, ни в правлении?..

– А похоронную никому не приносила сегодня? – допытывался Николка. Словно догадывался, что в сумке беда его спрятана. А может, просто показалось это Любаше.

– Нет, сегодня не было… Ой, горе с этими похоронными!.. Отдавать их – все равно… людей казнить! – выпутывалась девушка. А в горле чисто ежик. Кашлять начала. А потом снова за туфельку взялась, за другую. Тоже песок вытряхивать.

– Второй год пошел… и ни слуху ни духу об отце, – вздохнул Николка. А в глазах смерть-чернота.

Чуть не заревела Любаша. Начала тихо-тихо рассказывать, что бывают, дескать, такие случаи: иным по году нет писем, а потом приходят. Оказывается, секретные задания выполняли… Штабы громили… Карты фашистские доставали… полковников…

– Нет, у нас дело другое… – Николка каменно глядел в сторону, как старик, у которого все прожито, все сгорело и впереди одни боли, одна темнота.

– Какое же другое-то?..

– Будто не знаешь? – Поглядел в Любашины синие глаза. И от этого взгляда еще горше девушке стало.

– Откуда же я знаю?! – воскликнула, все еще пытаясь обманывать. – Да что… случилось-то?..

– Вся деревня выселить нас сговаривается, а она вроде… не знает! – упрекнул Николка.

– Да за что же вас выселять?

– Как же… отец в плену!.. Изменник… За Гитлера воюет!..

Любаша омертвела: вон какую беду навлекла на Числовых!

– Не может быть! – крикнула.

– А если он в плен сдался, – цедил Николка давно выношенное, – то лучше бы… убили его!..

– Коля… Разве ж можно так? – ужаснулась Любаша.

– Если в плену, – продолжал нагнетать паренек, – тогда я сам в лагерь пойду! Не жизнь… если все указывать начнут, что выродок изменника, врага народа! Когда уходил, клялся: живым не дамся!.. А выходит… струсил!

Любаша заторопилась:

– Нет, Коля, твой отец не в плену!.. – На всю улицу кричала: – Не в плену!.. Честное комсомольское! Он… он… храбрый! Он герой! Он самый храбрый! Ты же сам знаешь, какой он!.. Он до конца… Как же ты подумал?! Он самый хороший… самый лучший!.. – заговаривалась, глотая слова.

– А ты откуда знаешь? – оживился Николка. И даже подумал: а может, письмо принесла от отца? И уже поверил в это. И светлое, солнечное разом вернулось. Была ночь без единой звездной крапинки, а теперь и горы видны, и реки, и блеска полно. Все обступило, все радужно.

– Нет, не в плену! – продолжала твердить девушка. – Я… давно знаю!

– А почему же раньше не сказала? Все знать должны!..

– Видишь ли… – Остановилась, как над обрывом, в котором дна не видать. А что же дальше говорить? – Он… он… понимаешь…

– Да говори же, где… он… отец?!

– Он… смертью храбрых!.. – прошептала. – Я… я побоялась… Я лучше хотела!.. Я правду!.. Честное… Вдруг бы мать твоя…

– Убит? – зябко передернулся, на дорогу поглядел. Сам темнее убитого стал. – И ты молчала? Где… где похоронная? Да ты скажешь или нет?!

– Вот… письмо… Давно ношу…

Выхватил конверт. И так поглядел, будто она, Любаша, стреляла, она убила отца. И во всем другом виновата.

– Э-эх!.. Что ты наделала!.. – повернулся и, сгорбившись, метнулся во двор.

Хлопнула калитка. Стало тихо. Любаша стояла одна среди улицы и долго глядела на дорогу. Подумалось: это не лошади и не стада, а она, почтальонка, протоптала такую вот жесткую широкую дорогу, разнося похоронные.

Быстрее быстрого чернело небо, угрюмел лес. Из далекого забытья увиделась учительница, как рассказывала она, что земля круглая и куда-то летит. А куда летит, Любаша не могла припомнить. Вот и сейчас земля летит и кружится. И все Корнеево летит, и Николка летит, читая теперь письмо. И дорога вихляла, уползая в лес.

Но почему же так легко идти Любаше? А может, бесчувственной стала? Глянула – уже в лесу. Девушка свернула с дороги и пошла в сосны. Вспомнилось: когда-то зимой она уже заходила в эти сосны. И теперь опять тянуло сюда, словно что-то забыла.

Сосны все темнее обступали ее. Были они молчаливые, мудрые, будто знали, с каким горем пришла. И что нельзя ей ничего говорить теперь, потому что нет на свете слов, которыми можно было бы ее утешить. И сосны молчали, даже шептаться перестали и еще шире раскидывали над ней свои руки, корявые, натруженные.

Под соснами все зачернело. Но Любаша не страшилась. Даже хотелось, чтобы еще более сгустился мрак. Она села на траву, поджала ноги, как от холода.

И заплакала.

Может, она плакала и дорогой. Но ей казалось, что она заплакала только теперь, потому что теперь слезы лились у нее из самой большой, из самой больной глубины. Худенькие, острые плечи, на которых днем были заметны следы от ремня почтовой сумки, резко вздрагивали.

А сосны все молчали, все слушали. И лапы их, совсем черные, как бы сцепились над ее головой.

Егорята долго ждали Любашу. Летом она редко запаздывала до темноты. А теперь уже и звезд полно небо. Такой их урожай, что все собрать – больше солнца куча была бы. Но звезды живут каждая сама по себе, оттого, может, и темь ночью. Оттого, может, и не знают они, почему Любаши нет. И все моргалки давно погасли по селу. Только егорята не тушат свою крохотную бабочку, как снежинку малую.

Варя пошла к бабке Матрене. Окликнула ее в темной избе.

– Баба, а Любаша-то еще не пришла!..

Матрена поднялась с койки. Из проема двери была невидима. Выйдя на крыльцо, поглядела на звезды. И, что-то бормоча, пришла к егорятам. На одного, на другого взглядом. Прощупала их, встревоженных, не шутковавших теперь.

– А корову-то вы подоили? – спросила так, словно это самое важное.

– Нет, – прошептала Варя.

– Тогда пойдем доить.

Взяла Матрена ведро и, продолжая бормотать, направилась к двери. Варя за ней. Молока корова давала самую малость. Скоро бросать перед отелом. Управились с дойкой быстро. Молоко в ведре только донышко закрыло. Всем по глотку. Бабка хозяйничала у егорят, точно в своей избе. Оставила Любаше молока с четвертушку стакана. Блюдцем прикрыла его. Сполоснула подойник. Со стола все лишнее убрала. Посидела, поговорила о разном.

Спокойствие Матрены передалось и егорятам. Уверились: бабка что-то знает, почему Любаши нет. И если уж она не тревожится, то можно спать. А бабка хотя и не показывала виду, а за эти полчаса в мыслях-то сто дорог обошла, пригадывая, где девушка запропастилась.

– Наверное, в какой-нибудь семье беда случилась, вот и осталась помочь, – придумала. Но не для себя, а больше чтобы растревоженные уснули.

Погасила свет и ушла, все думая, как быть, где искать.

Явилась Любаша, когда последние звездочки дотаивали, перед рассветом. Варя спала чутко. Сразу насторожилась, как послышался скрип половиц. Хотела спросить, почему запоздала, а сказала другое:

– Корову бабка Матрена подоила. На столе твое молоко.

– Что-то приболела я… – чуть слышно ответила Любаша. Словно кто-то невидимый в темноте крыльями помахал. И, не притронувшись к молоку, легла на койку.

Варя долго ждала: может, еще что скажет Любаша? Хотя бы вздохнула, пошевелилась! Подошла к койке и, легонько тронув за плечо, спросила:

– Люба… может, фельдшера Федора Семеныча позвать?..

– Не надо, – еще тише ответила та и отвернулась к стене.

А по избе кто-то невидимый уже паутину светлую ткал. От окон тянул к углам. И каждая новая ниточка все виднее, все узористее.

Где-то скликнулись петухи. Мало осталось их в деревне. И крик их был какой-то безрадостный.

Пора корову в стадо гнать. И тут Любаша поднялась. К Варе подошла разбудить. А сестренка сама вскочила.

– Пойдем корову вместе… поможешь…

Варя схватила подойник, полотенце, побежала впереди старшей. Во дворе обернулась, а сестра-то на крыльце стоит. Никогда Варя не видела ее такой темной, бескровной.

Шатаясь и придерживаясь то за косяк, то за стенку, пошла Любаша обратно в избу. Варя следом догнала. Поддерживая, довела до постели, уложила.

Тут и Матрена явилась. Пошли они с Варей корову доить. А как управились и с дойкой и отогнали Солнышко в стадо, бабка подошла к Любаше.

– Чегой-то болеть вздумала не ко времени? – Пытливо оглядывала больную. – Может, простыла? Еще холодные ночи-то, сырые… Пройдет! В твои-то годы всякая болезнь, как тень от облака. Ушло облако, и тень скрылась.

Любаша сверх сил улыбнулась, жалкая усмешка получилась.

– А она уже переболела, уже смеется! – неожиданно крикнул Васятка, наблюдавший с печки за сестрой.

– Эк, кочет быстрый! – укорила бабка. – Вот щас лекарства дам, вот тогда и засмеется!

Матрена сходила к себе и принесла два стаканчика.

– Это тебе малиновое варенье. На всякий случай береженное. А это мед пчелиный, липовый, – говорила она, протягивая Любаше угощанье. – Покушай меду да чаю горячего с вареньем. Укройся потеплее. И вся хворь выйдет! Испытано!

Любаша отказываться.

– Я ведь не задарма даю!.. – уговаривала Матрена. – Сама слягу, тогда и ты придешь с боку на бок меня ворочать. Вот и возместится мне. Я ведь хитрая. Все так делаю, чтобы и мне потом еще лучше было!..

И добилась. Попробовала Любаша меду и чаю выпила.

– А вы, стрикулисты, теперь не шуметь! – приказала старая малышам… – Ходите на цыпочках, чтобы и кошка не слышала вас. Берегите сестру – иначе вам счастья в жизни не будет!..

– Баба Матрена, – спросил Васятка, – а когда я помирать буду, ты мне меду принесешь?..

– Я тебе крапивы вдосталь принесу! Она тебе пользительней меду будет!.. – засмеялась бабка. И ласково потрепала Васятку за вихор.

В тот осенний тёплый день

День ото дня угасала Любаша. Встанут егорята – молчит сестра. На стенку глядит. И так дотемна, до звезд.

А ответит, кажется – последнее дыхание. И в глазах – вечерний озерный туман. А под тем туманом ее маленькая, недожитая жизнь. Хотелось-то иметь огромную, чтобы всю землю узнать и далекие страны увидеть с их снежными горными хребтами, глубокими морями, на хлебные просторы поглядеть, на каждого человека, что-то подарить ему и самой обрадоваться, получив добрый ответ. А теперь все задуманное догорало… Может, один крохотный живой уголек еще чуть теплится. Тронь его – и помертвеет.

И еще случай – в воскресенье с утра пропали Васятка, Володя и Марийка. Алеша и Варя все Немишкино обежали. Нигде никто не видал. Как вот дымки вылетели в трубу и растаяли.

Может, по примеру Андрейки Драчунова на фронт сбежали? Варя, чтобы успокоить Любашу, все про экскурсию выдумывала, будто малыши с учительницей, со всей пионерской дружиной ушли травы лечебные для госпиталей собирать.

Объявились беглецы к вечеру. Загорелые и все в тине, грязью заляпанные.

– Где это, беспутники, пропадали? – и радуясь, и хмурясь, отчитывала Варя, встретив во дворе грязнуль. – С ног сбились, искавши вас! И Любаша истерзалась, переживая… Бессовестные! Нашли время озоровать!..

– А мы не озоровали… Мы чтобы помочь Любаше!.. – оправдывался Володя.

– Помогли. Последние штаны да рубахи порвали…

– А вот… гляди! – Васятка выхватил из плетенки кукан ершей, плотвичек, красноперок и горделиво поднял всю эту добычу. Если точно сказать, то всего улова одной кошке и хватит. А у рыболовов в глазах такое, как словно все Немишкино теперь обкормят. Володя тоже похвалился. У этого десятка два страшных раков. А Марийка грибов маслят набрала.

– Сейчас уху сварим, грибов нажарим, сразу Любаша на ноги встанет! – уверил Васятка.

Расселись потом вокруг стола и начали малявок потрошить, маслят чистить. А как заварили, изба наполнилась таким лакомым духом, будто на загнетке не чугунок пофыркивал с десятком костистых рыбешек, а котлище с пожарную бочку бурлил, и в той посудине до крутости и стерляди, и жирных сазанов, и судаков.

Егорята надышаться не могли услады, исходившей от чугунка. Вот как наголодались они по вареву.

Первую тарелку ухи поднесли Любаше.

– Хорошая? Да?.. Скажи: хорошая! – упрашивал Васятка. В самую душу стучался, ломился, заглядывая в глаза больной и с этой стороны, и с этой. И другие не меньше старались:

– Ты больше ешь! Досыта наедайся!.. Вон какая вкусная!..

– Хоть весь чугунок!.. Скорее поправишься!

– А я бы такой ухи десять ведер съел!..

– А я бы озеро!..

И больная сдалась. Улыбнулась и похвалила:

– Хорошая!

Потом и добытчики уселись за стол. И давай ложками наперегонки, скорее, скорее. Теперь уже не до разговора было. Некогда. Очистили чашку, облизали ложки. Потом и красными раками угостили Любашу, четырех самых крупношеистых отобрали ей. А там и на грибы набросились. Правда, поначалу, как маслят начистили, большая куча была, а когда ужарились они на сковородке, так и менее чем по две ложки на каждого досталось. Но в ложках-то такое чудо оказалось! Проживут егорята дольше бабки Матрены и не забудут об этих ложечках грибов.

Закончилось пиршество, и Васятка опять к больной:

– Уже выздоровела? Хоть чуточку?..

– Обязательно выздоровлю! – кивнула Любаша.

И все поверили: так оно и будет.

– Теперь мы каждый день будем уху варить. Мы тебя сразу откормим! – уверил больную меньший, самый главный рыболов.

А на другой день Марийка пришла с улицы радостная-разрадостная.

– Папка письмо прислал! – закричала еще в дверях, размахивая конвертом.

Марийку разом обступили. Даже Любаша с койки приподнялась.

– А где письмо-то взяла? – спросила Варя. И торопливо развернула треугольничек.

– Николка Числов дал! – выпалила Марийка. – Который ночью, в пургу, приходил… – Любаша, вздрогнув, взглянула на дверь, прислушалась. Не стоит ли кто в сенях?.. Марийка пояснила, что Николка разносит письма временно. – А как поправишься, опять ты заступишь, сказал он.

– А чего же не зазвала? – попрекнула Варя. – Мы бы его обо всем расспросили!..

– Я зазывала, а он сказал: некогда…

Начали читать письмо. Оказывается, отец снова был ранен, снова подлечился в полевом госпитале и опять воюет. Удивлялись егорята: вон какой у них гвардейский отец! Уже сколько раз и пулями и осколками его просекало, может, озеро крови пролил, а все воюет. Может, и живого места не осталось на нем, а он снова поднимается в атаку. Не то что другие, один раз чуть ранят, и они калеками в Немишкино возвращаются.

– Папаня теперь задаст фашистам! Век будут помнить!.. – возгордился отцом Васятка.

– Не мешай читать!..

Большое письмо было. Еще один орден Славы получил отец. Описал, как танк подбил, как одну деревню освободили. Читали письмо второй раз. А потом все брали в руки листок и рассматривали. И все так переживали, словно не бумажка рассказывала, а сами ребятишки на фронт попали, в самый блиндаж к отцу, и он показывает и объясняет, как воюет. Пришла бабка Матрена, и ей три раза прочитали. И опять все упивались каждым словом, и разъясняли, и разные догадки делали, о чем отец, наверное, не дописал. И всем захотелось сейчас же ответить ему.

– Любаша, а ты теперь напиши отцу-то, как мы тебе рыбы наловили! – подсказал Васятка.

– И раков!..

– Все, все напишу! – пообещала Любаша. – И как рубаху ты порвал, напишу!.. Дай-ка я зачиню ее.

Но о рубахе Любаша сказала в шутку. А раз шутить начала, значит, совсем от смерти избавилась.

Как быстро уха-то вылечила, подумали все. Получше всякого лекарства.

Любаша, сидя на койке, занялась чинкой. А рубашка-то одно название – ветхая-ветхая. Васятка, голый и мосластый, сидел и рассказывал, с какими приключениями рыбу ловили, в каких озерах раков больше, а в каких должны караси водиться.

– А как совсем вылечим тебя, и ты будешь с нами ходить! Ладно?.. Любаша кивала, соглашалась. И новая заплата надежно прилатывалась к старенькой, ветхой рубашонке.

Поднялась Любаша. Снова пошла с сумкой почтовой по Немишкину, по деревням.

После того как девушка отдала Николке похоронную, никто Числовым не слал писем. Видно, не было больше родных-то. И за все эти дни не встречала она никого из их семьи.

А проходя мимо избы, Любаша всегда косила на окна глаза. Но и тень живая не мелькала. Потом, встречаясь с женщинами, многое вызнала. Николка, оказывается, работает в лесу. А мать часто прихварывала. Теперь на ферме за телятами смотрит.

Хотелось Любаше хоть бы чуточку с Сергеевной поговорить. Да смелости не хватало. А потом посчастливилось: около сельпо свиделись. Так сердце всполошилось тогда – удержу нет.

– Что-то, Люба, заходить перестала к нам? – с добрым укором сказала мать.

– Да ведь писем нет… вот и прохожу, – оправдывалась Любаша. И опустила глаза на свои залатанные парусиновые туфли, хуже лаптей растоптанных.

– Верно, писать более некому, – подавленно ответила Сергеевна. И потом веселее: – А ты бы и без писем заходила!..

– Да ведь тоже болела…

– Говорил Николка. И почту носил заместо тебя. А теперь в лесу…

Дошли до избы, и Сергеевна уговорила девушку зайти. Любаша переступила порог. Взволнованно оглядела стены. Бросился в глаза увеличенный портрет отца Николки. На самом виду был. Солдат глядел прямо, как глядят все, кого для документа снимают.

– Погиб наш кормилец! – вздохнула Сергеевна. – Война кончается… А для него и жизнь и все оборвалось…

Любаша поняла из разговора: утаил Николка от матери, что более года носила похоронную в сумке. Знать, осталась в его сердце теплинка! Может, вот и сейчас думает он о ней, о Любаше? И эта догадка, как искра, разом зарю зажгла. В жизни подобного не случалось с ней.

Всю дорогу потом то побежит, то песню запоет. И все накатывала и накатывала радость, как заря на зарю.

А день тот был уже на краю мая, теплый, лучистый, какие бывают в самые зрелые, счастливые весны.

Ведро закрытое

Хоть и на скупых харчах, а заметно вытянулся Алеша. Выше Любаши стал. И откуда что бралось! Правда, прибавлялся он все больше костью. Повсюду выпирали они. А кроме мослов, одна кожа, туго натянутая. И весь синий-синий. И еще стыдливей девушки был. Не затронь, не спроси – раз в неделю словечко обронит.

Пошла Любаша к председателю – теперь за Алешу хлопотать. Может, работу какую даст. Вошла в кабинет, поздоровалась. Флеган руку подал, как взрослой. На стул показал – садись.

С полминуты взглядами перекидывались. Заметила Любаша: постарел председатель! И до того серебристый был, а теперь словно еще больше на морозе без шапки постоял, весь снегом опушился. Флеган это знал и подшучивал сам над собой.

– Даже удивительно, – повторял он в который раз, – как сдаю дислокации… Зубы – потеря малая, Великий пост по причине успешных назначений не кончается… Главное – не начать белым флагом махать, это впрямь нож острый…

Еще перекинулись взглядами. Флеган вынул из кармана табачные припасы, зажигалку, из патрона сделанную, спросил:

– Ну как, молодая хозяйка, дела-то идут? Отец что пишет?..

– Четыре раза в госпитале лечился… – И осеклась девушка.

Председатель быстрее начал цигарку крутить. А сам на девушку поглядывал. И что-то вонзилось ему в сердце. Смял цигарку, в угол бросил. Вскинул голову, куда-то поверх Любаши посмотрел. Будто коршуна над ее головой приметил.

– А теперь опять ушел папаня в самую жару-пыл… Опять на передовой… – досказала девушка.

Отлегло у Флегана. Назад повернул коршун. Живой Андрей! А все остальное поправимо, радовался серебристый. Хоть и малые запасы под замком, а блюдутся на самый расчерный день. И начал подбадривать:

– Отец живучий, такого ни пуля, ни штык не возьмет. Теперь уж вернется. В последние «котлы» гитлерню-то сгоняют. Довели русского мужика до ярости, теперь уж получайте сполна!

– Я вот зачем, Флеган Акимыч, пришла-то, – заторопилась Любаша. – Братишка мой, Алеша, на работу охотится…

– А как… школу-то кончил?

– Отличником! – повеселела девушка. – Поглядеть – молчаливый, слова из него не вышибешь, а на уроках что услышит, на всю жизнь!..

– Это хорошо! – И старик тоже посветлел. – Люди нам позарез… В четырнадцать лет я тоже длиннее оглобли был. А по десятине в день пахал! Что ж, подберем занятие, чтобы по силам…

Любаша еще горячее о брате: боялась, как бы не передумал Флеган:

– Он справится! Он безотказный. Скажу: Алеша, надо капусту полить. А он и об огурцах позаботится, и о кукурузе… Только вот мало посадили ее. Такая вымахала! Один початок берегла в сундуке. А мышата мои пронюхали и почти весь с голодухи изгрызли… Хватилась, а на початке зерен сорок осталось. Каждое зернышко прорастила. Вот пойдете мимо – поглядите.

– Уже несколько раз видел, – признался Флеган.

– Когда же? – удивилась.

– Да ведь… приходится везде заглядывать…

– Его, Алешу-то, только похваливать надо. И тогда он шибче мотора стучит, работает!..

– А может, в ремесленное его? – предложил Флеган. Любаша обрадовалась. Всегда веселел брат, когда о машинах заговаривал или удавалось на колхозной полуторке проехать.

– Очень было бы хорошо! – воскликнула девушка.

– Возьмет дело в руки – на всю жизнь и хлеб и почет. Буду в районе – похлопочу, – пообещал председатель.

Любаша вдруг на попятную пошла:

– А может… годок подождать?..

– А зачем? – пожал плечами председатель. И сам подумал: дело говорит девушка.

– Очень трудно будет одной-то мне, Флеган Акимыч! А он помог бы с годок. Глядишь, и войне конец… А тогда в ремесленное очень хорошо б!.. Или, может, в техникум по механизации сельского хозяйства. Он сдаст! Он эти книжки по технике все перечитал из библиотеки!..

Флеган начал закуривать. Но что-то медленно мастерил цигарку. Уже без той живости, и не тот кулечек получился. Сточился, видать, человек до последней кромки. А задымив, согласился:

– Верно говоришь… Поставим Алексея пастухом. Заместо деда Захария. Хоть он, дед-то, и без нарекания, но уже не ходок. Из-за войны только и работает. До самого донышка вычерпался…

– А не обидится он? – забеспокоилась Любаша. Всегда боялась она людей огорчать. Пусть, считала, сама перетерпит, чем другой из-за нее.

Флеган с полуслова разгадал, о чем тревожится Любаша.

– А мы Захария в высший ранг возведем. Ответственным сторожем утвердим! Или министром охраны всего колхоза по общественной линии. Ему теперь такая должность – как раз. Даже в чувство придет!..

– Это бы хорошо! – вырвалось у Любаши. И дед Захарий не в обиде, и Алеше работенка. Будто за бережок ухватилась, и все омуты, все напасти – позади. Теперь уж выберется! – А в крайности и Варя, и Марийка помогут!.. Они резвые. Чуть похвалю их, так они все изорвутся, а сделают!..

Спешила Любаша домой и все о Флегане думала: какой же он догадливый! Деда министром сделал!.. Надо будет и ребятишек вот так же подзадорить.

Распахнула дверь и с порога:

– Алеша, Флеган подобрал тебе работу! Командиром молочного отряда будешь!..

Егорята мигом расшифровали, что это за отряд, какой чести брат удостоен.

– Алеша, тебя офицером назначили! Вот здорово!.. – во весь голос заорал Васятка. И пошел по избе командирским шагом в одну сторону, в другую.

И Володя пристроился маршировать.

– Я погоны нарисую! Лучше настоящих. Хоть лейтенантские, хоть золотые, как у генерала!..

– А знаешь, Алеша, как тебя Флеган хвалил?.. Ну так он вознес тебя!..

– За что же хвалил? – усомнился Алеша. – Еще и коров не пас. А что на прополку проса я ходил со школой, так это все ходили… И на плантации всем классом работали… А если когда снег задерживали, так он не видел, как я работал. Всегда вдалеке бывал… от меня.

– Нет, он видел! – настаивала сестра и еще больше сочиняла: – Алешку-то, говорит, я знаю, как свои пять пальцев. Видал, как он в каникулы пример школьникам подавал в колхозе… И как ты на нашем огороде работаешь, видал. И капусту, говорит, поливает хорошо, и картошку окучивает, и кукурузу выходил, как вот сад!.. Другие мальчишки, говорит, шалберничают, озоруют, когда их отцы на фронте кровь проливают, а Алешка, говорит, не покладая рук!.. Такому человеку не страшно и коров общественных доверить. Надежнее его, говорит, не вижу во всей подрастающей смене!.. А как оправдает наше доверие, так мы его, говорит, в техникум механизации пошлем, чтобы он специалистом в нашем колхозе был. Я, говорит, заметил, как он к механизации рвется, какие книги из библиотеки таскает!..

– Эх, сколько он тебе наговорил! Очень уж много получается, – смутился Алеша.

А все видели: верит. Неузнаваемый стал. Будто уже техникум кончил и диплом в руках, золотом отпечатанный, и все мечты сбылись самые заветные. Вот как окрылила его Любаша.

– А может, еще больше наговорил! – поддержала сестру Марийка. – Он, Флеган Акимыч, как начнет говорить о фронтах, как сыновья его воюют, так никто не остановит его. Сколько раз в клубе слышала…

– Вот именно! – снова загорячилась Любаша. – А еще он сказал: я, говорит, как Алеша постарается, так от всего колхоза напишу в воинскую часть, где отец наш. Пусть, говорит, весь полк знает, как сын Андрея Егорова, гвардейца, фронту самоотверженным трудом помогает… Он уже таких писем много порассылал! Еще более взволновался паренек. Густо покраснел.

– Алеша, а я у тебя сержантом буду! – вызвался Володя. – Ты мне отделишь две роты коров, и я командовать ими буду!..

– А может, ты и коровам погоны-то нарисуешь? – засмеялась Марийка. – А я тогда санитаркой буду! Какая корова заболеет или ранят ее – вылечу!..

Васятка хохотнул:

– А чем лечить-то будешь? У тебя и бинтов нет, и лекарств!

– А я нарву самой сладкой травы с цветочками и дам больной корове. Она наестся досыта, и раны заживут у нее!..

– Глядите, сколько помощников набралось! Эдак и мне делать нечего будет, – усмехнулся Алеша шутливо, безобидно.

Васятка вдруг затревожился, что отстал от других. Все командирами стали, санитарками, а кем же он будет? И придумал себе самое завидное, самое боевое.

– А я разведчиком буду! – крикнул. – Разведую, где трава высокая, туда и коровы в атаку пойдут.

Алеше надо бы поддержать разведчика, а он промолчал. И другие не обрадовались, не покричали. Может, что помешало, а может, интерес к игре пропадать стал. И малышок тогда обиделся, засопел.

Прошла неделя. Алеша теперь раньше всех уходил из дому, а ужинал при моргалке.

Однажды принес он ведро, крышкой закрытое. А что в ведре, Алеша не дал заглянуть. Если керосин, так пахло бы. Может, в лесу чего набрал? А может, просто позабавить решил? Егорята это любили. Всегда друг другу загадки загадывали. Придет, скажем, Марийка из школы, обязательно спросит:

– Угадайте, какую отметку за упражнение получила?

И Алеша теперь:

– Кто отгадает, что в ведре, тому премия будет!

Каждый свой ответ придумывал:

– Вода!

– Полное ведро воздуху!..

– Молока доярки налили?..

– Яиц грачиных насобирал?.. Раков наловил?..

Только Васятка хмурился и не отгадывал. Все больше по сторонам глядел, стены да углы изучал.

– Э-эх, телята, вам бы только молоко! – попрекнул Алеша и снял крышку с ведра. А в нем – мука, пшеничная, и не в ступе толченная, а мельничного помола. Алеша похвалился своим первым заработком: – Флеган Акимыч аванс выписал!..

Любаша тут же засучила рукава и скорее тесто затевать.

– Сготовлю оладушек! Хоть раз досыта наедимся…

И напекла пышных, румяных, до дрожи желанных. Уселись за стол. Накладывая добытчику оладушек, покрупнее и порумянее, и горку повыше, чем другим, Любаша говорила:

– Алеша у нас теперь мужик! Ему больше надо. Вся наша надежда он! Без него гроб был бы… И доярки говорят: как стал Алеша пасти, сразу коровы молока прибавили!

– Доярки наговорят, только слушай их! – возразил брат-старшак и наложенные ему лишки раздал Марийке, Володе, Васятке. Чтобы всем поровну. Пусть для всех будет одинаковым праздник.

Пришёл солдат с осколками

Все огни прошли и реки форсировали, все брони вдребезги разметали гвардейцы. Письма от солдат летели теперь из дальних стран: то из Венгрии, Румынии, то из Германии, обжатой фронтами, расклиненной. Здесь, в пожарной гари и контуженных бомбежками и штурмами городах, порой еще дыбился враг. Но уральские крепыши – танки и бескрайние волны серой пехоты, неодолимые, гасили остаточную ярость.

Наконец-то полыхнул по стране-матери праздникам праздник. Победа, долгожданная, много выстраданная, – все о ней. И в песнях она, и в слезах, и в торжественных салютах, и на красных реках полотнищ, и на поездах, мчавшихся через степи и перевалы гор. Будто и солнце, громадный золотой рупор, сыпало лучами: победа, победа, победа!..

Поехали по домам фронтовики. Уже не калеки, как ранее из госпиталей, а здоровые, и бородачи, и безусые, опаленные морозами, огнем, пороховыми ветрами.

Были, конечно, и с повязками, с болью в глазах и в душе. Там, в ее глубинах, за войну-то много свинца да осколков осело.

Многие, стосковавшись по работе, сразу в поле, в лес сосны валить, города отстраивать, на фермы, в мастерские. А иные взялись за отгулы всех выходных, что потеряли с начала войны. То в одной, то в другой избе затевались гульбища. И галдели они день, другой, неделю… Ревели баяны, патефоны, до хрипу надсаживались глотки.

А в тех домах, где остались без кормильцев, там и май не май и весна не весна.

Отец егорят возвратился к концу лета. Был он в саперной части, а саперы воевали и после победы. Многие города, села, мосты приходилось еще разминировать. И хотя давно уже замолчали пушки и не ужасали налеты самолетов, а саперы хоть и редко, а несли потери. Но Егоров и на этот раз не поддался беде. До тонкости изучил он, как находить и обезвреживать притаившуюся в земле смерть.

Поезд на станцию Родничок пришел ночью. Солдат вскинул на плечи вещмешок и зашагал по родной земле. Видал Егоров такое же вот звездное небо на Украине, в Румынии, в Венгрии. И там луна, являясь из мрака, бесшумно каталась по черному асфальту, обочь которого цвела звездная мелочь. А теперь вся эта мигающая бездна, казалось, ему одному салютовала, и луна только ему стелила серебристость на дорогу и на поля. Жадно вдыхал солдат благодатную прохладу ночи и нетерпимо ждал, когда впереди мелькнут огоньки села.

А в этот час Любаша сидела за починкой рубашек Васятки, Володи. Скоро опять в школу. Опять все истрепали за лето и надо снова готовить и обувку и одежу. Хоть бы отец скорее приехал!..

Уже две недели, как получили егорята письмо, что отец вот-вот помчится домой. Но и сегодня, видно, ждали напрасно. Убрав шитье, Любаша легла спать. И все чутко прислушивалась к шорохам, доносившимся с улицы.

А отец уже подходил к селу. Мимо скотного двора шагал. Не утерпел и заглянул в первое помещение. Сарай был полураскрыт. Тихо и пусто. Отсюда сквозь ребристые плахи виднелась лишь рвань звездного мира. Как видно, уже давно не загоняли сюда скот. Даже дух навозный выветрился начисто.

Все быстрее шагал солдат. Все игристее билось сердце.

Билось оно и у Любаши. То послышится ей, будто радио голосит на все село тревожными позывными. То будто едет она в вагоне, а в нем полно солдат. И все на отца похожи. Удивляется, почему так? А колеса под полом все тревожнее стучат на стыках. До грохота дошло. Задрожала Любаша: вдруг да полетят кувырком вагоны под кручу? Бросилась к проводнице вагона.

«Остановите поезд!.. Разве не слышите, какой грохот под полом?..» А проводница – литая тетя Полина. Только платье на ней мокрое, щучье.

Запричитала вдруг Полина: «Ой, Любушка, страдалица!.. Щас помогу тебе!..»

Тут и проснулась. Не колеса гремят, а в стекло кто-то стучит. И сразу догадка, радостная, дух захватывающая. Любаша к окну. А на улице все в лунном свете…. Все избы в глазури, все деревья сказочные. И солдат у окна стоит. Лица его в тени не видно, но тысячи голосов уже прокричали Любаше: «Отец!»… И она громко, на всю избу голосом матери, голосами всех детей, потерявших и встречавших отцов:

– Папаня!.. Папаня вернулся!..

Егорята посыпались с коек, сундука, с лавки – быстрее, чем солдаты по тревоге. А в темных сенях Любаша уже повисла на шее у отца. Да так и вошли они в избу вместе. Тут и все другие наперехват. Солдату бы разом всю семью обнять, да ведь большими стали. Не охватишь сразу! И он то поднимал и тряс Васятку, то гладил голову Марийки, прижимал ее к груди, то разглядывал Володю со всех сторон.

Хотя лунный свет и прорывался потоками в окна и все в избе было видно, но егорята засветили еще моргалку и бумагу факелом зажгли. Тут и засверкали ордена и медали на груди у отца. Даже в глазах рябило, так много было наград. Всех разглядел отец и не удержался, как ребенок, заплакал. Потом уж, зажав сердце, начал хвалить старшую:

– Какая же ты у меня молодчина, Любушка!.. Когда уходил – только росточки были, а теперь уже сад, уже яблоньки и дубки! Встретил бы вас на улице и не узнал!..

– Флеган говорил на собрании, что Любашу надо к награде представить! – доложил Алеша. – Потому что она сто раз героиня!..

– Она и в Елшанку носит письма, и в Озерное, и в Корнеево!..

– И денежные переводы! – выкрикнул Васятка.

А тем временем Варя сбегала к бабке Матрене. И старая тут же ворвалась. Как мать, обняла солдата. Глядит и не наглядится.

– Вот и дождались, Андрюшенька!.. Всю войну чуяла… Не должны осиротеть птенцы твои!..

А пока шли спросы да расспросы, Любаша достала из сундука завернутую в наволочку бутылку белой, магазинной. Берегла к приходу отца. Никто в семье не знал, что есть в сундуке такая заготовка и на какие деньги Любаша приобрела ее. И закуска нашлась: оладушки, огурцы, помидоры соленые, картошка да селедка. А тут и отец свой вешмешок развязал. Две банки тушенки вынул, буханку хлеба, сухари, сахар, воблу сушеную. И где столько раздобыл? – удивлялись егорята. А это был сухой паек, выданный ему на дорогу. Но отец все сберег…

Любаша разлила водку. Отцу почти полный стакан, Матрене полстакана, остальным только для забавы. В такой праздник, за счастье такое можно и зажмурившись всем по глотку, какой бы противной ни была она, горькая…

Чокнулись кружками, чашками, стаканами, как и положено, за возвращение, за новую жизнь. Отец выпил, будто воду холодную в жаркий день. А все остальные морщились, отплевывались, а Володя даже насилу откашлялся потом. И сразу все за еду ухватились, благо что без дележки теперь. Шумно стало за столом. Отец в подробностях расспрашивал, как выкручивались тут без него, а дети – как он воевал, какие раны ему залечивали, за какие бои какой орден, какую медаль получил.

А как узнали, что в нем еще есть осколки: и в ногах, и в спине, так испуганно притихли. Как же это можно осколки в себе носить?

– А почему ж не вырезали? – прошептала Варя.

– Они же заросли, – запросто ответил отец. – И не так уж мешают…

– А осколки-то какие? Фашистские? – забеспокоился Васятка.

– Конечно фашистские. Стреляли-то по нам фашисты. И заклепали в меня свой металл.

– И ты их носишь?! – ужаснулся Володя. И как-то странно поглядел на отца.

Отец разъяснил:

– Были бы в кармане или в вещмешке, еще на том конце Будапешта вытряхнул бы. А эти придется по гроб жизни терпеть…

Нахмурился отец. То ли вся война припомнилась, навалилась сотнями бомбежек, смертей, то ли будущее привиделось, как вырезать осколки эти будут…

Марийка скорее разговор менять. Затараторила:

– А мы и корову удержали, и огород на себе пахали!.. Теперь уж сами прожить можем! – вроде похвалилась.

– Вон вы какие! Так, может, я и не нужен? – пошутил отец.

– Она не то хотела сказать! – оправдывал сестренку Алеша. – Иногда такое ляпнет… – И хлопнул легонько сестру ложкой по лбу. Для смеху, конечно. А Марийка расплакалась…

Тогда отец еще раз в мешок полез, подарки достал. Девчатам по платку, цветастому, шелковистому. Никто из них таких платков еще не видел. И Любаше платок, чуть побольше, тоже дорогой. А Матрене шаль, темно-синим цветом ровную, с кистями, теплую….

– Вам, Матрена Григорьевна, до земли поклон. За доброту и заботу вашу, – обнял старую отец.

А потом еще снял со своей руки часы, Алеше отдал.

А Васятке и Володе по рубашке-матроске…

Когда все нарядились, то будто другие люди в избу зашли. И вроде впрямь новая, на все годы счастливая жизнь началась…

Провожу тебя немножко

Отец гулял мало. Отоспался и пошел телятник строить. И до войны Егоров слыл умельцем. Топором или там пилой лучковой владел, что скрипач-соловей смычком. Мог избу-красавицу срубить, мог и соломой покрыть, хоть конем, хоть шатром, а так причесать – заглядишься. Умел печи класть с лежанками, с подтопками. А еще более на фронте научился. В оружейной мастерской и свои и трофейные автоматы до боевой ажурной безотказности доводил. Столько «тигров» да «пантер» искорежилось и сгорело на минах, им расставленных, что и считать потом перестал. И теперь ни в колхозе, ни дома сложа руки не сидел.

День ото дня жизнь в семье налаживалась. Алеша еще коров пас. Дома все хозяйство вела теперь Варя. Но ей-то легче было, чем Любаше бывало. Все окрепли, друг другу помогали. И почтальонка сама уже не бегала сломя голову по деревням, чтобы и вязанку хвороста еще успеть притащить. Чаще задерживалась то в одной избе, то в другой. А больше всего влекло ее к Числовым. Как сокровенное, хранила она слова Сергеевны: «А ты, Любашенька, и без писем заходи, проведывай».

Набралась как-то синеглазая смелости и зашла. А дома один Николка. Хотя его теперь так по-ребячьи и не назовешь. Работая в лесу, изрядно подрос и оделся по-городскому. Оба загорелись, как увидели друг друга. Любаша частить-сочинять взялась, будто мать велела зайти ей по какому-то важному делу. А вот в точности – не знает. И чем больше говорила, тем жарче пылала. Совсем разладилась их встреча. Хоть прощайся и уходи.

Тут Николка начал активничать, вопросами завлекать:

– Что, отец вернулся?..

– Уже три недели!..

– Говорят, хорошо воевал?.. Наград, сказывают, много…

– Много… Он ведь четыре раза ранен был. Сапер… И после Победы сколько еще разминировал… А пришел ночью… Я думала причудилось мне…. – отвечала Любаша, глядя на цветок, стоявший на подоконнике. Горшочек был не более стакана, а стебелек уже красным огоньком поглядывал, как бы прислушивался.

– Поди… обрадовались?..

Любаша чуть не рассказала, как ночью пировали. Но спохватилась. Вдруг да Николаю больно об этих самых радостях слушать. И начала печалиться, что пришел отец весь, как оспой, побитый. Тронешь его, а там железка фашистская… Видно, еще придется под ножик в госпиталь ложиться…

– Скоро и я в армию пойду. Года на три… А если во флот возьмут, тогда и поболее, – сказал он, как о чем-то пустяковом, хотя нестерпимо хотелось ему, чтобы Любаша затревожилась.

«Так долго!..» – чуть ли не вскрикнула она. И тоскливо стало, что, может, уже не увидит его. Все захолодело в ней, как и в тот раз, когда отдавала похоронную…

– Так ведь тебе-то все равно… Что пять лет, что десять… – как-то обидчиво добавил Николка.

– Почему это все равно?..

– Теперь уж так выходит…

– Кому-то, может, все равно, а кому и нет… – еле выговорила.

– А кому же это нет? – спросил Николай с нарочитым холодком.

– Хотя бы мне!

– А почему же это тебе не все равно? – Голос Николая выдал. Прорвалось тайное. Как вот судьба решалась: сбудется все обдуманное, мечтами согретое или стоять ему одиноко на самом холодном яру, а то на припеке, пока гроза не расщепит, пока зной да ветры до самой крохотной зеленой крапинки не оборвут всего…

Любаша чуть не заплакала.

– Ну, если не видишь, что мне не все равно… тогда…

– Ты терпеливая! Полтора года почти… письмо-то с похоронной носила, – вроде как не услышал ее Николка…

– А ты бы спросил, какая это тяжесть была?! – с горечью попрекнула Любаша.

– Тебе, конечно, видней: ты носила…

– Потому и носила! – воскликнула. – Видела, как валятся люди от этих похоронок!..

Начинало вечереть. Любаша взяла сумку, давая понять, что пора идти ей.

– В Немишкино пойдешь?

– А куда же еще идти?

– Я тоже иду туда… Провожу.

– Зачем же на ночь глядя? Вроде и без провожатых дойду. – А в душе полыхнуло…

– Не было бы там дел, не пошел бы… – уклонился Николай.

Долго шли молча. Перебросятся двумя-тремя словами-пустышками и опять молчат. И чем больше молчат, тем в сердце-то огнистее у каждого. Любаша пересилила себя.

– Письма-то кому-нибудь будешь писать, как в армию уйдешь?

– Обязательно! – оживился Николай. – Все из армии пишут, и я буду…

– А кому?..

– Матери, конечно… Сестре…

– А чего же так мало адресатов? – спрашивала, не поворачивая головы. – Надо больше писать!..

– Может, и больше буду…

– А кому же больше будешь?..

– Ты почтальонка… Тогда узнаешь. Тебя-то мои письма не минуют!..

– А я их вскрывать буду и прочитывать! – в шутку пригрозила.

– Пожалуйста, читай сколько угодно! У меня секретов не будет…

– Так уж и не будет?..

– Разрешаю… Вскрывай, договорились…

– Какой же мне интерес в чужие письма соваться?.. – начала отступать Любаша. – Нам это и по инструкции нельзя.

– А я тебе доверенность выдам, что разрешаю! А потом…Потом в этих письмах будет и для тебя кое-что интересное…

– Нет, чужие письма… я не вскрываю! И не буду! Зачем это?..

– Тогда так договоримся… Я тебе пришлю пять-десять штук. И если… заинтересуешься, понравятся… ответишь! Согласна?

– А будут ли интересными?…

– Да уж постараюсь! – воскликнул Николай.

– Наверно, коротенькие будешь писать?..

– Почему же коротенькие? По целой тетради!.. Почитать устанешь.

– В армии надо служить, там некогда большие письма писать…

– А я уж знаю, какой там распорядок! И на личное время часы бывают… Каждый день буду сочинять!

– Еще смеяться начнут в вашем полку! – вроде испугалась Любаша. – Скажут: какой-то писатель завелся…

– Пусть смеются! А я открыто… Всем буду говорить. Любаше письмо пишу! Чего стесняться-то! Это же не нарушение дисциплины…

– Раза два напишешь и заленишься…

– Э… плохо меня знаешь! – воскликнул Николай. – Я тебя засыплю письмами!..

– Так я тебе и поверила! – возразила Любаша. А сама уже как бы держала в руках такой ворох конвертов – и в сумке столько не унести, за всю ночь не перечитаешь. А говорила другое: – Это только Карл Маркс своей невесте каждый день писал… По радио передавали…

– А я чаще Маркса буду… И Энгельса в придачу! Одна будешь получать больше всех немишкинцев! Вот сейчас скажу тебе такое, что сразу поверишь!

– Скажи… Может, и поверю. – И шаг замедлила. То ли сердце заколотилось, то ли голова кругом пошла…

– Но это… это надо сказать очень тихо! На ухо!.. – прошептал Николка.

– А почему же тихо? – трепетно посмеялась Любаша. – Всё равно здесь никто не услышит. Лес кругом!..

– Нет… Только на ушко…

Он как-то неловко обхватил голову девушки и поцеловал. Еще и еще… Любаша только чуть всплескивала руками…

– Вот и сказал!.. – воскликнул Николай.

– А я… ничего не слышала! – засмеялась девушка.

И тогда Николай сказал все, что хотел. Неуклюже, осторожно выбирая самые красивые слова…

Любаша высвободилась и побежала. Николка быстро нагнал. Взял ее шершавенькую ладошку в свою, загрубевшую от работы. И пошли рядом.

Вот и Немишкино.

– Ну… иди! – махнула Любаша, прощаясь.

– Еще провожу тебя… немножко!.. До дому доведу!..

– Нет, Коля, не надо до дому!.. Поздно уже…

– А почему не надо? – допытывался.

– Боюсь… коротенькие письма будешь писать! – засмеялась девушка. – Какой ты непонятливый!.. Об этом же нельзя громко говорить!..

– Тогда… тогда шепни на ухо!..

Любаша, как и до того Николай, «шепнула». И побежала.

Крадучись, темным видением вошла она в избу. Прислушалась. Ни вздоха, ни шороха, кроме размеренного тиканья часов. Затаив дыхание, боясь разбудить спавших, легла на койку.

А отец-то все слышал. И как вошла, и как прислушивалась. И Варя слышала, и все егорята. Час назад, когда ложились спать, прибежал с улицы Васятка и сказал, что видел Любашу с Николкой, что ходят они от моста и до больницы, как привязанные друг к другу. И хотя эта весть взволновала и отца, и старших Егоровых, но почему-то все промолчали. Словно каждый подумал: а что диковинного? Нравится им, и пусть ходят! И теперь, когда Любаша вернулась, каждый по-своему переживал за нее.

Вскоре за стенами избы прокричал первый петух. А в это время где-то далеко на востоке, может, за Уральскими горами или еще у Байкала, уже поднималось солнце, распалялось утро. Светлые крылья рассвета неодолимо охватывали новые просторы земли, города, села.

Спешило утро и в здешнее окрестье.

1965. 1971

4

Из произведений для детей и юношества

В метель

В купе вагона было тепло и уютно. А за окном угрожающе выла метель, и змеистая поземка скользила по сугробам. Паровоз, выбрасывая клубы пара, надрывно пыхтел. Казалось, он выбивался из сил и вот-вот остановится.

Миша лежал на верхней полке. Внизу курчавый широкоплечий мужчина беспрерывно курил. Беспокойно поглядывая в окно, прислушивался к вьюге. Против него сидел колхозник с бородкой клином. Он часто вздыхал и повторял, обращаясь к молоденькой девушке в пуховом платке на плечах:

– Не подвез Павел сена к ферме!.. А теперь как поедешь в такую непогодь?

Миша думал о своем. Полой шинели чистил он медную пряжку ремня с большими буквами «РУ». Перед глазами вставали волнительные картины. Завтра в сельском клубе его обступят ребята-сверстники. С завистью будут они поглядывать на золотистую пряжку ремня, на пуговицы-огоньки.

Колхозник с бородкой клином еще раз вздохнул и, глядя в окно, сказал:

– Паровоз-то задыхается! Глядишь, и застрянем еще.

– Паровозу не так страшно, – заметил курчавый пассажир. – Вот если шофера прихватит такая погодка в степи, не позавидую. Помню, под Харьковом в сорок третьем возвращался я на передовую из штаба…

Миша, свесив голову с полки, прислушался.

– На попутной машине ехал с шофером, – продолжал курчавый. – Снаряды вез водитель. Все горевал дорогой, что наша батарея молчит. А немцы в те дни крепко жали нас. И погодка тоже ярилась. Машина пробьет сугроб, а за ним другой барьер, повыше. Измучился шофер. А тут совсем по кузов завязли. Ни взад, ни вперед. Шофер худенький, лет девятнадцати, не больше. Слышим, в тучах заревели самолеты и в пике на нас ринулись. Мой парнишка в одну сторону в снег уткнулся, я в другую. Где-то рядом взорвались бомбы. Аж снег подо мною осел, так дрогнула земля. Поднялся я, в голове колокольный звон. У машины все стекла взрывной волной вышибло. А паренек снова за баранку. Опять начала буксовать машина. Тогда сорвал шофер с себя новенькую ватную куртку и бросил ее под задний скат. Говорит, батарея молчит, скорее надо. В одной гимнастерке остался. Гляжу, а на гимнастерке-то у него «За отвагу» поблескивает. Думаю, хоть и воробьишко ты на вид, а задорист! Машина выбралась из ямы. Потом еще несколько раз приходилось шоферу бросать куртку под колеса. Рваная тряпка от нее осталась. Отдал я ему тогда свою фуфайку и в одной шинели побежал на КП. Немного спустя слышу, заговорила наша батарея. Обрадовался, значит, доставил паренек снаряды!

Поезд остановился посреди поля. По вагону прошел проводник, запорошенный снегом.

– Будем ждать паровоз со снегоочистителем. Расчистит, – тогда поедем, – объявил он.

Пассажиры заволновались. Миша ловко, словно с турника, спрыгнул с верхней полки и подошел к окну. Подышал в стекло, поскреб ногтем ледок. Все равно было плохо видно. Окно запорошило снегом и снаружи.

Мальчик надел черную шинель, подпоясался потуже и, выйдя в тамбур, открыл наружную дверь вагона. Крупные хлопья снега кружились перед глазами.

До села Барановка, где жили его родители, оставалось не больше трех километров. Надвигались вечерние сумерки. Миша подумал: «Если поезд простоит здесь хотя бы час, то придется от станции в Барановку идти ночью. А пути там чуть меньше».

Мише очень хотелось скорее попасть домой. «А что если пойти отсюда прямиком?» – решал он. Места знакомые. Много раз обходил он эти поля с ребятами, вылавливая сусликов. Неделями жил тут у отца в тракторной бригаде. Помогал чабану дяде Василию пасти отару. Пусть придется немного померзнуть, зато быстрее доберется до теплой родной хаты.

Недолго раздумывая, Миша соскочил с подножки вагона, перепрыгнул через кювет и, наклонившись вперед, побежал против ветра. В степи снега было немного. Его сдувало в балки и низины. Высокие сугробы чередовались здесь с широкими прогалинами мерзлой кочковатой зяби, по которой идти было не так уж трудно.

Мальчик благополучно перебрался через два овражка, хотя и набрал снега за голенища валенок. А вот и Петров вал. Тяжело дыша, остановился он перед широким и глубоким рвом, занесенным снегом.

Миша знал историю этого рва. Учитель Василий Игнатьевич рассказывал ребятам, как царь Петр Первый пытался соединить здесь Иловлю и Камышинку, чтобы по этим рекам и прорытому каналу можно было проводить суда с Дона на Волгу и обратно.

Миша потоптал снег на краю рва. Наст показался ему надежным, и он уже решил идти через ров, как вдруг в шуме метели еле расслышал чей-то крик. Прислушался. Кто это? Приглушенный крик повторился. Мальчик не задумываясь побежал на зов краем рва. Наверняка кому-то помощь нужна.

Вскоре сквозь снежную мглу заметил он во рву что-то серое, живое. Подойдя ближе и приглядевшись, Миша изумился. Это была овца с черной отметиной на лбу. Увидев человека, она сипло и жалобно заблеяла…

«Угораздило же ее угодить сюда!» – удивился Миша. В самом деле, как она могла попасть в этот ров? Конечно, в такую метель отбиться от отары дело нехитрое. Поди, чабан уже ищет ее по степи.

Миша попытался подойти к овце. Разве ж можно бросить ее одну на погибель? Чем дальше он шел, тем глубже проваливался в податливый снег. Но не возвращаться же обратно! Ноги утопали в снегу уже выше колен. Начнет вытаскивать одну ногу, другая тонет еще глубже. Так, с трудом дотащился до середины рва. Еще три-четыре шага, и он будет рядом с овцой.

Но вдруг мальчик провалился в снег по самую грудь. Сначала ему это даже забавным показалось: велика ли беда, сейчас вылезет. Оглянувшись по сторонам, он стал энергично загребать руками снег, отпихиваться ногами. Но, странное дело, утопал все глубже и глубже, словно под ним была бездонная яма, слегка накрытая пушистым снегом. Теперь на поверхности торчали только голова да скрюченные руки. Снег забился за ворот, полы шинели завернулись, было такое чувство, будто погружался он в холодную воду…

Страх охватил мальчика. Жадно вдыхая холодный воздух, он еще раз попытался выбраться из ямы, с отчаянием забарахтался, но взбитый снег все сильнее наступал на него, затягивая в леденящую глубину. В голове мелькнула страшное: «Всё, теперь не вырваться…». И следом стало мучительно жалко себя. И он надрывно закричал:

– Спасите! Тону!..

Крик его смешался с воем метели и улетел в степь. Но это была лишь минутная слабость. Миша понял, что ему теперь надеяться не на кого, что надо действовать разумно. «Семь раз подумай, а один раз сделай», – вспомнил он любимую поговорку мастера училища.

Решимость выбраться несмотря ни на что всё больше овладевала им. Может, попробовать назад сдвинутся? И далась же ему эта овца! Добежал бы теперь до овчарни, а дядя Василий с колхозниками пришли бы и вытащили.

Миша с трудом повернулся, начал с силой загребать снег руками, вроде бы отталкиваться ногами, пытаясь продвинуться назад. Но опять ни с места. Главное, не за что ухватиться. В рукавицы набился снег, и руки нестерпимо ломило.

Конечно, если бы у него была доска или хотя бы лыжа, тогда бы он наверняка сумел выбраться. И тут ему вспомнился рассказ пассажира, как молоденький шофер бросал куртку под колеса машины. Миша воспрянул духом. Ведь и у него есть шинель! Как же он раньше не подумал об этом?

Погрузив окоченевшие руки в снег, Миша с трудом снял ремень, но расстегнуть последнюю пуговицу шинели пальцы отказывались. Тогда он изо всей силы рванул за борт и оторвал пуговицу. Еще больше усилий потребовалось для того, чтобы снять шинель, вернее, выбраться из нее… Наконец он смог поднять шинель над головой и раскинуть перед собой. Опираясь на нее из последних сил, слегка приподнялся. И тут же вспомнил о ремне. Жалко было его бросать – форменный, с такой завидной для пацанов бляхой… Почти одеревенелыми руками все же смог нащупать в снегу и вытащить его на поверхность. Так, опираясь о шинель, вминая ее в коварно покорный снег, Миша поднимался все выше. И сразу приободрился. Стуча зубами, торопил себя:

– Иди… вперед… вперед…

Самое страшное, казалось, миновало. Но тут он вспомнил об овце. Обернулся. Черные навыкате глаза как бы с укором смотрели на мальчика. И ему стало почему-то стыдно. Может, это только показалось? Нет! В душе нарастало такое чувство, будто он оставлял на погибель не овцу, а товарища.

Мальчик медленно пополз обратно к овце. Вот он уже рядом. Раскинул перед ее мордой шинель и поманил:

– Мань… Мань… Мань!.. Иди же, дуреха! Ну, иди!..

Овца напряглась, дернулась из ямы. Но ей удалось освободить из снежной западни только передние ноги. Ткнув ими в шинель и почуяв более твердую опору, она рванулась еще раз и чуть продвинулась вперед. Тогда Миша выдернул из-под овцы шинель, отполз и снова раскинул ее перед заиндевевшей мордой. Овца снова напряглась и продвинулась еще на маленький шажок вперед.

Так они добрались до смерзшегося, твердого наста на противоположной стороне рва. Миша встал и отогнал овцу от страшного места.

Мальчик облегченно вздохнул. Но теперь, когда опасность миновала, силы покинули его. Он упал на заснеженную землю. Только сейчас почувствовал жажду. Тяжело дыша, он начал хватать ртом снег и растирать окоченевшие руки…

– Нет, иди, иди!.. Иди! – понукал он себя, понимая, как опасно лежать на снегу. Не для того же он выбрался из ямы, чтобы замерзнуть сейчас на ветру. Попробовал надеть шинель. Но только одну руку удалось ему засунуть в рукав.

– Все равно надену! – выстукивал он зубами. С усилием все же накинул шинель на другое плечо.

Поднимаясь на вал, он услышал чей-то голос. Обернулся. По другую сторону рва стояли люди и что-то кричали ему. «С поезда, наверное, прибежали», – подумал мальчик. Может, услышали, как он кричал. Раздумывать было некогда. Миша махнул им рукой – дескать, все в порядке – и погнал овцу в сторону Барановки.

Идти теперь было труднее. На этом поле колхозники раскидали ветки, расставили плетневые щиты, чтобы больше задержать снега. Миша спотыкался о сугробы, падал, снова поднимался и устремлялся вперед. Уже стемнело, а Барановки все нет. «Не сбился ли с пути?» – испуганно подумал мальчик. Нет, не должно быть! Вот кладбище, а за ним, как светлячки, замерцали огоньки. Барановка! На окраине села – овчарня. Когда Миша подогнал к ней овцу, залаяли собаки. Вышел сторож.

– Бе-ерите… Распустили!.. – еле выговорил мальчик.

– Ах ты, блудня! – ругался сторож, загоняя овцу. – Весь день чабан ее ищет. Гоняли на водопой, и она отбилась. Приметная, сатана! Глянул Василий, сразу понял, что нет Черноголовки. Где это она пропадала?

– Та-ам! – махнул Миша рукой и поспешил по широкой улице села.

В наступившей темноте он уже различал родную хату. Перебрался через последний сугроб. Как хорошо, что калитка во двор открыта и не надо возиться с щеколдой. Виляя хвостом и радостно взвизгивая, бросился навстречу кудлатый Танкет, весь осыпанный снегом. Миша только взглядом мог приласкать друга. Руки совсем перестали слушаться его.

Поднялся на крыльцо и ударил в дверь валенком.

– Кто тут? – донесся из сеней старческий голос.

Еще сильнее застучал валенком в дверь. Наконец-то, перемерзший, он ввалился в хату. Бабушка, взглянув на него, всплеснула руками:

– Миша!..

Его трудно было узнать. Перед старушкой был сплошной серый сугроб, и только карие глаза глядели озорно.

– Господи!.. Да где же ты так извалялся? – причитала бабушка, раздевая внука.

– Р-р-рау… – только и мог выговорить Миша.

А час спустя, когда возвратились с работы отец и мать, мальчик, отогревшись, уже сидел за столом и, вытирая полотенцем красное вспотевшее лицо, пил горячий чай с медом и рассказывал не о том, как он переползал ров, а о ремесленном училище. Как он там живет, какие у них мастера, какие он сделал тиски, и о том, как один молоденький шофер на фронте бросал под скат буксовавшего автомобиля свою куртку, чтобы скорее доставить снаряды на передовую.

1949

Помогли

Темной ночью ребята возвращались с рыбалки. Шли займищем. На небе искрились и манили в бездонную высь яркие звезды. По обе стороны дороги таинственными великанами стояли высокие деревья. Местами широкие кроны их смыкались, и тогда ребятам становилось страшно. Хотелось скорее выбраться из леса, где было душно, пахло тиной, где тоненько на тысячи голосов звенели комары. Ребята прибавили шагу.

Задержались они на рыбалке из-за сазана. Весь день сидели над омутом, и только к вечеру рыба начала клевать. За короткое время рыболовы нанизали полные куканы полосатых окуньков, скользких линей, нарядных красноперок. А потом на удочку Васи попался сазан. Тащили его вдвоем, одному не справиться было. Еще немного – и добыча будет в руках. Но сазан, подтянутый к самому берегу, видимо, почувствовав свою гибель, вдруг так рванулся, что леска оборвалась, и рыболовы шлепнулись на песок. Ребята после этого раззадорились, решив, что может опять попасться такой сазан. И просидели на берегу до позднего вечера.

Чем темнее становился лес, тем тише звучал голос Васька.

– Когда тут море разольется, вот рыбы-то будет… – сказал он, боязливо озираясь по сторонам. Ему казалось, что из лесного мрака уже целились в него чудовищные зубастые пасти.

– Да, – согласился Степа, – здесь в ямах такие сомы заведутся, побольше морских акул.

– Тогда и купаться страшно будет… – прошептал Васек, садясь ближе к товарищу. – Как схватит такой сомина за ногу, и крикнуть не успеешь – проглотит.

Степа засмеялся.

– А ты его другой ногой по голове оглуши, вот и добыча, – посоветовал он и мечтательно продолжил: – Сделать бы водолазный костюм, спуститься в нем на самое дно и посмотреть, как там рыбы живут!

Размечтался Степа. Будущее представлялось ему чудесной сказкой. В самом деле, совсем недавно за этим лесом стояло их село. А теперь все постройки тракторами перетащили в степь за пять километров от реки. Скоро всю пойму зальет вода. Образуется новое море, которое дойдет до села. Бороздя упругую гладь воды, задымят красивые пароходы. Быстроходные катера и белокрылые яхты будут скользить по бескрайним синим просторам…

Дорога круто поднялась в гору, лес стал редеть. Звездное небо широко раскинулось над ребятами, и со стороны степи подул сухой ветерок. Они остановились на высоком кургане. Позади темнел молчаливый лес, а где-то справа, далеко на юге, полыхало зарево огней. Ребята знали: в той стороне строится большая электростанция.

– Оказывается, и ночью там работают! – удивился Васек.

– Круглосуточно, как и на заводах, – деловито объяснил Степа. – А чего же тянуть? Плохо ль, если быстрее у нашего села пристань будет? Садись и плыви тогда, куда хочешь, хоть в Москву, хоть на Черное море.

Посмотрели ребята еще раз на далекие заманчивые огни, вздохнули и зашагали по дороге в сторону села. Холмы закрыли далекое зарево. Темнота, казалось, сжимала дорогу черными стенами, заслоняя степь.

– Гляди, огонек! – закричал вдруг Степа.

В самом деле, впереди, точно упавшая с неба звездочка, мерцал огонек.

– Похоже, костер. Может, лес приехали колхозники вырубать? – предположил Васек.

Дорога вела на загадочный огонек. Ребята быстро дошли до него. У обочины стоял грузовик. Как на костыль, опирался он одним углом кузова на домкрат. А рядом, спасаясь дымом костра от комаров, ссутулившись, сидел шофер. В отсветах огня его широкое загорелое лицо казалось высеченным из камня. В стороне от костра лежал ребристый скат.

Ребята поздоровались.

– Откуда это вы так поздно? – поинтересовался шофер, поворошив красные угли. Пламя чуть ожило, дрогнуло, бросив на ребят золотистый отсвет.

– С рыбалки, – ответил Степа.

– И много наловили?

– Вот! – Оба рыбака показали свои куканы.

– Сазан один попался. Килограмм на десять, а то и больше! Как зверь, сильный… – начал Васек.

Степа толкнул его локтем, дескать, меньше ври. Горестно заметил:

– Только сорвался он…

– Жалко, – посочувствовал шофер. – У меня вот тоже сорвалось. Сломался насос, и скат накачать нечем. Беда!

– Да, плохо, – вздохнул Степа. – Так вы и до утра тут простоите.

– Ничего не поделаешь, – сказал шофер, подбрасывая в костер охапку бурьяна.

Пламя сначала как бы заглохло. Но вот повалил густой едкий дым. В костре что-то застрекотало, зашипело, изнутри прорвался подвижной язычок. Желтой змейкой метнулся он по сухой траве, и дымившаяся куча разом вспыхнула. Шире раздвинулся освещенный круг, а черный шатер над людьми стал еще непрогляднее.

– Как же вы теперь? – озабоченно спросил Степа.

– Утром-то здесь машины пойдут, попрошу насос, накачаю, – ответил шофер, чуть отодвигаясь от костра.

Степа и Васек снова переглянулись. Пора бы и домой идти, да как же человека в беде оставить? Вдруг и утром машины не пойдут. Как тогда?

Подумав, Степа пообещал:

– Если встретится нам машина, так мы остановим ее и скажем о вас.

Васек добавил, как бы извиняясь:

– А нам идти надо. Мамка теперь заждалась. До свиданья!..

– Счастливо! – улыбнулся ребятам шофер.

Первое время они шли молча. Оглянутся – все меньше и меньше огонек в степи. Степа вдруг остановился.

– Ты чего? – спросил Вася. – Устал?

– Как же это мы, а? – Степа махнул в сторону покинутой машины. – Знаешь что, давай… вернемся и рыбы дадим шоферу. А?

– Рыбы-то не жалко, – рассудил Васек, – да ведь время позднее. Вот и будем всю ночь ходить взад-вперед. Теперь хоть на глаза мамке не показывайся. Отпустила до вечера, а мы…

– Ну, ты как хочешь, а я отнесу! – решительно сказал Степа.

– Да разве я против! – испуганно воскликнул Васек. – Не оставаться же одному в степи. Выручать – так выручать вместе!

Обрадовались ребята. Хоть чем-нибудь да помогут они человеку. Бегом побежали к машине, запыхались. Шофер удивился:

– Что-нибудь забыли?

– Ничего не забыли, – ответил Степа. – Мы вам рыбы хотим оставить. Поужинаете…

– Спасибо, ребятки! Да мне ее и варить-то не в чем, – улыбнулся шофер.

– А вы испеките ее на костре, – посоветовал Степа.

– Мы всегда так делаем на рыбалке, – добавил Васек.

– И соль у нас есть…

– Возьмите!.. Рыбка свеженькая, не беспокойтесь. Жабры совсем красные… Вот посмотрите.

Голоса у ребят громкие. То вместе, то врозь упрашивали.

– Ну хорошо, оставьте парочку, – согласился шофер.

Степа выбрал самого лучшего судачка, щучонка, а Васек добавил еще двух окуней.

– Везу строителям в столовую овощи и яблоки. Думал, к завтраку поспею, а теперь хоть бы к обеду попасть, – как бы сам с собой рассуждал водитель.

Ребята попрощались еще раз. Снова спрятался во тьме огонек.

– Вот когда пароход тонет в море, – после долгого молчания заметил Степа, – то радист передает всем, чтобы другие суда на помощь шли. Так бы и на машинах надо установить радио. Как застряла машина в степи, шофер в микрофон: «Выручайте, товарищи! Бедствие терплю!» Машины сразу и приехали бы.

– Время придет, все изобретут, – уверил Васек и, помолчав, спросил: – А велосипедным насосом можно скат накачать? У нас дома велосипедный есть.

– Да разве газовский скат велосипедным накачаешь? – возразил Степа тут же догадливо вскрикнул: – У дяди Кузи возьмем насос! И отнесем шоферу! Верно?

– Верно! Здорово ты придумал! – радостно согласился Васек.

Ребята ускорили шаг. А потом пустились бегом, хотелось побыстрее выручить шофера.

– А вдруг дядя Кузя не даст насос? – усомнился Васек.

– Расплакался! – отмахнулся Степа. – Тебе-то, конечно, не даст. А мне не откажет. Я его Петьке всегда помогаю уроки готовить. А когда Петька в прошлом году сорвался с крыши и ногу сломал, я с ним два месяца занимался. Из школы ему задания таскал, проверял его. Дядя Кузя и слова не скажет, даст.

– А может, у него нет насоса? Как тогда? – все еще сомневался Васек.

– У него? Нет? – оскорбился за дядю Кузю Степа. – У него, если хочешь знать, любой инструмент найдется. Какой же он механик, если без насоса?

До села ребята дошли к полуночи. На широкой улице, залитой светом луны, было тихо. Нигде ни одного человека. Рыбу и удилища ребята оставили во дворе у Степы и поспешили к дому дяди Кузи. Еще до ворот не дошли, как залаял Шатун, хрипло и озлобленно.

– Шатунок, дурачок, да это же мы… Это ж я, Степка Дубков! Или не признаешь? Несознательный ты!.. – стыдил волкодава Степа. Но Шатун не поддавался никаким уговорам. А тут и другие собаки в разных концах села поддержали его. Того и гляди все село разбудят.

– Надо было рыбы ему захватить, он бы подобрел тогда, – заметил Васек.

– Много ты знаешь! – перебил его Степа. – Польстится тебе ученая собака на рыбу из чужих рук. Ты ей колбасы килограмм брось, она все равно не притронется.

Хорошо, что Шатун был на цепи. Степа перелез через изгородь палисадника и постучал в окно. Прислушался – никакого ответа. А Шатун лаял всё громче. Степа забарабанил в темное стекло. В доме вспыхнул свет, и в окне появилось заспанное усатое лицо дяди Кузи.

– Кто это тут? На ночь глядя…

– Дядя Кузя! – громко закричал Степа, словно пожар тушить звал. – Это я, Степка Дубков. Авария! Машина стоит!

Услышав об аварии и, видимо решив, что беда большая, дядя Кузя тут же оказался на крыльце.

– Где авария? Что случилось? – затревожился он.

Перебивая друг друга, ребята рассказывали о машине, которая стоит сейчас в степи, ожидая помощи.

– На ГЭС овощи и фрукты везет для строителей!.. И это… запасные части… – присочинил Степа для большей убедительности. – Срочный груз!

– К утру надо доставить, – подтвердил Васек.

– Без насоса никак человеку нельзя. Как накачает скат, мы принесем. Вы не беспокойтесь.

Ребята так горячо упрашивали, точно вся стройка могла остановиться из-за насоса. Дядя Кузя, подумав, согласился:

– Раз хотите помочь, ладно. Идите в мастерскую и передайте Якову Петровичу, что я разрешаю взять насос. Он там сегодня дежурит.

Но бывалый Степа знал, что за человек Яков Петрович – ржавого гвоздя у него не выпросишь, и взмолился:

– Дядя Кузя, он не даст! Не поверит на слово. Вы лучше ему наряд напишите… записку…

Механик согласился:

– Да, пожалуй, без бумажки не выдаст.

Дядя Кузя вернулся в дом и вскоре вышел с листком. Взяв записку, повеселевшие ребята побежали к колхозной мастерской. Здесь у ворот их встретил сторож дед Сидор, высокий ворчливый старик.

– Вам чего, полуночники, надо? – сердито спросил он. – Нет тут Якова Петровича. А куда ушел, мне не доложил.

– Как это нет? Почему не доложил? Дядя Кузя говорил, что по случаю уборки он должен дежурить! – возмущался Степа. – Ему нельзя с поста уходить!

– Найди его, да и спроси, можно или нет, – усмехнулся дед Сидор, отгоняя ребят. Мол, надоели, ночью и то покоя от них нет.

Ребята побежали к Якову Петровичу домой. Дорогой возмущались на всю улицу:

– А еще активист! С поста сбежал!..

– Поди, спит теперь, – предположил Васек.

Снова залаяли по всему селу собаки, когда ребята забарабанили в окно Якова Петровича. На крыльцо вышла жена кладовщика.

– Дяди Якова дома нет, – сказала она. – Он сегодня в мастерской дежурит.

Степе показалось, что женщина их обманывает. Он рассердился:

– Зачем скрываете? Мы по делу пришли… Нет его в мастерской!

Жена встревожилась:

– Как это нет? Где же он ночью шатается? Я вот ему покажу!

Ребята поняли, что кладовщика действительно нет дома. Побежали в правление колхоза, заглянули в сельсовет – пропал кладовщик. Совсем растерялись. И записка есть, а насоса не возьмешь! Не будить же второй раз дядю Кузю! Снова возвратились они к сторожу мастерской.

– Дедушка, Яков Петрович не пришел еще? – дрожащим от волнения голосом спросил Васек.

– Ночью-то зачем он нужен вам? – поинтересовался дед Сидор.

Ребята взялись горячо объяснять, какая беда стряслась с шофером.

– Так бы и сказали сразу, – проворчал сторож. – Сбегайте на нефтебазу, кажись, там он.

Наконец-то разыскали ребята Якова Петровича. Кладовщик засветил электрический фонарик, прочитал записку. Пришли вместе в мастерскую. Передавая насос, Яков Петрович строго-настрого предупредил:

– Смотрите, ребята, если потеряете, взыщу с родителей стоимость насоса вот по этому документу, – указал он на записку. – Это вам не игрушка, а колхозное имущество! И вы теперь как бы подотчетное лицо. Поняли?

Ребята еще быстрее побежали обратно в степь. Вскоре мелькнул знакомый огонек. Степа первым подбежал. Тяжело дыша, крикнул:

– Достали!

Следом и Васек оказался у костра, похвастался:

– Все село на ноги подняли, а нашли!

– Ай да следопыты!.. – обрадовался шофер, разглядывая насос. – Где достали? Ну, молодцы!

Водитель быстро прикрутил насос к вентилю камеры и принялся торопливо качать. Скат будто задышал. Время от времени шофер ударял по покрышке заводной рукояткой. Все звонче становился скат. Последний удар. Шофер облегченно вздохнул. Установив скат на место, крепко затянул гайки, убрал домкрат из-под машины. Завел мотор.

– Ну, спасибо, ребятки, помогли так помогли, – благодарил шофер. – Садитесь, подброшу вас до дома.

– Так вам же в другую сторону!

– Такой уж закон, выручать надо друг друга. Теперь-то я быстро доеду.

Ребята бросились к кузову.

– Давайте лучше в кабину. Уместимся!.. – сказал шофер, распахивая вторую дверцу.

Машина тронулась. Быстро набрала скорость. В открытые окна кабины врывался свежий ночной ветер. Навстречу бежала широкая, хорошо укатанная дорога, залитая ярким светом фар.

1949

Глава семьи

Саше Коробкову тринадцать лет. Веселый и всегда подвижный, он вдруг загрустил и потемнел, словно большое и непоправимое бедствие свалилось на его белесую стриженую голову. На уроках он сидел теперь необычно тихо и глядел на преподавателей жалобным и неподвижным взглядом. А когда его вызывали к доске, не мог связно повторить самое простое правило.

– Что ты, беленький, не весел, что головушку повесил? – шутя спрашивали его товарищи.

Саша отворачивался и ничего не отвечал. Так прошло несколько дней. Печаль на беленьком лице Саши Коробкова проступала выразительнее и резче.

Как-то после отбоя воспитатель Григорий Иванович зашел в общежитие. Все ученики спали. Он прошелся между рядами коек, поправляя одеяла на учениках. Неожиданно воспитатель услышал тихий приглушенный плач. Григорий Иванович вздрогнул и оглядел койки. Саша Коробков лежал, укрывшись одеялом с головой. Воспитатель приподнял одеяло. Саша, зарывшись лицом в подушку, зарыдал еще громче.

– Что с тобой?.. О чем ты плачешь? – попытался расспросить Григорий Иванович.

Саша упорно не отвечал. Тогда воспитатель, не желая беспокоить спящих учеников, поднял Сашу, помог ему одеться и увел в учительскую.

– Тебя, может быть, обидел кто? – спросил он, усадив Коробкова на диван.

– Нет, – с трудом выговорил Саша.

– Заболел? Что-то болит у тебя?

– Нет…

– Может, с Наташей что случилось? Письмо получил?

– Нет! – снова ответил Саша, с трудом сдерживая рыдания.

– Так в чем же тогда причина?

Саша молчал, и только тяжелые вздохи говорили о том, как велико было его горе.

Ничего не добившись, Григорий Иванович как мог успокоил мальчика, отвел в общежитие и уложил в постель.

Через полчаса снова заглянул в дверь. Прислушавшись, воспитатель решил, что Саша уснул, и пошел домой, раздумывая, какое горе могло так расстроить Сашу, обычно полного жизни и радости.

Но Саша не спал. Горе его было поистине безутешно.

…Отец Саши погиб на войне. А когда мать умирала в оккупации от голода, то, задыхаясь от кашля и бессилия, судорожно схватила Сашу за руку и прошептала:

– Сашенька… Ты теперь остаешься главой в семье. Береги сестреночку… Наташу… Как отец будь… Люби ее!..

Наташа, еще не умевшая тогда ходить, сидела на лавке и сосала кусок вареной свеклы…

Когда мать отнесли на кладбище, сирот подобрали соседи, а после освобождения от фашистов их хутора Сашу и Наташу определили в детдом. Живя в детдоме, Саша считал своим долгом заботиться о маленькой сестренке, хотя теперь она в этом уже не нуждалась. Каждый день Саша оставлял от своего обеда, завтрака или ужина кусочек пирожка, ломтик хлеба с маслом и сахаром или блинчик, помазанный вареньем. Отозвав Наташу куда-нибудь в сторонку, он подкармливал ее, ласково наблюдая, как сестренка уминала его гостинцы.

Однажды Сашу вызвала к себе в кабинет заведующая детдомом и объявила, что думает послать его в ремесленное училище металлистов. Это предложение Саше понравилось: он и сам уже давно мечтал выучиться на слесаря, но его испугала предстоящая разлука с сестренкой. Какой же он после этого глава семьи, если бросит здесь Наташу? Кто даст ей здесь лишний пирожок? И разве сумеет рассказать ей, какие хорошие были у них папа и мама, какие вкусные пирожки, интересные книжки и игрушки приносил всегда отец, возвращаясь с завода? Кто расскажет ей, как провожали отца на фронт, как он долго махал им рукой с парохода. И как пришло письмо, в котором сообщалось, что он погиб героем…

То Саше хотелось забрать с собой сестренку, то он думал отказаться от поездки, хотя и понимал, что сделать этого нельзя, так как учиться ему надо, и хорошо учиться, чтобы стать таким же опытным мастером, каким был отец. Иначе какой же он будет глава семьи?

После мучительных раздумий Саша все же решил ехать. На новом месте он разузнает, есть ли там детдом, а если есть, то он попросит Марию Андреевну, чтобы она перевела Наташу в Камышин, и они снова будут вместе. Это решение немного успокоило его.

За два дня до отъезда Саша, робко постучав в дверь, вошел в кабинет Марии Андреевны и, сильно волнуясь, попросил у нее десять рублей.

– Зачем они тебе? – строго спросила Мария Андреевна, женщина экономная и хорошо знавшая цену каждой копейки. – Тебе, Саша, деньги совсем не нужны. Продуктов тебе дадут на всю дорогу, билет бесплатный… Оденем тебя.

Саша изрядно перепугался. Неужели Мария Андреевна откажет ему? Это так взволновало его, что он уже не видел Марию Андреевну сквозь слезы, наполнившие его чистые глаза.

– Я хочу… сфотографировать Наташу… – признался наконец Саша, глядя на пряжку своего ремешка.

Услышав, зачем нужны Саше деньги, Мария Андреевна смутилась. Она быстро достала из сумочки двадцать рублей и, передавая их, торопливо сказала:

– Даже обязательно… Как же это я упустила? Сам тоже сфотографируйся… И свою карточку оставишь мне. Хорошо?

Когда Саша ушел, Мария Андреевна долго смотрела в окно, наблюдая за мальчиком и его сестренкой, бежавшими по улице в фотоателье.

И вот теперь Саша остался без Наташиной карточки. Он потерял ее. Одно время Саша думал написать письмо Марии Андреевне, попросить ее еще раз сфотографировать Наташу и выслать карточку. Но как объяснить ей пропажу карточки? Саша очень хорошо знал, как строга была Мария Андреевна к ученикам-растеряхам. И рука его не поднималась на такую просьбу.

…Уже давно дикторы рассказали по радио последние известия, замолкла торжественная мелодия гимна, а Саша все не спал. Озаренный неожиданно пришедшим решением, он вдруг вскочил с койки, достал из тумбочки чернила и бумагу. Слова, теплые и страстные, полились на листочек в клетку:

«Здравствуйте, Мария Андреевна!

Передавайте мой братский привет сестренке Наташе и всем воспитателям, и всем ребятам из нашей группы, и повару Осиповне, и сторожу Захарычу. Живу я здесь очень хорошо. Училище наше большое. На верхнем этаже мы живем, на втором этаже классы, а на первом мастерские. На первом этаже у нас и столовая.

Учусь я тоже хорошо, как и давал вам обещание, когда ехал в училище. Кругом пятерки у меня, а учителя называют меня золотым учеником. Только не совсем я еще исправился в поведении, часто я заигрываюсь, и за это мне попадает. Но теперь я и в поведении исправляюсь.

Мария Андреевна, когда я приехал сюда, я отметил карандашом свой рост на стенке против своей койки. За полгода я вырос на пять сантиметров, а через два года буду совсем большой, и тогда меня примут в секцию боксеров, а сейчас я занимаюсь в гимнастическом и литературном кружках. А свитер, который вы мне дали на дорогу, стал мне тесный.

Когда я закончу училище, меня пошлют на завод. И тогда я возьму к себе Наташу и буду работать как стахановец и могу ее тогда сам прокормить и учить буду. Я уже сделал ей пенал алюминиевый из трубки и ручку сам сделаю. А когда меня отпустят на каникулы, я приеду к Вам, Мария Андреевна. Я попрошу, чтобы мне разрешили взять с собой инструмент и могу вам на кухне посуду всю исправить или запаять что придется, или замок какой-нибудь исправить, или дужку к ведру. Я теперь все могу сам делать. А когда у нас была контрольная работа, я призму сделал лучше всех и кронциркуль сделал, и линейку. Делал коробочки для чернильниц, а теперь мы делаем на заказ большие тиски, к столу приворачивать».

Но тут Саша подумал, что Мария Андреевна вряд ли знает, что такое призма и кронциркуль. И чтобы не было у нее сомнений, на обратной стороне листа он начертил призму, кронциркуль и все другие вещи, которые делал в мастерской. Начертил аккуратно, по всем правилам, указывая размеры и делая примечания, словно сдавал экзамен преподавателю черчения.

Когда писать больше было нечего и все было начерчено, Саша как-то просто и естественно попросил Марию Андреевну прислать ему еще одну фотографию Наташи… И подписался как и подобает главе семьи – Александр Анисимович Коробков. Аккуратно свернул листочек, словно старательно укладывал форму, ложась спать, – чтобы уголок листка в точности совпадал с другим уголком. Четко написал на конверте адрес и с облегчением залез под одеяло.

Саше теперь стало так хорошо и спокойно, словно он побывал в детдоме и все-все рассказал Марии Андреевне. И Наташа, держа в руках конфеты, привезенные Сашей, смотрит на него сияющими от счастья глазенками, и он, глава семьи, гладит ее белую головку с жиденькими косичками и голубыми ленточками…

А строгая и добрая Мария Андреевна, она конечно же пришлет Саше фотографию сестренки, в этом он был теперь уверен.

1948

Солдатский котелок

Прозвенел последний звонок. Ребята зашумели, торопливо стали засовывать в портфели книги, тетради. Скорее на улицу, на солнце! Одним из последних выбежал в коридор худощавый мальчик. Пионерский галстук сбился у него в сторону. Черные волосы спадали на глаза.

– Гена, послушай меня! – звонко окликнула его одноклассница Люба.

Гена оглянулся на девочку с двумя красными нашивками на рукаве, смутился. Со всеми девчонками в школе он смелый. А вот с этой встретится – и не знает, куда глаза деть.

– Вот что, Гена, – сказала Люба, – совет отряда решил в субботу провести сбор «Дело мастера боится». Я уже объявила всем ребятам, но тебя на прошлой перемене не было в классе. Каждый пионер покажет, что он лучше всего умеет делать. И ты подумай…

– А что надо? – шутливо спросил Гена. – Могу высотное здание построить в сто пятьдесят этажей. Или сверхмощный паровоз… Могу прорыть судоходный канал, ну хотя бы от Волги до Енисея… Что прикажешь?

– Я серьезно с тобой говорю, – нахмурилась Люба. – Коля Воронов, например, разберет и соберет часы-ходики. Он умеет. Как настоящий часовщик сделает.

Гена вздрогнул, будто обожгли его. Лицо вытянулось, и шея стала длиннее. А густые черные брови сдвинулись. Обидно стало, что Люба поставила ему в пример этого Кольку. Нашла кого хвалить!

– Разобрать часы, это пустяки! – пренебрежительно сказал он. – Подумаешь, ходики разберет! Это и я развинчу любые. Давай хоть стенные с боем, хоть вот такие, как десять копеек. Раскидаю все по винтику!..

– Но Коля не только раскидает, как ты выражаешься, но соберет их снова, – заметила Люба. – Повесит, и они снова будут ходить.

– Откуда ты знаешь? – тревожно спросил Гена.

– Я знаю, он настоящий мастер! Говори, что будешь делать?

Гена нахмурился. Глаза сверкнули обидчиво, подозрительно.

– Пускай Николка свои ходики ремонтирует. А я не приду на сбор! Вот и все…

Он тряхнул головой, откидывая волосы со лба. Сердито посмотрел на девочку.

– Послушай!.. – вспыхнула Люба.

Но где там! Гена уже бежал вниз по лестнице.

«Ничего, придет, – раздумывала Люба. – Даже хорошо, что он отказался».

Теперь у председателя совета отряда появилась причина зайти к Дроздовым и еще раз поговорить с Геной.

* * *

Совсем недавно Коля Воронов и Гена Дроздов были неразлучными друзьями, называли себя побратимами. Вместе в школу ходили, в кино. Идет один в библиотеку – и другой за ним. Завтраки пополам делили. Казалось, ничто не могло разрушить их дружбу.

А теперь они даже смотреть друг на друга не могли.

Поссорились ребята из-за Любы. Произошло это так.

Люба ехала на дачу и забыла в вагоне книгу Гайдара. Пришла девочка в школу и чуть не плачет. Гена сразу тогда сочинил частушку и на весь класс продекламировал:

Потеряла я Гайдара,

Помогите, девочки.

Покатились слезы градом

Крупнее копеечки…

Подруги Любы возмутились:

– Бессовестный! У человека беда, а он смеется!

Гена озоровал, а на душе у него было совсем другое. Может, больше подружек жалел он загрустившую одноклассницу. Никто не знал, как Гена уважал Любу. Это была его сокровенная тайна. Все, что делала она, нравилось: и почерк ее, такой красивый, словно она не писала, а вышивала, и как отвечала уроки, и как декламировала горьковского «Буревестника» со сцены…

И теперь, когда ходил по классу и дурацкую частушку напевал, на самом деле думал, как Любу из беды выручить. Конечно, делать это надо в строжайшей тайне. Даже Люба пока не должна догадываться, кто у нее в классе самый верный друг…

Сначала Гена решил переслать Любе по почте двадцать рублей, которые накопил за зиму, мечтая приобрести рыболовные снасти.

Но сразу передумал. А вдруг на почте перевод задержится и кто-то другой, опередив Гену, выручит Любу? Нет, надо придумать что-то иное.

После обеда Гена отправился по книжным магазинам. Книг на полках не сосчитать, а Аркадия Гайдара нет. Всех родных и знакомых обошел Гена в этот день. К кому ни придет – первым делом к книжной полке. И всё же нашел! Выручила родная тетка Мария Игнатьевна. Работала она телефонисткой и была большой любительницей книг. Передавая племяннику томик Гайдара, заметила:

– Береги его, произведения замечательные. Уж я-то разбираюсь! Не одну получку в книжных магазинах и киосках оставила. Надо мной уже продавцы подтрунивают. Вы, говорят, Марья Игнатьевна, наверняка самый просвещенный человек в городе. Так что береги, абы кому не давай. Понял?

На другой день Гена пришел в школу первым. Изменив почерк, он написал на листке: «Люба, сдай эту книгу вместо потерянной. Дарит ее тебе неизвестный друг». Вложил листок в книгу и, опасливо оглянувшись, сунул томик в парту Любы. Около часа потом ходил вокруг школы. Настроение у него было такое, словно он совершил подвиг.

Когда Гена вернулся в класс, там его уже поджидал Воронов. Хотя у Николки, как запросто звал его Гена, была такая фамилия, но он совсем не был похож на ворона: волосы цвета спелой пшеницы, по лицу конопатинки рассыпаны, а глаза – огоньки голубые.

– Где это ты вчера весь день пропадал? – обидчиво спросил Коля.

– К тетке ходил… Помог ей огород вскопать. Она в нынешнем году думает виноград разводить, – сочинял Гена.

На душе у него вдруг стало хуже некуда.

– А почему же меня не позвал помочь? – Небесные глаза Коли вдруг сверкнули. – Обманщик! Про тетку выдумываешь, а сам бегал вчера по книжным магазинам. Я ведь сам видел… – уличил Николка друга и отошел в сторону.

Вскоре в классе собрались все ученики. Гена сидел за партой и делал вид, что повторяет уроки. Потом все пошло, как во сне. Вошла Люба, поздоровалась с подругами. Гена бормотал первые попавшиеся слова, чтобы не подумали, будто он прислушивается и следит за ребятами. Сердце у него стучало. Сейчас тайна откроется…

Люба сунула портфель в парту, а там книга. Вынула – точь-в-точь как потерянная.

– Девочки, смотрите, Гайдар нашелся! – радостно воскликнула она.

Все окружили ее. Только Гена остался на своем месте. Потом обнаружилась и записка. А когда она была прочитана, все в классе загалдели, каждый старался отгадать, кто же этот «неизвестный друг».

Но дальше произошло такое, чего Гена никак не мог ожидать. Николка Воронов с какой-то злой усмешкой крикнул:

– Это Генка подложил! Дроздов!..

Гена покраснел. Какие-то секунды соображал, что ответить. Отказываться теперь он, конечно, не мог. Это походило бы на трусость. Собравшись с силами, громко сказал:

– Не подложил, а выручил…

В классе стало необычно тихо, точно вошел в него новый, никому не знакомый человек.

С этого дня побратимы больше не разговаривали. Вот почему обиделся Гена, когда Люба сказала ему о «часовщике» Воронове, да еще расхваливать его стала.

* * *

Живет Гена на Овражной улице. Совсем недавно здесь была окраина города. Он хорошо помнит, как сразу за их двором начиналась полынная степь. А на песках, где и полынь не росла, стелилась колючка.

Теперь в этой степи полным ходом идет строительство гидроэлектростанции. На глазах вырастает новый город. День и ночь доносится с реки грохот машин. Еще ледоход, а уже перекликаются гудками и сиренами катера, буксирные пароходы. Паровозы подгоняют к реке составы с камнем, цементом, бревнами. Скоро железобетонная плотина перегородит реку. Мощные турбины оживут, побежит по проводам электричество.

Гена часто приходит на крутой берег Волги посмотреть, много ли сделали строители за последние дни. Полюбуется он стройкой – и домой.

А вот и калитка. Во дворе вокруг маленького побеленного домика с синими ставнями – молодые деревца. Скоро они зацветут. Возле деревьев грядки. Здесь будут посажены помидоры, огурцы, лук. Для картошки выделен отдельный участок посолнечнее.

Живет Гена со своей мамой, как говорится, душа в душу. Он и дрова колет для печки, и землю копает в огороде. Мать радуется, глядя на сына. Хороший растет помощник, трудолюбивый, весь в отца.

Сегодня у матери выходной, но дома ее нет. Должно быть, на базар уехала. Еще вчера собиралась семян для огорода достать. На горячей плите кастрюля со щами, сковородка с жареной картошкой.

Гена поел, убрал со стола посуду, вымыл ее. Подумал, чем теперь заняться в первую очередь. Надо бы за уроки засесть, но все еще вспоминался и тревожил разговор с Любой о пионерском сборе.

Гена пытался убедить себя, что ему теперь нет никакого дела до Воронова. Пусть хоть реактивный самолет сделает на сборе, ему это безразлично. Подумаешь, мастер какой нашелся, – ходики разобрать может. Да это любой сделает. К тому же брат Николки как раз часовщиком работает. Был бы у него такой брат, так он бы целый часовой завод у себя дома устроил. Собственными руками часы делал!..

Гена представил себе, как на сборе все будут удивляться: вот, дескать, какой Николка талантливый, какой умелый. И Люба, наверное, от радости запрыгает. Девчонка, что с нее возьмешь… Просверлить бы где-нибудь на потолке пионерской комнаты дырку да посмотреть, как у них там на сборе будет. А вдруг опозорится Воронов? Вдруг да не соберет? Тогда бы Гена с удовольствием крикнул в дырку: «Сапожник!..»

Мысленно рисуя такие фантастические картины, он случайно взглянул на часы-ходики, которые уже два года неисправными висели на стене. Подумал, а не попробовать ли отремонтировать их? Ведь тогда можно было бы с ними заявиться на сбор. Верно! Но пока об этом никому ни слова…

Гена снял со стены часы. Ходики были изрядно запылены, а внутри, за стеклянными оконцами, усердный паук опутал тонкой паутинкой весь механизм. Мальчик вытер тряпкой пыль и стал разбирать ходики. Дело оказалось нехитрым. Минутная стрелка откручивалась в обратную сторону, а часовую он немного пошатал, и она сама снялась. Циферблат, на котором нарисован комбайн, был прибит к деревянному корпусу тоненькими гвоздиками. Он тоже легко отделился. Гена вынул механизм. Шесть колесиков-шестеренок, несколько маленьких гаечек, одна вилка, цепочка с гирькой из стекла, стрелки да еще маятник – вот и все устройство.

Гена разложил все по порядку, чтобы не сбиться при сборке. Налил в тарелку немного бензина, стал ножичком соскабливать с колесиков грязь и ржавчину, аккуратно чистить детали зубной щеткой.

Вскоре шестеренки и желтые медные пластинки заблестели как новенькие. Труднее оказалось со сборкой. Все поставил на место, но одна шестеренка почему-то оказалась лишней. Нашел ей место, пригляделся – вилка не той стороной поставлена. Опять пришлось все разбирать и собирать сначала.

Часа два провозился Гена, пока понял что к чему. Вспотел даже. Осталось только цепочку на большое колесо надеть, как постучал кто-то в дверь. Гена торопливо сдвинул все в ящик стола. Открыл дверь и… На пороге стояла Люба…

От неожиданности у него захватило дух. Он, конечно, не испугался. Но вот почему сердце вдруг так заколотилось – и сам не сумел бы объяснить…

На голове у Любы белый беретик с маленьким слоником. Лицо у нее чистое, чуть тронутое первым весенним загаром.

– Убежал? – с приятной снисходительностью спросила девочка и, не дожидаясь приглашения, вошла в дом.

– Я… я вовсе не убежал… – оправдывался Гена. – Я ни от кого не бегаю. Просто спокойненько повернулся и пошел.

– Вот так спокойненько!.. – засмеялась Люба. – А что же ты не обернулся посмотреть, как позади тебя пыль столбом закрутилась? Ну ладно, говори, что будешь делать на сборе? – примирительно добавила она.

– Я же сказал тебе, нет у меня никакой квалификации, – начиная смелеть, объяснял Гена. – Ничего не умею делать.

– Вот и неправда, – ответила девочка. – Я говорила с твоей мамой, когда она приходила в школу. Знаешь, как она хвалила тебя!

– Как? – заинтересовался Дроздов.

– Говорила, что ты мастер на все руки.

Гена улыбнулся и стал отнекиваться:

– Мать наговорит, только ее слушай… Ну что… умею воду носить, землю копать, посуду мыть. Ну что еще? Полы подметать… Вроде всё. Может, на сборе показать еще, как я умею помойное ведро выносить?

– Ты опять со своими шуточками… Но знай, Гена, если подведешь меня, будем разговаривать… на совете отряда! – предупредила Люба.

Гена рассмеялся:

– А вы разве до сих пор на советах отряда молчали?

– Некогда мне пересмеиваться… Что хочешь, то и делай. Уговаривай тут каждого… – Люба обиженно отвернулась в сторону.

Он подумал, что получается нехорошо, что шутить надо бы как-то помягче. Девчонка ведь! И что теперь делать, извиниться? Нет, сама же потом будет смеяться, что он раскис, послушным кутьком стал…

Гена молчал, виновато оглядывая комнату, украдкой раздумывая, как бы поправить дело. Молчала и Люба, мяла платочек в руках, словно вызвали ее к доске и она на виду у всего класса не может решить простенькую задачку.

– Люба… Ты это… Мой инструмент видела? – нарушил молчание Гена.

– Какой инструмент?..

– А вот какой… Сейчас покажу! – он засуетился, полез под кровать. С большим трудом выдвинул на середину комнаты тяжелый ящик. Бережно раскрыл его. Разрумянившийся, с загоревшимися глазами, сказал:

– Вот смотри.

Ящик был заполнен аккуратно уложенным инструментом. Тут были и ручные тисочки, и новенькая ножовка. По ранжиру лежали напильники: большие и совсем крошечные, какие можно увидеть только в часовой мастерской.

– Где это ты столько набрал? – удивленно спросила Люба, склонившись над ящиком.

– Отцовский. Он знаешь, какой мастеровой был? Любую машину мог отремонтировать!.. – стал с гордостью гордо объяснять Гена. – А когда бои начались под Сталинградом, мама смазала весь инструмент и зарыла ящик. Дом наш сгорел во время бомбежки. Все начисто погибло, даже кирпичи от печки танки покрошили гусеницами. Когда после боев мы вернулись в Сталинград, отрыли ящик. Больше у нас ничего не осталось. Но мама не стала продавать инструмент. Пусть, говорит, как память об отце останется…

– А это тоже его? – спросила Люба, вынув из ящика помятый солдатский котелок.

– Папин, фронтовой!

– Ген… А ведь отец твой погиб на фронте… Как же тогда он котелок мог прислать?

– Никто не присылал – привезли его. Долго рассказывать.

Гена помолчал, пристально посмотрел на котелок и чуть сбивчиво заговорил:

– Понимаешь, когда мы с мамой делали кирпичи саманные для постройки этой вот хаты… Глину месили с соломой… Уже стены начали выкладывать… Тогда, помню, пришли к нам дядя Федя, Григорий Степанович и Миша Крылов. Да ты их все равно не знаешь… Они вместе с папой на фронт ушли. А домой вернулись без него… Они в Сталинграде тракторный завод восстанавливали. После и нас через адресный стол нашли. Они нам и лес выхлопотали через горсовет, и дом покрыли шифером, и рамы, и двери сделали, очень помогли в память о своем друге, папе нашем… Все много рассказывали о нем, как он их на фронте прикрывал…

– Как это прикрывал?

– Разве не знаешь, как на фронте прикрывают? – удивился Гена и рассказал, как в бою погиб его отец, спасая товарищей. Потом он снял со стены фотографию в рамке и показал ее девочке:

– Это папа, а это я, – объяснял он. – Видишь, какой я был? Меня тогда Жучком называли. Только еще ходить учился. Сфотографировались мы, и папа на фронт ушел…

* * *

Когда Люба уходила, Гена подал ей на прощанье руку. Ладонь у нее была маленькая. Он вдруг как-то ни с того ни с сего густо покраснел… Смущенно посмотрел по сторонам и как бы случайно сказал:

– На сборе не подведу, не беспокойся…

Только девочка вышла во двор – Гена к широкому окну. Вон она, светловолосая, тоненькая, прошла через двор, закрыла калитку. Уже на улице обернулась и посмотрела на дом. Гена в момент отскочил от окна, стал ходить туда-сюда по комнате. Затем выдвинул ящик стола и с еще большим усердием продолжил ремонт ходиков. На этот раз он все установил правильно. Взял масленку от швейной машины, смазал механизм, прибил циферблат, закрепил стрелки и повесил часы на стену!

Наступила тревожная минута. Пойдут часы или нет? Гена качнул маятник. Часы затикали. Идут!.. Радостно забилось сердце. «Тик-так, тик-так, тик-так…» – отсчитывал маятник. Но размах его становился все меньше и меньше, как будто покидали его последние силы.

Гена откинул волосы со лба и недружелюбно посмотрел на часы, как глядят на обманщика. Еще раз качнул маятник, только теперь посильнее. Кружочек маятника поболтался немного подольше. И снова остановился.

«Может, корпус неровно на стенке висит?» – Гена несколько раз подвинул его вправо-влево. Не помогло.

Сдвинулись черные брови мальчика. В глазах вспыхнули огоньки. Уж если не хотят ходить, так совсем бы не начинали! Захотелось выкинуть ходики по колесику в Волгу, чтоб и следа не осталось. Но Гена вновь и вновь разбирал и собирал их. Теперь ему казалось, что если он сумеет заставить ходики показывать время, то будет счастливейшим человеком на земле.

В конце концов терпение у него лопнуло. Собрал в последний раз механизм, взял припасенные на покупку рыболовных снастей двадцать рублей и пошел в часовую мастерскую.

Щупленький старичок с добрыми прищуренными глазами и как-то странно вздрагивающими бровями сидел за верстачком. А вокруг на стенах тикали часы. Старичок пристально поглядел на Гену, робко вошедшего в мастерскую.

– О, знаменитые ходики! – воскликнул мастер. – Самые надежные часы в мире! Занедужили?

Посмотрел старичок на механизм в оконце корпуса с одной стороны, потом с другой, потрогал стрелки, подергал за цепочку, затем, вытянув смешно губы и удивленно взглянув на мальчика, сказал:

– Часы твои, парень, в полной исправности.

– А почему же они не ходят? – недоверчиво спросил Гена.

Мастер вместо ответа молча повесил ходики на стену, качнул маятник, и часы, весело помахивая маятником, пошли.

Гена изумленно глядел на старичка.

– Часы, малец, надо уметь повесить, – поучительно заметил тот. Поманил Гену пальцем. – Иди-ка, научу. Видишь, маятник должен висеть в вилке свободно и в центре. А удары должны быть ритмичными. Слышишь? Тик-так, тик-так, тик-так… Понял?

Гена был счастлив. Значит, он правильно отремонтировал часы, только повесить их не сумел.

– Сколько вам заплатить? – Мальчик готов был отдать все свои деньги за совет часовщика.

Но тут брови старика еще больше задергались, глаза стали колкими, сердитыми.

– Если у тебя есть лишние деньги, сходи за угол и купи мороженое, – с усмешкой заметил он. – За консультацию мы, малыш, ничего не берем.

Прибежал Гена домой, повесил часы, как научил его мастер, и ходики пошли. Пять минут шли, десять, час… На радостях Гена готов был побежать к Воронову и всласть наговориться с ним, как это случалось раньше. Но, вспомнив, что они поссорились на всю жизнь, Гена тяжело вздохнул. Нет, никогда уже не повторятся те счастливые минуты, когда они делили пополам все радости и неудачи, обменивались рыболовными крючками, марками и книгами… Может быть, когда пройдут многие годы и будет уже полный коммунизм на земле, а они станут умудренными стариками, тогда, возможно, они и протянут друг другу руки. Но сейчас между ними непроходимая пропасть…

* * *

В субботу пионеры шестого «Б» собрались в школьной мастерской. Кто принес с собой ящик, кто узел, кто сверток. Казалось, будто не на сбор, а в далекий поход собрались ребята. Учительница и вожатый заняли места для зрителей. Ребятам они предоставили полную свободу действий.

Сначала все стеснялись раскрывать свои коробки. Вдруг смешно получится?

Первым осмелился Витя Радченко. Он с деловым видом вынул из сумки маленький валенок с дыркой на пятке. Подмигнул ребятам:

– Буду сапожничать. Но на сегодня больше заказов не принимаю. Кому срочно надо, садитесь рядом, учитесь.

Витя ссучил дратву, насмолил ее. Острым ножом вырезал аккуратный каблучок и, поудобнее усевшись, принялся орудовать шилом и дратвой. Вслед за Витей все остальные принялись клеить конверты, переплетать книги, выстругивать и вырезать из дерева игрушки, ремонтировать велосипедные камеры, штопать носки. Кто во что горазд! Например, Шура Богатов оказался умелым паяльщиком. Он зачистил два конца провода напильником и легонько связал их тоненькой медной проволокой. Узелок проводов смочил кислотой и положил на него кусочек олова. Осторожно поднес эту связку к зажженной спиртовке. Олово расплавилось и провода так спаялись, что вдвоем тянули в разные стороны – разорвать не могли.

В другом углу комнаты примостилась Рая Чернобровова. Она печатала на маленькой портативной пишущей машинке. Стучала Рая, как заправская машинистка, пусть и чуть медленнее.

Но больше всех других удивил ребят Гена. Он принес с собой ломик, большие ножницы, лист белой жести и помятый котелок отца, который показывал Любе. Принялся деревянным молотком выправлять жесть и поднял такой грохот, что заглушил все голоса. Этот грохот особенно приветствовался ребятами, и они с завистью поглядывали на товарища. Но Гена, не обращая ни на кого внимания, стучал и стучал. Он мастерил солдатский котелок, точь-в-точь как отцовский, который стоял перед ним. Вот уже приклепал к новому котелку ушки. Мелкой наждачной шкуркой начистил проволоку до блеска. Красиво выгнул ее, просунул в ушко. Работа спорилась…

А у Коли Воронова с часами не ладилось. Разобрать-то разобрал и собрать сумел, но вот ходить они не хотели. Незадачливый часовщик не знал куда глаза деть. Изрядно измучившись, он сокрушенно сказал:

– Старые они, отслужили свой век…

Гена хотя и был занят своим делом, но всё же изредка поглядывал на Воронова. И так ему вдруг захотелось помочь Николке, что просто не было сил сдержаться! Только как это сделать? Прошелся несколько раз мимо Воронова. Не выдержал и сказал запросто:

– Бывает иногда… Часы вроде исправные, а не ходят. Повесить их правильно надо…

Николка промолчал, вроде его это не касалось. Гена прислушался, как стучит маятник, заглянул в механизм, висит ли маятник в центре вилки. Подложил жгутик бумаги под корпус, выровнял все, и ходики пошли! А чтобы не обидеть Воронова, просто сказал:

– Тут стенка виновата, кривая она. А часы отремонтированы правильно.

Заблестели глаза у Николки!.. Наверняка он тоже не первый день страдал от ссоры и понял, что Гена готов помириться. Обрадованно заметил:

– Я тоже хотел бумажки подложить…

– Главное, выровнять корпус. Это же ясно…

Гена снова взялся за котелок. Трудился теперь с еще большим усердием. Начистил весь, до донышка, котелок так, что хоть как в зеркало глядись. И в самом деле – увидел свое раскрасневшееся лицо…

Все, кто был в мастерской, обступили Гену.

– Ребята! – предложил Витя Радченко. – Поедемте в каникулы на экскурсию… А на привалах будем варить картошку в этом котелке. Вот здорово будет!

– В котелке много не уместится. Картошку лучше в костре печь, – возразил Юра Дворкин. – В котелке кашу сварим, с маслом.

Тут и Николка не выдержал. Бочком протиснулся и озабоченно заметил:

– Каша пригорит, и котелок испортится. Лучше рыбы наловить и уху в нем…

Все разом согласились, что в таком котелке действительно лучше всего варить уху.

Стараясь перекричать ребят, Люба сказала:

– А мне больше нравится вот этот боевой котелок! Это «котелок солдатской дружбы»! С ним прошли всю войну…

Ребята переглянулись и еще теснее сгрудились.

– Вы только послушайте! – продолжила Люба. – Когда фашисты подходили к Сталинграду, отец Гены погиб… Он товарищей прикрывал! Надо было через Дон переправиться. Наших только взвод был, а врагов – туча. Понятно? Нужен был храбрец, который задержал бы… Генка, ты сам расскажи!

– Сам! Сам! – раздались голоса.

– Отец, он был решительный… – чуть смущаясь начал Гена. – Он добровольцем был… Хоть на стройку ехать, хоть на завод, всегда первым откликался. И снайпер был меткий. Оставили ему товарищи ручной пулемет, последние гранаты, и он до последнего патрона прикрывал их отход. Подойдут фашисты – он из пулемета… Сунутся еще – он их гранатой… Наши бойцы через Дон переправились. А отец… не успел. Бросился в воду, но не доплыл до берега…

– Как в Чапаева, в него палили, – добавила Люба, – но он все плыл и плыл…

– А фашисты по нему тогда из минометов, из автоматов! – все больше горячась, продолжал Гена. – Так и погиб… Потом в его взводе солдаты посмотрели, какие от папы вещи остались, чтобы нам потом передать. Глядят, один котелок. Дядя Федя, Григорий Степанович и Миша Крылов, с кем батя на фронт вместе уходил, всю войну дорожили «котелком солдатской дружбы», как они его называли. После боя привал, обед, и отца вспоминают. А как война кончилась, привезли его нам.

Ребята глаз не сводили с солдатского котелка. А Николка Воронов, кажется, дышать перестал…

В этот вечер Гена и Коля возвращались домой вместе, будто и не было между ними ссоры. Бродили по улицам, а когда пришло время расставаться, Николка сказал:

– Заходи завтра пораньше, в кино на утренник пойдем.

– А потом на рыбалку?

– И котелок захватим!.. Отцов…

1950

Петька

Петр Чумаков приехал на каникулы в родную Липовку к деду Архипу Ивановичу.

Время было раннее, только что выгнали в степь скотину. Петька шел по широкой улице и жадно вдыхал свежий воздух. Новый колхозный клуб на площади, высокая пожарная каланча, плетни, за которыми пенились буйной зеленью сады, взбитый на дороге песок и даже свиноферма под красной черепичной крышей – все будило в душе мальчика радостные воспоминания.

Вот и родной дом. По шатким ступенькам крыльца Петька поднялся к двери, звякнул щеколдой. Вошел, огляделся. Все на своих местах, словно не год назад, а только вчера уехал он из Липовки в город, в ремесленное училище строителей. Как повесил тогда Петька старый школьный портфель над сундуком, так он и висит. По-прежнему зорко поглядывает с зеркала чучело ястребка, добытого Петькой и обработанного в школьном кружке натуралистов. Тот же воздух в комнатах: пахнет сухими травами, яблоками, пережаренным луком. В печке пепелятся последние угольки. Видно, Архип Иванович только что ушел.

Петька поставил на лавку сделанный в училище чемоданчик, любовно украшенный золотистыми шляпками мебельных гвоздочков, снял шинель и аккуратно повесил ее на вешалку. Холодная вода желанно освежила лицо. Подойдя к зеркалу, причесал вихры, расправил все складочки форменной рубашки и вышел на улицу. Он догадывался, где найти деда. Где же ему быть, как не в колхозной столярке?

Удары топора, которые паренек услышал, подходя к сараю, стоявшему на краю села, несказанно обрадовали его. Сейчас он увидит деда. Милого, хорошего деда. Уже много лет он заменял Петьке родителей: отец погиб на войне, а мать мальчик знал только по фотокарточке да по рассказам…

До поступления в училище Петька не раз огорчал деда. Приготовил тот однажды буковые доски, чтобы смастерить из них шкаф. Но внук опередил его…

Дело было так. Как-то дед отлучился на базар в райцентр, а Петька обрадовался и давай из этих досок лодку мастерить. Но получилась не лодка, а худое корыто. Вода из множества щелей днища била фонтаном, когда ребята садились в него.

Или еще. Был в доме патефон. До войны отец Петьки, отличный тракторист, получил его как премию. Все в доме гордились этой вещью. И особенно дорогой она стала деду, когда получил он с фронта похоронную о сыне…

Архип Иванович в те дни как-то сразу постарел, ссутулился. Днем забывался в работе. Вечерами уходил в правление, отвлекался на людях. А по воскресеньям заводил патефон и слушал, как Шаляпин «Дубинушку» поет или Лемешев «Ой ты, степь…» Еще дед любил народные хоры. Слушает печальные переливы, а перед глазами сын. Как живой…

Но и до патефона добрался Петька. Уехал однажды дед ремонтировать культстан в степь, а внук собрал полную горницу ребят и давай пластинки ставить, одну за другой. Вдруг в патефоне что-то хрустнуло, и песня оборвалась. Решил Петька его отремонтировать. Вынул механизм, стал шурупы откручивать, изучать устройство, какое колесико что гоняет. Окончился ремонт тем, что весь механизм вдруг словно бы взорвало, детали рассыпались по полу. Сильная пружина вырвалась из барабана и развернулась. Перепуганный мастер собрал все остатки механизма, сложил их в футляр и спрятал его в саду, в бурьяне.

Возвратился дед с поля, глядит – нет патефона. Недоброе почувствовал Архип Иванович. Стал пытать у внука, куда делся патефон. Сначала Петька предположил, что, видимо, воры его унесли, потому что дед не имел привычки запирать дом и его, внука, тоже к этому приучил. Но Архип Иванович в эту версию не поверил. Были обнаружены убедительные улики, и виновнику пришлось сознаться. Но патефон уже ремонту не подлежал…

Да, трудно временами приходилось с Петькой. Лишь повзрослев, он стал меньше огорчать старика. Захотелось Петьке в ремесленное училище поступить, Архип Иванович возражать не стал. Разве плохо, если внук мастеровым станет. Собирая Петьку в город, дал ему на дорогу сто рублей, литровую банку меда, большой кусок ветчины. Сам напек полную сумку пышек.

Загудел паровоз. Дед неловко обнял внука, поцеловал. Петька зашмыгал носом, утерся рукавом и, насупившись, отвернулся. Забота старика взволновала его, и, может быть, впервые в жизни всерьез захотелось когда-нибудь в будущем обогреть сердце деда настоящей большой радостью.

Все дальше и дальше уходил поезд. Петька глядел в окно, и казалось ему, что не вагоны мчатся вперед, а телеграфные столбы, рощи, стога сена на лугах спешат назад, к его родному селу…

Начались занятия в училище. Помчались дни за днями. В городских садах, на улицах опали с деревьев листья. Несколько месяцев морозы жгли землю, метели заваливали ее сугробами. Но время не гасило в Петькиной душе добрых чувств к деду.

Сто рублей как положил он тогда в бумажник, так и хранил весь год. А теперь, уезжая на каникулы, Петька купил на эти деньги деду штапельную рубашку и другие подарки. Он представлял себе, как старик наденет обновку, как оглядит себя в зеркале, какая радость заиграет в его глазах…

«Окончу училище, начну работать, получу комнату и тогда возьму его к себе», – твердо решил Петька. Он поправил воротничок, подтянул ремень, словно собирался войти в кабинет директора училища, а не в колхозную столярку.

Архип Иванович с любопытством оглядел внука. Рубашка-гимнастерка, застегнутая на все пуговицы, складки брюк, тянувшиеся до носков начищенных ботинок, блестящая пряжка ремня, фуражка, надетая не ухарски набок, а строго, как и положено носить форменные фуражки, – все это понравилось деду. Архип Иванович скрутил цигарку и, раскурив ее, виновато сказал:

– Дело-то какое! Эх… Гость приехал, а тут работа срочная. Рамы надо для школы закончить. Комиссия вот-вот прибудет, а тут Игната колхоз на стройку птичника забрал. Один никак не управлюсь.

– Давай я помогу, – предложил Петька.

Архип Иванович недоверчиво взглянул на внука: может, вспомнились бывшие проказы, а может, еще что.

– Запорешь чего-нибудь невзначай… Ты ж всего год там учился. Сможешь ли?

– Не бойся, не хуже тебя сработаю, – уверенно рассмеялся Петька.

– Поди, и топора путем в руках держать еще не умеешь. Хвастунишка, – продолжал добродушно сомневаться Архип Иванович.

– Хитрость-то, топор держать! – задорно ответил внук и подмигнул деду, как равному. – Я уже и рамы вязал, и столы делал под полировку. Нашей группе пять раз вручали в соревновании переходящий вымпел, если хочешь знать.

– Что сказать, языком ловко стругаешь. А ну-ка возьми да обтеши и отфугуй брусок. Этак десять на семь…

Петька озорно глянул на деда:

– Попробую!

– Пробуй, пробуй…

Петька снял рубашку, чтобы не помять и не запачкать ее. Поплевал на ладонь, как заправский столяр. Осмотрел лезвие, попробовал на ноготь – острое. Тесал он ловко, стараясь как можно меньше оставлять для обработки фуганком.

Не успел дед докурить цигарку, как брусок был готов. Архип Иванович придирчиво прикинул его на угольник и, пряча под усами довольную усмешку, признал:

– Чисто!.. Ну, если не устал в дороге, помоги деду часок-другой. Пораньше окончим, тогда и праздновать пойдем.

Дед дал Петьке размеры и образцы заготовок. Сначала внук подобрал весь нужный инструмент, заточил его на бруске. Взялся за работу. Видя, как горячится он, старый столяр посоветовал:

– Шибко не гони. Работа ровная. А если трудно будет, ты скажи. Отдохнем.

– Ладно, станет трудно – сдамся, – ответил Петька и начал работать ровнее, но с усердием и неутомимостью, с каким трудятся люди, увлекаясь любимым делом.

Петька только готовил бруски, а дед нарезал шипы и собирал рамы. Дело шло теперь веселее. Вокруг внука вырастали кучи щепок и кудрявых стружек, отдающих свежестью хвойного леса. Петька так старался, что деду стало жалко внука. Как бы мимоходом он предложил:

– Не трудно, Петяха? А то отдохни… Теперь-то успеем кончить.

– Я еще не устал. Пустяки! – ответил Петька и с еще большей энергией стал двигать фуганком. Стружки, как пена, росли вокруг него, так что приходилось откидывать их от верстака, чтобы не мешали. Лицо парня разрумянилось, черные вихры чуть посеребрила древесная пыль. Красная майка местами потемнела от пота.

В душе у деда росло чувство досады. И зачем он дозволил внуку помогать? Поди, в дороге и без того намаялся. Да и кто увидит, осудит.

Так они работали еще около часа. Отделывая бруски, Петька рассказывал деду, как они учатся в ремесленном, какой там порядок. Училище, по рассказам внука, деду понравилось. Очень хорошо, что там такие требовательные мастера, что в одиннадцать часов уже все спят и ученикам не позволяют гулять до петухов.

Архип Иванович порядком уморился. Не те уже годы, когда он мог работать без устали. К тому же и обедать пора.

– Хватит, Петяха! – решительно предложил он. – Шабаш, кончай.

– А я еще не шибко устал, – храбрился Петька, вытирая платком мокрое лицо.

– Ишь, какой терпеливый… Как дубнячок, твердый! – удивился Архип Иванович. – Завершай, говорю. Я-то вижу, как приустал ты.

– Нет, поработаю еще, – настаивал Петька.

– Всё, конец! – строго сказал дед.

– Да я же ничуть не устал.

– Не устал?.. Ну, ладно…. – сердито буркнул дед. И дальше ворчал уже про себя: «Посмотрю, на сколь тебя хватит, хвастун. Деда он захотел обскакать. Мол, дед устал, а я нет… Как бы тебя там ни учили, а супротив деда не устоишь. Тоже соревнователь нашелся!..».

Архип Иванович насупился. Оба работали теперь молча и сосредоточенно.

– Поаккуратней фугай там! Не то качество пошло, – полушутя-полусерьезно придирался дед.

– Бруски как из-под станка, первый сорт, – слышалось в ответ.

– Для кого, может, и первый сорт, а для школы надо еще и со всей душой, – оборонялся дед.

– Лучше и ты, деда, не сделаешь! – шутил Петька.

– Лет пятьдесят подвигаешь рубанком, тогда, может, и сделаешь, как дед, – обидчиво ворчал Архип Иванович.

Так работали они до тех пор, пока солнце не заглянуло в дверь сарая. Время обеда давно уже миновало.

– Да заканчивай же!.. – в сердцах крикнул старик и швырнул на верстак стамеску.

Петька широко улыбнулся. Он и сам отчаянно устал и рад был отдыху. Руки ныли, спина с трудом разгибалась, но, не желая сдаваться, он ответил нарочито равнодушным тоном:

– Уж если тебе, деда, трудно стало, так и быть, отдохнем. Столяр молча скрутил большую цигарку, задымил. Внук смотрел на старого милого деда и думал: «Еще не так его удивлю!»

Конечно, непривычно было Архипу Ивановичу осознавать, что внук одолел его… Но и настоящая радость всё сильнее волновала душу, хотя он старался скрывать свои чувства. Ведь внука словно бы подменили. Было ясно, что Петька, в ком он души не чаял, встал в жизни на прочную дорогу. Выйдет из него теперь нужный человек, которого, как укоренившееся дерево, не сшибешь бурей, не спалишь солнцем.

1948

Еще один экзамен

Галя Бурцева была одной из лучших учениц Орловской школы. Болезненная и маленькая, с задумчивыми синеватыми глазами, она удивляла учителей и сверстниц своим старанием. Больше других предметов Галя любила литературу. Почти в каждом номере школьной стенгазеты помещались ее стихи и коротенькие рассказики. А однажды ее стихи напечатали в «Пионерской правде»!

Учителя и подруги Гали были уверены, что ее литературный талант со временем разовьется и она будет настоящей писательницей и поэтессой. Галя краснела, когда ей об этом говорили, и уверяла, что больше всего хочет стать преподавателем литературы.

В Орловке, кроме новой средней школы, была еще начальная, где учительствовали родители Гали. А жили Бурцевы на окраине села в собственном домике, укрытом зеленью разросшегося сада.

Отец и мать старались не обременять дочку домашними заботами и делами.

Окончив среднюю школу, Галя поехала поступать в педагогический институт. На конкурсных экзаменах она разволновалась, допустила ошибки в сочинении. Не набрав нужных баллов, девушка с тяжелым сердцем возвращалась поездом в Орловку.

В вагоне было тесно и шумно. Ехали в районы командированные, колхозники возвращались с базара с узлами, корзинками, тяжелыми чемоданами. Горожан манила деревня, где можно было отдохнуть в выходной, провести отпуск.

Круглолицая старушка, сидевшая против Гали, охотно рассказывала соседке:

– А Петяше-то на заводе такую квартиру дали – загляденье! Винт крутанешь, студеная вода бежит, другой отвернешь, как из самовара пышет… А плита, ни дров тебе, ни кизей не надо. Синим газом горит! Зовет нас, родителей, к себе Петяша. Да разве ж бросит мой старик плантацию свою? Ему хоть в десять этажей хату посули, всё одно от шалаша не откажется.

– Кому что, – соглашалась соседка. – Моя Антонина тоже вон фермой прельстилась. И глаз домой не кажет. Что ни неделя, то в газете про нее печатают. Вот она и гонит, и гонит теперь молоко, чтобы славу не упустить…

– Через пять-шесть лет нефтяная промышленность будет главенствовать в нашей области! – доказывал очкастый старик молодому солдату, как видно, возвращавшемуся из армии’ домой. – Иди, парень, в нефтяники. Года через три буровым мастером станешь!

А в соседнем купе кто-то во весь голос убеждал:

– Кукурузу, брат, надо сеять умеючи!..

Все куда-то торопились, жили заботами, неотложными делами, которые надо скорее закончить и браться за новые. А у Гали болело сердце, и ей казалось, что она потеряла самое ценное в жизни, утратила мечту, которой жила последние годы.

В Орловке девушка сошла с поезда, закоулками прошла через село, боясь встретить знакомых, и облегченно вздохнула, когда хлопнула за ней калитка.

Родители Гали и виду не показали, что их огорчила неудача дочери.

– Не велика беда, год отдохнешь, почитаешь, кое-что повторишь и наверняка потом в университет сдашь, – уверенно сказал отец, сутуловатый, с белыми усами и синеватыми, как у дочери, глазами.

Сочувствие родителей как бы стороной прошло. Ни одной радостной блестки не появилось в глазах девушки.

Наступили длинные томительные дни. Совсем недавно для Гали все было просто и ясно в жизни, все радовало. А теперь она днями сидела у окна, безучастно глядела на двор или читала книгу и тут же не забывала прочитанное. За что ни бралась, все валилось у нее из рук. Да и что она могла сделать? Десять лет просидела за партой в школе. Кажется, много получила знаний, а вот простым житейским делам не научилась. Ее подруги трудятся в колхозе доярками, птичницами, прицепщиками в тракторных бригадах, а она о какой работе ни подумает, пугается. Пойти учетчицей в бригаду – дело незнакомое. Колхозным радистом или лаборанткой в Заготзерно – тоже не решается. Даже щи хорошие сварить для трактористов – и того не сумеет…

Наступило первое сентября. Отец и мать стали собираться в школу. Отец надел свой лучший костюм, новый галстук. Прикрепил орден «Знак Почета», полученный им в прошлом году в честь тридцатилетия работы в сельской школе. И, когда посмотрел на себя в зеркало, даже сутулиться меньше стал. Празднично оделась и мать, помолодела.

Галя видела в окно, как за калиткой родителей встретили учащиеся с цветами. Окруженные шумливой гурьбой, отец и мать пошли по широкой сельской улице к родной школе…

Однажды, возвратившись из школы, отец сказал:

– Галя, учительница Анастасия Андреевна заболела. Сходи завтра позанимайся с ее классом…

Девушка насторожилась: не шутит ли отец? Но взглянула в глаза – и словно солнце ее осветило.

– А сумею я? – робко спросила она.

– Не сомневайся, там такие забавные малыши! Что-нибудь почитаешь им, решишь простенькую задачку. Мама поможет тебе план урока составить.

До поздней ночи Галя готовилась к занятиям. То ей хотелось провести урок по планам, составленным матерью, то принималась писать свои.

Как волновалась она, увидев перед собой два десятка любознательных и озорных лиц! Одни ребята с любопытством разглядывали новенькую молодую учительницу, другие возились за партами, словно собирались вскочить и выбежать из класса.

Галя волновалась. Выполнила все, что было записано в плане, а звонка нет и нет. Хоть сначала все начинай рассказывать. Прошло четыре урока, и она совсем обессилела, точно весь день землю копала, тяжести таскала. И все же радовалась: ведь она работала, учила детей!

Вернувшись домой, наскоро пообедала и села проверять тетради. Раскрыла первую, аккуратно обернутую, и радость ее омрачилась. Предложения были написаны ученицей хорошим почерком. Девочка явно старалась, но сделала одну ошибку. Вместо «лесом» написала «лисом». Потом ученица, видимо, поняла, что ошиблась и переправила «и» на «е».

«Какую же ей отметку поставить?» – задумалась Галя и подошла посоветоваться к матери.

– Я бы поставила четверку, – рассудила мать.

– Ой, мамочка, но ты посмотри, как она старалась! С каким красивым нажимом писала! Так и я не сумела бы! – заступалась Галя за ученицу.

– Это верно, – согласилась мать. – Но раз она допустила ошибку, следовательно, знания у нее нетвердые.

– А может быть, ошибка случайная? – доказывала Галя. – Она обязательно расстроится, заплачет, если я поставлю четверку. Нет, мама, нельзя быть такой строгой.

– Тогда ставь пятерку. Ты теперь как учительница и полностью отвечаешь за оценки, – улыбнулась мать. Ей нравилось, что Галя так близко принимает к сердцу горести и радости своих маленьких учеников. Из такой должен получиться хороший педагог.

Но и пятерку поставить у Гали не поднималась рука. В самом деле, что получится, если ею будет руководить чувство жалости, а не справедливости? Пройдут годы, ученики поедут поступать в училища, техникумы, и случится с ними такая же вот печальная история, как и с ней, Галей, на конкурсном экзамене. И будут они потом всю жизнь обижаться на не в меру жалостливую учительницу.

Нет, надо быть требовательной, если хочешь дать детям твердые знания на всю жизнь. Приняв такое решение, Галя со вздохом поставила четверку.

Прошло несколько дней. Девушка увлеклась желанной работой. Стала привыкать к малышам, полюбила их. Но возвратилась выздоровевшая Анастасия Андреевна, и для Гали снова наступили грустные дни.

Не выдержав безделия, девушка пошла к директору средней школы Егору Павловичу. Выслушав рассказ бывшей ученицы, стареющий директор предложил:

– Может быть, ты, Галя, пойдешь в нашу школу работать вожатой? Кузнецова вышла замуж и уезжает из Орловки…

– О, я бы с радостью! – воскликнула Галя. – Только я ведь никогда не работала вожатой…

– Научишься, поможем – уверил Егор Павлович и тепло добавил: – Главное, детей любить, уважать маленькие личности. Тогда и пути к их сердцам быстрее отыскиваются. Вот, возьми книгу о вожатых, почитай. Связь держи с учителями…

На другой день Галя уже составляла план пионерской работы, просматривала номера журнала «Вожатый». И чем больше готовилась и советовалась с учителями, тем всё труднее казалась ей предстоящая работа…

Мысленно повторяя заученные фразы и всячески подбадривая себя, Галя пошла к пионерам-пятиклассникам, втайне надеясь, что, как и в начальной школе, ей удастся быстро поладить с ребятами.

Небольшого роста и сама-то похожая на пионерку, она открыла дверь и, изумленная увиденным, как бы застыла на месте… В непроглядной пыли ребята прыгали по партам, кидали друг в друга портфелями. На полу валялись растрепанные книги и тетради. Все были возбуждены, даже девочки увлеклись озорством: у одной волосы всклокочены, у другой лицо забрызгано чернилами…

– Это… Это что такое? Как это можно?..Сейчас же сядьте на свои места! – громко крикнула Галя. Но ее никто не послушал.

Раздались голоса:

– Пошли домой!

– Она сама здесь училась!

– Какая она вожатая?..

– Айда домой! Нечего тут делать!..

Хватая портфели и подбирая с пола книги, ребята, толкая друг друга, ринулись к двери. Как ни старалась Галя удержать их – все разбежались. С топотом пронеслись они по коридору, пошумели на школьном дворе – на том и кончился ее первый сбор.

Галя устало опустилась на стул и долго неподвижным взглядом смотрела на большое пятно от разлитых чернил на новеньком учительском столике. На душе было так тяжело, что хотелось встать и незаметно уйти из школы и больше никогда не показываться на глаза учителям и пионерам.

Постепенно в классе как бы просветлело, улеглась пыль. Из соседних классов доносились глухие голоса. Там заканчивались последние уроки первой смены. Раздался звонок – Галя вздрогнула. Поборов тяготившую ее слабость, девушка пошла в учительскую.

Когда сюда возвратились из классов преподаватели, они застали пионервожатую в слезах.

– Не надо, Галя, так расстраиваться! Ну не удалось… Как говорится, первый блин комом. Но зачем же опускать руки! – успокаивал Егор Павлович, узнав о том, что произошло с девушкой. – У каждого из нас в начале пути бывали такие вот истории…

Много добрых советов дали тогда учителя вожатой. А потом ходили на сборы к ней. Пока присутствуют – все идет хорошо. Но останется Галя одна с детворой, и в классе снова возникает шум, и девушка снова в отчаянии.

Однажды, так же вот расстроившись, Галя попрекнула ребят:

– Вот вы кричите, а сами ничего не знаете. И знать не хотите!.. Даже вот на пустяковую загадку не дадите ответа…

– Загадывайте! – раздались оживленные голоса.

Галя удивилась интересу, какой вызвала у ребят словами о загадках.

– Вот если красное платье опустить на дно Черного моря, каким станет это платье? – торопливо загадала она.

Ребята разом притихли, озадаченно переглянулись.

– Полиняет!

– Черным станет?

– Бурым!.. – посыпались ответы.

И только один мальчик, Вова Караванов, догадался.

– Платье станет мокрым, – ответил он.

– Правильно, – похвалила Галя.

– Загадывайте еще! – настойчиво стали просить ребята.

– Загадок я знаю много, – обрадовалась Галя. – Есть на земле реки, название которых звучит, как имя человека. Назовите такие реки.

Снова наступила тишина. После небольшого раздумья ребята, перебивая друг друга, стали отвечать:

– Лена в Сибири!

– Нил в Африке!

– Дон!..

– Такого имени нет! – горячо возразил Коля Морозов.

– Нет есть! – доказывала Валя Берникова. – Я книгу про ДонКихота читала. Вот и есть…

– Вот и нет!.. Дон не имя!..

Спор разгорался. Галя рассказала несколько смешных историй про рыцаря-чудака, по имени Дон-Кихот. Теперь пионеры готовы были слушать вожатую сколько угодно.

На этот раз девушка возвращалась в учительскую с радостью.

– Егор Павлович! – торопливо воскликнула она. – У вас есть книги с загадками?..

– Надо будет посмотреть, может, и найдутся, – ответил директор, с любопытством оглядывая раскрасневшуюся вожатую. Что это с ней произошло?

Галя с готовностью рассказала, как содержательно прошел сбор.

Однажды на очередном сборе Галя предложила ребятам:

– Давайте, ребята, организуем в школе «Малую сельскохозяйственную выставку»! Всем найдется работа: плотникам и пчеловодам, механизаторам и садоводам. Сходим на экскурсию в золотую осень, посмотрим, что делается на полях нашего колхоза, соберем кто что сам вырастил…

Сначала ребята холодно приняли это предложение. Будет ли интересна такая выставка? А когда начали готовить ее, все увлеклись. У Гали стало столько помощников, хоть отбавляй. Вся дружина работала. Одни собирали красочные иллюстрации о Всесоюзной сельскохозяйственной выставке из журналов «Огонек», «Советский Союз», «Смена», другие рисовали диаграммы, оформляли стенды, третьи готовились стать экскурсоводами.

Потом стали готовить стенд «Наш колхоз». Ранним воскресным утром около школы собралось свыше ста учеников.

– Айда скорее золотую осень смотреть! – кричал один из мальчуганов, обвешенный походным снаряжением. За плечами у него был вещевой мешок, на груди болтался электрический фонарик, сбоку – начищенная серебристая фляга. Левую руку он держал так, чтобы все видели поблескивающий, как ручные часы, компас. С подобным снаряжением были и многие другие ученики.

Погода была ясная, по-осеннему прохладная. Говорливой гурьбой пионеры пошли к реке. На пароме переправились к крутому правому берегу. Высадившись, детвора, обгоняя друг друга, стала карабкаться на высокую гору. Сразу стало видно, кто из ребят наиболее ловок и вынослив. Они быстрее других выскочили на гору.

Высокий правый берег реки был изрезан глубокими оврагами, заросшими дубом, вязом и кленом, дикими яблонями и грушами, колючим шиповником и боярышником, перевитым хмелем.

С гористого берега открывался живописный вид на Орловку и ее окрестности. Но любоваться ими было некогда. Ребята рассыпались по зарослям и оврагам. Под молодыми дубками они обнаружили кусты земляники. Юннаты нарыли ее, чтобы посадить на пришкольном участке. Были разрыты и изучены корни бородавчатого бересклета, из которых добывается гуттаперча. Набрали плодов крушины, лекарственного растения. Своими глазами увидели, какой вред приносит растениям въедливая древесница.

В одном овраге спугнули стаю куропаток. Возник вопрос: что они здесь делали? Галя и Лидия Петровна, учительница биологии, предложили ученикам самим найти разгадку. Склоны и дно оврага были покрыты толстым слоем опавших листьев. Там, где сидели куропатки, листья оказались разворошенными. Ползая на коленях, юннаты внимательно осмотрели это место. Вскоре одна из девочек, Тося Большакова, крикнула:

– Они клевали здесь вредную черепашку! Смотрите, сколько ее тут!

В самом деле, под листьями было много черепашки.

– Вот бы кур сюда! Они бы всю поклевали! – предложила Мотя Феклушина.

– Правильно! – согласилась Лидия Петровна. – Черепашка зимует в лесистых оврагах. Зароется в опавшие листья и спит до весны. Если бы кур пустить сюда осенью, они переворошили бы листья и уничтожили черепашку. Возвратимся и посоветуем председателю колхоза так сделать.

Лидия Петровна взяла в руку снулую черепашку, отогрела ее в ладони, и букашка зашевелилась.

– Вот так весной отойдет и полетит на поля, – сказала учительница, – тогда бороться с ней будет труднее.

В этот день ребята побывали в тракторной бригаде, поднимавшей зябь, заходили на животноводческую ферму. Видели, как в колхозном саду дядя Прохор, садовод, старательно укрывал землей на зиму виноградные лозы.

Домой пионеры возвращались с пучками трав и исписанными блокнотами. Коробки были полны насекомых. Много набрали съедобных и вредных грибов.

Неожиданно раздался громкий испуганный крик:

– Змея!..

Все увидели, как на дороге, греясь на солнце, растянулась змея. Это была большая темно-стального цвета ядовитая ковыльница. Увидев ребят, она, извиваясь и угрожающе подняв голову с высунутым жалом, быстро уползала в придорожный кустарник. Вслед понеслись голоса:

– Убить ее!

– Нет, лучше не трогать!..

– Лучше живьем взять!

Но никто не решился догнать змею.

После экскурсии ребята завалили весь школьный биологический кабинет экспонатами для выставки.

Месяц спустя в торжественной обстановке долгожданная выставка была открыта. Юные экскурсоводы, хорошо изучившие материалы своих стендов, подробно говорили о достижениях народного ученого Терентия Семеновича Мальцева, животноводов соседнего совхоза, как выращивалась в их колхозе популярная кукуруза.

Юра Рудов рассказывал, как он выращивает при усадьбе целый фруктовый сад, пятиклассник Толя Павленко – высокоурожайное африканское просо. А Мотя Феклушина так и расцветала, когда посетители начинали любоваться выращенной ею на пришкольном участке двадцатикилограммовой тыквой! Без малого все жители села побывали на этой выставке. О ней узнали в обкоме комсомола. И даже во всесоюзной «Комсомольской правде» была напечатана заметка об орловских юннатах.

После этого в адрес школы стали приходить письма из разных уголков страны. Одно письмо пришло из Болгарии. Пионервожатая из Пояновоградской околии писала:

«Дорогая Галя! Ваш адрес я узнала из «Комсомольской правды», где рассказывалось, как вы устроили «Малую сельскохозяйственную выставку» в школе. Я тоже вожатая. Давайте с вами переписываться. Верую, что мы подружимся. Веселина Райкова».

Галя показала это письмо родителям. Глядя на дочь отец растроганно сказал:

– А ведь это, пожалуй, хорошо, что на конкурсных экзаменах были так требовательны к тебе. Теперь ты наверняка пройдешь в институт и будешь учиться уверенней, лучше. Этот вот второй экзамен помог тебе.

– Ты знаешь, папа, я в раздумье, – вдруг призналась Галя. – Не определюсь, как мне теперь быть. Очно и заочно учиться? Не хочется мне ребят моих бросать. Привыкла к ним. Среди них есть такие славные!

1954

Весенний день

На улицах и скверах возрождающегося Сталинграда зазеленели деревья, запахли клейкой листвой, распустившимся цветом…

В этот теплый и солнечный день к разрушенному вокзалу подошел поезд. На перроне было людно. С поездом из деревни прибыл Гриша Федоров.

– Вот он какой, Сталинград… – удивлялся мальчик, оглядывая привокзальную площадь и восстановленный фонтан со скульптурками танцующих пионеров.

Много раз видел Гриша Сталинград в кино, слышал рассказы о нем. Но никогда еще не ездил по железной дороге, да и в этом большом городе все было новым и значительным для мальчика. Даже на милиционера, стоявшего на перекрестке, глядел восторженным взглядом. Вот страж дорожного порядка поднимает руку с полосатой палкой то так, то этак, и машины начинают двигаться то с одной, то с другой стороны.

Насмотревшись на милиционера, Гриша спросил у проходившего мимо него мужчины:

– Дядь, а как мне на «Красный Октябрь» доехать?

– Иди к центральной остановке, на кольцо – махнул рукой мужчина. – На тройке доедешь…

Вот тебе раз! Дядя Ефим Петрович говорил ему, что на «Красный Октябрь» надо на трамвае ехать, а этот говорит – на тройке. Да здесь и лошадей-то нигде нет…

Гришу привлекла вывеска. Золотистыми буквами на ней было написано, что в этом узорчатом краснокирпичном доме, обсаженном зелеными елочками, Музей обороны Царицына – Сталинграда имени товарища Сталина. Про этот музей рассказывала в школе учительница. И Гриша не раздумывая вслед за другими посетителями поднялся по каменным ступеням и открыл дверь. Получив билетик, мальчик вошел в первый зал. На стенах он увидел картины в рамках, под стеклами много разных фотокарточек и пожелтевших газетных страниц.

Молодая женщина, как учительница, что-то рассказывала посетителям. Гриша прислушался.

– Вот таким был Сталинград до революции. Тогда он назывался Царицыном, – сказала женщина, показывая на большую картину.

Гриша столько увидел и услышал в музее нового и интересного, сколько, как казалось ему, не узнал и за всю свою жизнь. И каким красивым, белокаменным был Сталинград до войны, и каким замечательным будет, когда его отстроят. Какие кровопролитные бои шли за Сталинград, и как сам Верховный главнокомандующий руководил обороной города. Увидел пушку, из которой стреляли по врагам всех мастей в Гражданскую войну, и минометы, которые делали рабочие на сталинградских заводах, когда гитлеровцы были уже на окраинах города. А сколько знамен, подарков, присланных со всего света героическому городу! Особенно мальчику запомнилась картина, на которой товарищ Сталин был в простой солдатской шинели.

Гриша вышел из музея и вскоре попал на главную городскую площадь. Еще со времен победы Красной Армии в Гражданской войне она носила имя Павших Борцов Революции. Рядом, в сквере, где уже залечили раны обожженные войной деревья и укрепились десятки новых саженцев, Гриша долго стоял у высокого обелиска на могиле этих павших борцов, к которым теперь добавились герои-воины, погибшие в битве за Сталинград…

К площади примыкало известное четырехэтажное здание универмага. Грише казалось, что если забраться на эту громадину, то можно не только весь Сталинград оглядеть, но и их колхоз «Революция» увидеть. А с другой стороны площади достраивалось еще одно громадное здание. А дальше еще и еще… Весь город был в свежих лесах!

На стене универмага Гриша увидел бронзовую мемориальную доску. На ней мальчик прочитал, что в подвале этого здания был пленен гитлеровский фельдмаршал Паулюс.

Хорошо бы посмотреть этот подвал! Но Гриша не обнаружил нигде не только окошка, но даже щелки, чтобы можно было заглянуть в подвал. Вслед за потоком людей сельский мальчик вошел в широкие двери…

– Вот это сельпо… – выдохнул Гриша, оглядывая огромные отделы и заполненные разноцветными товарами витрины. Увлекаемый любопытством, он отправился в путешествие по этажам и залам. Он ходил до устали, все разглядывая и удивляясь сказочности городских товаров…

«Да что же я хожу и только глазею, как покупают другие? – подумал Гриша. – Деньги у меня есть, и немалые, целых сто рублей собственных, заработанных в колхозе во время летних каникул, да еще дядя Ефим, провожая, дал пятьдесят. Правда, предупреждал, чтобы зря деньги не тратил, слишком трудно они достаются. Конечно же! Покупать надо только крайне необходимое».

И Гриша снова пошел по этажам и отделениям. Сначала он остановился у стойки, где продавалось мороженое и газированная вода. Он выпил два стакана красной сладкой воды, забавно щекочущей в носу, и нисколько не удивился. Такую воду он пил и у себя, в деревне. А что это за рубчатые стаканчики, в которые наложено что-то снежное? Гриша видел, как охотно люди раскупали эти стаканчики. Мальчик не удержался и взял один. И сразу же определил, что вещь эта – стоящая.

Покончив с одним стаканчиком, он немного подумал, и вот в его руках уже новый. Пауза между вторым и следующим получилась более долгой. Соблазн был велик. Гриша не выдержал и снова подошел к стойке.

– Дайте еще один стаканчик!

Но после третьего он решительно сказал себе: «Хватит. Помни, что говорил дядя Ефим, а то так все деньги раскидаешь!»

Обходя дальше прилавки, Гриша остановился у отдела канцелярских принадлежностей. За стеклом витрины увидел красиво разложенные деревянные ручки, многочисленные перья, простые и цветные карандаши, линейки, циркули и даже пластмассовые ножики для разрезания бумаги. Здесь же обнаружил и ручки автоматические – давнишнюю свою мечту. Когда Гриша учился в школе, некоторые ученики приходили в класс с автоматическими ручками. На обладателей этих диковинок остальные ученики смотрели с завистью. Цена этих ручек возрастала еще и потому, что учительница категорически запрещала приносить их в школу и заставляла писать простыми, деревянными, со вставленными перышками, у которых даже были свои номера.

Но теперь Гриша был сам себе хозяин…

– Сколько стоит эта ручка? – спросил он, выбрав самую красивую. Цена оказалась не слишком пугающей. Гриша достал бумажник, аккуратно отсчитал деньги.

– За ручку, – сказал он продавщице, подавая ей деньги.

– В кассу надо платить, – объяснила она.

Никогда еще Гриша не платил в кассу. В их сельпо деньги принимала продавщица, тетя Вера. Ну, в кассу так в кассу, это даже интересней. Гриша подошел к стеклянной будочке, в которой сидела симпатичная девушка. Она приняла деньги и стала крутить ручку какой-то интересной машинки. Гриша загляделся на крутилку. Девушка это заметила и улыбнулась.

– Возьми, мальчик, чек, – сказала она.

– Чек? – мальчик засмеялся. Смешно! Чек! Гриша знал, что такое чека. Той чекой колеса удерживаются на оси. А это ж просто билетик!

Наконец-то он стал обладателем автоматической ручки! Мальчик отошел в сторону и долго рассматривал ее, снимая колпачки, откручивая нижнюю и верхнюю части, осторожно нажимая «подушечкой» пальца на перо…

Грише очень даже понравилось ходить за чеками в кассу… На его голове появилась новая кепка, а в кармане блокнотик с красными крышками. Купил ножичек раскладной. Как же без ножато? Эх, еще бы наручные часы, такие красивые!.. Но это целых сто десять рублей. «Нет, хватит, – подумал мальчик, пересчитывая деньги. – Надо экономить, покупать не всё, что необходимо, а что еще и по карману». И Гриша заспешил к выходу.

На площади стало еще больше света, а в скверах красовались цветы. Но городские цветы Гришу особо не удивили. То ли дело в их колхозе! Начнут, например, цвести в колхозном двадцатигектарном саду яблони, так это ж белое море! Или, скажем, гектары голубой люцерны. А подсолнухи! Тут уж не море, а океан золотой!.. А степь – цветное пламя до самого горизонта! Или дунет ветер липовым настоем из лесополос… Нет! Куда там… Но и здесь, конечно, хорошо. Ведь еще недавно город весь в развалинах был. И сейчас их еще немало вокруг…

В фотографии, где Гришу сняли в новой кепке, ему сказали, что карточка будет готова через несколько часов.

– Хорошо, я приду через несколько часов, – ответил мальчик.

В самом деле, куда ему торопиться?

Чем больше Гриша путешествовал по Сталинграду, тем сильнее разгоралось его любопытство. Хотелось разом все увидеть и узнать, как он знал колхозные поля, фермы, лес…

Наконец-то он дошел и до центральной остановки трамваев, которую проще называли «кольцом». Оказалось, что тройка, на которой надо ехать до «Красного Октября», – это номер трамвая, как, например, вторая или третья полеводческая бригада. А сами трамваи – обыкновенные автобусы, только ходят они по рельсам и на крышах у них дуги, которые касаются проводов. Но ни моторов внутреннего сгорания, как у автомобилей, ни «динамов», как на их колхозной электростанции, Гриша нигде не обнаружил, хотя тщательно осмотрел трамваи кругом.

– Ну конечно же, электричеством движутся! – определил он. В трамваи пассажиры садились без билетов, совсем не так, как в поезд. Но когда трамвай тронулся, деньги за проезд стала собирать тетя-проводник, которую пассажиры почему-то называли кондуктором.

Гриша с любопытством разглядывал пассажиров. У многих в руках были портфели и папки. И мальчику казалось, что уж очень много в Сталинграде живет разного рода счетоводов. Многие как сели на скамейки, так скорее читать книжки и газеты, тогда как куда интереснее было смотреть в окна.

Все сильнее едет вперед трамвай. И справа и слева бегут стройки. Вот экскаватор, в точности такой же, как и тот, что рыл в их колхозе плотину, расчищает завалы, а дальше – строители уже заканчивают пятый этаж дома.

Здесь, в Сталинграде, осенью трудного сорок второго года погиб отец Гриши, гвардии рядовой Николай Семенович Федоров… Может быть, он стрелял по фашистам вон из тех развалин дома, а может быть, из того, что стоит над самой Волгой? Наверно, Гриша никогда уже точно не узнает в какой братской могиле лежит его отец. И, может быть, потому каждое местечко в этом городе было для него вдвойне дорого и священно… Об этом он думал и стоя у обелиска в сквере… Здесь, в городе-солдате, он станет рабочим и будет старательно трудиться над восстановлении Сталинграда, за который отдал отец самое дорогое…

После долгих поисков, расспросов Гриша ближе к вечеру нашел жилище Якова Матвеевича, их односельчанина. Это был небольшой новый домик, уже окруженный молодым садом и кустами только-только зацветшей смородины.

Яков Матвеевич тепло встретил мальчика, прочитал письмо, которое передал ему Гриша, и с похвалой отозвался о его желании поступить в ремесленное училище.

Гриша с любопытством разглядывал комнаты. Дом внутри был еще лучше, чем снаружи. Три комнаты просторны. Крашеные полы, как стекло, ходить боязно, кажется, что того и гляди треснут… На стене фотографий, наверно, больше, чем на колхозной Доске почета. А еще репродукции картин русских художников. Вот они, известные ему «Три богатыря», «Иван-царевич на сером волке», «Утро в сосновом бору». И конечно «Взятие рейхстага»!..

Хозяйка, доброжелательная Варвара Семеновна, приготовила ужин и пригласила мужа и гостя к столу.

– Я, сынок, пришел на завод работать таким же вот пареньком, как ты, – рассказывал за ужином Яков Матвеевич. – Но тогда, до революции, ремесленных училищ, таких как сейчас, не было. Работали мы, пацаны, не меньше десяти часов день, а платили по десять-пятнадцать копеек… Только бородатым мужиком по рублю за деньщину стал получать. А теперь вам все счастье в руки. Ценят ныне, сынок, людей. Раньше-то со мной мастера да хозяева за руку брезговали здороваться. А ныне за восстановление завода правительство медаль дало, а за долголетнюю работу еще и орден. Вот уважение какое.

– А мне грамоту с золотыми буквами дали, – разрумянившись, воскликнул Гриша. – У нас многих колхозников за высокий урожай наградили. А я тоже в прошлые каникулы сто трудодней выработал… Зерно возил. По три подводы сразу гонял. Вот и меня отметили. Только я ее и на стенку пока не повесил, в шкафу лежит. Маленький еще… Дядя Ефим говорил, чтобы я на учителя пошел учиться, но мне в ремесленное захотелось. Машины люблю!

– Правильно, сынок! – похвалил Яков Матвеевич, откровенно любуясь юным земляком. – Держись за завод. Что там говорить! Вот у меня пять сынов было, и все через завод в люди вышли: инженеры, мастера, стахановцы.

– А где же ваши дети? – поинтересовался Гриша.

– Дети? Вся пятерка, сынок, по разным городам разлетелась… И остались мы со старухой одни в новом доме. Да и разве их домом приманишь? – вздохнул Яков Матвеевич, будто жалуясь. – Вот оно, сынок, какое время наступило. Жизнь-то, совсем иная она стала! Государство как заботится! Ты еще не помыслил, а тебе уж сотни дорог заготовлены. Иди по любой!

Было уже совсем поздно, когда Яков Матвеевич наконец-то выговорился. Варвара Семеновна согрела таз воды, постелила мальчику на диване. Гриша с дороги охотно вымылся, окатился вдобавок из кружки еще и прохладной водой, почистил зубы пахучим порошком, разделся и, как дома, укрылся байковым одеялом. Было ему совсем хорошо, словно жил он в этом доме уже давным давно, а Яков Матвеевич был не просто его односельчанином, а родным дедом…

– Смышленый парнишка! – одобрительно отозвался Яков Матвеевич. – Уже грамотой отмечен. Далеко пойдет!.. Мать, а знаешь что… Зачем ему в общежитие идти? Пускай у нас живет? Как бы вместо сына… А?

– Что ж, места хватит, – согласилась Варвара Семеновна. Мальчик и ей понравился с первого взгляда.

Потом они говорили о разных семейных и хозяйственных делах.

Варвара Семеновна осторожно встала и вышла из спальни, стараясь не потревожить засыпавшего мужа. Прошла в комнату Гриши.

Мальчик крепко спал, утомившись от новых впечатлений и дороги. Варвара Семеновна поправила одеяло, вздохнула и прошептала:

– Намаялся за день-то, сердешный…

1950

В одном классе

Повесть

1

Золотистый луч солнца проник в подвал и упал на лицо спящего мальчика. Шура потянулся, поморщился, отворачиваясь от света, и проснулся. Оглянулся по сторонам. Тесный подвал. Напротив маленькое окошко. В углу койка, убранная вышитым покрывалом. На столе лампа под голубым абажуром, цветы.

Вошла женщина. Лицо у неё смуглое, глаза большие, чёрные. Тугие тёмные косы уложены на голове. В сетке она принесла бутылку с молоком, несколько свёртков.

Сразу всё припомнилось. Сегодня ночью тётя Вера привезла Шуру в Сталинград из деревни Терновки. А в деревню Шура попал во время войны, когда мать его погибла в Сталинграде.

– Что так рано проснулся? – удивилась тётя Вера.

– Вот так рано! Уже солнце встало, – ответил Шура, словно в обиде был, что солнце опередило его. Торопливо стал одеваться. – А где моя рубашка? – спросил он.

– Вот поглажу и дам тебе чистую, – сказала тётя Вера. – В дороге-то измялся, запачкался.

– Ты долго будешь гладить! – недовольно протянул Шура. – Я лучше старую надену.

– Некуда тебе торопиться.

– Да, некуда… А в школу?.. Когда в школу пойдем?

– Завтра, – пообещала тётя Вера, расстилая на столе байковое одеяло. Взяла блестящий никелированный утюг, от которого тянулся провод к стене, и стала гладить Шурину рубашку.

Шура еще раз оглядел подвал и спросил:

– Тётя Вера, а в этом подвале фашисты были, когда в Сталинграде воевали?

– Нет, – ответила тётя Вера. – Им двести метров до Волги оставалось, но дальше их не пустили.

– Значит, тут наши были? Гвардейцы? Да?.. – радостно подхватил Шура.

– Гвардейцы.

– Это был блиндаж?

– Блиндаж, – кивнула тётя Вера головой.

Это здорово, что фашистов здесь не было! Вот тут, наверное, гадал Шура, гвардейцы-автоматчики строчили из окна: та-та-та!..

А тут ящики с патронами лежали, а тут санитарка раненых перевязывала, а тут телефон был, потому что во всех блиндажах, какие видел Шура в кино, всегда телефоны бывали. А командующий фронтом, боевой генерал, звонил и спрашивал:

«Ну, как, товарищи-гвардейцы, держитесь?»

«Держимся, товарищ генерал! – отвечали бесстрашные гвардейцы. – Все атаки противника отбиты. Уничтожено десять танков и пять самолётов. Не напьются гады волжской водицы!»

И когда Шура представил себе всю эту картину, сердце его переполнилось гордостью. Узнали бы терновские ребята, где он жить будет!

Тётя Вера кончила гладить.

– Надень, – сказала она, подавая мальчику выглаженную рубашку, – да сходи, Шурик, за водой. Как выйдешь, на дорожке к новым домам стоит колонка.

Шура выскочил с ведром из подвала. Так ярко светило солнце, что он зажмурился. Постепенно осмотрелся. Увидел светлые многоэтажные дома. Одни здания уже блестели чистыми окнами, другие были еще в строительных лесах. Подъёмные краны возвышались над ними, как мачты.

Вот и колонка. От неё шла женщина с вёдрами. Побежал в ту сторону. У колонки задумался. Как же воду набирать? В деревне, где он жил, воду доставали из колодцев вёдрами… Шура сообразил, что надо делать. Взялся за ручку колонки и стал качать. Внутри колонки что-то заурчало, и она стала фыркать водой.

В это время к Шуре подошёл мальчик с лицом, коричневым от загара. Только брови золотились у него да синими огоньками сверкали глаза. А выгоревший на солнце вихор кудрявился, как сосновая стружка, выскочившая из рубанка.

Шура перестал качать воду и посмотрел на незнакомца.

– Ты из какой деревни приехал? – спросил вихрастый. А голосок у него подозрительно добрый и на лице плутоватая улыбка.

– Не из какой, – отрезал Шура, давая понять, что его не обманешь, и снова взялся за ручку.

– А я знаю, из какой ты приехал деревни, – не унимался вихрастый.

Шура покосил глазами по сторонам. Может быть, это только разведчик, а где-нибудь в засаде еще ватага озорников? Уж очень хитроват взгляд у этого незнакомого мальчишки!

Шура приободрился: нигде ничего опасного. А один-то на один не страшно. Решил посмеяться над выдумщиком. В самом деле, откуда он знает, из какой Шура приехал деревни?

– А ну, скажи, скажи, из какой я деревни? – атаковал Шура.

– Из какой? Вот из какой… из немеханизированной!

Шура звонко расхохотался. Так он и знал, что вихрастый глупость скажет. Хвастунишка! Встречал Шура таких, будто больше учительницы знают, больше председателя колхоза, а сами овцу от козы не отличат. Сейчас он докажет этому зазнайке!

– Это наша Терновка немеханизированная? – воскликнул Шура. – Да если хочешь знать, так у нас и тракторы есть, и самоходные комбайны, и полуторка, и трёхтонка, и «Победа», и мотоциклы у бригадиров, и электростанция, и это… движки на плантации. Вот тебе и немеханизированная! – раскрасневшись, закончил Шура.

– А вот водопровода у вас нет, – убеждённо сказал вихрастый.

Шура был озадачен. Водопровода в Терновке действительно не было.

– А ты откуда знаешь? – как-то растерянно спросил он.

– Был бы у вас водопровод, так ты бы не так качал воду.

– Не так?.. А как же?.. – всё больше терялся Шура.

– А вот как, – мальчик нажал на ручку. Вода потекла ровной струёй, и ведро быстро наполнилось.

Тут уж Шура ничего не мог сказать. Превосходство незнакомца было явным. Но никаких недобрых чувств Шура к нему уже не испытывал. Даже завидовал ему теперь.

Мальчики взглянули друг на друга и снова отвернулись. Один смотрел на Волгу, другой – на дома. Что-то связывало их, хотелось ещё поговорить, но не находилось нужных слов.

– Ты в какой школе учишься? – спросил вихрастый, принявшись опять разглядывать Шуру.

– Я еще не учусь, – ответил Шура, радуясь, что завязывается разговор. – Я только ночью приехал в Сталинград. Завтра тётя Вера отведет меня в школу.

– А наша школа там, за домами, – указал мальчик на высокие здания. – У нас учительницей Мария Андреевна. Заслуженная! А тебя как зовут?

– Шура Новиков.

– А меня Юра Романов. Я живу вон в том доме, с колоннами который. Видишь? Второй балкон от края, где цветы. Там у меня мичуринский уголок. И дубки там есть, и яблони, и сливы. Побольше вырастут – на школьный двор пересажу.

– А мы еще в подвале живём. Вон в том. Нам скоро квартиру дадут. А в нашем подвале блиндаж был! – похвалился Шура.

Но Юра ничуть не удивился.

– Тут везде блиндажи были, – ответил он. – Скоро через весь Сталинград проспект Сталина проложат, троллейбусы будут ходить. Теперь уже недолго… И плотину через Волгу сделают… Мой брат на Куйбышевской гидростанции работает инженером. Как построят Куйбышевскую, так приедет в Сталинград.

– А где же море будет?

– Там, – махнул Юра в сторону реки. – Мы всем отрядом ездили на катере к Рынку, где гидростанцию строят. И ещё на ВолгоДон поедем.

– А мы полную машину желудей набрали для лесополос.

Помолчали, а в это время каждый придумывал, о чем бы ещё поговорить.

– Свистеть ты умеешь? – спросил Юра.

– Умею! – просветлев, воскликнул Шура.

– И с пальцами?

– Хочешь под соловья, хочешь жаворонком.

– А ну попробуй…

Шура свистнул раз, другой, да с прищёлкиванием. Юра вздохнул и завистливо посмотрел на Шуру.

– Если что нужно будет, ты меня вызывай, – таинственно сказал Юра. – Подойдёшь к окну и три раза свистнешь: один раз длинно и два раза коротко. Ладно? И я тебя так буду вызывать.

Шура согласился. Мальчики глядели друг на друга горящими глазами.

– Шура! Да скоро ль ты воду принесёшь? – закричала тётя Вера, выйдя из подвала.

Шура подхватил ведро и, перегибаясь, мелкими шажками поспешил домой.

2

Помахивая портфелем, Вова Игнатьев шёл по широкой улице. Над тротуарами вздымались высокие новые дома. По асфальту катились автомобили, одни чёрные и блестящие, как жуки, другие радужные, под цвет неба. Милиционер в белых перчатках стоял на перекрёстке, указывал машинам дорогу.

Хороши автомобили! Ещё больше соблазнов на витринах магазинов. Но Вова ничего этого не замечает. Ему кажется, что это не улица раскинулась перед ним, а палуба огромного корабля. А сам Вова – капитан. Много интересного увидел он в заморских странах, много раз корабль трепало штормами, приходилось пробиваться сквозь туманы и льды. Вова преодолел все трудности и привёл корабль к родным берегам целым и невредимым.

Вот и школа, четырёхэтажная, многооконная. Опытной рукой Вова провёл воображаемый корабль мимо маяка и пришвартовал к причалам школы.

В вестибюле и коридорах школы было шумно. Вова прошёл в свой класс, сунул в парту портфель. Курчавые русые волосы мальчика были аккуратно подстрижены, большие серые глаза сияли. Сегодня он пришёл в школу в новой рубашке-матроске. Пусть все увидят его обнову.

В вестибюль вошла женщина с мальчиком. Вова сразу же догадался – новичок. Этого черноглазого и густобрового мальчика он еще никогда не видал в школе. Вова с любопытством стал разглядывать новичка. Это пришла тётя Вера с Шурой. Женщина и мальчик поднялись на второй этаж, и Вова за ними.

– Вам надо директора? – забегая вперед, спросил он женщину. – Идите за мной!

В учительской мальчик в матроске подошёл к высокому человеку в очках, сказал:

– Владимир Петрович, это к вам пришли.

Шура нахмурился. Не понравился ему мальчик. Привёл в учительскую – и уходи. Так нет же, стал о чём-то расспрашивать девушку в пионерском галстуке. А сам всё время на тётю Веру поглядывает, наверно, подслушивает, что говорит она.

– Сирота он, – объясняла тётя Вера директору, указывая на Шуру. – Воспитывался у деда в деревне. Когда учился в третьем классе, болел, много пропустил…

Директор просмотрел документы.

– Да, учился ты, Шура, неважно, – заметил он, – одни тройки.

– Есть и пятёрка, – возразил Шура.

– По пению? – улыбнулся директор.

Шура покраснел. Нашёл чем гордиться!

– Я думала, не определить ли его в третий класс, – сказала тётя Вера. – Пусть хорошенько повторит…

– Зачем же? – возразил директор. – Он постарается и догонит класс. Верно, Шура? Догонит! Мальчик он, как я гляжу, смышлёный, – приободрил директор. – Договорились? Учительница у него будет опытная, класс дружный. Догонит!

Директор говорил так убеждённо и доброжелательно, что у Шуры в груди потеплело. Захотелось тут же сказать, как он будет стараться. Но потом Шура передумал. Лучше не хвалиться, а на деле доказать.

– Мария Андреевна, вот вам новый ученик, – обратился директор к пожилой учительнице.

Мария Андреевна взяла Шурин табель, посмотрела отметки.

– Пойдём в класс, – сказала она.

Идёт Шура с учительницей по коридору, а за ними ребята. Откуда ни возьмись – Юра Романов.

– К нам? – обрадованно спросил он.

– К ней, – кивнул Шура на Марию Андреевну.

Юра тряхнул вихром, улыбнулся. Как хорошо всё получается, только вчера они встретились, а сегодня, может, на одну парту сядут! Вошли в класс. Здесь было уже много учеников.

– Ребята, – сказала Мария Андреевна, – Шура Новиков только что приехал в Сталинград. Он будет учиться у нас. Мы ему поможем, чтобы он скорее догнал нас. Посадим его на лучшее место. Вова, пересядь на заднюю парту, – сказала учительница мальчику в матроске. – Здесь на передней парте Шуре будет удобнее.

Вова встал. Большие серые глаза его недобро взглянули на новичка.

– А почему я должен идти на заднюю парту? – нахмурился Вова.

Лицо учительницы стало строгим. И только теперь Шура обратил внимание на то, что у Марии Андреевн много серебристых волос на висках.

– Не надо упрямиться, Вова. Разве ты не хочешь помочь Шуре? – удивленно спросила учительница.

Вова собрал тетради, книги и пошёл на заднюю парту.

Шура сел на его место. Но уже не было у него теперь той лучистой радости, с которой он шёл в школу. Светлый и просторный класс, который так ему понравился сначала, казался теперь каким-то неуютным. Хотя он и старался не смотреть на Вову, но всё время чувствовал на себе его недобрый взгляд.

– Шура, у тебя есть ручка и карандаш? – спросила новичка Мария Андреевна.

– Есть, только дома, – ответил Шура. – И все книжки и тетради есть…

– Ну, хорошо, завтра принеси.

До начала урока оставалось минут десять, и Мария Андреевна вышла из класса. Сердце у Шуры тоскливо заныло. Лучше бы тётя Вера отвела его в какую-нибудь другую школу, такую же маленькую, как в Терновке, где ребята были такими дружными!

На одной парте с Шурой сидел мальчик с карими смышлёными глазами. Он вынул из парты коробку. В ней были разные карандаши: круглые и гранёные, толстые и тонкие, как соломинка.

– Выбирай любой, – предложил мальчик, протягивая Шуре коробку. – Меня зовут Лёва Горкин. Я редактор стенгазеты. Бери!

Шура удивленно взглянул на соседа. Не шутит ли? Взгляд у мальчика дружелюбный. Шура улыбнулся. В коробке лежал карандаш золотистой окраски, с белыми и синими полосками. Взял его в руки, посмотрел, попробовал, как пишет.

– Бери, это ж лучший! – уверял Лёва.

Шура взял понравившийся ему карандаш. И пошло всё кругом золотиться! И класс казался теперь хорошим, таким светлым, и ребята стали нравиться.

Ученик, сидевший на второй парте, вынул из портфеля новенькую тетрадь и, точно боясь, что его опередят, подал её Шуре.

– Бери насовсем, – сказал он.

Ещё один ученик перерезал резинку и половинку протянул Шуре. Вскоре у Шуры была уже и ручка с пером, и бритвочка-точилка, и цветная открытка, и маленький шариковый подшипник – подарок Юры Романова, новичку. Юра уверял, что это не просто подшипник, какой можно найти на улице или вынуть из любой разбитой машины. Все другие подшипники – металлический лом, который надо сдавать государству. А этот был вынут из советского самолёта, громившего фашистов на Мамаевом кургане. Когда самолёт был подбит и лётчик уже не мог добраться до своего аэродрома, то он направил машину на вражеский танк. Врезался в него и уничтожил.

Вот какой был этот подшипник!

Теперь Шура был совсем счастлив, обладая таким сокровищем.

Перебивая друг друга, ребята расспрашивали Шуру, как он учился в Терновке, есть ли там река и вышка, с которой можно было бы прыгать в воду? Большая ли в Терновке школа и выращивают ли там ученики ветвистую пшеницу?

И только Вова да несколько его друзей хмуро глядели на новичка, сторонились его.

На первой перемене в класс пришёл Коля Чернов, вожатый, ученик девятого класса. Ребята окружили его.

– У нас новичок! Шура Новиков! – раздались голоса.

Ученики подталкивали вперёд покрасневшего мальчика, чтобы познакомить его с вожатым.

– Шура, ты пионер? – спросил Коля.

– Нет, – смущаясь, ответил мальчик.

– Ну ничего, будешь пионером. Верно? – Коля похлопал Шуру по плечу, точно они уже решили этот вопрос.

– А Вова теперь на последней парте сидит, – как бы жалуясь, сообщил Петя Галкин.

Коля поглядел на ребят, на хмурившегося Вову.

– Молодец, Вова! Хорошо, что ты уступил место новичку! – воскликнул он, давая понять ребятам, что с Вовой ничего плохого не случилось. Коля слышал уже об этом от Марии Андреевны. Желая помирить ребят, он привлёк к себе Вову и Шуру, обнял их за плечи и сказал: – Вова, теперь ты должен стать первым другом Шуры! Что хмуришься? Не нравится последняя парта! В классе нет позорных мест. Вот и я на последней парте сижу – и не вешаю носа. Если человек по-стахановски трудится, то где бы он ни работал – в Москве ли, на Камчатке или где-нибудь в Кара-Кумах, – о нём знают в Кремле. Разве не так? Пусть и про тебя так говорят: хорошо Вова учился на первой парте, а как пересадили его на последнюю парту, стал учиться ещё лучше. Челевек должен побеждать трудности, а не пасовать перед ними, не хныкать.

Раздался звонок, и Коля вышел из класса. Весь урок Вова думал о словах вожатого. Правильно говорил Коля. Так бы и Вова мог утешать других. Но одно дело говорить ребятам, как они должны учиться и дружить с товарищами, а другое дело – выполнять все это самому.

Обида всё больше мучила Вову. Три года сидел он на первой парте, привык к ней, за все эти годы не сделал на ней они одного пореза, не запачкал ни одной надписью. Вова любил быть всегда на глазах у учительницы, чтобы она его хвалила, в пример другим ставила. А теперь она забудет про него. Будь Вова уже капитаном, и вдруг его разжаловали бы в матросы, заставили бы нести вахту где-нибудь на корме или в трюме, то и тогда он не так бы обиделся, как теперь.

Нет, что бы ни говорил вожатый, а поступила с ним Мария Андреевна несправедливо. И Вова решил бороться за возвращение на своё место.

На следующих переменах, гуляя по коридору с товарищами Петей Галкиным и Сашей Куракиным, Вова уверял их:

– Долго новичок у нас не просидит! Его обязательно переведут в третий класс.

– Почему? – допытывались друзья.

– Пятёрка-то у него только по пению! Ясно? – насмешливо ответил Вова. – А пением-то задачку не решишь? А по всем остальным предметам одни троечки у него да еще с натяжечкой… В прошлом году перевели к нам из четвёртого класса Славку Щукина? Перевели. Вот и Новикова уберут от нас! На троечках нас всё равно не догонишь…

– Табель его видел?

– Я всё знаю, – авторитетно сказал Вова.

– Вот человек, что хочешь разузнает! – удивлялись его друзья.

3

Шура разложил на столе книжки. Стал готовить уроки. Сначала за арифметику взялся. Долго думал над задачей. Целую страницу исписал: и умножал, и делил деньги на килограммы рыбы, а потом – килограммы рыбы на рубли. Прибавлял и вычитал, но так и не решил. Хоть плачь! И дело-то, кажется, пустяковое, а вот не получается да и всё!

Отодвинул Шура задачник в сторону, взялся за русский язык. Плохо ли, хорошо ли, но задание по русскому выполнил.

А уж стихотворение он решил выучить на пятёрку.

Раз двадцать прочитал вслух. Так старался, что во рту пересохло, и язык стал заплетаться. Зажмурит глаза и, как по книжке, читает. А потом взял да еще по памяти написал стихотворение. После сверил с книжкой, получилось правильно.

Только точки да запятые забыл расставить. Хотел и точки с запятыми выучить, да раздумал. Не будет же Мария Андреевна спрашивать про точки и запятые, когда вызовет прочитать наизусть стихотворение.

Видя, как усердно учит Шура стихотворение, тётя Вера радовалась. Осторожно ходила она по подвалу, стараясь не мешать мальчику.

– Ну как, все уроки приготовил? – спросила она, когда Шура принялся убирать со стола книги.

– А вот проверь стихотворение, – предложил Шура, – увидишь, как я выучил.

Тётя Вера взяла книжку, а Шура стал читать наизусть. Он так зачастил, что тётя Вера не успевала следить за ним по книжке.

– Молодец, – похвалила она. – Учись, детка, инженером станешь. Новые машины изобретёшь, и все уважать тебя будут.

– Я лучше самолёты буду делать или подводные лодки!.. Это интереснее.

– Учись на кого хочешь. У нас все специальности в почёте.

Укладываясь спать, Шура думал: пусть он не решил задачу, пусть не совсем правильно выполнил упражнение по русскому языку, но зато стихотворение выучил на пятёрку. Это уж точно!

А тревога всё разрасталась. Будто кто-то изобличал Шуру: задачку-то ты всё-таки не решил и не умеешь находить в словах корни и приставки.

Идёт утром Шура в школу, не торопится. И чем ближе школа, тем грустнее ему.

Круглые электрические часы на автобусной остановке показывали половину девятого. Шура совсем замедлил шаг. Придёшь рано, думал он, а ребята спрашивать станут, все ли он приготовил уроки? Что им отвечать? Не хотелось Шуре признаваться, что не решил он задачу и кое-как выполнил упражнение по русскому языку.

Зазвенел звонок, и Шура проскочил в класс. Сел за парту и присмирел. Даже оглянуться боялся. Казалось ему, что все ученики глядят в его сторону, узнать хотят, как он решил задачу.

Мария Андреевна открыла журнал. Что-то долго глядит она на список фамилий. Наверно, ищет Шурину фамилию и думает: «А ну-ка я спрошу новичка».

Шура ёжится, настораживается. Хочется ему быть совсем маленьким, незаметным. Ещё раз взглянула Мария Андреевна на ребят, на Шуру. Сейчас вот вызовет, выставит на позор всему классу! Жарко стало от одной этой мысли. Представил Шура себе, как стоит он у доски, а лицо у него красное, и говорить ему нечего. Стыда-то будет! Такую простую задачу и не решил. Шёл бы сразу в третий класс, а то и в первый. Еще лодки хотел подводные строить, самолёты. А Вовка, конечно, обрадуется, скажет, и первая парта, дескать, не помогла.

– Кто решил задачу? – спросила Мария Андреевна.

Шура покосился по сторонам. Все подняли руки. Робко потянулась вверх и Шурина рука.

– Гена, иди к доске, расскажи, как ты решил, – сказала Мария Андреевна.

К доске вышел Гена Иванов. Его налитые щёки румянились. У Шуры точно гора с плеч свалилась.

Гена без запиночки прочитал условие задачи и решение. Он так хорошо отвечал, что Шура рот от удивления раскрыл. Вот бы и ему так ответить! Мария Андреевна поставила Гене пятёрку.

Потом начали изучать новое правило. Шура старался не пропустить ни одного слова из объяснений учительницы, аккуратно списал с доски в тетрадь решение задачи. А что к чему, так и не понял. Он утешал себя тем, что выучит дома, и тогда ему всё станет ясно.

– Кто не понял, как надо решать? – спросила Мария Андреевна.

Ни одна рука не поднялась на этот раз. Все поняли. А у Шуры опять не хватило мужества признаться.

Учительница внимательно посмотрела на новичка и спросила:

– А ты, Шура, понял?

Шура вздрогнул. Встал, зарумянился.

– Понял, – кивнул он головой.

– Если понял, то хорошо, – сказала Мария Андреевна. А сама, как показалось Шуре, добавить хотела: я-то, мол, вижу, как ты понял.

Ещё тяжелее стало на душе у мальчика. Так стыдно было, что в глаза никому не смотрел бы. А Мария Андреевна между тем всё пристальнее поглядывала на него.

Не вызвала учительница новичка и на уроке русского языка. А когда начался урок чтения, Мария Андреевна спросила:

– Ребята, кто из вас выучил стихотворение?

Шура заёрзал на парте и выше других взметнул руку. Умоляющим, взглядом смотрел он теперь на учительницу и чуть слышно шептал:

– Мария Андреевна! Спросите меня… спросите, я учил!.. Учительница вызвала Шуру. Радостный, вышел он к доске. В эту минуту ему показалось, что нет выше счастья, чем отвечать хорошо выученный урок перед классом. Читал он громко и выразительно, словно на сцене выступал.

Мария Андреевна поставила Шуре пятёрку.

На перемене Лёва Горкин выпустил «молнию». Цветными карандашами нарисовал он улыбавшегося Шуру, в руках у которого была большая пятёрка.

Шура радовался, а Вова сидел темнее тучи. Он тоже выучил стихотворение и руку поднимал, но не спросила его Мария Андреевна. А новичок только пришёл в класс и уже пятёрку получил. Если бы сидел Вова на своём месте, тогда бы ясно – учительница его спросила. Выходит, новичок-то перехватил у Вовы пятёрку?

В это время в класс заглянул вожатый, узнать, как идут дела у новичка.

– Шура пятёрку получил! – подбегая к нему, закричал Юра.

Вокруг вожатого сгрудились ребята. Каждый старался рассказать ему, как отвечал новичок, как понравился его ответ учительнице.

– Молодец, хорошо начал! – похвалил Коля. – Так и продолжай теперь.

Вожатый видел – все ребята довольны успехом Шуры. Только Вова Игнатов оставался безучастным к разговору. Неужели всё еще обижается, что на последнюю парту его посадили, удивился вожатый.

– Смотри, Вова, твой дружок начинает тебя обгонять, – шутливо заметил Коля.

– Пускай начинает, а мы будем кончать, – как-то криво улыбнулся Вова и выбежал из класса.

4

Вернувшись в этот день домой, Шура с гордостью показал тёте Вере дневник. За обедом, мальчик подробно рассказывал обо всех школьных новостях. А тут пришла к ним Мария Андреевна.

– Здравствуйте! – весело сказала она, появляясь в дверях.

– Здравствуйте, Мария Андреевна!

Учительница присела на стул, стала расспрашивать, где тётя Вера работает, как они живут, скоро ли перейдут в новую квартиру.

– Все мы недавно так жили, – сказала она, оглядев жильё. – Когда я вернулась в Сталинград из эвакуации, одни развалины здесь были. Вот в таком же подвальчике мы школу открыли. Да, да! Зима еще была. Кое-как откопали мы подвал, окошко сделали, побелили внутри. И тому рады были. Вместо парт – ящики снарядные. Кусок жести выпрямили – классная доска получилась. Решили повторить, что изучали до войны. А дети все худенькие, глазёнки большие. Сами знаете, что пережили. Думаю, может, и писать-то разучились. Вызвала я одну девочку к доске. Говорю ей: «Надя, придумай и напиши предложение, в котором, было бы имя твоего отца». Надя печально посмотрела на меня и отвечает: «У меня папу фашисты убили». Потом, подумала и написала: «Товарищ Сталин построит нам в Сталинграде новые школы». Пишет Надя на жестянке эти слова, выводит буковки, а ребята шёпотом за ней читают. Вижу я, светлеют у них лица, потянулись вверх руки: «Мария Андреевна, и мы напишем!»

Так вот и учились, – продолжала рассказывать Мария Андреевна. – Надышат ребята, пригреются в подвале и уходить не хотят. А какие школы теперь построили! Я бы на месте Шуры в такой школе только на пятёрки училась.

– А где Надя сейчас? У нас?.. – спросил Шура. Жаль, что он тогда не был в Сталинграде и не занимался в такой школе-подвале, где вместо парт были снарядные ящики!

– Надя уже в Московском университете учится, – ответила Мария Андреевна.

Интересно рассказывала учительница. Но зачем она пришла? Шура думал, что учительница должна приходить к родителям ученика только тогда, если он получит в школе двойку или провинится в чём-нибудь. Вот тогда и приходи жаловаться родителям. А ведь он, Шура, еще ни одной двойки не получил. Если он не решил задачу и не выполнил упражнения по русскому языку, так Марья Андреевна об этом же не знает. Нет, тут что-то другое.

– Сегодня он хорошо стихотворение прочитал, – сказала Мария Андреевна. – Шура, ты показывал тёте Вере дневник?

– Показывал. Вот когда двойку получит, может, и не покажет, – шутливо ответила тётя Вера.

– Нет, двоек он получать не будет, – вступилась за Шуру Мария Андреевна. – Он старательный мальчик. Отличником будет. Шура, так ведь?

Шура опустил глаза. Вызвала бы его Мария Андреевна на уроке арифметики или русского языка…

– Не скучаешь по Терновке? – спросила Шуру учительница. – Там, наверно, интересно было? Большой у вас колхоз?

– Укрупнённый, «Знамя мира» называется, – гордо ответил Шура. – Про нашего председателя, Петра Семеныча, и в газетах пишут, и по радио говорят. Таких председателей поискать!

– Чем же он хорош? – заинтересовалась учительница.

– За высокие урожаи его орденом Ленина наградили. Вот он какой! Лучше нашего колхоза в районе нет. Он, Пётр Семёныч-то, собрал на каникулах всех ребят и сказал нам: «Хотите быть шофёрами?». А мы в ответ: «Хотим!». – «Тогда, – говорит, – давайте организуем автоколонну». Ребята согласились. У нас все дружные. Пятнадцать машин нам дал.

– Каких машин? – спросила Мария Андреевна.

– Обыкновенных, – улыбнулся Шура. – Пара быков и ящик, вот и машина двухмоторная. Зерно от комбайнов отвозили. Соревновались – кто больше рейсов сделает, тому красный флажок. А первое время Пётр Семёныч нас поругал…

– План не выполняли? – улыбнулась Мария Андреевна.

– План-то мы выполняли. Только он сказал, как подводы вручал нам, чтобы мы быков и ящики пуще глаза берегли. Ящики были новенькие, покрашенные. На социалистическую сохранность, говорит, передаю вам колхозное имущество. А мы взяли да на бортах ящиков кто чернилами, а кто красками номера написали.

– Какие номера? – спросила учительница.

– Обыкновенные, как на машинах, – объяснял Шура. – На моей машине было написано: «СТ-25-3 – шофёр Шура Новиков». Пётр Семёныч увидал наши номера и рассердился. Вы, говорит, мне все ящики перепортили, в район теперь нельзя с ними показаться. А мы ему отвечаем, что это мы их на социалистическую сохранность взяли. А потом как стали нормы перевыполнять, так он и ругать нас перестал. Кто из ребят пятьдесят трудодней, а кто и больше выработал! Пётр Семёныч нам премии за это выдал. Мне книжка досталась.

– Да, действительно, хороший у вас председатель, – согласилась Мария Андреевна.

– А когда сдавали машины, закрасили номера, – добавил Шура. Так, разговаривая с мальчиком, Мария Андреевна узнала, как Шура учился в Терновке, с кем дружил, какие книги читал.

– А теперь, Шура, давай-ка с тобой домашнее задание выполним, – предложила Мария Андреевна.

Шура испугался. Сейчас Мария Андреевна узнает, что задачу он не решил, а руку на уроке поднимал… Как быть? Может быть, сказать, что потерял тетрадь?

Напрасно Шура беспокоился. Мария Андреевна еще в классе, только взглянув на Шуру, сразу же догадалась, что задачу он не решил. Не ругать, а помочь ему пришла она.

Когда уроки были приготовлены, Мария Андреевна сказала:

– Иди, Шура, погуляй. Так и всегда делай. Придёшь из школы – пообедай, отдохни и за уроки берись. Всё выучил, тогда играй.

Ушёл Шура на улицу, а женщины продолжали разговор.

– Помогайте и вы ему, – сказала тёте Вере учительница.

– Я бы со всей душой, да уж всё перезабыла. Пробовала его задачи решать, не получается, – развела руками тётя Вера.

– А вам и не надо их решать, – сказала учительница. – Пусть сам всё делает. А вы следите, чтобы он режим дня соблюдал. Придёт из школы, посмотрите дневник, что ему задали учить, какие отметки он получил. Старательно, красиво написал – похвалите; грязно выполнил работу, с кляксами – сделайте замечание. Есть возможность – сходите вместе с ним в кино, поговорите о просмотренной картине. Беседуйте о прочитанных книжках, о своей работе на заводе. Обычно ребята с большим интересом слушают рассказы взрослых о их работе. Расскажу вам про одного нашего ученика Юру Романова. Бедовый мальчик был. Всё бы ему кувыркаться да на руках ходить. Пока от дома до школы дойдёт, все пустыри, все развалины домов обшарит. Вызову к доске, а у него карманы отвисают.

«Ну-ка, выложи, что у тебя там?» – говорю ему. Начинает Юра карманы разгружать, а там у него – и осколки снарядов, и ролики, и какие-то трубочки, и стёкла увеличительные… На другой день опять карманы полны. Сказала ему, чтобы попросил мать зайти в школу. День жду – нет, другой – нет. Спрашиваю:

«Почему мать не пришла?»

«А я забыл ей сказать», – отвечает он.

Пошла сама к матери. Плачет. Замучилась, говорит, я с ним. Совсем от рук отбился. Понимаете, на работу мать уйдет, а он или плитку электрическую сожжёт, какой-нибудь опыт делает, или машину швейную испортит. Приходит Юра в школу уже к концу второго урока, спрашиваю:

«Почему опоздал?»

«А мы, – говорит, – планер с пятиэтажного дома пустили, и он улетел за реку Пионерку. Насилу разыскали. Вот и опоздал».

Стала я с ним беседовать без упрёков и нажима. Будто сама хочу с пятиэтажных домов планеры пускать. Разузнала, как планеры он делает, кем быть хочет. Сдружилась с ним. А потом узнала я, что есть у Юры брат, инженер, на строительстве Куйбышевской гидростанции работает. Отправила ему письмо. Попросила, чтобы он побольше писал Юрику о своей работе, о своих успехах. Брат откликнулся. Письмо за письмом шлёт. В классе их читаем. А надо нам сказать, что Юра любит брата, гордится им. Неудобно стало ему: брат на великой стройке работает, в почёте, а он такой недисциплинированный. На глазах меняться стал мальчик. Чуть забудется, поговорю с ним, и он сразу в руки себя берёт. А однажды подходит ко мне и говорит: «Мария Андреевна, я хочу быть пионером». До слёз обрадовалась я.

А теперь он у меня первый ученик, вожак, – продолжала рассказывать Мария Андреевна… – Посещайте родительские собрания. Послушаете лекции, доклады о том, как надо воспитывать детей.

О многом поговорили в этот день женщины. Провожая Марию Андреевну, тётя Вера горячо поблагодарила учительницу и за помощь Шуре, и за все её советы.

5

Мария Андреевна внимательно наблюдала за Шурой на уроках, давала ему дополнительные задания. Шура стал лучше решать задачи. А вот по русскому языку всё еще отставал. Порой ему казалось, что он никогда не научится писать грамотно. Как будто старается, как будто всё правильно, а начнёт Мария Андреевна тетрадь просматривать – чуть ли не в каждом слове ошибка.

– Русский язык за один день не выучишь, – говорила учительница Шуре. – Будешь каждый день заниматься, запоминать, упражняться, так и научишься.

За предупредительный диктант Шура получил двойку. Опечалился мальчик. У всех в классе были четвёрки и пятёрки, а у него двойка!

Вышли ребята на перемену из класса, резвятся в коридоре. А Шура в окно глядит. И видит он не высокие многоэтажные дома с красивыми балконами, а речку, берега, заросшие камышом, новенькую электростанцию, горы хлеба на токах, колхозный сад в цвету… Воспоминания мелькали перед ним. То смутно припомнится, как горел Сталинград, как задыхался Шура от дыма, сидя с матерью в окопе. То предстанет перед глазами кудлатая Белка, собака, которая жила во дворе деда. Белка умела стоять на задних лапах. Когда Шура возил зерно от комбайна, Белка всегда кружилась вокруг подводы.

А однажды дед принёс ежа из леса и подарил внуку. Сколько тогда было радости! Шура приручил ежа, поил его молоком. Подружился ёжик и с Белкой. Надо было забрать их в Сталинград, подумал Шура. Как они теперь живут там?

Ежик, наверно, уже убежал. Разве станет возиться с ним дед?

Да, хорошо было в деревне! Теперь дед, поди, скучает. Бывало, попросит Шуру спеть «Летят перелётные птицы». Зазвенит Шурин голосок – дед словно светится.

И снова вспоминается страница с диктантом, исчерченная красными чернилами. Вот и схватил двойку! А теперь они пойдут… И старался, да вот не вышло…

Подбежал Гена Иванов.

– Шура, это правда, что тебя хотят в третий класс перевести?

Шура хмуро посмотрел на Гену. Лицо у Гены белое, круглое.

Щёки будто нарочно надуты. И всегда он улыбается.

– Чему обрадовался? – угрюмо спросил Шура.

– Да совсем я не обрадовался! – защищался Гена. – Все говорят, вот я и спросил.

– Кто же это все? – Шура косо посмотрел на Гену.

– Вовка говорил. Он всегда всё знает.

– Какой знаток нашёлся! Видали мы таких! – запальчиво выкрикнул Шура. Захотелось доказать и Вове, и всему классу, что он может учиться не хуже других. Гневно заговорил: – А ты своему Вовке скажи: я с ним и сидеть-то в одном, классе не хочу! Пиявка он… Вот он кто твой Вовка!

– Совсем он не мой! – возмутился Гена. – Да я с ним совсем и не дружу.

Слух, что Шуру Новикова переводят в третий класс, разнесли по школе Вова и его друзья Петя Галкин и Саша Куракин.

– Зачем зря болтаете? – попробовал устыдить сплетников Юра. – А еще пионеры! Вот мы вас обсудим на сборе…

– Обсуди! Думаешь, я боюсь? – задорно выступил вперёд Вова. – И правильно сделают, если переведут. Раз он не подготовлен, ему и делать нечего в четвёртом классе. Тогда, по-твоему, учителя неправильно делают, что на второй год оставляют в классе неуспевающих?

– Вот именно! – пискляво крикнул Петя Галкин.

– Всё равно переведут! – уверенно протянул Куракин.

Юра смутился. В самом деле, если учителя оставляют неуспевающих на второй год, значит, так и надо? Но ведь Шуру перевели в четвёртый класс учителя? Не сам же он перевёл себя? Зачем же его обратно в третий класс? Год только начался. Может быть, Шура будет учиться еще лучше других! Получил же он за стихотворение пятёрку. И по арифметике он уже успевает. Значит, и по русскому догонит! Нет, Вова, как видно, не в ту сторону клонит.

А Вова еще больше горячился.

– Да и нам не хуже будет, если переведут, – доказывал он. – Наш класс всегда был лучшим в школе, а теперь у нас двойка есть. Опозорил он класс. Поучится как следует в третьем классе, тогда, пожалуйста, пускай идёт в четвёртый.

– Много ты знаешь! – крикнул Юра, решив во что бы то ни стало отстоять товарища.

– Не Шура, а ты позоришь наш класс! – раздался чей-то гневный голос.

– По мне, хоть и в десятый его посадите! – засмеялся Вова.

– Был бы ты учителем, так ты бы всех пересадил в третий, а себя одного оставил в четвёртом! – насмешливо выпалил Востриков.

Раздался звонок, ребята сели за парты.

На большой перемене Мария Андреевна задержала Юру в классе. Поговорила с ним о работе пионерского отряда, а потом сказала:

– Юра, что-то вы плохо помогаете новичку.

Юра обиделся:

– Мария Андреевна, мы помогаем ему!

– А как же он двойку получил?..

– Да мы ему всё объясняем, что он просит. И домой к нему ходили. Учебники у него есть. Мы и перед занятиями стали проверять, как он уроки готовит. Правила он учит, а вот пишет с ошибками. Разве сразу догонишь? С ним уже и Коля, вожатый, занимался. Все берёмся за него…

– А ты еще вместе с ним попробуй готовить уроки, – посоветовала Мария Андреевна. – Пусть всё сам делает. Но если что трудно будет ему, объясни. А главное, больше проверяй его, спрашивай, пусть рассказывает тебе, что выучил.

Юра обещал, что будет еще больше помогать Шуре.

Когда уроки кончились, он крикнул Новикову:

– Шура, приходи ко мне, будем вместе готовить уроки.

Тётя Вера накормила Шуру, когда он возвратился из школы. Мальчик поднялся из-за стола, перебрал в портфеле тетради, книги и стал одеваться.

– Куда это заспешил? – спросила тётя Вера

– Я к Юре Романову пойду заниматься.

– Не обманываешь? Смотри, я проверю, как вы там будете заниматься.

– Что-то вы меня все проверять стали! – удивился Шура. – В школе проверяют, дома проверяют. Одни проверяльщики, куда ни повернись.

Шура возвратился домой часа через три. Он весело улыбался. Чёрные глаза его были, как спелые вишенки, омытые дождём.

– Набегался! – проворчала тетя Вера, подозрительно поглядывая на мальчика.

– Ой, не верит! – воскликнул он. – Больше, чем в школе, занимались.

– Вижу, как сияешь… А ну-ка, дай тетрадь, посмотрю, как ты подготовил уроки.

Шура охотно разложил на столе тетради.

– Вот упражнение по русскому языку, вот задача, – показывал он. – А это мы без задания упражнялись.

Тётя Вера долго разглядывала решение задачи. Как будто всё правильно сделано и написано чисто. Похвалила. Взяла другую тетрадь. Здесь работа была написано небрежно.

– А как пишешь-то! – попрекнула тётя Вера. – Строчки, как провод кручёный. Буквы неровные…

– Где же неровные? – возразил Шура. – Как солдатики стоят.

– Хороши солдатики! Один направо, другой налево глядит. Недисциплинированные, выходит, у тебя солдатики. Плохой у них, наверно, командир.

– Да совсем незаметно, – покраснел Шура. – Только вот «у» немного покривилось. Так это я торопился.

– А ты не торопись, пиши лучше, – наставляла тетя Вера.

– Лучше писать трудно…

– Без труда ничего и не даётся, – сказала тётя Вера. – А кто старательно трудится, так тому и почёт ото всех людей и от правительства. Есть у нас на заводе сталевар Ваня Прокофьев. Пришёл он на завод из деревни. Робкий был. Боязно показалось ему в цеху: машины гремят, печи жаром пышут. Потом освоился. Старательным был. Курсы сталеваров кончил на одни пятерки. Другие отработают смену – и домой, а Ваня по цеху ходит, приглядывается, как другие работают, мастерство перенимает. Что ни день, то быстрее сталь варит. Весной читаем газету – Иван Прокофьев лауреатом стал! Приезжают на завод гости из Румынии, из Польши, из Китая – идут смотреть, как Прокофьев работает. Письма ему со всех концов земли пишут. Вот он каким стал! В Москву на конференцию сторонников мира посылали. Будешь прилежно учиться, старательно работать, и ты в почёт попадешь…

– А трудно сталь варить? – спросил Шура.

– И трудно, и легко, – ответила тётя Вера. – Машины всё делают. Умеешь управлять ими, так и нетрудно. Вот, например, у меня – нальют ковш сто тонн расплавленной стали. Такую тяжесть в пяти железнодорожных вагонах только увезти, а я легонько поверну рукоятку и переношу краном ковш от печи к изложницам, где сталь разливают.

Шура вздохнул.

– А у нас диктант завтра. Хоть бы на тройку написать…

– Постараешься, и на пятёрку напишешь, – сказала тётя Вера.

В этот вечер, засыпая, Шура думал о большом заводе, на котором работала тётя Вера. Чудился ему огромный ковш с расплавленным металлом, ослепительным как солнце. И казалось теперь Шуре, что нет ничего завиднее, как научиться сталь варить.

6

– Сегодня диктант! – крикнул Вова, вбегая в класс.

– Ну, Шура, держись! – прошептал Юра, ободряя товарища. – Если попадётся трудное слово, так ты его изменяй, как мы вчера упражнялись. Изменяй, чтобы на сомнительный звук упало ударение. Понял?

Вошла Мария Андреевна. Начиная урок, она предупредила ребят:

– Будьте внимательны. Диктант контрольный. Все приготовились? Сначала я прочитаю весь текст, а потом будем писать по предложениям.

Мария Андреевна прочитала небольшой рассказ том, как ученики одной школы собирали в лесу жёлуди, как послали их потом в Сталинград для посадки дубовых рощ у берегов Волго-Донского канала.

Первое предложение Шура написал раньше других. А потом задумался, как писать: «канал» или «конал».

Попробовал Шура изменять это слово. И так и этак выходило правильно. Пока Шура переправлял букву «а» на «о», снова зачеркивал и снова переправлял, Мария Андреевна прочитала уже второе предложение. Шура даже не слышал его, так он был занят своими сомнениями. Увидев, что сосед по парте, Лёва Горкин, уже кончает новую строчку, Шура взволнованно, на весь класс крикнул:

– А я не знаю, что писать!

Мария Андреевна спокойно ответила:

– Я сейчас повторю.

Боясь снова запоздать, Шура на этот раз писал торопливо. Поставил точку и снова задумался. В слове «хотел» он зачеркнул букву «о» и написал над ней «а».

За спиной послышался шёпот:

– Хотел, хотел, хотел… – старательно подсказывал ему Вася Фунтиков.

Шура загордился и не стал исправлять. Что толку в подсказке?

Он волновался. То в чернильницу пером не попадёт, то волосок зацепится за перо, и тогда не буквы получаются, а какая-то мазня.

Лучше бы Фунтиков не подсказывал, думал Шура. Пишет он новые слова, а из головы не выходит сделанная ошибка. Как пчела над ухом, жужжит: хотел, хотел, хотел… Морщится Шура, не может сосредоточиться. Кажется ему теперь, что в каждом слове у него ошибки.

Закончила Мария Андреевна диктовать. Ещё раз прочитала рассказ для проверки. В классе было теперь так тихо, что ясно слышался стук перьев о чернильницы и шелест бумаги.

Как только Мария Андреевна вышла с тетрадями из класса, ученики громко заговорили:

– Ты как написал: канал или конал? – спрашивал то одного, то другого Саша Куракин.

– Конечно канал, – ответил Юра. – Это слово нельзя изменять. Надо запомнить, как оно пишется.

– Уже две ошибки есть, – внутренне ахнув, тревожно прошептал Шура.

7

После уроков Шура собрался идти домой.

– Оставайся на сбор, – задержал его Юра. – Интересно будет, вот увидишь.

– Да я же не пионер еще, – застеснялся Шура.

– Ну и что ж, будешь пионером. Разве ты не хочешь?

Шура остался. Сбор, посвященный Саше Филиппову, юному разведчику, погибшему в Сталинграде во время боёв, прошёл интересно. Юра рассказал, как Саша учился в школе, какой он совершил подвиг. После пели песни и декламировали стихи о юных патриотах.

А когда сбор уже закончился, в пионерскую комнату вместе с директором школы вошло человек десять незнакомых мужчин и женщин.

– Ребята, – сказал директор, обращаясь к смутившимся пионерам, – к нам в школу прибыли гости – чешская делегация. Они услышали ваше пение и пожелали посмотреть, как вы проводите сбор. Продолжайте, а мы посидим и послушаем.

Коля Чернов сказал директору:

– Владимир Петрович, но у нас сбор уже кончился.

– Тогда спойте что-нибудь, – предложил директор.

Ребята выстроились полукругом и спели «Песню о Сталине».

Гости дружно захлопали в ладоши и что-то весело восклицали на своем языке.

– Просим ещё! – сказал один из чехов по-русски.

Ребята посоветовались между собой, что спеть.

– Пусть Вова споёт «Летят перелётные птицы», – предложил Лёва Горкин.

Все поддержали. Вова уже несколько раз выступал с этой песенкой на школьных вечерах, и у него неплохо получалось.

Вова запел. Коля аккомпанировал на пианино. И гости и пионеры слушали Вову внимательно: хорошо он пел.

А Шура волновался. Он-то спел бы ещё лучше! Когда Шура пел «Летят перелётные птицы» на смотрах школьной самодеятельности в Терновке, так его по нескольку раз вызывали её повторять. Эх, послушали бы ребята его!..

Еще громче зааплодировали гости, когда Вова закончил песню. Шура не выдержал. Он подошёл к вожатому и, волнуясь, стал просить:

– Коля, и я спою!..

Ребята еще ни разу не слышали, как поёт Шура. Стоит ли ему выступать? Если бы не было гостей, то можно было бы его послушать. А Шура всё настойчивее просил:

– Я спою хорошо! Вот увидите. Я и на смотрах пел, на районных…

– А что ты споёшь? – спросил вожатый.

– «Пастушка».

– Какого «Пастушка»? Вот еще! – запротестовал Саша Куракин.

– Это ж чешская песня, народная! – доказывал шёпотом Шура.

– Пускай споёт, раз народная, – поддержал Востриков.

– И я эту песенку знаю, – сказал Коля, садясь за пианино.

Шура как-то неловко откашлялся и запел.

Услышав знакомую мелодию, гости весело переглянулись.

Голос у Шуры был звонкий, чистый и такой приятный, что каждая нотка брала за сердце. Кто-то из гостей в такт песне стал постукивать ногой, другой кивать головой, третий помахивать рукой, как бы дирижируя. А когда Шура начал второй куплет, несколько человек стало ему подпевать, сначала чуть слышно, а затем всё громче и громче. Но вот песню подхватили уже все гости: одни пели, как и Шура, на русском языке, а другие – на чешском. Теперь уже никто не стеснялся, пели полным голосом, восторженно, от всего сердца. Но звонче всех выделялся голосок Шуры.

А когда кончилась песня, Шуру окружили гости, и каждый из них старался или похлопать его по плечу, или погладить по голове, что-то сказать ему. А одна женщина даже поцеловала его.

Шура раскраснелся, смутился и выбежал из комнаты. Юра нашёл своего друга в сквере.

– Зачем же ты убежал? – попрекнул он Шуру. – Знаешь, они записали, как тебя зовут и твою фамилию.

– Зачем? – недоумевая, спросил Шура.

– Говорят, как приедем в Чехословакию, то передадим другим делегатам, которые поедут в Советский Союз, чтобы они обязательно побывали в Сталинграде, зашли в нашу школу и послушали, как ты «Пастушка» поёшь. И к себе в гости пригласили. Понял? А ты убежал!

– Выдумываешь! – отмахнулся Шура, а сам сиял от радости.

– Знаешь, что мы сделаем? Я уже говорил тебе… Теперь я всё обдумал, – таинственно зашептал Юра. – Окончим с тобой школу отличниками, с золотыми медалями…

– С золотыми? – усомнился Шура.

– Я буду тебе помогать. Понял? Самое главное, тебе надо получить по письменному хоть одну пятёрку. А потом пойдёт легче. Потом вторую получишь, потом третью. Так и пойдёт… Вот мне сейчас не так уж трудно пятёрку получить. Выучу уроки как следует, и обязательно пятёрка. Мне вчера и Коля говорил, что всё равно Шуру отличником сделаем.

– Он уже занимался со мной, – сказал Шура. – Коля по русскому, как Мария Андреевна, всё знает.

– Он-то знает! Он такой, раз уж взялся за что, так сделает. Одному тебе, конечно, трудно, а вместе будет легко. Понял? А с золотыми медалями куда хочешь. Мы с тобой инженерами будем.

– А что будем делать?

– Гидростанции строить. Вон их сколько теперь и на Волге, и на Днепре. А ты думаешь, когда мы кончим учиться, негде строить будет? Я всё обдумал. Сейчас все народы за мир выступают. Все против войны. И скоро нигде капиталистов, поджигателей войны не будет. Тогда начнут везде гидростанции строить. И Африке, и в Индии… Я думаю, лучше всего нам поехать в Африку, потому что там негры. Им надо в первую очередь построить плотины и гидростанции, чтобы они лучше жили. У них там знаешь какая пустыня? Сахара!

– Там в Ниле крокодилы водятся, – заметил Шура.

– Их тогда всех переловят в зоопарки…

– Нет, лучше поедем в Индию, – предложил Шура.

– Почему в Индию?

– Там народ сейчас голодает… Вот почему.

– Можно и в Индию, – согласился Юра. – Там есть река Ганг.

Долго еще обсуждали ребята, в каких странах надо в первую очередь построить плотины и гидростанции. Расставаясь, Юра протянул товарищу руку.

– Ну, пока, – мужественно сказал он.

Первый раз в жизни пожали они друг другу руки. И получилось это очень интересно, словно они были уже не мальчишки, а настоящие мужчины, только что договорившиеся по очень важному вопросу.

8

На следующий день, на уроке русского языка, Мария Андреевна раздавала тетради с диктантом. Шура посмотрел на свою работу и ахнул. Вся страница была в красных пометках. А внизу стояла единица.

– Вот это ошибок!.. – услышал Шура за спиной чей-то шёпот, и быстро закрыл тетрадь.

Мария Андреевна сказала:

– Да, Шура очень плохо написал. Во время диктанта он сильно волновался, переправлял слова и наделал еще больше ошибок. Если бы он был внимательным, то мог бы написать лучше. Почерк у него хороший…

Как ни старалась Мария Андреевна приободрить Шуру, весь урок он просидел сам не свой. Всё думал о единице и о том, как быть ему теперь.

Что ж, пускай переводят, думал он. Но в третьем классе он всё равно не будет учиться. Это было твёрдо решено им.

После звонка он остался в классе, вырвал лист с диктантом из тетради, разорвал его на мелкие кусочки и выбросил в окно. Закружил ветер белые лепестки и понёс их вдоль улицы.

Ещё тяжелее стало на душе у Шуры. А тут забежали в класс ученики. Стасик, из соседнего класса, спросил у Вовы:

– Сколько у вас теперь учеников?

– Сорок один! – громко ответил Вова.

– Как же это сорок один? – удивился Стасик. – У вас же двадцать парт. Разве на одной парте трое сидят?

– Да, трое, – подтвердил Вова и, показывая в сторону Шуры, сказал: – На той парте сидят трое, два ученика и одна единица. Вот и, выходит, трое.

Шуру будто ветром сорвало с парты. Он подскочил Вове и ударил его.

– Вот тебе и вторая единица! – сердито крикнул он.

Вова чуть с ног не свалился. В одно мгновенье Вова и Шура сцепились. Ребята быстро окружили их. С трудом растащили. В это время в класс вошла Мария Андреевна.

– Вова и Шура, после уроков останетесь, – строго предупредила учительница.

Но как только прозвенел звонок и Мария Андреевна вышла из класса, Шура торопливо собрал книги и тоже направился к двери.

– Ты куда? Мария Андреевна не велел тебе уходить! – попробовал задержать его Юра. Но где там! Шура даже не оглянулся, промчался по лестнице и на улицу.

– От меня всё равно не убежишь! – крикнул вслед ему Юра.

9

Ученики волновались. Уроки кончились, а домой никто не пошёл.

– Вот он какой, Шурка! – кричали друзья Вовы. – Ему Мария Андреевна велела остаться, а он убежал.

– У нас еще не было драк в классе!..

– И единиц! – выкрикнул Петя Галкин.

В самый разгар спора в класс вошла Мария Андреевна, а за ней Коля Чернов. Никогда еще ребята не видели учительницу такой взволнованной.

– Так, так, ребята… Отличились… – с укором сказала она.

В классе наступила тягостная тишина. Ученики виновато глядели на учительницу.

– Три года вели себя хорошо, – продолжала Мария Андреевна. – Всегда нас в пример другим ставили. А теперь? Как же дальше быть?

Востриков крикнул:

– Пусть Вова скажет, правильно сделал он или нет?!

– Спросим и Вову, обязательно спросим, – сказала Мария Андреевна. – Но давайте сначала разберём, почему в нашем классе случилось такое?

– Потому что Шура Новиков помешал… – сказал Юра, решив выложить всю правду.

Мария Андреевна удивлённо посмотрела на учеников. Раздались голоса:

– Не нам!..

– Он Вове помешал!

– Вы посадили Вову па последнюю парту, вот он и стал выживать Шуру…

Только Петя Галкин да Саша Куракин отмалчивались, не хотели выступать против Вовы. Но ребята заставили их говорить.

– Конечно, Вова не по-товарищески к Шуре относился, – нахохлившись, признал Галкин.

Потом и Куракин встал.

– Вова шутил, – попытался он защищать друга. – Язык у него такой… А Шура больно обидчив.

– Какой же это у него язык? – подхватил Юра.

– Просто такой… – всё больше смущаясь, отвечал Куракин. Он знал: только начни спорить с Юрой, всю правду в глаза выскажет.

– Сказать какой? Сказать? – горячился Юра. – Занозистый, вот какой у него язык. Насмешничать над товарищами любит. И ты такой же!..

– А я при чем тут? Я ничего плохого не делал Шуре…

– И хорошего тоже!

– Верно, не делал! – раздались голоса.

– Вот это и плохо! – воскликнул Юра.

– Юра правильно говорит, – сказала Мария Андреевна. – Не по-товарищески встретили вы новичка. Эту ошибку надо исправить.

– Пусть Вова скажет, хочет он исправиться или нет? – предложил Востриков.

– Поднимайся, Вова! – настаивали ребята.

А Вова даже глазами в сторону не повёл, точно не о нём говорили. Тогда поднялся Коля Чернов.

Ребята любили и уважали своего вожатого. Учился он на пятёрки и физкультурником был хорошим, и на сцену выйдет – весь зал рассмешит, как настоящий артист.

– Ребята, – сказал он, – я не сомневаюсь, что Вова уже понял, как плохо он поступал. До сих пор я знал Вову как примерного пионера. Как-то мы ехали с ним в трамвае. С передней площадки вошла пожилая женщина. Вова первым поднялся тогда и пригласил женщину сесть. Вова поступил хорошо. Но так надо делать каждый день и каждый час. А если уж ошибся, так надо сразу же исправляться. Я бы на месте Вовы подошёл к Шуре и сказал, что хочу дружить! Пригласил бы домой вместе делать уроки. Пусть Вова так и сделает.

Но и после этого Вова ничего не сказал. Никогда в жизни не приходилось ему перед классом или перед отрядом признавать себя виновным. Всегда он бывал правым. Как же это теперь сделать?

Вова тяжело дышал. На широком лбу у него выступили капельки пота, мелкие, как холодные росинки.

– Ну, хорошо, пусть подумает и в другой раз скажет нам, – предложила Мария Андреевна.

Ученики гурьбой вышли из школы. Вова пошёл один.

10

Утром Шура позавтракал и, как обычно, стал укладывать в портфель тетради и книги. Про единицу Шура не сказал тёте Вере.

– Хорошенько, Шура, занимайся, слушайся учительницу, не шали, – заботливо наставляла тётя Вера, провожая мальчика в школу.

Выбрался Шура из подвала и некоторое время шёл по направлению к школе. А затем, убедившись, что за ним никто не следит, повернул и побежал к Волге, то и дело боязливо оглядываясь. Но никто на него не обращал внимания.

Только на набережной Волги Шура успокоился. Хорошо, что никто из одноклассников с ним не встретился. А то бы стали расспрашивать, куда да зачем бежит?

На Волге, ниже пассажирских пристаней, к берегу приткнулся плот. Шура забрался на брёвна. Он решил здесь посидеть и посмотреть, как мальчишки рыбу удят. Торопиться ему теперь некуда, в школу он не пойдёт. Это уже решено.

Хорошо на Волге! Идут плоты вниз, на плотах домики. Шура знает, что эти плоты рубили на далёком севере. Там есть дремучие леса. По тем лесам можно месяцами ходить и жилья не встретишь. Об этих лесах Шура читал в книжках, видел в кино, как срезают там могучие сосны электрическими пилами… На плоту красное полотнище. Этот лес пришёл от лесорубов на великие стройки.

Буксирные пароходы тянут баржи с нефтью, с машинами, с тюками хлопка… За кормой пассажирского парохода пенится вода, снуют взад и вперёд катера, лодки, белокрылые яхты. Над грузовыми причалами высятся огромные краны. Видно, как берут эти краны с барж какие-то большие ящики, высоко поднимают их и переносят на железнодорожные платформы.

Гудят, перекликаются пароходы, разбегаются волны, бьются о берега, о плоты…

Вдаль манит красавица Волга. Хорошо бы прокатиться по ней, покачаться на волнах. А скоро, когда возведут под Сталинградом огромную плотину, Волга перед ней станет как море. Счастливые люди матросы и капитаны! Они могут плавать по Волге куда угодно. Могут побывать и на Куйбышевской стройке, и в Москве, и в Ульяновске, где родился и учился Ленин…

Поют пароходные гудки. Неплохо было бы и к деду теперь вернуться. Терновские ребята, конечно, с радостью встретят его, начнут расспрашивать про Сталинград. А как он объяснит им своё возвращение? Думал, думал Шура, да так ничего и не придумал. Нет, пожалуй, лучше не возвращаться в Терновку, решил Шура. Стыдно будет.

А если уехать в Чкалов, в суворовское училище? Эта мысль так понравилась Шуре, что он подпрыгнул и радостно запел:

Летят перелётные птицы

В осенней дали голубой,

Летят они в жаркие страны,

А я остаюся с тобой…

Шура так вдохновенно пел, что ребята, удившие с плота рыбу, удивлённо обернулись в его сторону. Что это, дескать, с пацаном случилось? Шура смутился и, не закончив песни, поскакал по брёвнам к берегу.

– Полетел в жаркие страны! – бросил вслед ему один из рыбаков.

Когда Шура жил в Терновке, оттуда в Чкалов уехал в суворовское училище один мальчик. Он был круглым сиротой, как и Шура. Выходит, и Шуру должны принять! Ведь его отец имел немало наград. В одном из своих приказов товарищ Сталин объявил благодарность Шуриному отцу. У тёти Веры хранится газета, в которой об этом написано. Там же напечатана и большая статья про майора Новикова. В ней говорится, как он храбро и стойко отражал атаки гитлеровцев под Сталинградом.

Такую газету только покажи – в любое суворовское училище примут.

Шура размечтался. Как он раньше не подумал об этом! Надо только разузнать, как ехать в Чкалов.

Шура подошёл к пристани. У билетной кассы он увидел большую, красиво разрисованную карту Волги. Город Чкалов оказался совсем недалеко от Сталинграда. Стоило только немного проехать по Волге вверх, потом пересесть на поезд – и Чкалов!

На пароходе Шура уже ездил с тётей Верой. Когда на пристанях он сходил на берег и возвращался обратно на пароход, никто у него билета не спрашивал. Так что на пароходе он может уехать куда угодно. А поездом ехать ещё проще: скажет, что едет в суворовское училище, и сразу же проводник посадит в вагон. Главное – это надо быть смелым и решительным. Тётя Вера всегда говорила, что таким смелым и решительным был его отец, поэтому он и заслужил так много наград.

Шура узнал, что пароход отходит в верховье в двенадцать ночи. Сегодня тётя Вера уходит на работу во вторую смену и вернётся не раньше часу ночи. А к тому времени он уедет уже далеко.

Шура возвратился домой после полудня. Около двери подвала, под кирпичом, он нашёл ключ. Открыл дверь. На столе стояли кастрюля и тарелка с обедом, приготовленным тётей Верой для Шуры. Грустно стало мальчику.

Надо было собираться в дорогу. Шура разрезал хлеб пополам. Одну половинку взял себе, другую оставил тёте Вере. Так же разделил и куски сахара. Взял себе копчёного леща поменьше, а покрупнее – тёте Вере. В солдатский котелок положил картошки. Кто ж знает, какова будет дорога? Может, еще придётся где-нибудь развести костер и сварить картошку.

Продукты Шура уложил в сумку и портфель. Собрал и книги.

Теперь надо было достать газету со статьёй, в которой рассказывается о подвигах отца. Эта газета лежала у тёти в чемодане.

Шура старался убедить себя, что тёте Вере эта газета совсем не нужна. В крайнем случае, он только покажет её в училище и сразу же возвратит тёте Вере по почте.

Шура открыл чемодан и нашёл газету. Тут лежал еще какой-то бумажный свёрток. Развернул, а там – пачка двадцатипятирублевок. Может, тут было пятьсот рублей, а может, и вся тысяча. Шура не стал считать. Только подумал, не взять ли одну бумажку? В дороге она, конечно, пригодилась бы. Если бы тётя Вера провожала его, так она и сотню не пожалела бы. Это уж он знал точно.

Подумав, Шура завернул обратно деньги и положил их на прежнее место. Нельзя брать без разрешения. Какой же он после этого будет суворовец? А без денег ехать даже лучше! С деньгами-то каждый доедет, а вот без денег – это посложнее. Тут надо уметь да уметь, доказывал себе Шура. Лучше он возьмёт ещё одного копчёного леща. Нет, правильнее будет, если он поменяет лещей, себе возьмёт того, что побольше, а тёте Вере оставит поменьше. Но, рассудив, Шура и этого не стал делать. Разве это хорошо: тётя большая, а леща он оставит ей маленького. Да каждый скажет, что это неправильно!

Поступив правильно, Шура, успокоился. А в это время кто-то постучал в дверь. Шура вздрогнул и, забыв закрыть чемодан, бросился в угол. Стук повторился. Широко раскрытыми глазами глядел мальчик на дверь.

– Дома есть кто? – раздался за дверью голос Марии Андреевны.

Сердце Шуры тревожно забилось. Он догадался, зачем пришла Мария Андреевна. Она хочет узнать, почему он не был в школе. Открыть дверь Шура не решился. Учительница ещё раз постучала, и послышались её удаляющиеся шаги.

Шура облегчённо вздохнул. Быстро закрыл чемодан и задвинул его под койку. Задумался: если сейчас пойти на пристань, то его могут увидеть ребята. Начнут расспрашивать, куда это он собрался, поднимут тревогу…

Не успел Шура как следует всё обдумать, как за дверью снова послышались шаги. На этот раз стучали ребята.

– Да нет никого дома! – раздался чей-то голос.

– Куда же он мог пропасть? – возразил Юра.

– А может, спит? – спросил Востриков.

– Погляди в окно! – скомандовал кому-то Юра.

Шура метнулся по подвалу. Куда бы спрятаться? Бросился под койку. Немного погодя, Лёва Горкин докладывал ребятам:

– Никого нет. Портфель на столе лежит, а самого нет…

– Не может быть, там кто-то есть, – уверял Юра. – Дверь-то изнутри закрыта? Когда они уходят, то запирают висячим замком. Я это знаю.

– А если они сделали внутренний? – предположил Востриков. – Ведь тётя у него на заводе работает. Поди, такой хитрый придумали, и не отгадаешь, как открыть.

Ребята ушли. Насторожённо прислушиваясь к шорохам и звукам, доносившимся с улицы, Шура выбрался из-под койки. На всякий случай задёрнул окно занавеской.

Когда все опасности, казалось, миновали, Шура загрустил. Представил себе, как придёт тётя Вера домой и обнаружит, что его нет. Бросится она тогда искать его. На заводе работала, работала, да еще всю ночь искать будет! А завтра опять надо на завод идти. А ведь там надо трудиться по-стахановски, потому что сталь они варят для великих советских строек!

И стало Шуре так жалко тётю Веру, хоть оставайся. Тогда он решил написать ей письмо и всё объяснить: что под трамвай он не попал, не заблудился и ничего плохого не сделал.

Мальчик вырвал из тетради листок и стал писать:

«Дорогая тётя Вера, сегодня я уезжаю в суворовское училище, а в какое, напишу вам потом, когда меня примут. В школе я всё равно не догоню ребят, а в суворовском буду отличником. Вы не беспокойтесь за меня. Я взял из чемодана газету, в которой про папу написано, а денег я ни копейки не взял. А если ребята придут из школы и будут меня спрашивать, так вы им скажите, что я им напишу тоже, когда суворовцем стану».

Закончив письмо, Шура задумался.

11

Так он просидел за столом дотемна. Невесёлые мысли лезли ему в голову. В ином свете представилось теперь Шуре задуманное им дело. Ребята ищут его, а он от них прячется. Даже убежать хочет! Разве это правильно? Когда-то вот в этом подвале сидели автоматчики-гвардейцы. Умирали, но не отступали. Так и не пустили фашистов к Волге. Вот это были настоящие герои! Не то что он… Как трус, бежит!..

В самом деле, зачем он прятался под койку? Даже товарищам на глаза боится показаться. Даже с Юрой не попрощался… Вот так друг! А может, и Юра захотел бы с ним в суворовское училище поехать?

От таких мыслей Шура совсем пришёл в уныние. Нет, надо увидеть Юру во что бы то ни стало. Шура оставил в подвале все собранные в дорогу вещи, сунул записку в задачник и пошёл к Юре.

Три раза свистнул под окном. Никто не отозвался. Шура повторил вызов. И снова никого. Тогда он стал свистеть непрерывно, недоумевая, куда бы это мог запропаститься Юра?

Распахнулось окно на нижнем этаже, показался мужчина. Сердито закричал:

– Послушай-ка, соловей, если ты не перестанешь свистеть, так я…

Шура отбежал в сторону. И в этом момент столкнулся с Юрой.

– Шурка! Да где же ты пропадаешь? – ухватился Юра за товарища, словно боясь, что он снова ускользнёт от него. – Мы ж тебя по всему городу искали, приходили домой к тебе…

– А ты где пропадаешь? – в свою очередь упрекнул Шура. – Я уже свистел, свистел…

– Почему в школу не приходил?

– Чего мне там делать? Колы получать?

– Не зарабатывай их.

– Нет, я лучше поеду в другую школу.

– Это в какую же другую?

– Дай слово, что никому не скажешь?

– Честное пионерское! – торжественно произнёс Юра.

– В суворовское училище поеду сегодня…

– Это когда же ты решил? Тебя вызывают? Ты комиссию проходил?

– Какую комиссию?

Юра свистнул.

– Тогда у тебя ничего не получится. Обратно приедешь!

– Нет, не приеду. Меня примут!..

– Почему же это тебя примут?

– Потому что у меня отец погиб в Сталинграде. Вот почему…

– У тебя в Сталинграде, а у меня – в Берлине. По-твоему, надо всех принимать? В суворовское училище без комиссии всё равно не примут. Это уж я знаю, – доказывал Юра. – Я и сам хотел в суворовское. И гимнастикой занимался… Знаешь, как бегал! А на комиссии оказалось, что вот этот глаз у меня плохо видит. И у тебя, может, какой-нибудь недостаток есть…

– Как же мне теперь быть? – горестно заметил Шура, убеждённый доводами друга. – Узнают ребята, что я в суворовское собирался и опять смеяться будут…

– Почему же они узнают, если ты не скажешь?

– Я-то не скажу, а ты вот проговоришься, и все узнают.

Юра еще раз дал клятву, что никому не скажет, и Шура успокоился.

– Давай сделаем так, – предложил Юра, – кончишь среднюю школу отличником, тогда тебя с золотой медалью везде примут. Без экзаменов. Хочешь – в мореходное училище, хочешь – на летчика.

– Разве кончишь отличником? – засомневавшись воскликнул Шура.

– Кончишь! – уверил Юра. – Поможем. Понятно? И вместе поедем.

Кажется, никогда в жизни Шура не был еще таким счастливым, как в эту минуту.

Друзья расстались. Когда Шура подошёл к подвалу, он изрядно перепугался. Кто-то там был… Открыл дверь, а это тётя Вера.

– Шурка!.. – всплеснула она руками. – Что же это с тобой случилось? Не был в школе, не был весь день дома… Мария Андреевна звонила на завод. Шура пропал! С работы пришлось отпрашиваться. Куда это ты собрался? – указала тётя Вера на сумку с продуктами.

Шура густо покраснел, уставившись в пол глазами. Обманывать он не хотел, а признаться не мог. И ничего не сказал, как тётя Вера ни допытывалась.

12

Идёт Шура в школу и думает, что его место на первой парте будет занято. Наверно, радуется теперь Вова, добился своего.

Открыл дверь – Лёва сидит один. Сел за парту. Всё так же в классе, как и было. Вошла Мария Андреевна и, как показалось Шуре, нисколько не удивилась, что он опять сидит на своём месте, словно ничего с ним и не произошло.

Но Шура ошибался. Мария Андреевна внимательно следила за ним. Вот она прошла между партами и заглянула в Шурину тетрадь. Шура дописал страницу, надо её перевернуть, а промакнуть нечем. И у соседа нет промакашки. Учительница угадала затруднение мальчика и подала ему розовую бумажку из классного журнала. Шура приложил её к исписанной странице и, возвращая листочек учительнице, тихо прошептал:

– Спасибо.

Мария Андреевна ласково посмотрела на Шуру, и ему стало совсем хорошо.

Кончился первый урок. Ученики в коридоре окружили Шуру.

– Мы тебя искали вчера весь день! Ты где был? – сыпались вопросы со всех сторон.

– А Коля Чернов даже в милицию ходил, чтобы узнать, не попал ли ты под машину.

Шура поглядел на лица товарищей и подумал: зачем скрывать от них? Пусть посмеются.

– Дома был. Под койкой сидел, – улыбнулся Шура.

– Под койкой? – раздались удивлённые голоса.

– Зачем же ты под койкой сидел?

– Да я испугался, – признался Шура. – Вот, думаю, ругать будете, что я в школу не пришёл.

Ученики засмеялись, но некоторые из них усомнились, – сидел ли Шура под койкой.

– А чем ты докажешь? – приставал к нему Лёва Горкин.

– Вот чем. Тебе Юра говорил тогда, чтобы ты в окно поглядел? Ты посмотрел и сказал: «Никого там нет. Один портфель на столе лежит». Говорил так? Я всё слышал.

Ребята переглянулись.

– Говорил! – хором подтвердили они.

Всё-таки это интересно получилось: они его по всему городу искали, а он под койкой сидел. Но больше всего понравилось ребятам, что Шура откровенно признался.

Вова издали прислушивался ко всем этим разговорам. Он не против был подойти и посмеяться с ребятами. Но что-то сдерживало его.

В этот день Мария Андреевна не вызвала Шуру. Не сделала она этого и на следующий день, хотя Шура приготовил все уроки. Учился он теперь с небывалым усердием, да и товарищи хорошо помогали ему. Несколько раз занимался с ним по русскому языку Коля Чернов.

Мария Андреевна внимательно следила за Шурой. Проходя мимо его парты, она как бы мимоходом просматривала его тетради, проверяла все его домашние работы. И если ему было что-нибудь непонятно, объясняла после уроков.

Наконец Мария Андреевна вызвала Шуру отвечать. Он удивился: на этот раз ему совсем не страшно было выходить к доске. Учительница продиктовала небольшое предложение, и Шура безошибочно написал его на доске: «Строители вырыли огромный канал».

– Хорошо, – похвалила Мария Андреевна. – Найди в этом, предложении главные члены.

Весь класс с напряжённым вниманием ожидал ответа. Между чёрными бровями у Шуры обозначилась глубокая складочка. Губы его беззвучно что-то шептали.

– Подлежащее «строители», – ответил он, – а сказуемое «вырыли».

– Правильно, – подтвердила учительница.

Ребята облегчённо вздохнули, точно это они отвечали, они заслужили похвалу.

– А теперь скажи, Шура, как надо писать: строители или страители?

Ученики тревожно переглянулись. Уж как начнёт Мария Андреевна спрашивать, так всё до тонкостей хочется выяснить!

Но Шура опять ответил правильно. Потом он нашёл все второстепенные члены предложения и просклонял слово канал.

Шура получил пятёрку. После перемены возвратился в класс, глядит, а на парте – листок. Красным карандашом на нем выведено: «Молния. Поздравляем. Шуру Новикова с отличной отметкой!».

На дворе был пасмурный день, а у Шуры на душе всё лучилось. И казалось ему теперь, что нет на земле лучше ребят, чем в их четвёртом классе. «Теперь бы еще по письменному хотя бы тройку получить», – мечтал он…

13

Мария Андреевна дала ученикам задание написать сочинение на вольную тему.

– Можно написать о дружбе, – подсказывала она темы, – про экскурсию, как вы ездили на знаменитую стройку, про подвиги ваших близких на войне…

Стали ребята подбирать темы. А тут вожатый предложил всем классом сходить в воскресенье на Мамаев курган.

– Вот тебе и тема! – обрадовались ученики.

Солнечным утром, поднялись ребята на Мамаев курган. Отсюда был виден весь город, раскинувшийся на десятки километров вдоль Волги. С одной стороны виднелись заводы с высокими трубами и огромными цехами. Крайним вверх по течению Волги был Тракторный завод. За ним строилась гидроэлектростанция, она будет крупнейшая в Европе. А с другой стороны, в сизой дымке у самого горизонта угадывался поселок Сарепта, за которым снова продолжался город – до самого Волго-Донского канала. А ближе к центру виделось, как поднимаются многоэтажные здания, новые, с красивыми башенками и балконами…

– Глядите, какой огромный плот! – крикнул Востриков, указывая в сторону Волги.

У Вовы был бинокль. Он посмотрел в него.

– Это на Волго-Дон, – авторитетно сказал Вова. – Там написано. Вот поглядите.

Всем захотелось посмотреть в бинокль. В самом деле, на красном полотнище можно было разглядеть: «Подарок Волго-Дону от лесорубов Коми».

Только Шура отказался глядеть в бинокль.

– Я и так вижу, – ответил он.

Был бы бинокль не Вовин, тогда бы другое дело… Желая доказать, что он и без бинокля хорошо видит и знает, откуда пришёл этот плот, Шура сказал:

– Это из тайги пригнали. Теперь там деревья не только топорами рубят, как до революции, а электрическими пилами, жиг-жиг, и вот такой толщины дерево у-ух!..

– Будто сам видел! – недоверчиво воскликнул Петя Галкин.

– Видел, – ответил Шура.

– Своими глазами?

– А то чьими же?

– Придумал! – раздались голоса.

Ребята внимательно посмотрели на Шуру. Он засмеялся и ответил:

– В кино видел!

– В кино-то все видели… – разочарованно протянули ребята. А в это время у подножья Мамаева кургана прогрохотал поезд. «ГЭС, ГЭС, ГЭС…» – мелькали надписи на вагонах.

«И на самолётах, и на автомашинах, по рекам и морям спешат грузы на великие и малые стройки страны. Потому что наш народ дружный, все помогают друг другу», – так думал Юра, провожая взглядом поезд. Только вот в их классе не дружат Вова и Шура. Неспроста Шура отказался посмотреть в бинокль. Как-то их надо подружить. Но как?..

– Ребята, – подумав, предложил Юра, – давайте напишем сочинение все на одну тему, о дружбе? А?..

– Мария Андреевна велела на вольные темы писать, – возразил Петя Галкин. – Зачем же всем на одну?

– А ты о чём будешь? – спросил Юра.

– Вот напишу, тогда и узнаешь, – отмахнулся Петя.

Но не таков был Юра, чтобы от него так легко можно было отделаться.

– А я знаю, о чём ты хочешь написать, – уверенно сказал он.

Петя насторожился. Никому он еще не говорил, о чём будет писать. Откуда же Юра знает?

– Выдумщик ты! – засмеялся Петя.

– Спорим! – Юра решительно протянул руку.

– Давай!

– Юра, проиграешь! – попробовал отговорить Востриков. – Скажешь ты, что он хочет написать про Волго-Дон, а он откажется. Скажет, вот и не угадал: я про Корею… Откуда ты можешь узнать, о чём он думает?

– А мы сделаем так, – предложил Юра. – Петя напишет на бумажке свою тему и отдаст этот листок Коле. А потом я скажу, и мы сверим, что на листке будет написано. Тогда уж он не отопрётся!

Ребята с восхищеньем посмотрели на Юру. Вот так мудрец! Такого не переспоришь, думал каждый из них.

Петя так и сделал. Написал на листочке свою тему, скатал его в трубочку и отдал вожатому.

– Говори, говори, о чём я буду писать? – нетерпеливо стал приставать к Юре.

Спорщики, окружённые ребятами, стояли друг против друга, как два задорных петуха, затаив дыхание и чуть наклонив вперёд головы. Каждый из них был уверен, что именно он победит. Ребята не сводили глаз с Юры: отгадает или нет?

– О дружбе напишешь. Вот о чём! – воскликнул Юра и рукой махнул, будто в самую точку угодил.

Коля развернул бумажку и прочитал: «Буду писать о Саше Филиппове».

Петя пустился приплясывать:

– Вот и не угадал, вот и не угадал!

– Погоди скакать, – спокойно ответил Юра. – Надо еще разобраться. Как же ты в сочинении о Саше Филиппове ничего не напишешь о дружбе? Саша погиб за кого? За Родину, за нас… Получается, ты не хочешь писать, что Саша погиб за счастье людей, за дружбу между ними и всеми народами? Это ведь не так? Саша был хорошим другом. Ты не понимаешь этого? Говори!

Сказать этого Петя не мог и сразу же приуныл.

Тогда в спор вмешался Коля.

– Юра, пожалуй, прав, – сказал он, – Что бы вы ни задумали писать, а дружбу обойти не удастся. Посмотрите на город, давно ли одни развалины были? А теперь? Какие дома, какие заводы! Кто помогал сталинградцам восстанавливать город? Вся страна. Так же всей страной и Волго-Дон возводят, и наша ГЭС строится…

Почему Шура последнее время стал лучше учиться? Потому что помогать ему стали, дружить стали с ним… Как же про дружбу не писать?

Вова опустил глаза…

Усевшись потеснее вокруг вожатого, ребята стали рассказывать, кто какую тему выбрал. Дошла очередь до Шуры.

– Я напишу, как меня мама спасла, – сказал он.

– А как спасла? – заинтересовались ребята.

– Очень просто. На Волге спасла, когда фашисты Сталинград бомбили.

– Расскажи! – Горящими глазами ребята глядели на Шуру.

– Я тогда маленький был, чуть помню, – начал Шура. – Мы жили на Тракторном, папа на заводе работал. Потом папа ушёл на фронт. А тут фашисты начали бомбить город. Всё вокруг загорелось, и завод, и дома, и баки с нефтью, и сараи. А мы в щели, в яме такой, укрытой, прятались. Ночью мама взяла вещи, и мы пошли на Волгу переправляться. А на пароходе народу было много, и на палубе, и в трюме… Все огни потушили, чтобы фашистские лётчики не стреляли по нам. Но всё равно они налетели и давай осветительные снаряды бросать. Как днём стало видно. Самолёты бомбы кидают, из пулемётов стреляют… Зенитчики по фашистам, тра-трах!.. А немцы сверху по нам… Крик поднялся. Одна бомба попала в пароход, и он стал тонуть. Тогда ещё громче все закричали. Кого на лодках спасали, а кто плавать умел, в воду прыгали. Мама моя умела плавать, потому что она физкультурой занималась. Она посадила меня на спину и привязала. Прыгнула в воду и поплыла. Течение нас всё сносило и сносило… А фашисты всё стреляли. Потом мама всё же доплыла со мной до берега. Отвязала меня и сказала, чтобы я скорее в лес бежал, спасался. Она уже не могла ходить, потому что была ранена, прострелена пулями… Я отбежал немного в сторону и стал кричать. Ко мне подошли солдаты и хотели отвести меня в лес. Но я побежал к маме, и они за мной. Мама была уже мёртвая. Потом меня взяли в детский дом. А оттуда дедушка в Терновку увёз…

– А те самолёты сбили? – спросил Гена Иванов.

– Какие самолёты? – недопонял Шура.

– Какие стреляли по вам.

– А… – догадался Шура. – Сбивали их много… То на землю один упадёт, взорвется, то в воду второй, горящий, как головешка из печи… Да как зашипит!..

– Так они и в Корее ныне разбойничают. И так же бить их надо там!.. – хмуро сказал Востриков.

Слушая Шуру, ребята посуровели, дышали тяжело, так они были взволнованы. А Вова нервно вертел в руках бинокль. Теперь он не только уступил бы для Шуры место на первой парте, но даже и бинокль подарил бы ему… Только вот захочет ли Шура дружить с ним?

14

Как-то после уроков Шура заглянул в физкультурный зал. На брусьях и турнике тренировались ученики старших классов. Среди них был и Коля Чернов. Он то колесом крутился на турнике, то стрункой вытягивался ногами вверх, то падал вниз, раскачивался на руках и снова взлетал над перекладиной.

Видал Шура ловких ребят физкультурников в Терновке, но до Коли далеко им. Он был сильный и гибкий, как стальная пружина. Вот он спрыгнул на пол, откинул назад рукой длинные русые волосы. Заметив Шуру, подошёл к нему, похлопал по плечу и шутливо спросил:

– Ну как, ловко получается?

– У меня аж дух захватило! – ответил Шура, глядя на вожатого восхищённым взором.

– Завидно? Спортом тебе надо заниматься, – заметил Коля, оглядев мальчика.

Из школы вышли вместе. Дорогой Коля расспрашивал:

– В футбол умеешь играть?

– В Терновке играл, а тут нет. Набегаемся, бывало, – и купаться.

– И плавать умеешь?

– Реку переплывал. А река-то у нас теперь весь луг затопила. Плотиной перехватили её, она и раздалась шире, чем в половодье.

Прошли несколько кварталов. Шура дорогой рассказывал, как он с ребятами рыбалил в Терновке, как сусликов травили.

– Зайдём ко мне, – пригласил Коля, когда они остановились у подъезда большого четырёхэтажного дома.

Шура удивлённо поглядел на вожатого, застеснялся, но отказываться не стал. Будто кто-то толкнул Шуру: иди!

Поднялись на второй этаж. Коля открыл дверь и через коридор провёл мальчика в свою комнату.

– Вот мы и дома. Раздевайся. Посмотри журналы… – сказал Коля, подавая гостю пачку журналов. Сам он вышел на кухню.

Шура с любопытством осматривал комнату. Здесь всё казалось ему интересным и значительным. Книжная полка не могла вместить всех книг. Они аккуратными стопками лежали на столе и даже на полу. Шура подумал, что вожатый, наверно, прочитал все эти книги. И от одной этой мысли Коля как будто вырос в его глазах, казался теперь человеком, познавшим все науки.

В углу комнаты Шура увидел гири. Так вот почему, оказывается, Коля такой сильный и ловкий, решил мальчик. Он, наверно, каждый день занимается гимнастикой! Рядом с гирями стоял ящик, в котором лежали какие-то приборы, мотки тонкой изолированной проволоки, инструмент. На стенах висели картины, нарисованные красками.

Коля возвратился с двумя стаканами кофе и ломтями белого хлеба, намазанными сливочным маслом.

– Давай-ка закусим, – запросто предложил он. – Мама на работе, так что я за хозяина.

На одной из картин была нарисована школа, в которой учился Шура.

Видя, как внимательно мальчик разглядывает эту картину, Коля спросил:

– Похожа?

– Точь-в-точь, – улыбнулся Шура, с аппетитом уминая хлеб с маслом.

– Теперь бы она лучше удалась, – сказал Коля. – Это я еще два года назад рисовал.

Выпили кофе. Коля убрал стаканы. С книжной полки он достал большую папку и разложил перед Шурой красочные рисунки. Здесь было много портретов. Шура сразу узнал Марию Андреевну, Вову, Юру и многих других ребят.

– Хочешь, я и тебя нарисую? – спросил Коля.

Шура смутился. Предложение было таким заманчивым, что у него сердце забилось, и по лицу разлился румянец.

Коля приготовил краски, усадил Шуру на стул и, внимательно вглядываясь в его лицо, стал набрасывать портрет.

Мальчик сидел, стараясь не шевелиться, не моргать. Ему всё еще не верилось, что он будет нарисован похожим, как Юра или Вова.

– А ты умеешь рисовать? – спросил Коля.

– Нет, – прошептал Шура.

– А вот у Лёвы Горкина хорошо получается. Он ко мне часто приходит. Из него выйдет хороший художник! Много, Шурик, в жизни интересных профессий! Все бы изучил… Было бы у меня время, так я бы и лепкой занялся, и стенографией, и восточными языками. Многое хочется сделать. А ты когда-нибудь поднимался на высокую гору?

– Нет.

– А я нынешним летом на Северном Кавказе был. Покоряли мы одну вершину. И чем выше взбираемся, тем дальше видно. Новые горы появляются на горизонте, новые посёлки, реки… Так вот и в жизни. Кончает, скажем, ученик седьмой класс, и ему кажется, что он теперь уже всё знает. А в десятом классе еще больше предметов, еще шире знания. А там институты, академии… Столько в жизни перед тобой дорог! Выбирай любую!

Коля отошёл от рисунка, посмотрел на него издали и продолжал:

– Только подумай, за несколько лет Волго-Донской канал вырыли! Это ж река новая! А шагающий экскаватор! Это ж техническая мечта, фантастика! Но когда мы с тобой, Шурик, вырастем, такие каналы будут не годами копать, а за месяцы. Как ты думаешь, приятно будет, если однажды скажут, мол, смотрите какую машину Шура Новиков изобрёл, какую гидростанцию вместе с товарищами по труду построил, какую скульптуру изваял! Так что учись, Шура, учись настойчиво. Старайся всё сам постигать, своими зубами раскусывать, своими мозгами обдумывать. Сейчас вот ребята помогают тебе. Это хорошо. Надо товарищу помогать. Но лучше, когда ты будешь другим помогать. Делай так. Попалась, скажем, тебе трудная задача, подумай как следует над ней. Не удаётся, повтори прошлые уроки и снова берись. А когда сам решишь, так радостно бывает! Словно крылья у тебя появляются, на любую вершину взлетел бы.

Коля еще раз всмотрелся в Шуру, перевёл взгляд на портрет и спохватился:

– Шура, да тебе ж пионерского галстука не хватает! Как это я упустил из виду…

Коля надел на Шуру пионерский галстук, снова внимательно поглядел на мальчика, наклоняя голову то вправо, то влево, и радостно воскликнул:

– Совсем другой вид! А ведь тебе надо в пионеры вступать. Такой парень, и не пионер.

– Я и сам хочу, – признался Шура. – Я уже говорил Юре… Торжественное обещание выучил…

– Это хорошо.

Коля рисовал всё с большим воодушевлением. Он перестал разговаривать, чаще взглядывал на Шуру прищуренными глазами, словно что-то выискивал в нём.

Но вот он вытер кисточку и, показывая Шуре портрет, спросил:

– Похож?

Шура улыбнулся. Да, похож. Это его глаза, его прическа, нос и губы…

– Прям точь-в-точь! – взволнованно воскликнул он.

– Хорошие картины, Шура, рисуются годами, – заметил Коля, убирая краски. – Когда-нибудь попадёшь в Москву, в Третьяковскую галерею, увидишь, какие там замечательные картины. Их писали великие русские мастера. Я тебя ещё раз попробую нарисовать. А это просто набросок, возьми на память.

Когда Шура вышел с портретом на улицу, доселе неизведанные чувства переполняли сердце мальчика. Хотелось сейчас же научиться рисовать, стать таким же умным, ловким и сильным, как Коля. Теперь-то он будет пионером, а потом и комсомольцем, и вожатым… Желания возникали одно за другим. Главное, не было особых сомнений, что всё это можно сделать, всего достичь.

На улице было много народа. Люди двигались потоками в разные стороны. В этом шумном многолюдье прокладывал себе дорогу и Шура, бережно держа в руках свёрнутый трубочкой портрет.

15

– Выходите! Все выходите из класса, – звонко покрикивал Вова. Когда он дежурил, у него всегда в классе бывал порядок. Старался Вова и сегодня. Он открыл окна, чисто вытер тряпкой доску, поднял с пола несколько бумажек. Прошёлся по классу между партами. Глядит, на Шуриной парте в беспорядке лежат книги и тетради. Другой бы не обратил на это внимания, но Вова терпеть не мог, когда вещи, чьи бы они ни были, валялись как-нибудь.

Стал Вова собирать Шурины тетради и книги, как следует складывать их. Глядит, а из задачника высовывается какой-то листочек. В глаза бросилась строчка: «…сегодня уезжаю в суворовское училище».

Вова испуганно оглянулся по сторонам. Торопливо вытащил весь листочек и прочитал его. Это было письмо Шуры, которое он написал тёте Вере, собираясь ехать в училище. Вложив письмо в задачник, Шура забыл про него.

Открытая тайна поразила Вову. Как обожжённый, отскочил он от парты. Шура тайно собирается уехать сегодня в суворовское училище! Может быть, у него и билет уже лежит в кармане? И никто об этом не знает: ни его тётя, ни Мария Андреевна, ни одноклассники, ни вожатый!

Всё больше и больше беспокоился Вова. Лучше бы ему не находить этого письма!

Конечно, поступить в суворовское училище – дело почётное. Но зачем же это делать тайно? Он, Вова, тоже собирается поступить в мореходку, как окончит школу, но об этом все знают: и родители Вовы, и Мария Андреевна, и ребята. Он всем говорит об этом открыто. А Шура что-то хитрит. Может, он задумал что-то совсем другое? Не для отвода ли глаз придумал он суворовское училище? А сам, наверно, поедет совсем в другую сторону!..

Вова решил, что об этом надо немедленно предупредить Марию Андреевну. Если с Шурой что-нибудь случится, так отвечать будет она. Скажут, что она плохо воспитала Шуру…

А Марию Андреевну Вова очень уважал. Пусть она пересадила его на последнюю парту, пусть… Но она такая учительница, на которую нельзя обижаться. Потому что она – самая лучшая учительница! Надо немедленно предупредить её об опасности. Она поговорит с Шурой и разубедит его.

На перемене Вова не успел этого сделать, и весь следующий урок мучительно думал о том, что будет, если ученики узнают о его разговоре с учительницей? Не сочтут ли они его ябедой и доносчиком? Почему, скажут, учительнице всё рассказал, а нам нет?

Нет, больше Вова не хочет ссориться с товарищами. Но как тогда быть? А если он откроет тайну Юре или вожатому, тогда возмутится Мария Андреевна. Почему, скажет, я ничего не знала?

К концу урока голова Вовы разболелась от этих мыслей. Хранить тайну стало невмоготу. Хотя бы одному человеку, хоть бы шепотком сказать, и стало бы легче, думал он.

Вова выбрал самого верного друга, Петю Галкина. Уж этот не разболтает, уверял себя Вова. Когда ученики выходили на перемену, он задержал Галкина. После того как Петя дал клятву, что и звука не проронит никому, Вова начал фантазировать.

– Это Шурка только хитрит, – закончил он свой рассказ, – будто в суворовское училище хочет ехать. Вот увидишь, он уедет в Чехословакию.

– Почему же именно в Чехословакию? И как его туда пустят? – спросил озадаченный такой новостью Петя.

– Поступит там в театр и будет петь «Пастушка», – не задумываясь, ответил Вова.

– Вот так Шурка!.. – удивился Петя.

– Доедет! Кто ж его не пустит? – рассуждал Вова. – Чехословакия не какая-нибудь вражеская страна. Братская. Там и пионеры есть, и коммунисты. И за мир там все борются. Туда и наши стахановцы ездят, свой опыт чешским рабочим передают. Об этом в «Пионерской правде» писали. Ты не читал?..

Петя Галкин выбежал из класса, не помня себя от волнения. Хранить необычайную тайну у него хватило терпенья не больше одной минуты. Он решил рассказать об этом только самому верному другу. Только одному!

А после уроков в вестибюле школы Гена Иванов таинственным шёпотом уже спрашивал Шуру:

– Это правда, что ты решил в Америку ехать?

– Чего?.. Зачем?.. – Чёрные Шурины брови удивленно взлетели вверх.

– Как зачем? К Полю Робсону, петь вместе с ним. Ши-рока… страна моя род-ная!..

– Брось ты выдумывать! – отмахнулся Шура.

– А ты брось скрывать, весь класс уже знает.

– Что знает? – испугался Шура.

– Вроде не догадываешься? Одни говорят, что ты хочешь ехать в суворовское училище, а другие, что к Полю Робсону, для угнетенных негров петь…

Шура покраснел. Весь класс знает, что он хотел ехать в суворовское училище! Но кто же это мог разболтать? Неужели Юра? Ведь только ему одному Шура доверил тайну. Вот так друг!.. А еще слово дал!..

С обидой в душе и полными слез глазами Шура выбежал из школы.

– Шура, подожди! Вместе пойдём! – крикнул Юра.

Догнав Шуру на улице, спросил с упрёком:

– Куда ты так мчишься? Почему меня не подождал?

Шура молчал и продолжал идти, опустив глаза.

– Чего надулся? – спросил Юра, заметив, что с другом творится что-то неладное.

Шура и головы не повернул, а выражение на его лице стало ещё более скорбным.

– Разболтал!.. – с горечью и обидой воскликнул он.

– Что разболтал? О чём? – недоумевая, спросил Юра.

– О том, что я в суворовское хотел ехать, вот о чём… Да ещё и присочинил…

– Что присочинил?..

– Про Америку! Весь класс знает, а он говорит не болтал. Так я и поверил! – Шура сожалеючи глянул на Юру, отвернулся и пошёл в другую сторону.

– Да погоди же ты! – крикнул вслед ему Юра.

Но товарищ не остановился.

Поблекли в глазах Шуры все роскошно убранные витрины магазинов, всё затуманилось, посерело… А ведь какой Юра хороший друг был! Нет, на него нельзя надеяться. Будь такой человек на месте Саши Филиппова, так разве бы он выдержал пытку? Конечно нет! Нет, с таким Шура дружить не будет.

Дверь ему открыла тётя Вера, сразу заметив, что на нём лица нет.

– Что, опять двойку получил? – испуганно спросила она.

– Нет…

– Заболел?

– Да нет же! – поморщился Шура.

Так и не допыталась тётя Вера, какое горе угнетало мальчика.

Шура сел делать уроки, долго глядел в книжку, но и строчки не прочитал…

– Ой, Шура, Шура!.. Не путешествовать ли ты опять задумал? – попробовала пошутить тётя Вера. – Может, тебе хлебца полбуханочки отрезать да сырой картошки в котелок положить?

– Ну что вы, тётя! – взмолился Шура.

Когда тётя Вера вечером ушла в продуктовый магазин, дверь подвала чуть приоткрылась и просунулась голова Юры. Убедившись, что дома один Шура, Юра вошёл.

Вид у него был, как после простуды. За последние часы он немало передумал.

– Я… это… знаешь, – с трудом выговорил Юра. – Хочешь верь, хочешь не верь… Но я и слова никому не сказал!..

И в голосе, и во взгляде Юры прорывалось столько искренности, что Шура смутился, и им овладело сомнение. Может, и в самом деле Юра никому не говорил? Нет, это надо точно проверить, ведь это касается очень важного в жизни – дружбы.

И Шура придумал, как всё это проверить.

– Хорошо, – сурово предложил он, – поедем сейчас за Царицу.

– Аж за Пионерку? Зачем? – недоуменно спросил Юра. На дворе уже темнело и накрапывал холодный осенний дождь.

– Там увидишь зачем…

Юра понял, что Шура хочет как-то проверить его, говорил он или не говорил про суворовское училище.

– Поедем. Только у меня денег нет на билет, – признался он.

– Я заплачу, – ответил Шура.

Они вышли из подвала и направились в сторону трамвайной остановки. Шли молча. Каждый думал о своём. В трамвае народу было совсем мало. И снова за всю дорогу они не обмолвились ни словом. Даже не смотрели друг на друга. Можно было подумать, что это едут два совершенно незнакомых друг другу мальчика.

– Остановка Колхозный рынок, – объявила женщина-кондуктор.

– Пойдём, – скомандовал Шура.

Юра повиновался, хотя недоумение его возрастало с каждой минутой. Куда его ведёт Шура? В этом районе не живёт ни один ученик из их класса. Что здесь можно выяснить?

Пошли в сторону Волги, пересекли опустевший колхозный рынок. Было уже совсем темно. Холодный дождь усиливался. Подошли к огороженной братской могиле. Здесь был похоронен и Саша Филиппов, герой-разведчик, на могилу которого совсем недавно ребята возлагали венки. Шура взял товарища за руку и повел его во внутрь ограды. Голосом, прерывающимся от волнения, сказал:

– Вот… поклянись здесь, что не ты разболтал!

Только теперь Юра понял смысл их поездки. Он облегчённо вздохнул, поднял руку и торжественно, под шум дождя, произнёс:

– Честное пионерское, ни слова не говорил!..

Радость обожгла сердце Шуры. Да, здесь, на таком священном месте Юра не мог обмануть. Он сохранил тайну, в этом теперь не было сомнения.

Ребята крепко пожали друг другу руки.

Насквозь промокшие, сели они в трамвай. Снова ехали молча. Но теперь они не могли говорить от переполнявшего их сердца счастья. Дружба была восстановлена.

16

Шуру приняли в пионеры, а несколько дней спустя – новая радость. Тётя Вера и Шура справили новоселье в одном из новых домов на улице Мира. С балкона была видна школа, большое здание театра, широкая площадь Павших Борцов.

Шура охотно рассказывал ребятам о новой квартире. Больше всего ему нравилось, что квартира располагалась на четвёртом этаже. Ребята соглашались, что жить на верхних этажах куда лучше, чем на каком-нибудь первом. С четвёртых и пятых этажей далеко видно!..

Одно огорчало Шуру: до сих пор он не сумел сдружиться с Вовой. То же самое мучило и Вову. Часто ему рисовалась такая картина. Широким морем разольётся под Сталинградом Волга. А к тому времени Вова будет уже капитаном. Вот он ведёт быстроходный катер по волнам. Разошёлся шторм небывалой силы. И вдруг срочно передали по радио, что гибнут люди. Вова устремляется на помощь. Глядит, а это тонет Шура, заливают его пенистые волны, вот-вот скроется он под водой. Вова бросается за товарищем и спасает его, как когда-то спасла Шуру мать… Вот тогда они, конечно, могли бы стать настоящими друзьями!

Кончилась первая четверть учебного года. В субботу, третьего ноября, ученики написали последний диктант. Собрала Мария Андреевна тетради и вышла из класса.

Скоро на площади Павших Борцов с победными знамёнами пройдут гидростроевцы, тракторозаводцы, строители, студенты, школьники… А чем встретят главный праздник ребята из четвёртого класса?

На другой день после диктанта, воскресным утром, около дома, где жил Юра, собралась группа ребят. Произошло это как-то само собой, без всякого сговора.

Сначала разговор шёл совсем не о том, ради чего все собрались. Вася Фунтиков не выдержал: зачем таиться?

– Ребята, – предложил он, – пойдёмте к Марии Андреевне, узнаем, какие она отметки поставила за диктант.

Все запротестовали:

– Не надо…

– Завтра придём в школу и узнаем.

Каждому хотелось выглядеть мужественным, терпеливым. Теперь уже, дескать, ничего не изменишь, что заработал, то и получишь. Поговорили о последней кинокартине, поспорили о футболе.

– Пошли в универмаг, новые мотоциклы поглядим, – предложил Лёва Горкин.

Все согласились, потому что по дороге к универмагу придётся пройти мимо дома, в котором живёт Мария Андреевна.

И как только ребята дошли до этого дома, Гена Иванов остановился.

– Чего там смотреть мотоциклы! Подумаешь, невидаль какая. Давайте лучше вот здесь посидим.

Все разом остановились, расположились у сетчатой изгороди и заспорили о том, строят ли на Марсе такие же огромные плотины, как на Волге или нет. Большинство ребят соглашалось с тем, что если бы на Марсе строили такие же гидростанции, то учёные давно бы в телескопы всё разглядели.

Потом разговор зашёл о вчерашнем диктанте.

– По-моему, слово «мир» надо писать с большой буквы, – сказал Гена Иванов.

– Почему же с большой? – возразили ему ребята. – Тогда бы и войну писали с большой буквы.

– Сравнили! – возмущённо воскликнул Гена. – За мир стоят все люди, а за войну одни капиталисты.

Спор разгорался. А все думали в это время о том, что вот здесь, рядом, на третьем этаже, живёт Мария Андреевна. Интересно, сколько же пятёрок получил их класс за диктант? Много ли в этой четверти будет отличников в классе? Вот бы нашёлся такой смельчак, пошёл бы к Марии Андреевне да всё бы разузнал. Пусть даже не всё, а что поставила учительница Шуре Новикову. Все-то другие написали хорошо, в этом ни у кого не было сомнения. А вот что получил Шура?

Гена Иванов вдруг как-то встрепенулся, поправил на голове кепку и решительно сказал:

– Сейчас пойду и всё узнаю!

– Давай, сходи! Вперёд, Генка!.. – обрадовались ребята.

Иванов ещё раз поправил кепку и побежал к соседнему подъезду. Товарищи с надеждой смотрели ему вслед. Все замолчали, точно прислушивались к тому, как теперь Гена поднимался по лестнице, как говорил с Марией Андреевной…

Но что-то быстро возвратился Гена. Да и вид у него был такой, точно кислое яблоко раскусил.

– Ничего не сказала… – хмуро отвечал он на расспросы. – Не проверила еще…

– Не может быть!

– Ты просто не сумел узнать! – упрекнул его Лёва Горкин.

Гена рассердился.

– Уж если ты такой мастер, так пойди да узнай, – предложил он.

– И узнаю.

– Вот и узнай…

– А ты думаешь, не узнаю?! – петушился Лёва.

– Ты-то узнаешь! – подзадоривали ребята Лёву. Горкин, как и первый разведчик, проявил большую решимость, но вернулся с теми же результатами.

– Что, узнал?.. – насмешливо спросил Гена.

– Да побольше, чем ты! – защищался Лёва. – Во-первых, она сказала мне, что не проверила ещё тетради.

– Так это она и мне говорила! – засмеялся Гена.

– А во-вторых, говорит, вчера педсовет был, а потом её в райком вызывали. Она же член партии, – объяснял Лёва.

Конечно, Лёва больше узнал, но это не то, ради чего собрались здесь ребята. И снова стали все переглядываться: не найдётся ли еще охотник, который бы всё доподлинно выяснил.

Юра подумал, что лучше всех сумеет это сделать Вова. Если бы он постарался сделать это ради Шуры, то было бы совсем хорошо! Тогда бы они скорее подружились. И Юра предложил:

– Сходи, Вова!

А Вове давно уже не терпелось это сделать, да хотелось, чтобы его об этом попросили. Такая уж у него слабость была. А теперь он порозовел от удовольствия. И ребята повеселели. Уж кто-кто, а Вова всё разузнает. В этом никто не сомневался.

Вова уверенно направился к подъезду, поднялся на третий этаж. Перед дверью он одёрнул матросский костюмчик, оглядел себя, всё ли у него в порядке? Радовался: сейчас он всё разузнает о Шуре, и тогда можно будет смело протянуть ему руку.

Вова тихо постучал в дверь. Вышла Мария Андреевна.

– Что это вы один за другим идёте сегодня? – удивилась она.

Вове стало ясно, что если он сейчас спросит Марию Андреевну об отметках, она ему скажет то же самое, что сказала и двум предыдущим неудачникам. Нет, Вова должен добиться большего.

– Мария Андреевна, я хотел у вас спросить… Понимаете, это очень важное… – полушёпотом начал Вова.

– Что такое? – насторожилась учительница.

– Я хотел… – Вова оглянулся по сторонам, давая понять, что в коридоре о важном деле говорить как-то неудобно.

– Ты заходи, заходи…, – пригласила Мария Андреевна, отступая в комнату.

А Вове только этого и надо было. Он прошёл в квартиру и сразу же всё оглядел. На столе лежала стопка тетрадей. Она, как магнитом, подтянула Вову еще ближе к столу. Здесь, около тетрадей, легче будет разговориться об отметках.

Вова откашлялся, хотя и не имел в этом нужды.

– Мария Андреевна, – спросил он, – мы поспорили с ребятами, как надо писать слово мир: с большой или с маленькой буквы?

– Зачем же с большой? – удивилась Мария Андреевна.

– Ребята говорят, что надо с большой. Ведь это же мир, Мария Андреевна, а не война! Вот и Шура Новиков говорит, что он с большой буквы написал, – сказал Вова.

– Нет, – возразила учительница, – Шура написал это слово правильно.

В серых больших глазах Вовы вспыхнула радость. Теперь-то он всё выяснит!

– Мария Андреевна, а вы уже проверили его тетрадь?

– Я бегло просмотрела его работу, но такой ошибки не заметила.

– Мария Андреевна, проверьте хотя бы одну Шурину тетрадь! – взмолился Вова. – Знаете, все ребята изболелись за него. Вот и меня послали к вам узнать. Почти весь класс ждёт на улице…

– Ну, раз такое дело, то сейчас проверю, – охотно согласилась Мария Андреевна.

Вова ликовал. Мария Андреевна просмотрела работу и поставила отметку.

– В целом хорошо! – похвалила она… – Написал на четыре. Но Вова решил выяснить всё до тонкостей. Заглядывая учительнице в глаза, спросил:

– Мария Андреевна, а какие у него ошибки?

– Шура допустил две ошибки – он написал «радео» и «параход».

– Спасибо! До свиданья, Мария Андреевна!

Улыбаясь, выбежал он из подъезда. Ребята сразу догадались: узнал. Стали расспрашивать Вову, а он ни слова в ответ.

– Пошли! – скомандовал он.

Шумной гурьбой двинулись ребята по улице, требуя, чтобы Вова всё-всё рассказал. Но Вова продолжал загадочно молчать, вызывая у товарищей еще большее любопытство.

Только за углом Вова остановился. Не торопясь вынул из кармана карандаш, маленький блокнотик и, подавая их Шуре, сказал:

– Напиши. Я включил радио… – причем последнее слово Вова произнёс скороговоркой.

Шура написал.

– Правильно? – спросил Вова у ребят. Все подтвердили, что написано без ошибок.

– А теперь напиши, – продолжал диктовать Вова. – Я увидел на реке пароход…

Шура и это предложение написал правильно.

– Вот, никогда не пиши «радео и «параход», – нравоучительно заметил Вова. – Если бы ты не сделал этих ошибок, Мария Андреевна поставила бы тебе пятёрку. А теперь только четвёрка. Ясно?

Все с изумлением глядели на Вову. Сумел же человек быстро всё разузнать!

Ребята пошли посмотреть на Волгу. Шура и Вова шагали рядом. Юра подробно расспрашивал, что говорила Мария Андреевна и что отвечал Вова.

– Шура, погляди, от вашего подвала уже ничего не осталось! – крикнул Лёва Горкин.

Вова посмотрел в бинокль, который он последнее время всегда носил с собой. В самом деле, от подвала, над которым вчера еще громоздились груды битого кирпича, не осталось и следа. Здесь была широкая асфальтированная дорога, по сторонам которой тянулись в синее небо саженцы.

– Здесь будет проходить проспект Сталина, – объяснил Юра. И хотя всё это находилось рядом, ребята брали из рук друг друга бинокль и рассматривали деревья, изгородь. Посмотрел в бинокль и Шура. А когда стал возвращать его, Вова сказал:

– Не надо… Хочешь возьми его себе… насовсем.

Ребята удивлённо переглянулись. Что бы это значило?

– Как же это? – смущённо улыбнулся Шура.

– Да так… Возьми и всё. Разве он тебе не нравится?

– А что тебе за него дать?

– Ничего не надо.

Вова волновался. Оглядев притихших вдруг ребят, он сказал:

– Знаешь, про суворовское училище… Это я сказал. Письмо нашёл, которое ты тёте своей писал. Сказал одному, а потом и пошло по классу. Вот… Дашь руку?

– Конечно! – улыбнулся Шура.

Ребята радостно закричали, окружили Шуру и Вову, стали тормошить их.

Как хорошо всё закончилось! Теперь их класс будет самым дружным в школе.

С утра над городом висели холодные осенние тучи. Солнце разогнало их и светило золотисто, ярко.

1951

Примечания

1

М. М. Литвинов – в 1930-е годы нарком иностранных дел СССР (прим. составителя).

2

Торгсин – в 1920—1930-е гг. в СССР сеть магазинов торговли с иностранцами.

Content

Василий Матушкин
Цвет жизни

Писатель с глазами священника

1

Барабан Повесть

Коммутатор

Хладнокровный человек

Сталевар Алешкин

Тарас Квитко Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

2

На заре

Соседи

Навстречу солнцу

Выигрыш

Сталинградец

Проводы

Случай с Костей Андреевым

Широкие плечи

Пусть изучают английский

Красивая

Ключ

Приданое

В степи

Ошибка

В гостях у сына

Знакомые из Орловки

Золотые якорьки

Второй муж

Стежки-дорожки

У чудотворного источника

Ивановна

На большаке

Работяга

Цвет жизни Быль

На высоком берегу

3

Любаша Повесть

4

Из произведений для детей и юношества

В метель

Помогли

Глава семьи

Солдатский котелок

Петька

Еще один экзамен

Весенний день

В одном классе Повесть

Примечания