Рана Авдиш

В шоке. Мое путешествие от врача к умирающему пациенту

Посвящается Рэнди

Вступление. Возможность умереть

Медицина порой бывает волшебной призмой, через которую рассматривается тело человека. Имея на входе беспорядочный набор симптомов, на выходе мы получаем четкий диагноз. Врач при осмотре мальчика с жаром обнаруживает, что его язык распух и покраснел, став похожим на клубнику, и тут же принимает решение провести обследование сердца, что в итоге подтверждает предполагаемый им диагноз – васкулит. Жгучая боль в животе у взрослого мужчины на деле оказывается гастритом, у которого есть свои причины и способ лечения, в то время как у неспецифических болей нет ни того ни другого.

Медицина проделывает этот трюк за счет вопросов и ответов – врач внимательно слушает пациента, пытаясь понять, что к чему. Если эмпатия – это способность поставить себя на место другого человека, сопереживать ему, то практическая медицина – это целенаправленная научная форма эмпатии.

Чтобы по-настоящему заботиться о пациенте, необходимо преодолевать мнимые рамки и уметь понимать, как все воспринимает другой человек. Эти способности обладают чудодейственным целительным даром.

Впервые я увидела мир вокруг через призму медицины, когда мне было пять лет и я услышала, как мама дает педиатру по телефону кажущееся весьма расплывчатым описание симптомов. Мой брат наклонился вниз в своей кроватке, опершись на руки, у него текла слюна, и он, казалось, заглатывал воздух, а не просто дышал. Врач сразу же понял, что это эпиглоттит[1] – воспаление дыхательных путей, зачастую приводящее к летальному исходу. Спокойным, но весьма решительным голосом он сказал маме немедленно доставить ребенка в отделение неотложной помощи, где он будет их ждать. Это умение преобразовывать симптомы в диагноз и способ лечения показалось мне самой прекрасной должностной обязанностью, которую я только могла себе представить.

Поступив в мединститут, я словно оказалась в каком-то секретном сообществе со своим собственным языком, униформой и социальными нормами. Мы учились расшифровывать генетический код и последовательности генов, вырабатывающих протеины, из которых строятся внутренние органы. Нам были выделены трупы, чтобы мы могли разрезать их на кусочки и изучать, в том числе и запоминать названия на латинском или древнегреческом.

Целый год мы провели, погрузившись в божественное великолепие человеческого тела, и все для того, чтобы на второй год начать учиться распознавать различные патологии. Наши преподаватели говорили о присущем болезням коварстве. О паразитах, которые эксплуатируют своего носителя, незначительных генетических изменениях, приводящих к патологиям сердца, а также бесконечно делящихся раковых клетках. Нам объясняли, что, изучая процесс развития болезни, можно найти от нее лекарство. Эти знания опьяняли. Я занималась по предложенной учебной программе, убежденная, что в итоге со мной произойдет чудесное преображение и я смогу лечить других.

Я и не догадывалась, какими окольными путями в итоге пойдет мое обучение. Последовавшие резидентура и специализация оказались не более чем удобной ложью, которую мое тело в конечном счете отвергло. В душе я каким-то удивительным образом понимала, что, несмотря на пройденное обучение, несмотря на окружающие меня во всех своих проявлениях болезни, мне все еще предстояло познать, каково это – болеть. И я столкнулась с болезнью – тяжелой, с последующей длительной реабилитацией, – которая разобрала меня по кусочкам, а потом снова собрала, только в совершенно другого человека… Настолько, что я уже сомневалась, осталось ли хоть что-то от меня прежней.

Желание излечиться прельщает; оно завораживает и пленяет. Но все же тяжелые и неизлечимые недуги, несмотря на их способность кардинально преобразовывать человека, конечно, никоим образом не почитаются за благо. Любая болезнь воспринимается лишь как отклонение. Это город, через который мы проезжаем по дороге домой, в котором не собираемся останавливаться, чтобы получше его узнать. Мы едем мимо, стиснув зубы, слово пробираемся через бурю, даже не оглядываясь на всю прелесть и красоту бьющих вокруг молний.

Тяжелые моменты, разрушающие изнутри наше тело, позволяют нам также получить доступ к знаниям, которые обычно спрятаны и открываются лишь в самые темные времена.

Оказавшись в кровати отделения интенсивной терапии, я смогла почувствовать ту черную дыру, что зияет в самом центре суматохи, во всем остальном представляющей собой крайне умелый и чрезвычайно квалифицированный медицинский уход. Поначалу эта дыра была вне моего поля зрения. Лишь временами я как будто ловила ее своим взглядом, однако она стремительно уходила из фокуса. Мне пришлось тренироваться «видеть» ее, словно выискивая где-то на фоне. Мне понадобились годы в роли пациента, чтобы понять, что знания, каким бы целебным потенциалом они ни обладали, также таят в себе и огромную ложь.

Медицина не может лечить в вакууме – нужна какая-то привязка.

Оказавшись в роли пациента, я была поражена тому, насколько шатко на самом деле все, что я считала таким непоколебимым. Я почувствовала на себе эту незащищенность, когда никто вокруг не готов идти на контакт, чтобы обсудить твое ужасное положение. Нам всем хочется, чтобы нас замечали, чтобы нас слушали, чтобы нам сопереживали. Чтобы происходящим в нашей жизни событиям был дан какой-то смысл, сформулированный нам в таком виде, чтобы мы могли его понять и привязать к нашему пониманию того, кем, как нам кажется, мы являемся. Эта потребность становится особенно острой, когда мы болеем. Когда наши органы и конечности исправно работают, мы верим в свои силы и способны рассчитывать на себя. Мы чувствуем, что сами строим свою жизнь. Когда же мы нездоровы, то оказываемся подавлены нашей зависимостью от других людей, потерей контроля над происходящим, а также неопределенностью исхода. Эти изменения открывают способы коммуникации, которые мы запрограммированы не воспринимать, когда жизнь идет своим нормальным чередом и мы погружены в монотонную рутину.

Чтобы эффективно лечить, нужно уметь распознавать эти каналы и всячески стимулировать взаимодействие с помощью их. Чтобы добровольно стать непосредственным участником чужих страданий, нужна огромная смелость и решительность, потому что со временем становится тяжело, а порой и вовсе невыносимо. Приходится с самого начала принять решение, что будешь рядом до конца. Может показаться, что подобного рода преднамеренность идет вразрез с воображаемым нами сопереживанием, не требующим никаких усилий, однако достаточно напомнить себе, что любовь в любом виде требует усердия.

Неужели нас во время обучения научили избегать этих каналов? Знали ли мы, что делать в случае их обнаружения?

Я работала в большой городской больнице в самом центре крупного и полного контрастов города. К нам отправляли людей – на «Скорой» или на вертолете, – которым в других местах уже ничем не могли помочь. Чтобы ухаживать за этими особыми пациентами в крайне тяжелом состоянии, требовались клинический опыт, решительность и навыки командной работы, значительно превосходящие те, с которыми я сталкивалась в других больницах во время обучения и стажировки. Мне выпала огромная честь работать в этом потрясающем учреждении. Чувство общей цели и гордость за хорошо проделанную сложную работу внесли свой вклад в мое решение остаться здесь после окончания специализации.

Тяжелые ситуации, когда мы давали очевидный промах, почти всегда можно понять и рационально объяснить. Медицинский уход – невероятно сложная штука. Ошибки неизбежно случаются, причем даже в самых лучших больницах. Главным нашим отличием, как мне кажется, является наше открытое желание признать, что мы учимся в процессе. Такая направленность позволяет открыто изучить каждую промашку, будь то недостаточно эффективное взаимодействие либо неправильно подобранное лекарство или его дозировка. Признать ошибку, определить, в какой момент все пошло не так, и разобраться. Возможно, мы потому учимся так спокойно переносить любые неудачи, что прекрасно понимаем: когда все системы организма пытаются делать свою удивительную работу, то неминуемо случаются сбои.

Мы никогда не позволяем неудаче поставить точку. Она всегда становится началом новой главы, в которой все чуточку лучше. Так мы и лечим.

Недавно я была во время обхода в той же самой палате интенсивной терапии, где мне однажды довелось пребывать в роли пациента в критическом состоянии. Теперь же я была среди присутствовавших врачей старшей и слушала, как группа резидентов по очереди представляет критически больных пациентов. Женщина, которую мы обсуждали, стояла в очереди на пересадку легких и уже который месяц лежала в ожидании в этой самой палате. Впервые я познакомилась с ней несколько лет назад, когда ее перевели к нам в больницу для обследования недостаточности сердечного клапана.

Когда резидент закончил описание случая, медсестра интенсивной терапии дополнительно отчиталась о том, что произошло за ночь. Ей уже многократно приходилось ухаживать за этой пациенткой, и эти продолжительные отношения предоставили ей глубокое понимание ситуации, о чем резиденту оставалось только мечтать. Она была в зеленой, цвета морской волны, униформе, в области колена на ткани было что-то нацарапано ручкой – она записала данные по уровню калия, когда позвонили по результатам анализов из лаборатории, а под рукой не оказалось бумаги. Будучи в постоянном движении, она редко стояла на одном месте, как это происходило во время обхода палат, из-за чего заметно нервничала. Собрав свои каштановые волосы в хвост, она была нарочито лаконична, при этом даже не подглядывала в свои записи.

«Ее состояние ухудшилось ночью, и теперь мы даем ей концентрированный кислород, пятнадцать литров (в час. – Прим. пер.), – начала она. – Все утро она слушала записанные проповеди ее пастыря. Сегодня ее не узнать. Как по мне, так она до ужаса напугана».

Резидент насупился – только что он отчитался, что ее состояние с клинической точки зрения стабильное. Он был уставшим на вид, а белки его глаз были все в красных сосудах. Часть волос на макушке торчала как единственное свидетельство того, что вечером ему все-таки удалось хоть ненадолго прилечь. Это напомнило мне чуб моего сына, и мне пришлось бороться с материнским инстинктом, который призывал пригладить ему волосы.

Под белым халатом у резидента была толстовка с капюшоном. Врачи частенько добавляют этот слой одежды, обычно где-то на двадцатый час их тридцатичасового дежурства. Когда столько часов подряд не спишь, что-то нарушает работу гормонов, контролирующих температуру тела. Нам в годы практики всегда было холодно наутро после дежурства.

При мне у этой пациентки уже наблюдались ухудшения – это было довольно частое явление. Как правило, дело было в обострении сердечной недостаточности, и хотя она в итоге всегда шла на поправку, это сильно травмировало ее психологически. Ее тело словно настаивало на том, чтобы она признала возможность своей скорой смерти. Для борьбы со страхом в ее распоряжении были молитвы и надежда, и она активно использовала и то и другое.

«Я спросил ее насчет того, как у нее с дыханием, однако эта информация от меня ускользнула», – извиняющимся тоном сказал он.

«Каждый слышит разную историю, – напомнила я ему. – Нет ничего удивительного в том, что медсестре она говорит не то же самое, что мне или тебе, – объяснила я. Я знала, что у нее подготовлены разные ответы для разных людей. В конце концов, у нас всех были разные с ней отношения. – Это не лишает значимости то, что она сказала тебе, просто она это сделала по-другому», – добавила я.

Я увидела у него в кармане незаполненную открытку.

«Это тебе она дала?» – поинтересовалась я.

«Да, она хочет, чтобы я написал послание надежды для ее стены, – сказал он голосом человека, поставленного в тупик. – Если честно, мне не очень хочется что-либо писать, так как мне кажется, что она не дождется пересадки. В трансплантологии говорят, что у нее очень много антител и подобрать подходящего донора крайне сложно. – Он замешкался, прежде чем продолжить: – У меня такое чувство, что я совру, если напишу что-то обнадеживающее».

Я увидела в его лице тот самый дискомфорт, который столько раз испытывала сама в минуты неопределенности. Я видела утратившую всякие иллюзии усталость, побочное следствие того, что все усилия были потрачены на сбор фактов, чтобы потом на них пялиться и максимально честно их излагать. Не только между собой, но и перед нашими пациентами. Наши жалкие попытки понять, как дать волю оптимизму, когда горькая правда так и норовит загородить собой солнце. Крайне сложно нащупать границы истинной надежды, чтобы понять, где кончается она и начинается ложь.

«Сложно, правда? Когда мы не знаем, – сказала я, не находя подходящих слов. – Слушай, я понимаю, – продолжила я. – Ты не хочешь давать ложную надежду. Это тяжело. Что, если нам просто пойти у нее на поводу? Как ты думаешь, что ей от нас нужно?»

«Мы должны контролировать оказываемый ей медицинский уход, чтобы она была готова, когда найдут подходящие легкие, проследить, чтобы были заказаны все анализы крови и чтобы ей поставили катетер для внутривенной анестезии, когда придет время оперировать, проследить, чтобы баланс жидкостей у нее в организме оставался стабильным, а также правильно рассчитать с этой целью дозировку лекарств», – ответил резидент.

Я кивнула головой. «Это все верно, и мы без всякого сомнения должны делать все это, но разве, если верить ее словам, именно это ей нужно от нас в данный момент?» – спросила я.

Он молча пожал плечами, давая понять, что делал то, чему учили, и был по крайней мере отчасти этим измучен.

«Давай взглянем, что написали другие люди», – предложила я.

Мы зашли в палату, оставив свет выключенным. Она спала – ее организм старался восстановиться после столь ужасной ночи. Даже в минуты бодрствования из-за тяжелой болезни легких она могла говорить лишь обрывками фраз – не больше чем одно-два слова зараз. Ранее тем утром я уже ее навещала, и она поделилась со мной своими опасениями из-за того, что дышать становится все труднее и труднее. В последнее время для нее даже сидеть было мучением. Все больше времени она проводила в молитвах. Сидя тихо рядом с ней, я прекрасно понимала, что от смерти ее отделяли считаные дни. Мне хотелось поговорить с ней об этой пугающей реальности. Обсудить те самые «а что, если», которые каждый день казались все более вероятными, чем успешная операция по пересадке. Я решила, что время пришло. Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась. Высказала свое разочарование по поводу того, что новые резиденты в этом месяце не заполнили свои открытки. «Мне просто хочется знать, что они продолжают надеяться вместе со мной», – сказала она. Я отвела взгляд, почувствовав вину за то, что раньше времени думаю о ее смерти.

Палата была украшена глянцевыми фотографиями в рамочках, на которых она гордо стояла в окружении своей семьи. Они сразу же бросались в глаза каждому, кто заходил к ней в палату, заставляя признать, какой она себя воспринимает. Они словно говорили: «Вот это я! А не то, что вы видите в кровати».

Я повернулась к темно-синей стене, усыпанной белыми открытками с подбадривающими подписями, и принялась их тихо читать. «Я восхищаюсь твоей решимостью, твоей силой и твоей верой. Спасибо тебе, что позволила мне пройти этот путь вместе с тобой».

«Ты самый храбрый человек из тех, что я знаю», – гласила другая.

«Я надеюсь, что смогу увидеть тебя по другую сторону от всего этого, когда ты снова будешь в порядке и сможешь свободно дышать», – было написано на еще одной.

Мы вышли из палаты и попытались переварить все, что только что прочитали.

Уместно и справедливо ли сохранять оптимизм, когда помогаешь человеку на пороге смерти? Рационально ли ставить на первое место веру, когда мы боремся за ее жизнь с помощью самого современного оборудования? Я считаю, что ответ на эти вопросы – да.

Эти открытки были для пациентки осязаемым свидетельством того, что каждый из нас готов признать первоочередную значимость ее версии истории болезни, чтобы мы видели ее страдания и признавали ее страхи. Написав обнадеживающие слова, мы тем самым позволяли себе представить вместе с ней весь спектр возможных исходов: не только наиболее вероятный результат, а все, что вообще теоретически могло случиться.

Один из резидентов начал формулировать мысль о том, что заполнение открытки было по своей сути выполнением нашей части сделки. «Понятно, то есть мы даем ей то, что ей нужно, а она, в свою очередь…»

Он запнулся, и заговорил резидент, который только что закончил свое дежурство.

«Нет, ей нужно, чтобы мы воспринимали ее, какой бы больной она ни была, не просто как больную, а как человека, который лечится. – Это простое описание того, как наше внимательное отношение позволяло нам представлять все в менее мрачном ключе, было прекрасным. – Эти открытки делают надежду более осязаемой».

«Потрясающе, – я была поражена этим заявлением. – Подумайте над этим. Если в конечном счете то, что мы делаем сейчас, сделает надежду более осязаемой…» – я никак не могла подобрать нужные слова, чтобы закончить свою мысль.

«То это можно считать успехом», – закончила за меня медсестра, закивав головой.

«Ну, либо так, либо если ей сделают пересадку», – добавил резидент с явным безразличием в голосе. Остальные неловко засмеялись. Я прекрасно понимала испытываемый ими дискомфорт.

В первую очередь ценится излечение как конечная цель, триумф над болезнью. Мы чувствуем себя гораздо более неуютно, когда речь заходит о чужих страданиях. Мы достигли небывалых высот в предоставлении первоклассного медицинского ухода, что давалось нам, казалось, без особого труда, однако когда нужно было проявить эмпатию, мы порой действовали весьма неуклюже.

Я вспомнила тот раз, когда ответила на вопрос пациента в слезах: «Как такое могло со мной случиться?» – лекцией о сложном переплетении генетики и среды обитания, образа жизни и наследственной предрасположенности, которые в совокупности и привели к итоговому диагнозу. Меня приучили воспринимать любой вопрос как желание получить конкретные данные, и поэтому я не смогла распознать в этом обращении ни страха, ни его экзистенциальной природы. Понадобились годы, чтобы понять подтекст в подобных вопросах. Но даже тогда, когда я разглядела в них попытку выйти на контакт, то по-прежнему не верила в целительную силу сопереживания чужим страданиям. Не ценила то, что было неосязаемым – чувство, что тебя понимают.

Я отдалялась от своих пациентов так, как меня этому учили, – точно так же вели себя сейчас мои подопечные. Я слепо придерживалась того подхода в медицине, который был заложен моими учителями, – отчуждалась, щадила себя. Меня учили, что близость порождает потерю, которая, в свою очередь, порождает разочарование, – что так можно очень быстро «выгореть». Словно у нас изначально есть какой-то ограниченный запас сострадания, который можно быстро исчерпать. Не знаю, верила ли я в подобную концепцию до конца, однако пока сама не стала пациентом, не позволяла себе даже предположить альтернативный подход, подразумевающий сброс защитного панциря и открытое проявление чувств. Я не могла представить, что эти открытые каналы взаимодействия будут только пополнять мои внутренние запасы. Что эмпатия бывает взаимной.

К счастью, мне выпала возможность умереть.

1

Обескровленная

Смерть – это зачерненная сторона зеркала, без которой мы бы ничего не увидели.

Сол Беллоу

Любая боль становится абстрактной в ретроспективе. К нашему счастью, никто не в состоянии вызвать в памяти испытанную прежде боль во всей ее силе. Вспоминая ту боль, из-за которой изначально попала в больницу, я могу описать ее в общих чертах, прикинуть ее размер и форму, однако она стала чем-то отдельным от меня. Происходит своего рода сенсорное насыщение – подобно тому, как теряет для нас всяческий смысл слово, повторенное бесчисленное количество раз. Я помню, что понимала – эта боль несовместима с жизнью. Я помню, как думала о том, что до этого момента не знала ровным счетом ничего о смысле слова «боль», а также что все, что я прежде называла болью, было лишь слабой тенью массивного сооружения под названием боль. Боль, которая разрывала меня на части, была попросту невыносимой.

Инстинкт подсказывал мне, что если столь сильная боль не прекратится, то она обязательно меня убьет.

Я корчилась от боли на каталке в палате акушерского отделения, окруженная типичными для больницы стенами в серо-зеленом кафеле.

Скрючившись, я лежала на правом боку, и мое лицо было достаточно близко к плитке, чтобы почувствовать резкий запах замешанного в раствор хлора. Глазами пробежалась вверх до самого потолка – все делалось с тем расчетом, чтобы было как можно проще вытирать брызги крови. Меня затрясло от мысли о том, через что мне еще предстоит пройти. Меня обескураживал и пугал тот факт, что этот момент специально продумывался при строительстве – все равно что смотреть в криминальных новостях запись с камеры наблюдения, на которой человек покупает липкую ленту прямо перед убийством. Скучная рутина, предвосхищающая последующие ужасы.

Боль началась внезапно за час до этого, прямо во время беззаботного ужина. Это был один из тех совершенно ничем не примечательных дней, про который я бы вскоре совсем позабыла, если бы он не закончился такой катастрофой. В итоге этот серый день стал началом чего-то нового, только мне еще не скоро предстояло это понять.

«Это был совершенно обычный день».

Я часто слышу подобные слова от пациентов и их родственников, людей, переживших ужасную болезнь или семейную трагедию. Когда они размышляют о том, как один день в корне изменил их жизнь, они неизбежно говорят о том, насколько обыденным и непримечательным этот день был до этого момента. Спокойная водная гладь в день, когда кто-то утонул. Безоблачное синее небо в день авиакатастрофы. Из-за отсутствия каких-либо предзнаменований, к которым нас приучили Голливуд и литература, мы чувствуем себя своего рода обманутыми, так как нас лишили возможности предвидеть трагедию. Лишили возможности ее предотвратить.

Это было начало весны, и солнце ярко светило, предвещая предстоящее лето. Воздух в тени был по-прежнему морозным, однако на солнце холод уже был не таким пронзительным. У меня был выходной, и я запланировала сходить перед ужином за покупками. У меня был с собой список всего необходимого для кружка вязания, в который я записалась. Сама идея что-то вязать показалась мне до смешного неэффективной – возможно, именно поэтому она так меня привлекла. После стольких лет, каждая секунда которых была посвящена чтению, учебе и уходу за больными, идея о том, что у меня может найтись время на вязание, стала для меня словно символом освобождения. Кроме того, меня прельщала мысль сделать что-нибудь своими руками для ребенка.

Первым делом, однако, я собиралась купить новую обувь для своих отекших ног. Я была на седьмом месяце беременности, и мое тело было раздутым и тяжелым. Я совсем перестала носить красивые туфли, и теперь даже мои ортопедические ботинки с плоской подошвой к середине дня врезались в кожу вокруг стопы. Я зашла в огромный обувной магазин и принялась искать полки с туфлями на плоской подошве.

Подходя к нужным мне рядам, я почувствовала, что начинаю терять равновесие. До меня вдруг дошло, что я не помню, как приехала сюда на машине. Я осмотрелась вокруг – неужели меня кто-то подвез? Нет, я была одна, значит, за рулем была я. Было странно, что я так быстро об этом забыла, но списала все на недосып. Только что подошел к концу очень загруженный месяц работы в интенсивной терапии, на протяжении которого я дежурила каждую четвертую ночь, и мне приходилось сильно бороться с тем, чтобы не сомкнуть глаз, стоило присесть хоть в сколько-нибудь удобном месте. Неужели я на какое-то время отключилась прямо за рулем? Словно извиняясь, я потрогала свой живот. Я понимала, что должна проявлять больше заботы о своем теле ради ребенка.

Я нашла отдел с неприметной удобной обувью и принялась изучать ассортимент. Какая-то женщина все повторяла: «Простите, простите», все больше раздражаясь из-за того, что я мешаю ей пройти. Видимо, первые четыре раза я ее не расслышала. Я замотала головой, туман рассеялся, и оказалось, что я стою прямо в проходе с двумя туфлями в руках, уже достаточно давно их рассматривая. Почувствовав себя неловко, я сделала вид, что просто никак не могу выбрать между ними, и понесла обе пары на кассу.

Я подумала, что нужно двигать домой, однако решила заскочить в продуктовый – вроде бы мне нужно было что-то там купить. Магазин показался мне непривычно большим, и было сложно в нем сориентироваться. Сделав всего пару шагов, я стала так часто дышать, словно заезжала на велосипеде на крутой холм. Мозг отказывался работать, и ускользающие мысли разделяли длинные промежутки затуманенной тишины. Я не смогла вспомнить, зачем пришла, и в итоге вышла из магазина, купив лишь непонятно зачем маленькую баночку ванильного сахара. У меня была встреча с подругой Даной, тоже врачом, – мы договорились вместе поужинать. Возможно, она могла бы помочь мне разобраться, почему я так странно себя чувствую.

Когда началась боль, у меня перехватило дыхание от ее натиска, однако она отступила так же стремительно, как и пришла. Первой моей мыслью было: «Ладно, со мной и правда что-то не так. Я не сошла с ума». Я посмотрела на сидящую по другую сторону стола подругу и сказала: «Что-то мне не хочется есть». Выражение моего лица поведало ей больше, чем слова, которые мне удалось из себя выдавить. Я осторожно отодвинулась от стола, опасаясь, что любое движение может вызвать новую нежданную волну боли, и вышла из ресторана, с волнением зашагав по тротуару.

Всплеск адреналина, вызванный взрывом боли, очистил мой разум. Я понимала, что нужно с толком использовать эту возможность, прежде чем случится что-то еще. Успокоившись, я позвонила своему мужу Рэнди: «Я себя неважно чувствую… мой живот… очень странно, больно… не знаю… но ты не переживай, ребенок в порядке».

Меня покоробило от того, насколько беззаботным был мой голос. Не желая его напугать, я слишком перестаралась – звучало так, будто это обычное недомогание. Я решила начать заново: «Думаю, возможно, тебе придется отвезти меня в больницу. – Я решила попытаться объяснить свое потерянное состояние в течение дня: рассказать про провал в памяти в обувном, одышку и чувство дезориентации в продуктовом. И просто добавила: – Не думаю, что мне следует садиться за руль», в надежде, что этого будет достаточно. Рэнди, адвокат в юридической фирме, сказал, что приедет, как только ответит на какое-то мифическое «последнее письмо», дав мне тем самым понять, что мне действительно не удалось донести до него всю неотложность ситуации.

Дана, наблюдая за мной из окна ресторана, поняла, что я говорю слишком расплывчато и непринужденно. Она хорошо меня знала – по своей природе я не была паникершей. Она была уверена, что обычно я всегда надеюсь на лучшее и не стану лишний раз беспокоить своего мужа. Рэнди подобными знаниями не обладал, так как мы были женаты менее года. К счастью, Дана никогда не считала лишним перестраховаться и позвонила ему сразу же, как я повесила трубку: «Не знаю, что она тебе там сейчас сказала, но ты должен приехать немедленно. Я отвезу ее домой, и мы будем ждать тебя там».

Так он и сделал. По сей день он уверяет меня, что так и не ответил на то самое письмо, хотя я в этом не уверена. Могу себе представить, что теперь, когда он знает, что произошло позже в тот день, он просто не может позволить себе представить, что задержался за своим компьютером хотя бы на секунду. Если верить ему, он чуть ли не бегом устремился к своей машине.

Дана быстренько отвезла меня домой – я жила всего в двух кварталах. Когда мы зашли, я обратила внимание на пачку соды на кухонном столе. Она напомнила мне, как меня утром изводила изжога и я выпила холодного молока с содой, чтобы попытаться ее утихомирить естественным способом. Я старалась избегать любых лекарств, которые могли навредить ребенку, даже если речь шла о совсем безобидных антацидах. Я тут же подумала, не стала ли боль следствием того, что кислота разъела мне желудок и попала в кровеносные сосуды брюшной полости.

Все врачи склонны пытаться самостоятельно поставить себе диагноз, хотя результат редко бывает обнадеживающим.

Осознание того, что перфоративная язва могла бы теоретически объяснить ужасную боль, на деле никак не помогало, так как я могла запросто назвать еще как минимум пятнадцать потенциальных причин, расположив их в порядке убывания степени тяжести. Выбрать подходящую в тот момент возможным не представлялось.

Мы зашли в гостиную, где Рэнди и застал меня десять минут спустя. Я стояла на коленях на полу, прижав к животу подушку – к этому моменту я перепробовала уже все возможные акробатические этюды, чтобы смягчить боль. В конечном счете оказалось, что если лечь горизонтально на правый бок поперек подлокотника кожаного дивана, положив правую руку на пол, то боль слегка затихает. Мне тогда было невдомек, что, сдавливая печень подлокотником дивана, тем самым я замедляла поток хлещущей из печени крови и что у меня оставалось меньше двух часов, прежде чем в моих артериях, венах и сердце не останется и капли крови. Я решила – соображала я явно плохо, – что раз боль удается утихомирить в такой позе, то можно и не торопиться ехать в больницу.

«Когда я ложусь вот так, все не так уж и плохо», – объявила я, гордясь тем, что, наконец, нашла подходящую позу.

Совершенно не впечатленные моим достижением, они лишь покачали головой и продолжили спорить, отвезти ли меня в больницу или вызвать «Скорую». «Скорая» казалась самым надежным решением, однако исключала возможность выбора больницы, в которую меня отвезут. Мне же очень хотелось поехать в свое родное учреждение. Не то чтобы я думала, что раз я там работаю, то обо мне лучше позаботятся. У нас был просто огромный штат и столько разных врачей, что вообще мало кто друг друга знал. Вместе с тем, работая последние три года там в отделении интенсивной терапии, я своими глазами видела, насколько качественный и квалифицированный медицинский уход любой сложности мы могли предоставить. Я знала, что мы способны на то, что больше нигде никому не под силу. Я нам доверяла.

Мысль оказаться в роли пациента в неизвестной мне больнице показалась слишком радикальным решением. Мне хотелось думать, что я по-прежнему хоть как-то контролирую ситуацию, хотя в душе я понимала, что все уже давно вышло из-под контроля. Просто мне казалось, что если я это признаю, то это тут же станет неопровержимым фактом… Я буду просто лежать в этой позе на диване в нашей гостиной, пока боль не пройдет.

Еще долгие годы потом я не перестану бесконечно и совершенно необоснованно проклинать тот диван. Буду говорить, что мне не по душе оранжевый оттенок его коричневой кожи, его громоздкость. Рэнди же будет всячески его защищать – он влетел ему в копеечку, да и к тому же муж специально заказал для него кожу, полагая, что она непременно должна быть именно этого оттенка коричневого. Он воспринимал мою неприязнь к дивану как обвинения в его прежней холостяцкой жизни, символом которой было обилие обитой коричневой кожей мебели. Я поняла, насколько глупо без конца выражать свою неприязнь к дивану, не объясняя, почему именно он меня так задевает, какие воспоминания он воскрешает в моей памяти. Вместо этого стала через силу пытаться смириться с ним, пока не поняла, что больше попросту не вынесу. Лишь в этом году, внезапно решив заняться перестановкой мебели, я оттащила тяжелый диван в гараж, заявив, что больше не хочу видеть его у нас дома, так как вместе с ним меня преследовали ужасные воспоминания о той ночи. Обнаружив его в гараже, Рэнди покачал головой и сказал: «Надеюсь, ты не притащила его сюда сама. – После чего добавил: – Почему ты не говорила мне, насколько сильно ты его ненавидишь?»

«Я говорила, – напомнила я ему. – Я его всегда ненавидела», – хотя это и не совсем правда. В ту самую ночь, когда я была страшно измучена болью, он принес мне столь необходимое облегчение.

Я простонала, что было интерпретировано как призыв к исполнению их плана. «Довольно. Ты не можешь вечно оставаться здесь, растянувшись на диване, – ты едешь в больницу», – сказали они по-своему сердито. Возможно, я и вовсе поняла это по взгляду одного из них. Пока они шли ко мне, чтобы помочь подняться, боль стала другой. Меня затошнило, и началась сильная рвота. Я испытала то, что другие называют «звездочками перед глазами». На деле же было такое ощущение, что я почти полностью потеряла зрение – перед глазами были лишь рябые круги света. Они появлялись и исчезали, вторя острым приступам боли, которая зарождалась у меня в правом боку, а затем отдавала полоской по всему телу. Я закрыла глаза, но все равно видела свет, словно он горел за моими закрытыми веками. Я согнулась пополам – меня все рвало, и я никак не могла встать прямо. Я уперлась руками в колени и истошно стонала. Что это было? Речи о том, чтобы ждать, уже не шло. Дана разыскала пластиковые контейнеры – как прагматично с ее стороны, – чтобы положить их на пол в машине, так как понимала, что рвота вряд ли прекратится сама собой. Я улеглась на заднее сиденье машины и больше никогда не видела этот дом.

Решив самостоятельно ехать в больницу, мы неслись на скорости сто шестьдесят километров в час, молясь о том, чтобы не опоздать. Я была уверена – внутри меня что-то лопнуло. Я не знала, указывала ли действительно боль на перфоративную язву, как я изначально предполагала, или же дело было в чем-то другом. Но вспомнила, как в мединституте нам рассказывали, что пищеварительные ферменты поджелудочной железы, вырвавшиеся на свободу, способны разъедать внутренние органы, подобно серной кислоте. Я решила, что мучительная жгучая боль, которая распространялась по телу, была следствием того, что мои органы постепенно превращаются в кашу. Я знала, что мне нужна срочная операция. У дверей отделения неотложной помощи меня водрузили на инвалидную коляску, а Рэнди предложил поставить мне на колени один из пластиковых контейнеров.

Охранник увидел меня – беременную женщину, которую явно мутило, и спросил, насколько именно я беременна. «Седьмой месяц», – ответила я, совершенно не понимая, с какой стати мне раскрывать столь личную подробность больничному охраннику. Нас спокойно перенаправили в родильное отделение прочь от центра травматологии, куда я изначально намеревалась попасть. Он пояснил, что таковы правила. «Всех, начиная от шестого месяца, принимают в родильном». Я понимала, что нет смысла спорить.

В нашей больнице любили и ценили правила. Они были залогом безопасности наших пациентов. Чтобы оказывать превосходную медицинскую помощь, нужна стандартизация. И тем не менее годы моей медицинской подготовки, осознание мной необходимости быть осмотренной хирургом с последующим срочным хирургическим вмешательством – все это меркло в свете больничных правил.

Больничный охранник за какие-то пять секунд решил за меня, кто я такая и что мне нужно. Я посмотрела на своего мужа, и мое выражение лица говорило: «Просто чтобы ты имел в виду – это решение может меня в итоге убить».

По прибытии в родильное отделение мне пришлось ненадолго встать, чтобы надеть больничную рубашку, и я тут же поняла, как много успело поменяться. У меня резко сузилось поле зрения – я видела только то, что было прямо у меня перед глазами. Мой мозг казался каким-то опухшим, словно кутил всю ночь напролет без меня. Нездоровое любопытство помогло мне ненадолго сосредоточиться, и я поняла, что испытываю самый настоящий шок. Я понимала, что мое несвежее состояние, словно я была после попойки, свидетельствовало о том, что мозг получает недостаточно крови. Когда я лежала, кровеносным сосудам моего организма удавалось направлять туда достаточно крови, отводя ее от других участков тела, однако стоило мне встать, и они были уже не в силах преодолеть гравитацию. То небольшое количество крови, что оставалось у меня в сосудах, стекало к ногам, лишая мозг необходимой ему подпитки.

Чья-то рука просунула в мое поле зрения пластиковый контейнер с оранжевой крышкой. Не могла бы я предоставить им мочу на анализ? Я вообразила себе те усилия, которые мне придется предпринять, чтобы выполнить их просьбу. Я отрицательно покачала головой. Потом бесцеремонно повернулась к медсестрам, которые были зациклены на том, чтобы проверить, в каком состоянии ребенок.

«Ребенок… в порядке, – промычала я с перехваченным от боли дыханием, будучи в состоянии выдавать лишь обрывки фраз, – но что-то… не так… со мной. Пожалуйста… позвоните в хирургию». В ответ они принялись прослушивать сердцебиение плода и попытались повязать вокруг моего распухшего, болезненного живота ремень с фетальным монитором. Любое дополнительное давление было невыносимым, и я попыталась стянуть с себя этот сжимающий ремень. Каждый раз, когда они это видели, меня встречали их строгие неодобрительные взгляды. «Да оставь! Что с тобой не так?» – недовольно цокнула языком одна из медсестер. Мне поставили в мочевой пузырь катетер – наказание за то, что я не смогла предоставить образец мочи «по-хорошему». В вену, которая никак не поддавалась, поставили капельницу.

Когда им удалось услышать сердцебиение плода, последовали весьма недальновидные улыбки. Я слышала, как они без конца жужжат, что-то обсуждая между собой. Они расстегнули и снова застегнули потуже манжету манометра у меня на руке – давление упало настолько, что стало практически неуловимым. Из единственной капельницы мне в руку поступала лишь тоненькая струйка соляного раствора, явно недостаточная для того, чтобы восстановить объем крови. Я протянула свободную руку и украдкой подкрутила колесико дозатора, чтобы жидкость поступала быстрее – я знала, что мне это нужно.

Уставившись в омерзительную кафельную плитку на стене, я молча стала прокручивать в голове события того дня, стараясь хоть как-то себя успокоить их совершенно размеренным ходом. Я хотела купить пряжу. Я пошла в магазин и купила две пары туфель на размер больше, чем обычно, так как у меня были сильно распухшие ноги. У всех женщин во время беременности отекают ноги, так что тут ничего примечательного. Потом пошла в продуктовый и купила ванильный сахар. Затем был ужин – кажется, я заказала семгу. В красной рыбе много омега-3 жирных кислот, которые, как считается, идут на пользу развивающемуся мозгу ребенка. Потом началась боль. Это был чудесный весенний денек. На небе не было ни облачка.

Пришли несколько мужчин, сначала резидент, потом дежурный акушер.

«Она здесь врачом работает, – услышала я слова одного из них. – В реанимации вроде бы», – добавил он.

Я решила не упускать шанс, собрала весь оставшийся во мне адреналин и попыталась изложить им ситуацию лаконичным медицинским лексиконом, что в тот момент давалось мне с большим трудом. Я отчаянно старалась дать им понять, насколько все серьезно, однако от боли не могла толком говорить. Каждый спазм заглушал мои слова. Я посмотрела на них, стараясь разглядеть в их лицах понимание, однако обнаружила лишь гримасы жалости. Я была для них чем-то абстрактным – больной пациенткой, матерью. Моя боль воспринималась через искажающую призму моей беременности. Все их переживания были направлены только на ребенка.

Старший врач назначил мне морфин, что тут же привлекло мое внимание. Господи, они собираются дать мне морфин. Мы почти никогда не даем беременным женщинам тяжелые наркотические препараты внутривенно, так как это связано с огромным риском для ребенка. Всего за один день с безобидных антацидов, которые отпускают без рецепта, я перешла на внутривенный морфин. Как такое вообще могло случиться? Я постаралась заглушить свой страх губительных последствий морфина для ребенка мыслью о том, что это было свидетельством осознания ими всей тяжести моего состояния. Я сомневалась, сможет ли вообще морфин помочь со столь сокрушительной болью, и стала ждать. Никакого результата. Тогда они вкололи еще.

В хирургию позвонили, и к нам послали интерна.

Он зашел, молодой и серьезный, с пустым бланком в руках, который намеревался заполнить подробными данными о моей истории болезни, а также о результатах осмотра, прежде чем связаться со старшим резидентом. Я не понимала, как он вообще мог подумать, что на все это есть время.

Он положил свой листок на складной столик и щелкнул ручкой. Сравнил фамилию и учетный номер в его бумагах с тем, что был указан на моем браслете, и только потом обратился ко мне. «Не могли бы вы сказать мне, когда началась боль?» – спросил он.

У меня уже словно не осталось слов. «Позовите своего старшего», – только и ответила я ему.

Он попытался продолжить формальную бумажную волокиту. «Что-либо способствует усилению или уменьшению боли?»

В ответ тишина.

Он вздохнул, весь в растерянности. Понимая, что ничего от меня не добьется, он связался с резидентом. Хотя она и начала проходить здесь практику всего год назад, ей хватило опыта, чтобы понять, когда она увидела меня, скрюченную от боли, с нестабильными жизненно важными показателями, что времени и правда в обрез. «Кто ваш старший врач?» – спросила я у нее.

В ту ночь в травматологии дежурил врач, с которым мне доводилось раньше работать в интенсивной терапии хирургического отделения. Я буду называть его доктор Джи. Это был вдумчивый и невероятно квалифицированный хирург, который всегда старался тщательно во всем разобраться. Я попросила написать ему на пейджер, сказать, что это я, и попросить его прийти в родильное отделение. Так она и поступила, сообщив тот минимум информации, что у нее был. Она сказала ему лишь: «Я не знаю, что не так, но вы ее знаете, и она в очень тяжелом состоянии».

Хирурги, как правило, не очень-то любят неполные отчеты от своих подопечных практикантов. Они не привыкли к таким фразам, как «я не уверена» и «я не знаю». Хирургия требует точности. Они ожидают быть вызванными к кровати пациента уже после того, как будет проделана вся предварительная работа, сделаны все анализы и другие диагностические процедуры. Они ждут, что им предоставят диагноз, результаты обследования, план дальнейших действий и даже сообщат предполагаемое время проведения операции. Они предпочтут услышать ошибку, неверный диагноз, чем «я не знаю».

В то время как другой хирург и мог устроить ей за это разнос, этот врач почувствовал, как она напугана, и покорно пришел.

Доктор Джи проверил результаты анализов, поморщился, покачал головой и начал перечислять возможные причины. Он назвал несколько возможных диагнозов: «Скоротечная печеночная недостаточность, перфоративная язва, разрыв аппендикса…»

Я слышала эти возможные варианты и подумала: «Нет, я умираю быстрее, чем что-либо из этого способно убить. Это нечто хуже. Не знаю, что именно это, но явно что-то еще хуже». И хотя ни один из предложенных диагнозов не отражал в полной мере всю тяжесть ситуации, я испытала облегчение, так как теперь у нас был хоть какой-то список возможных причин. Я хотела узнать, что вызвало эту боль, и избавиться от нее. Не собиралась делать вид, что ее нет, заглушить морфином, позволив продолжать меня убивать. Так как я находилась в родильном отделении, то переживала, что в первую очередь здесь будут заботиться о здоровье ребенка, а не о моем собственном.

Десять лет назад я начала изучать медицину. Повидала достаточно, чтобы знать возможные варианты дальнейшего развития событий.

Я видела, как женщины теряют ребенка. Как матери умирают, а младенцы выживают. Я боялась последнего. Я была в ужасе от мысли, что ребенок может войти в этот мир через ворота смерти. Сдержанные празднования дней рождения, совпадающих с годовщиной смерти. Дети без матерей. Воздушные шары и надгробные камни. Я затрясла головой, стараясь отделаться от образа надгробного камня.

Я подняла глаза и увидела рядом свою маму с явным выражением тревоги на лице. Ее губы были сжаты, брови нахмурены – следствия того самого звонка, которого так боится любая мать. Ее совершенно обычный вечер был прерван зазвонившим телефоном. Она услышала страх в голосе моего мужа. Она проехала пятьдесят километров во мраке ночи, чтобы добраться до этой расположенной в центре города больницы.

«Ты позвонил моей маме?» – обвиняющим тоном спросила я Рэнди. Я не помнила, чтобы он отходил достаточно надолго, чтобы успеть позвонить.

«Ну конечно, он мне позвонил», – ответила она за него.

Почувствовав свое поражение, я обмякла на каталке. Я была расстроена не потому, что не хотела ее здесь видеть, – просто ее присутствие стало подтверждением того, что я больше не могу сдерживать боль в своем теле. Я была достаточно больной, чтобы сделать больно тем, кто меня любит.

«Не знаю, что со мной не так», – виноватым тоном сказала я, чувствуя себя бесполезной из-за того, что не в состоянии кого-либо в чем-либо заверить.

Трубка, по которой стекала моча, наполнилась кровью.

«Может быть, это просто камни в почках, – сообщила врачам моя мама. – У ее отца были ужасные камни в почках».

Они ввели еще морфина. На боль это никак не повлияло. Медсестра отчиталась перед дежурным акушером, и он ответил: «Если хочет еще, дайте ей еще, только ребенку придется несладко, если нам придется принимать роды. В общем, как она захочет».

Как я захочу. Забавно, что он так сказал.

Я изначально вообще не хотела именно морфина. Я хотела, чтобы они нашли причину боли и устранили ее. Я была поражена как фривольностью его ответа, так и тем, что ему хватило глупости предложить мне самой стать ответственной за свой медицинский уход. Я понимала, что в таком состоянии не смогу руководить процессом. Вместе с тем я прекрасно понимала, что он имел в виду, когда сказал, что ребенку придется несладко. Весь морфин, что был введен в мой организм, неизбежно должен был попасть через плаценту и в крошечный организм ребенка. Если бы я родила ребенка прямо в ту ночь, то теоретически он мог оказаться не в состоянии самостоятельно дышать достаточно эффективно. Моя боль, вернее, мое нежелание ее терпеть, ставили здоровье ребенка под угрозу.

В общей сложности мне ввели уже пятьдесят миллиграмм морфина, сначала добавляя по два, потом по четыре. На боли это никак не отразилось. Будь я здорова, этого количества наркотика оказалось бы достаточным, чтобы отключить дыхательный центр и убить меня, однако из-за ужасной боли мой организм словно и вовсе не замечал его. Он был не в состоянии справиться с болью.

«Разве это не вредно для ребенка?», – спросила моя мама, когда медсестра вставила в капельницу очередной шприц.

«Возможно», – согласилась я. Честно говоря, я была уже не в состоянии думать в первую очередь о ребенке. Чувствовала себя так, словно очнулась в охваченном пожаром доме, и инстинктивно хотела лишь поскорее оттуда выбраться. Пускай кто-то другой беспокоится обо всех остальных.

* * *

Завязался спор о том, следует ли меня отвезти вниз для проведения компьютерной томографии. Рентгенологи не хотели проводить КТ, так как переживали, что рентгеновские лучи могут нанести вред ребенку. Доктор Джи, в свою очередь, не хотел оперировать без проведения КТ, так как не знал, что можно там увидеть, и, соответственно, не мог планировать заранее. Ничего не происходило, однако это бездействие казалось мне предпочтительней, чем оказаться вдали от врачей в кабинете рентгенологии. Я знала, подобно чувствующему приближение бури по разреженному воздуху человеку, что мое состояние слишком нестабильно.

«Думаю, это ошибка… куда-то меня перевозить. Думаю, я умру, если вы отправите меня вниз», – заклинала я их, задыхаясь от боли.

Моя интуиция получила одобрение в виде результатов последних анализов крови. Почти вся моя кровь вытекла куда-то в живот. Я тут же испытала приятное ощущение, которое бывает, когда оказываешься прав, подобно рьяному студенту-медику, разглядевшему верный диагноз, упущенный его наставниками. Я было решила, что это поможет им осознать необходимость срочного проведения операции, выявления причины моей неустранимой боли. Вместо этого, словно по злой иронии, от полученных результатов анализов они стали только еще больше переживать за ребенка и прикатили к моей кровати портативный аппарат УЗИ.

«Не судите строго, – предупредил резидент-акушер, запутавшись ногой в проводах. – Я еще не до конца с ним освоился».

А ему и не нужно было. Тут-то я все еще могла выступить в роли врача. Уже на первых зернистых кадрах я увидела совершенно неподвижные и лишенные пульса крошечные желудочки сердца – словно разделенный на четыре части бассейн, медленно наполняющийся падающим снегом. «Сердцебиения нет». Слова вырвались из меня в мучительном выдохе.

«Не могли бы вы показать мне, где вы это видите?» – спросил он.

Эти слова отозвались эхом во внезапно оказавшемся полым пространстве где-то за моими глазами. Я услышала свой собственный тяжелый вздох и содрогнулась от накатившей боли. Было такое ощущение, словно легкое движение диафрагмы, сопровождающее дыхание, раскрывало едва зажившую рану. Переведя дух, я уставилась на него недоумевающим взглядом. Не могла бы я показать ему, где именно на экране аппарата УЗИ мой мертвый ребенок? Ребенок, чьи невероятно крошечные платьица по-прежнему висели в ожидании в шкафу комнаты для гостей? У меня так и не дошли руки до оборудования детской, однако у нее уже были свои вещи. Маленькие носочки и ползунки. Я только-только начала все подготавливать.

Я почувствовала, как пустота начала заглатывать меня изнутри – это была своего рода задумчивая паника. Ребенок, на которого мы смотрели, – а он был, пускай и ненадолго, вполне реальным и осязаемым – был мертв. Я умирала у всех на глазах, в полной врачей комнате, и никто из них никак не мог принять волевое решение скорее меня спасти.

«Не могли бы вы показать, где вы это видите?»

Я поняла, что резидент в тот момент находился исключительно в альтернативной реальности, где я бы приподнялась с каталки и принялась водить указательным пальцем вокруг совершенно неподвижного сердца в форме идеального эллипса. Меня страшно поразило то, насколько бесчувственной была его просьба. Я была для него словно невидимка.

Его отстраненное отношение было лишь следствием весьма тревожной тенденции, о которой обычно не принято говорить вслух.

Нас учат видеть патологию. Нас учат орудовать скальпелем и щипцами, чтобы распознать ускользающий диагноз среди запутанных переплетений человеческих тканей. Мы копаемся вместе с нашими наставниками в телах других людей, пытаясь «обнажить» болезнь.

Настоящие отношения складываются именно между врачом и болезнью. Эта связь в полной мере раскрывается, когда мы сталкиваемся с ней лицом к лицу повторно: мы встречаем ее с уважением, как достойного соперника, которым она и является. Повторное появление воскрешает былые потери, поражения, когда болезни удавалось взять верх. Пациенты, которым ставится диагноз, рискуют стать приложением ко всему происходящему, лишь очередным «носителем».

Итак, его голос отдавался у меня в голове эхом, и я распознала в нем нотки, которые изначально не заметила. Это было чистое любопытство. Я осознала, как бы неприятно это ни было, что я действительно являюсь для него не человеком, а очередной болезнью. Любопытной, раз уж на то пошло. Для него я была болью в животе с внутриутробной гибелью плода. Я принялась сверлить его глазами, желая быть увиденной.

Мне нужно было, чтобы он меня увидел. Я инстинктивно чувствовала, что если он меня не увидит, если он не установит со мной контакт, то, возможно, не станет переживать за меня достаточно сильно, чтобы сделать все необходимое для моего выживания.

Ребенок внутри уже умер из-за отслоения плаценты – тяжелого и смертельного осложнения, при котором плацента полностью отделяется от стенки матки, в результате чего плод оказывается абсолютно лишенным доступа крови. Позже они объяснили мне, что скорее всего это было вызвано недостаточным кровоснабжением из-за низкого объема циркулирующей в организме крови вследствие обширного внутреннего кровотечения. Я тоже была при смерти.

Я видела два возможных варианта развития событий для этого резидента в тот час, когда я потеряла ребенка. Первый – это бессонная ночь, многочисленные переливания крови, бесконечные запросы в банк крови, тщательный контроль жизненных показателей и состава крови, подбор оптимальных параметров вентиляции легких и, наконец, ожидание. Я также понимала, насколько просто было бы просто уступить, сдаться под давлением обстоятельств. Альтернативный вариант: она была очень больна, и мы ничем не смогли ей помочь. Я сожалею.

Зафиксированная гибель плода означала, что операцию, о которой я так умоляла, теперь проведут гораздо охотней. Меня настолько быстро покатили в операционную, что штатив капельницы ударил резиденту-акушеру по лицу. Он так и не встретился со мной глазами. Он по-прежнему отчаянно пытался разобраться с изображением на экране аппарата УЗИ.

Хотя, судя по рассказам, я и умоляла об операции, на самом деле я не верила, что смогу ее пережить. Я слышала, как кто-то серьезным голосом зачитывал показатели моего анализа крови. Я знала, что у меня почти не осталось циркулирующей в организме крови, а уровень гемоглобина упал до 3 г/дл. У меня почти не осталось тромбоцитов – частичек крови, которые отвечают за ее свертываемость. Совсем не было времени на проверку совместимости донорской крови и переливание, так что на улучшение этих показателей в ближайшее время рассчитывать не приходилось. Я знала, что уже впала в шок и мое артериальное давление было столь низким, что вообще с трудом обнаруживалось. Пациенты в таком состоянии обычно не переносят операции.

Я долгое время считала обращение в веру на смертном одре попыткой легким путем добиться отпущения грехов, однако теперь я понимала, насколько огромен соблазн. Я умирала, а мои религиозные взгляды так до конца и не устоялись – я всегда планировала, что в будущем обязательно смогу обрести в чем-то уверенность. Хотя временами я и чувствовала в своей жизни благословение чего-то по-настоящему божественного, это ощущение было недостаточно осязаемым, чтобы я могла построить вокруг этого нечто материальное и обратиться в религию. Подобно легкому ветерку, ощущению недоставало массы, чтобы я могла в него погрузиться.

Будучи опытным врачом, я в полной мере ожидала умереть в операционной, и, будучи врачом, понимала, что никому не станет лучше, если я поделюсь с ними этим своим убеждением и начну прощаться.

Я верила, что нет никакого смысла предвосхищать чьи бы то ни было страдания – пускай боль наступает, когда тому приходит время. Так что вместо того, чтобы напугать или предупредить свою семью, я просто сказала: «Ах, сплошная нервотрепка». На этих словах меня закатили через открытые стальные двери в освещенную резким светом операционную.

Чтобы вызвать в памяти воспоминания о каких-то прошлых событиях, нужно их заново прокрутить в голове, причем не пассивно. Это не то же самое, что достать кружку с полки на кухне, – каждый раз, когда мы что-то вспоминаем, мы меняем синаптическую структуру этого воспоминания. Мы заново его формируем, заполняя недостающие детали. Будто та кружка сделана из все еще податливой глины и тепло наших рук оставляет на ее поверхности заметные вмятины. Когда мы в следующий раз вызываем это воспоминание, то нам на ум приходит последнее воспоминание об этом воспоминании – мы достаем кружку с оставленными нами же вмятинами. Из этих неполноценных данных мы и составляем общее представление о себе. Таким образом, мы шаг за шагом, снова и снова постепенно себя переписываем.

Я помню холодную операционную и мелькание синих клякс облаченных в хирургические халаты тел, приглушенные масками голоса, которые звучали, как замотанные шарфами дети во время зимней прогулки. Белоснежную квадратную плитку, покрывающую стены. Бодрящий запах летучих спиртов. Стальную поверхность стола. Дренажную емкость на полу для сбора все еще теплой крови. Размазывающую у меня на животе антисептик медсестру. Лекарство было холодным, как бензин. Когда они начали вводить меня в наркоз, я услышала тревожный голос анестезиолога: «Мы ее теряем… систолическое давление 60».

Совсем было отключившись, я стала тут же приходить в себя, как только услышала эти слова. Меня теряют? Я решила попытаться пережить эту ситуацию. «Сосредоточься», – сказала я себе.

«Мы ее теряем».

Слова снова отдались эхом, или на этот раз их просто повторили?

«Ребят! Она долго не протянет!»

«Знаете, а я ведь вас слышу», – подумала я.

Я изо всех сил старалась оставаться в сознании, пытаясь противостоять тянущей меня в кромешную тьму силе. Мои руки окоченели и стали невероятно тяжелыми. Чтобы подвинуть их хотя бы на миллиметр, требовались нечеловеческие усилия. В глазах потемнело. Горло сжалось. Я постепенно опускалась ниже уровня водной глади. Вода была тяжелой, словно ртуть, и ее давление лишь ускоряло мое погружение.

Внезапно я почувствовала неожиданную легкость и освобождение. Я отчетливо видела операционную, хотя и ориентировалась с трудом. Вид был обманчивым, подобно тому, как это бывает у пилотов, когда они слишком долго всматриваются в горизонт и порой начинают путать море и небо. Все вокруг словно было перевернуто. Я падала вверх. Я видела раздосадованное лицо анестезиолога, ставящего очередную капельницу. Я видела окружающее меня мониторинговое оборудование, акушерскую бригаду с инструментами, готовую извлечь моего мертвого ребенка.

Я видела себя, лежащую на столе.

До меня дошло, что они не ошиблись: они и правда меня теряли.

Если я вижу саму себя, то, наверное, я уже безвозвратно потеряна.

Я ничего не чувствовала. Боль чудесным образом прошла. Прошла и связанная с болью паника. Полное умиротворение. Я чувствовала себя невесомой, словно плывущей в воздухе, и при этом чрезвычайно крошечной. Я смотрела за развивающимися передо мной событиями с полным равнодушием к их исходу – лишь только тишина и спокойствие.

Я умерла.

Лишь год спустя присутствовавшие там хирурги опишут мне почтительным тоном цепочку катастрофичных событий, что произошли тогда в операционной. У меня была так называемая в травматологии «триада смерти» – сочетание гипотермии, ацидоза и коагулопатии. Говоря простыми словами, эта фраза описывает самоподдерживающийся процесс, при котором кровь слишком холодная и со слишком высокой кислотностью, чтобы сворачиваться, из-за чего пациент еще больше ее теряет, и ему приходится делать дополнительные переливания, которые только усиливают гипотермию и ацидоз. Такой вот кровавый порочный круг. По их словам, я потеряла десятки литров крови, которые в спешном порядке заменялись десятками литров донорской крови, некоторые из них были предварительно подогреты, чтобы хоть как-то бороться с гипотермией. Потом у меня отказали почки. В крови стремительно скапливался калий. Жизненно важные показатели стремительно падали. Раздраженное токсинами сердце постепенно затихало, билось сначала нерегулярно, а потом и вовсе перестало.

Я рассказывала, что помнила сама. Резидент-анестезиолог в углу, за компьютером. Запрос на установку центрального катетера, когда стало ясно, что крови понадобится много. Судорожные попытки найти источник кровотечения.

«Ты никак не можешь всего этого помнить, – говорили мне. – Ты воссоздаешь свои воспоминания по рассказам очевидцев, а также по тому, что ты прочитала в отчете».

Нет, я была там. Не могу этого объяснить, но я была там.

Чувство холода, которое я приравняла к ощущению смерти, сохранялось еще долгие месяцы. Я никак не могла согреться. В мою палату вызвали мастера, чтобы тот отрегулировал обогреватель, и в итоге каждый, кто заходил туда, снимал верхний слой одежды, неизменно комментируя по поводу духоты.

Меня укрывали стопкой одеял, подогревали физраствор, прежде чем повесить пакет с ним на штатив капельницы, но ничто было не в силах справиться с непреклонным холодом. Несколько лет спустя жители Среднего Запада столкнулись с погодным явлением под названием «полярный вихрь», когда ветер охлаждал температуру воздуха в Мичигане чуть ли не до минус тридцати градусов. Я стояла под снегом на улице в ту зиму и недоумевала, как люди могут называть это ощущение холодом. Странно, что мы используем одно и то же слово для обоих случаев. Для меня холод исходил изнутри и был непрекращающимся, без какой-либо надежды на наступление весны.

2

Пустота

Я вновь оказалась на поверхности, охваченная внезапным страхом. Я почувствовала, как воздух сам входит в меня, без каких-либо усилий с моей стороны, и вздрогнула от этого странного ощущения. Это было все равно что пытаться дышать, высунув из машины на полном ходу голову: воздух давит с такой силой, что дышать невозможно. Я полностью полагалась на аппаратуру. Это говорило о том, что ситуация крайне тяжелая. Я решила попробовать дышать самостоятельно и попыталась сделать вдох наперекор потоку воздуха из машины, и тут же сработал сигнал тревоги. Я быстро устала. Я была не в состоянии сохранять предельную бдительность, необходимую для дыхания. Через какое-то время я смирилась с происходящим, и на меня постепенно стала накатывать волна паники. Я погрузилась в забытье.

Потом все повторялось снова: я приходила в себя, осознавала, где нахожусь, и меня тут же наполнял страх. Я отчаянно пыталась дышать и начинала паниковать от мысли о том, что не смогу вдохнуть достаточно воздуха, чтобы ослабить ощущаемое удушье. Я отказывалась от попыток дышать и позволяла делать это за меня аппаратуре. После мучительных попыток механические «вдохи» приносили желанное облегчение, несмотря на их специфическое единообразие. Я слышала, как каждые шесть секунд звучал механический выдох. Я снова утомлялась и отключалась.

Позже я поняла, что так они проверяли, можно ли отключить аппарат искусственной вентиляции легких.

Каждое утро медсестры на какое-то время перекрывали капельницы с успокоительным и болеутоляющим, чтобы специалисты по дыхательной терапии вместе с врачами могли понять, в состоянии ли я дышать самостоятельно. Пациента обычно не посвящают в происходящее. Вместо этого он просыпается от внезапной боли и тревоги из-за прекращения подачи лекарств. Вспышки паники с последующим погружением во мрак, снова и снова.

В течение дня седативный эффект препаратов был достаточно слабым, чтобы голоса вокруг временами проникали через пелену кромешной тьмы. Слова словно падали на меня. Лекарства затуманили мой разум. Находясь в помутненном сознании, я старалась сосредоточиться, чтобы собрать воедино кусочки головоломки: обрывки фраз, отекшее тело, бульканье жидкости в легких. В те первые дни, когда воспоминания были слишком расплывчатыми, я полагала, что утонула в пакетиках чужой крови, а мои почки отказали, не справившись с ее чрезмерным объемом. Жидкость превратила мои легкие в тяжелые от влаги губки. Мое тело раздуло из-за влитой в него за ночь жидкости с целью компенсировать огромную кровопотерю. Бледная и опухшая, я выглядела и чувствовала себя так, словно меня достали со дна озера.

Когда я приходила в сознание, мои глаза тут же начинали метаться по комнате, безмолвно требуя от присутствующих объяснить, что со мной произошло. Все смотрели в другую сторону. Я пыталась заговорить, однако вставленная в мое горло дыхательная трубка не давала это сделать. Я попыталась дать знак своей зафиксированной рукой, желая записать вопрос на бумаге.

«Просто отдыхайте», – сказали мне.

Хм-м-м – это уж вряд ли.

Я перенесла инсульт, который повредил участок моего мозга, отвечавший за зрение и чувство равновесия. У меня двоилось в глазах, а контуры людей тряслись, вызывая тошноту. Позже из-за инсульта мне было чудовищно тяжело ходить, однако узнать об этом нам предстояло лишь через многие недели. Из-за застоя, вызванного инфузионной терапией, у меня были проблемы со слухом – мне было крайне тяжело разобрать, что говорят другие. Я слышала фразы, которые прежде не раз говорила родственникам своих пациентов: «Ее тело выжило, однако мы не уверены, какой ценой». Было непонятно, плавают ли эти слова где-то в моем подсознании или же на самом деле льются на меня сверху.

В отделении интенсивной терапии не было зеркал, и о своем внешнем виде мне приходилось догадываться по реакции входивших в палату людей. Мои коллеги-врачи – мастерски умеющие обнадеживать люди с неизменной легкой улыбкой на лице – вместо этого ахали и плакали. Я прекрасно понимала, что должно было со мной случиться, чтобы вызывать у них такую реакцию, и осознала, что, пожалуй, даже хорошо, что у меня проблемы со зрением, а вокруг нет ни одного зеркала.

Когда они решили, что я точно не стану выдергивать из себя все эти трубки и капельницы, мои запястья освободили от ремней.

Я принялась ощупывать свое тело и не узнала его. Целостность моего кожного покрова была нарушена многочисленными толстыми трубками, вставленными во все легкодоступные крупные вены. Мое лицо и шею раздуло чуть ли не до размеров подушки. Мои бедра были странной неровной формы – круглые по центру и плоские по бокам. Моя кожа была пепельно-желтого цвета с крупными фиолетово-синими кровоподтеками. Двадцать девять острых металлических скобок не давали раскрыться моей брюшной полости. Я могла слегка надавить указательным пальцем на кожу вокруг колена, и образовавшаяся вмятина оставалась там часами.

Зашел мужчина, похожий на моего брата, однако, увидев меня, тут же покинул палату. Я подумала, что это не может быть он – не то чтобы я не верила собственным глазам, просто он живет в Бостоне. Вместе с тем время тогда для меня было чем-то совершенно непостижимым – я понятия не имела, какой сейчас день. Неужели прошло достаточно времени, чтобы он успел добраться сюда из Бостона? Я не знала.

Меня разбудил голос нашего священника со времен моего детства, который проводил обряд помазания над моим телом. Будучи врачом интенсивной терапии, я знала, что священник обычно приходит в палату к пациенту с одной-единственной целью – провести соборование перед смертью. Я тут же поспешила осмотреть комнату на предмет других свидетельств того, что я умираю. Мой брат был рядом вместе с остальными, склонив голову в молитве. В комнате царила грустная атмосфера, но я бы сказала, что недостаточно мрачная.

Я принялась изучать свое тело на предмет симптомов наступающей смерти, и, хотя оно и было холодным, мои пальцы не казались мне синими или покрытыми пятнами, что обычно свидетельствует о недостаточном кровоснабжении. Медсестры настраивали дозировку капельниц – они бы не стали этого делать, не будь надежды на выздоровление. Я заметила, что изголовье моей кровати приподнято на тридцать градусов, в то время как безнадежно больные пациенты обычно лежат у нас горизонтально. Все говорило в пользу того, что я пока не умираю, и я снова позволила себе погрузиться в забытье.

Я открыла глаза, и было такое ощущение, что все отделение собралось разом в моей палате. Они обсуждали некоторые аспекты медицинского ухода за мной. Что-то про вентиляцию легких и внутривенные жидкости. Кто-то один высказывал возможные варианты действий, в то время как все остальные таращились на пол или в окно.

«Нам не следует быть здесь. Смотреть на нее, когда она в таком состоянии. Это неправильно», – сказал кто-то из них, не обращаясь ни к кому конкретно.

«А вы ей сказали?» – узнала я голос своего наставника. Голос был направлен куда-то справа от меня, где, судя по руке, которая сжимала мою, все время сидел Рэнди.

«Нет, я решил подождать, пока ее не отключат от аппарата искусственной вентиляции, чтобы она наверняка все запомнила», – сказал Рэнди со смирением в голосе.

«Я могу ей сказать, если тебе слишком тяжело. Я привык сообщать плохие новости».

Они думают, будто я их не слышу.

Я направила свой взгляд прямо на коллегу, который предложил всем уйти. Ему доводилось сильно болеть, и по его дискомфорту я понимала, что ему знакомо унижение, с которым сталкивается тяжело больной человек, когда на него все вот так открыто смотрят.

«Ну давайте же, давайте оставим ее одну», – принялся он всех выпроваживать.

Мой наставник не пошел за всеми. Он наклонился к моему уху и сказал: «Теперь ты пойдешь на поправку. Дело не в сердце, сердце мы твое посмотрели. Завтра мне нужно лететь в Аргентину. Когда я вернусь, ты уже будешь в порядке». Последние слова были сказаны с такой интонацией, словно это было скорее пожелание, чем обещание.

Затем он повернулся к операционной бригаде и принялся давать инструкции по отсоединению аппарата искусственной вентиляции легких.

Что же такого хотели они мне сказать? Я не могла вникнуть в то, чего попросту не знала.

Я молча наблюдала в окно, как начинает смеркаться. У медсестер произошла пересменка, и меня подошла осмотреть ночная медсестра. Она послушала мое сердце и легкие, проверила каждый катетер на предмет инфекции или неисправности. Слила то небольшое количество мочи, что успело собраться в мочеприемнике, и измерила его. Она ввела мне препараты и задала вопросы, на которые я не могла ответить. Я вздрагивала, когда боль обострялась, однако никак по-другому выразить себя не могла. У меня начались рвотные позывы, когда она засунула мне через дыхательную трубку катетер отсоса, чтобы очистить легкие от выделений. Мне хотелось как-то дать ей понять, насколько мне невыносимо холодно, однако, как бы я ни старалась, изобразить озноб мне было не под силу. Выглядело это со стороны так, будто я качала головой и пожимала правым плечом.

О наступлении ночи я поняла по спящему в кресле у моей кровати Рэнди. Я всегда завидовала его способности спать, несмотря на любой шум. Мне же из-за невозможности побыть хотя бы минуту в полной тишине в сочетании с постоянной болью заснуть было гораздо сложнее. То и дело начинал срабатывать сигнал тревоги, пищали приборы. То закончится физраствор, то капельница отсоединится, то пульс подскочит, то давление упадет. Практически непрекращающийся шум, постоянная возня в коридоре, сообщения по громкой связи. Время тянулось мучительно медленно, и каждая секунда отделялась от следующей беспрестанным пиканьем и гулом аппаратуры. После тысячи «пиков» медсестра взяла у меня кровь, чтобы к утру были готовы анализы. Еще несколько сигналов тревоги, и сонный резидент хирургии зашел, чтобы провести беглый осмотр, а затем отчитаться перед остальными о том, как прошла ночь. На рассвете рентгенолог безнадежно пытался разбудить Рэнди, чтобы сделать мне снимок, не облучив его. Это напомнило мне орущий по утрам будильник, который был предназначен для глухих и передавал вибрации подушки с постепенно нарастающей амплитудой.

Наутро дыхательную трубку убрали. Хотя я по-прежнему нуждалась в дополнительном кислороде, это был первый ощутимый успех.

Я снова дышала самостоятельно. Пускай мне и приходилось постоянно напоминать себе это делать: после того как я столько времени была подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, мой мозг словно решил, что теперь этим занимается кто-то другой.

Когда я не делала ничего, то дышала без проблем, однако вскоре выяснилось, что два дела одновременно были мне не по силам. Стоило мне начать менять положение тела в кровати, как тут же начиналась одышка и я сильно уставала.

«Мне очень холодно», – сказала я крайне настойчиво и с некоторой необъяснимой грустью.

Медсестра ушла взять с обогревателя еще одеял.

Рэнди сжал мои руки и попытался их разогреть своими ладонями. Его лицо исказила страдальческая гримаса.

«Мне нужно тебе кое-что сказать», – начал он.

Должно быть, это насчет того, что они обсуждали. Я посмотрела на него и поняла, что дело было в ребенке. Они даже и не думали, что я могла уже знать о его смерти.

«Ребенка не удалось спасти».

У меня на глаза навернулись слезы – не из грусти о погибшем ребенке, а из сочувствия к мужу. Я видела, что он сильно старался, чтобы как можно мягче донести до меня эти новости. Они ведь обсуждали, кому и когда следует мне об этом рассказать, а возможно даже и как.

У меня даже и в мыслях не было, что ребенок мог выжить после всего случившегося. Разумеется, он умер. Увидев, однако, его лицо, я поняла, что лучше подыграть. Я грустно закивала головой.

«Мне очень жаль», – добавил он.

Мой голос после длительного пребывания в горле трубки был тоненьким, так что я прошептала: «Ну да ничего. Мы еще сможем завести детей – нужно только, чтобы я была жива».

Он улыбнулся – было видно, что он испытал облегчение.

«Мне до жути холодно», – повторила я и начала вспоминать события той самой ночи. Мне нужно было обязательно рассказать обо всем Рэнди. На случай, если я забуду. Ну или умру.

«Я видела себя, – попыталась начать я, желая рассказать о том моменте в операционной, когда боль ушла, а я умирала. Я прокашлялась, пытаясь восстановить голос. – Не было никакой боли: она полностью прошла. Причем было такое чувство, словно я знала, что если захочу, то могу чувствовать так себя всегда. Мне не было нужды возвращаться к боли. Не знаю, откуда я это знала, однако я знала, что мне нужно сделать выбор, понимаешь?» Я так отчаянно пыталась ему все объяснить, что не находила нужных слов. Я стала всматриваться в его лицо в поисках понимания, чтобы продолжить свой рассказ. Я остановилась, чтобы подышать, так как не могла говорить и дышать одновременно.

«Но ты решила не умирать», – улыбнулся он, словно мы каждый день с ним болтаем о таких внетелесных переживаниях.

«Именно», – я была благодарна ему за то, что он, казалось, меня понимал, несмотря на мое крайне расплывчатое описание. Я дала ему свою левую руку, чтобы он взял и согрел ее. «Только я не знала, из чего именно выбираю. Странная штука. Словно мне предлагали уйти от происходящего и от боли, однако я знала, что если уйду, то брошу все. Но я не знаю, откуда я это знала, я просто знала, и все».

«Что ты чувствовала?» – спросил он.

«Я чувствовала себя полностью защищенной. Я ничего не боялась. Было такое ощущение, что я расширяюсь, становлюсь единым целым со всем, что меня окружает, однако вместе с тем чувствовала себя и совсем крошечной. У меня не было ни капли страха, – я сделала паузу, желая, чтобы он понял, какое абсолютное умиротворение я испытала. – Правда, бояться совершенно нечего».

Я замолчала, понимая, как бредово это звучит. Я бросила взгляд на стойку капельницы и подумала, что всегда смогу объяснить свои странные размышления действием наркотиков.

«Спасибо», – сказал он.

«За что?» – не поняла я.

«За то, что решила вернуться ко мне», – ответил он, укрывая меня принесенными медсестрой одеялами.

Я услышала, как по мою душу отчитывается в коридоре резидент хирургии. Настало время утреннего обхода. «Женщина тридцати трех лет с синдромом HELLP (поздний токсикоз беременных), четвертый послеоперационный день, кесарево сечение после гибели плода. Во время операции обнаружена крупная подкапсульная гематома».

Буквы использованной им аббревиатуры, HELLP, означали следующее: H – Hemolysis (гемолиз); ЕL – Elеvated Liverenzymes (повышение активности ферментов печени); LP – Lоw Plаteletсоunt (тромбоцитопения, снижение количества тромбоцитов). Это плохо изученное, зачастую заканчивающееся летальным исходом расстройство, которому оказываются подвержены менее одного процента всех беременных женщин. Нарушение, при котором кровь оказывается расщеплена на бесполезные составляющие, печень отказывает, а ответственные за свертываемость крови тромбоциты заканчиваются, и женщины умирают от потери крови. Помимо того, что я, по их мнению, стала жертвой синдрома HELLP, я также узнала, что моя кровь вытекала в пространство вокруг печени. Вплоть до этого момента я понятия не имела, что было причиной той мучительной боли. Позднее диагноз оказался ошибочным, так как на КТ-снимке была обнаружена опухоль, однако на тот момент это объяснение меня вполне устраивало.

«Гемоглобин 7 после 26 единиц. На двадцать килограммов больше, слабый диурез», – продолжал он. Итак, по самым грубым прикидкам, мне перелили столько крови, что ей можно было бы заменить весь запас крови в моем организме минимум трижды, а мои почки отказывались работать. Прекрасно.

«Она тут вздумала у нас умереть».

«Эмм, вообще-то нет», – подумала я, начиная злиться.

Нет, я вообще-то не вздумала умереть. Может быть, внешне это никак и не проявлялось, однако я отчаянно старалась не умереть. Конечно, я тогда была не в состоянии об этом сказать, однако теперь, когда он сваливал вину на меня, мне казалось, что он представляет меня в виде врага. Если люди, которые обо мне заботились, в меня не верили, то какая вообще надежда могла оставаться у меня? Я почувствовала, как кусок льда, на котором я пыталась удержать равновесие, откололся и принялся относить меня в сторону.

Вдруг мне в голову пришло неприятное воспоминание, от которого я содрогнулась. Я вспомнила, что сама частенько использовала эту фразу во время прохождения практики, совершенно не задумываясь об ее смысле: он «вздумал тут у меня умереть». Господи, да мы все постоянно это говорим. А правда в том, что эта фраза приписывает нашим пациентам стремление к смерти. Мы словно представляем себя в виде преграды, отделяющей пациентов от их очевидной для нас, однако никогда и не произнесенной ими вслух, цели. Мы на подсознательном уровне строим рассказ, в котором противопоставляем себя своим пациентам.

Я вспомнила, какое облегчение испытывала после одиночного ночного дежурства в интенсивной терапии, когда на работу заступала дневная смена. «Я не дала никому умереть – я свое дело сделала». Я была рада за себя и плюхалась в кресло. Некоторые могут и вовсе внутренне ликовать: «Может, он и умрет сегодня, но уже не в мою смену».

Зачастую так и проходили обходы палат: одни врачи рассказывали своим заступающим на смену коллегам, как им было тяжело не дать кому-то умереть.

Много времени делавшие обход врачи на меня не потратили. Старший посмотрел с порога и, пожав плечами, сказал: «Ну так дайте ей фуросемид».

Его решение – дать мне лекарство с целью вывести из организма часть жидкости – было ответом лишь на одну небольшую проблему из огромного списка. Возможно, этот вариант и был самым очевидным, однако он был ошибочным. Они в тот момент не понимали, что мои лишенные доступа крови после пребывания в шоковом состоянии почки не были настроены работать и именно поэтому не вырабатывали мочу. Предложенный препарат – фуросемид – только повысил бы нагрузку на них, к чему они явно не были готовы. Как результат – их окончательный отказ работать и следствие – острая почечная недостаточность. В каком-то смысле можно сказать, что заранее этого узнать было невозможно – лишь только по факту. То, что они на тот момент сделали выбор в пользу этого конкретного лекарства, – типичный просчет, который считается позволительным, так как врачам нередко приходится действовать наугад. Безобидное на первый взгляд желание добиться изменений, которое в итоге приводит к причинению вреда. Стандартные решения, порой приводящие к ужасным последствиям. И не только стандартные. Зачастую врачи вдоль и поперек изучают возможные варианты, без конца обсуждают их между собой, спорят и в итоге выбирают план действий, который кажется им наименее рискованным. Эти решения всегда связаны с сомнениями: «А что, если мы ошибаемся?» На что я сама отвечала, вторя своим наставникам: «Единственный, кто может помочь это выяснить, – сам пациент. Он даст нам знать».

Когда наши решения, принятые из самых лучших побуждений, приводят к неблагоприятным последствиям, мы, врачи, любим прикрываться собирательным понятием «принцип двойного эффекта». Как можно догадаться из названия, этот принцип говорит о двух различных последствиях одного и того же действия. Один эффект является намеренным и ожидаемым, в то время как второй становится неожиданным и ненамеренным. Чаще всего так происходит в ситуации, когда назначенное с целью справиться с одним симптомом лекарство вызывает какой-то другой. Так, например, когда испытывающему мучительную боль пациенту дают морфин, то он может столкнуться с такими побочными эффектами, как ужасная тошнота и зуд. Первоочередное внимание уделяется первому, желательному, эффекту – избавлению от боли, в то время как дискомфорт от тошноты и зуда считается лишь нежелательным последствием правильного с моральной точки зрения выбора. Если бы человеку дали морфин с целью вызвать у него неприятные побочные эффекты, то это было бы аморально, однако в качестве ненамеренного, но предсказуемого последствия это считается вполне допустимым. Будучи врачом, я всегда была готова пойти на определенный риск, однако когда я стала пациентом, то мне стало гораздо сложнее смириться с рисками, которые несло в себе каждое решение врачей. Если вернуться к моему конкретному случаю, то решение старшего врача назначить мне в тот самый момент то самое лекарство привело к тому, что у меня отказали почки.

Я понимала, что не могла себе позволить того, чтобы мое состояние еще больше ухудшилось. Мне нужно было стабильно, пускай и медленно, идти на поправку – только вперед и ни шагу назад. Надеясь обнадежить себя, я по глупости своей решила оценить свои шансы с учетом новых данных. Мы в интенсивной терапии постоянно этим занимались, чтобы сообщить родственникам нашу грубую оценку прогноза. Отказ каждого органа увеличивал вероятность смерти на двадцать процентов. Я принялась считать про себя: печень – раз, почки – два, легкие – три, кровь – четыре. Черт. Я дошла до восьмидесяти процентов быстрее, чем рассчитывала, так что постаралась не вспоминать, что остались и другие системы органов, посчитав которые я перевалила бы за сто процентов.

Будучи врачом, я и без того имела склонность воображать все возможные варианты развития событий, которые могут привести к моей смерти. Станет ли причиной неправильно назначенный препарат, осложнения после какой-то процедуры, больничная инфекция или какое-то неудачное сочетание нескольких разных факторов? После того, как я стала задумываться о возможной ошибке, каждый вероятный вариант моей смерти казался все более правдоподобным. Я стала ожидать, что умру вследствие банального недосмотра. Именно в эти моменты я и поняла всю иррациональную природу тревоги. Воображение настолько ярко рисует все возможные варианты, что здравому смыслу и логике не остается никакого шанса взять верх.

Я переживала, что могу умереть, а временами – не менее ужасающими, – что могу не умереть. В первые дни в интенсивной терапии я больше всего боялась этого переходного состояния между жизнью и смертью: чистилища, в котором кто-то подсоединяет пакеты с питательной жидкостью к питательной трубке и каждые четыре часа приходит удалять отсосом выделения из легких, да еще и переворачивает с одного бока на другой, чтобы не образовались пролежни.

Бесконечная ночь под нескончаемый писк и жужжание окружающих меня приборов. Я боялась небольших осложнений, оплошностей, понимая, что они запросто могут привести к такому исходу. Я боялась решений, которые были сделаны без внимательного изучения ситуации целиком. Я боялась тех самых ошибок, которые и привели к необходимости диализа.

Я объяснила своей матери, что мне может потребоваться диализ, и она кивнула головой, мастерски овладев искусством покорно мириться с подобным регрессом. Мне стало любопытно, доводилось ли ей уже видеть в своей жизни людей, зависших между жизнью и смертью.

Я ясно чувствовала, что смерть будет куда более желанным исходом. Но сомневалась, что моя мама с этим согласится. Я надеялась, что муж окажется в этом плане более прагматичным.

Я чувствовала себя обязанной предупредить его о том, с чем ему предстоит столкнуться. На нашу первую годовщину свадьбы я подготовила для него открытку, которую купила «до этого», и попросила медсестру помочь сделать дополнительную надпись. Мы оставили нетронутыми те глупости, которые были уже написаны, однако на полях объяснили ему, что большинство браков не переживают смерть ребенка, и пожелали ему удачи. Моя медсестра перечитала открытку и неодобрительно на меня посмотрела. Я пожала плечами и забрала ее. Я понимала, что у меня был не самый романтический настрой, однако мне казалось, что в открытке идеально описана ситуация, в которой мы оказались. К тому же у нее была своя ценность – это было предупреждение, состряпанное из любви.

Я простодушно указала супругу на дверь, которая вела из палаты интенсивной терапии, прочь из мира безнадежно больных, где муж с женой превращаются в сиделку и инвалида. Я понимала, что любовь, боль и печаль могли сохранить наши отношения, однако они также могли и окончательно загубить его жизнь.

Я протянула ему открытку, и он тут же растаял, полагая, что это невероятно мило, а также что я хочу отметить нашу годовщину, несмотря на все сложившиеся обстоятельства. Он открыл конверт и принялся молча изучать. Каждую ночь он проводил в кресле у моей кровати. Он настолько сильно не высыпался, что рентгенолог в конечном счете отказался от попыток его разбудить, когда пришел утром делать мне флюорографию. Даже мои попытки разбудить его с помощью пульта от моей кровати не увенчались успехом. В конечном счете они смирились и просто накрыли его свинцовым фартуком. Из-за его слепой преданности именно я должна была набросать ему план действий по выходу из этой ситуации.

«Кстати, вот здесь мокро из-за моей слюны», – добавила я, пытаясь его убедить. Я полагала, что выделяющиеся из моего тела жидкости смогут достаточно сильно его оттолкнуть.

Даже не моргнув глазом, он улыбнулся. «Мы не такие, как все. Мы справимся с чем угодно».

Как хочешь, подумала я. Но потом не говори, что я тебя не предупреждала, потому что приятного будет мало.

Что бы ни происходило с моим телом, у него это не вызывало отвращения. На самом деле то, что, по моему мнению, должно было его оттолкнуть, в итоге лишь увеличивало его сочувствие ко мне. Мое покрытое синяками бледное тело воспринималось им лишь как свидетельство тех страданий, которые я перенесла, чтобы остаться с ним. Ряд покрытых запекшейся кровью скоб вдоль моего живота в его глазах был олицетворением моей способности переносить боль. Я видела, как от сострадания он постепенно перешел к уважению. Он уважал мое тело и мой дух, как бы ужасно они меня ни подводили. Он восторгался их способностью к исцелению, пускай и столь медленному. Он восхищался моей силой и помог мне взглянуть на себя со стороны, с сочувствием и уважением. Как бы я ни выглядела снаружи, какой бы слабой и беспомощной себя ни чувствовала, он видел внутри меня огненную, пылающую силу. Когда я увидела себя его глазами, то мне захотелось стать похожей на этого человека. Этот человек не унывал и был решительно настроен пойти на поправку.

В те дни врачи и медсестры нескончаемым потоком заходили в мою палату и выходили из нее. Нередко я их узнавала по своей, как мне казалось в тот момент, прошлой жизни, однако появлялись и новые лица. Резидент хирургии, чей отчет я тогда услышала во время обхода, зашел как-то утром проверить мое состояние после того, как у меня обострилась почечная недостаточность, в чем я полностью винила совершенно не вовремя назначенный фуросемид. Он был весьма амбициозным, но мягким в душе. Он хотел заниматься пластической хирургией, где царит чудовищная конкуренция. Трудился изо всех сил, чтобы старшие врачи были к нему благосклонны, и надеялся, что, несмотря на все препятствия, они разглядят его способности и преданность работе. Он нуждался в их поддержке, чтобы подать заявление на одно из нескольких выделяемых каждый год столь желанных мест для специализации в пластической хирургии.

Я схватила первое, что попалось мне под руку, – небольшой пластмассовый прибор, который был призван помогать мне делать глубокие вдохи, чтобы мои легкие оптимально наполнялись воздухом, – и бросила его в него. Он нагнулся, хотя в этом и не было необходимости: даже в своей лучшей форме я не отличалась хорошей меткостью. Теперь же, когда у меня двоилось в глазах, а мышцы ослабли от бездействия, у меня вообще не было никаких шансов в него попасть.

«Как ты мог вообще допустить, что фуросемид – это хорошая идея?» – спросила я его.

«Это было не мое решение», – пытался он уклониться от обвинений, а также от летящих в него предметов.

«Но ведь это ты заполнил предписание», – напомнила я ему, так как прекрасно знала порядок проведения обходов: даже если препарат назначил и старший врач, именно резидент должен был составить предписание.

«Знаю, что я, – он мне сказал это сделать, однако я знал, что это ужасная идея. Я не хотел этого делать», – объяснил он.

Я было хотела спросить, почему он ничего не сказал, раз был не согласен, однако заранее знала ответ. Дело было в том, в каком составе обычно проводится обход: обычно это один студент медицинского; один или два интерна, только что окончивших мединститут и теперь выполняющих роль мальчиков на побегушках для более старших в больничной иерархии резидентов; а также несколько резидентов, которые могли окончить институт целых пять или шесть лет назад, в зависимости от продолжительности практики. Также во время обхода может присутствовать бывший резидент, теперь проходящий программу узкой специализации, например по кардиоторакальной хирургии. Что касается меня, то я прошла в общей сложности три года специализации в реаниматологии и пульмонологии после трехлетней резидентуры по медицине внутренних органов. Все эти практиканты подчиняются одному штатному врачу, который следит за оказываемой ими медицинской помощью и руководит ею, обучает всему необходимому, а также оценивает каждого подопечного в зависимости от того, как он себя проявит.

Обычно такая группа формируется на один месяц, на протяжении которого «достойные» резиденты стремятся максимально всему научиться, продемонстрировать свои знания в действии, а также произвести впечатление на присматривающего за ними штатного врача.

Хотя я и думала, что резидент мог возразить по поводу предписания фуросемида, я понимала, в конечном счете решение штатного врача было неоспоримым, потому что он стоял выше в больничной иерархии. При обсуждении медицинских ошибок в таких случаях принято говорить о субординации, которая по сути является барьером для эффективного взаимодействия из-за различного статуса медперсонала. Именно субординация не позволила резиденту сомневаться в решении своего старшего хирурга, а так как в данном конкретном случае от старшего врача потенциально зависела и дальнейшая карьера резидента, давление субординации было особенно сильным.

«Ладно, – моя злость постепенно стала сходить на нет. – Я тебе верю», – добавила я, прекрасно понимая, в каком положении он оказался.

Я стала размышлять о системе врачебной подготовки, частью которой мы все являлись. Системе, которая развивалась на протяжении десятилетий таким удивительным образом, что резиденты по всему миру сталкивались приблизительно с одним и тем же. Хотя нам никто и не говорил в явной форме, чего именно от них ожидают, мы все равно знали, что есть вещи, которые нельзя говорить и нельзя делать. Мы знали это, потому что наблюдали за тем, как все вокруг ведут себя в подобных ситуациях, а также видели, что бывает с теми, кто посмеет повести себя иначе. Эта система подготовки требовала от нас полностью полагаться на авторитет старших врачей.

Нас приучали склонять голову перед опытом и положением, ставить их выше собственного мнения. Я сомневалась в надежности системы, главной целью которой является беспрекословное подчинение, а не открытый обмен информацией. Неужели нас приучили допускать медицинские ошибки, вместо того чтобы всячески их предотвращать?

Неужели мы, сами того не ведая, построили систему, которая препятствовала эффективному взаимодействию и допускала ошибки, которых иначе можно было бы запросто избежать?

Я поняла в тот момент, что моим почкам было предначертано отказать.

В один прекрасный день ко мне в палату зашла женщина в больничной униформе и вальяжно прислонилась к подоконнику. Я не могла ее толком разглядеть: мало того, что у меня были проблемы со зрением после инсульта, так еще из-за солнечного света за окном ее лицо оказалось в тени. Она представилась медсестрой из отделения интенсивной терапии новорожденных и сказала, что была в операционной в ту ночь, когда я «рожала». Слово рожала показалось мне неуместным – в конце концов, со мной случилось нечто совсем другое. Поначалу я и вовсе подумала, что она перепутала меня с какой-то другой пациенткой, однако затем она стала описывать свою версию развития событий от своего лица, и я поняла – она действительно в тот день «принимала у меня роды», если так можно сказать, и теперь хотела рассказать мне о случившемся из первых уст. Судя по всему, она пришла, чтобы помочь мне поставить в случившемся точку.

Она рассказала, что когда ребенка извлекли из моей матки, он был все еще полностью покрыт плодным пузырем, в то время как плацента полностью отделилась. Произошло так называемое полное отслоение плаценты – худший из возможных сценариев для ребенка. Суть была в том, что в какой-то момент в тот вечер плацента отделилась от стенки матки, полностью лишив ребенка доступа крови. Его достали уже мертвым. Они попытались установить дыхательную трубку, и им даже это удалось – чем она, судя по всему, гордилась – однако плод спасти не удалось. Он весил меньше полкилограмма. Медсестра говорила четко и намеренно серьезно. Она напомнила мне офицеров, которые звонят в дверь вдовам своих сослуживцев, чтобы сообщить трагичную новость.

«Хотели бы вы увидеть ребенка?»

Я вспомнила, как видела ребенка в последний раз – его неподвижное сердце на экране аппарата УЗИ в родильном отделении.

Хочу ли я увидеть ребенка?

«Нет», – категорично ответила я.

«Что ж, очень жаль», – заявила она, явно разочарованная моим решением.

Меня удивила ее реакция. Я даже и не думала, что подразумевается наличие правильного ответа.

Я было хотела ей объяснить, что знала о смерти ребенка еще до того, как оказалась в операционной. Кроме того, будучи врачом, я имела достаточно неплохое представление о смерти, и мне не было нужды видеть своего ребенка, чтобы скорбеть о своей потере. Я вовремя себя остановила, недоумевая, почему изначально посчитала нужным объяснять свое решение незнакомому мне человеку. Предложение подержать на руках ребенка, который для меня был мертв уже как несколько дней, показалось мне излишне жестоким.

«Что ж, другой возможности у вас не будет».

Любопытная стратегия, подумала я, – прибегать к угрозам, чтобы помочь мне смириться с неудавшейся беременностью способом, который казался ей наиболее уместным. Словно желая окончательно меня убедить, она продолжила: «Знаете, я бы не хотела вас пугать, однако когда проходит несколько дней, их кожа, она слишком хрупкая и начинает… эм-м-м, рассыпаться, так что вы не сможете передумать позже».

Я потеряла дар речи от того, что она посчитала необходимым рассказать мне об этом.

Я заверила ее, что не передумаю, – мне хотелось, чтобы она поскорее ушла.

Медсестра посмотрела на меня жалостливым взглядом, как порой смотрят на ребенка, сломавшего в приступе ярости свою любимую игрушку. «Ребенок заслуживает того, чтобы мама хотя бы раз взяла его на руки».

Я принялась сверлить ее глазами, про себя умоляя уйти. Я подумала, что мне было бы гораздо лучше, если бы этот разговор и вовсе не состоялся.

Я в принципе согласна с тем утверждением, что ребенок заслуживает, чтобы мама подержала его на руках. Только вот я себе представляю, что этот ребенок в идеале должен быть живым. Мой ребенок не был живым. Мой ребенок не получил бы ровным счетом ничего из воображаемого медсестрой взаимодействия со своей матерью. Я чувствовала себя так, будто она предлагала мне заняться самобичеванием, которое по какой-то причине казалось ей крайне уместным. Она словно просила меня обнажить рану, которую она не собиралась, да и была не в состоянии, вылечить.

В ту ночь Рэнди брал нашего ребенка на руки. Он сказал, что у него была такая тоненькая ножка, что на нее можно было бы надеть его обручальное кольцо. Или, возможно, ему удалось надеть на нее обручальное кольцо. Не уверена, была ли сложившаяся у меня в голове картинка, как он надевает свое обручальное кольцо на ногу нашему мертворожденному ребенку, следствием его рассказа об этом, или же он действительно снял свое кольцо и надел ребенку на ногу, тем самым подтвердив, насколько невероятно крошечным он был. Моя мама взяла ребенка на руки, пока ждала новости, выжила я или нет. Чтобы смириться с потерей, мне было более чем достаточно услышать про то, как они провели время с ребенком в унылой комнате ожидания. Мне не нужно было знать про эту историю с кожей.

Забавно, что ее попытка помочь мне смириться с утратой привела к тому, что теперь у меня в голове застрял образ моего разлагающегося ребенка.

Я понимаю, что не этого она хотела. Я верю, что она действовала исключительно из лучших побуждений. Я верю, что она пришла ко мне в палату с заранее подготовленным планом.

Она была искренне убеждена, что я непременно должна подержать своего ребенка. И верила, что действует во благо некоторой абстрактной будущей версии меня – человека, который будет жалеть об этой упущенной возможности. Ее научили – и она явно воспринимала это как незыблемую истину, – что мать во что бы то ни стало обязательно должна подержать ребенка на руках.

Желая помочь, она хотела, чтобы я приняла составленный ею план. Проблема была в том, что в ее плане никак не учитывались мои потребности или моя система ценностей. Она ошиблась, решив, будто знает, что будет лучше для меня.

Медицина на протяжении своей многовековой истории славилась склонностью решать за пациентов, что будет лучше для них, хотя сейчас данная тенденция постепенно меняется. К моменту моего поступления в мединститут мы уже перешли от патерналистской модели, в которой «врачу всегда виднее», к модели совместного принятия решений. Тем не менее рекомендациям врачей по-прежнему придается чрезмерно большой вес.

Нас, молодых специалистов, учили, что мы обладаем знаниями, позволяющими набросать возможные варианты действий для наших пациентов, и что конечный выбор должны сделать они. При этом, однако, подразумевалось, что один из этих вариантов непременно является «оптимальным», и если пациент не выберет его, то, возможно, мы были недостаточно убедительны, когда описывали его плюсы. Сложно быть объективным, когда убежден, будто знаешь, что для другого лучше.

Нас не учили слушать.

Нас учили задавать вопросы, которые направляли бы людей в заранее заданную сторону. Мы были недостаточно мудрыми, чтобы понимать, что формулировка ответа сильно зависит от заданного вопроса. Нас учили с помощью вопросов ограничивать возможные ответы, в конечном счете загоняя их в удобные для нас рамки. Как результат, нам давали ответы, которые идеально соответствовали одной из заранее заданных формулировок.

«У меня бывает такое странное ощущение в груди», – начинает описывать пациент.

«Как бы вы описали эту боль – как давящую или как ноющую?»

«Думаю, скорее как давящую…»

«И как долго она обычно длится?»

«По-разному. Когда я лежу, она проходит довольно быстро, но если нет…»

«Секунды, минуты?»

«Ну, порой она может не проходить и по нескольку минут».

И все это для того, чтобы мы могли отчитаться перед нашими старшими стандартными фразами: «По словам пациента, боль длится несколько минут и стихает в состоянии покоя». Получаются безликие данные, совершенно лишенные какого-либо контекста, – зато быстро.

Нас, будущих врачей, предостерегали от искренних, открытых вопросов, задаваемых из чистого любопытства. Нас учили, что эффективность важнее формирования отношений на основе доверия и полной осведомленности. Нас не учили придавать значение судьбе наших пациентов.

Что бы мы могли узнать еще, если бы позволили пациенту дать развернутый ответ? «У меня бывает такое странное ощущение в груди. В последнее время особенно часто, так как у моего мужа обострилась болезнь Паркинсона. Он просто не в состоянии делать то, что без труда давалось ему раньше. Мне приходится помогать ему практически во всем: принимать душ, одеваться, выходить из машины, а он ведь не легкий. Когда я его поднимаю, то начинаю чувствовать в груди давящую боль, и это меня пугает, ведь что будет с ним, случись что-то со мной? Детей у нас нет. Я чуть не выронила его от страха, что у меня сердечный приступ».

Чтобы внимательно выслушивать пациентов, необходимо добровольно отказаться от полного контроля над их рассказом. А как это бывает всегда, когда теряешь контроль, возникает определенный риск. Риск же, в свою очередь, несет в себе определенную степень ранимости. Наши вопросы при этом допускают возможность того, что мы пока не знаем ответов. Не управляя насильно потоком информации, мы позволяем всплыть истории из первых уст. Чтобы стать таким покорным слушателем, нам необходимо отказаться от наших предположений, уступив место правдивой версии пациента. Пускай она окажется и более неряшливой, зато позволит увидеть человека в контексте его ценностей, его судьбы. Таким образом, нам нужно научиться ценить вопросы, несмотря на то, что нас учат ценить ответы.

Главный же секрет в том, что искренний ответ на открытый вопрос становится передышкой для врача. Представьте, что вам поставили задачу рекомендовать химиотерапию, или лучевую терапию, либо план по уходу в хосписе пациенту, которому только что диагностировали рак. Вам известны плюсы и минусы каждого варианта, а также возможные побочные эффекты и осложнения. Вы знаете, что химиотерапию будет крайне тяжело переносить и что она добавит в лучшем случае три месяца жизни. Вам известно, что лучевая терапия будет гораздо более щадящей, однако больше чем на месяц рассчитывать при этом не придется. Вам также известно, что смерть наступит в результате дыхательной недостаточности, и если не предпринять необходимые меры, то она станет медленной и мучительной пыткой. Вы испытываете замешательство, не знаете, что лучше рекомендовать, учитывая известные вам данные. Неудивительно, что многие врачи предпочитают ограничиться этими практическими знаниями и начать с вопроса: «Я понимаю, что это тяжелый диагноз, но не хотели бы вы обсудить варианты лечения, способные продлить вам жизнь?» После этого каждый пациент, независимо от своих ценностей и убеждений, услышит, что с химиотерапией шансы на выживание будут больше.

Представьте теперь, что разговор начался бы со слов: «Мне очень жаль, что вам поставили такой диагноз, и я понимаю, что мы уже обсуждали с вами прогноз и что его сложно принять. Сочтете ли вы уместным немного поговорить о том, как вы хотите провести оставшееся вам время начиная с этого момента?» Один пациент может ответить: «Я хочу, чтобы моя семья знала, что я попробовал все возможное, чтобы побороть этот рак. Если есть какое-то клиническое исследование, которое позволит мне с вероятностью в один процент прожить на день дольше, то записывайте меня, каким бы тяжким оно ни было». Другой же может сказать: «Моя мама умерла от рака у меня на глазах. Ей стало так плохо от химиотерапии, что я неоднократно желал ей спокойной смерти. Мне важно, чтобы все прошло без лишних мучений – я не хочу, чтобы мои близкие видели, как я страдаю». Задавая правильные вопросы, мы можем снабдить каждого пациента рекомендациями, которые соответствуют их ценностям. Подобная постановка вопросов, рекомендации, построенные на сострадании и внимательном отношении к чувствам пациента, способны излечить всех причастных к происходящему.

Вместо ребенка на руках мы покинули больницу с небольшой коробкой, в которой было три предмета: черно-белая фотография невероятно крошечного, еще прозрачного ребенка рядом с миниатюрным плюшевым мишкой; сам плюшевый мишка, достаточно маленький, чтобы его можно было использовать в качестве елочного украшения; а также миниатюрный отпечаток детской ножки. Антология его непрожитой жизни в качестве свидетельства того, что он почти жил. Медведь был выдан нам как что-то осязаемое, что можно взять на руки, чтобы оценить, насколько был крохотным наш недоношенный малыш.

Два года спустя, когда я сидела в отделении интенсивной терапии новорожденных возле моего подключенного к аппарату искусственной вентиляции легких ребенка, его медсестра сказала: «Знаете, а я ведь была там в ту самую первую ночь, с вашим первым ребенком».

Я взглянула на нее и тут же перенеслась в свою палату интенсивной терапии, где она стояла, прислонившись к подоконнику, а солнечный свет выделял ее силуэт, скрывая от меня в тени черты ее лица.

«Это была ужасная ночь», – сказала она.

Ага, подумала я, это была ужасная ночь.

«Все будет хорошо», – заверила она меня, с силой выдохнув воздух, словно загадывала желание в день рождения над тортом со свечами.

«Я определенно на это надеюсь», – подумала я, отчаянно желая, чтобы легкие моего недоношенного сына скорее заработали. Этого ребенка я тоже еще не брала на руки.

Дело близилось к Рождеству, и с детского инкубатора свисал крошечный плюшевый Санта. Елочное украшение, которое было лишь капельку меньше его сражающегося за жизнь полуторакилограммового тела. Я смотрела на радостную красную фигурку, гадая, суждено ли ей превратиться в счастливое воспоминание на нашей елке, или же она станет еще одним предметом для коробки с несбывшимися мечтами.

Все, словно сговорившись, сочли своим долгом рассказать, насколько ужасной была та ночь, когда мой ребенок родился мертвым.

Поразительное количество людей заходили после этого ко мне в палату с этой единственной целью. Сказать, насколько ужасной была та ночь. Ночь, в которую я умерла. Я не сразу узнала резидента-акушера. Прошло больше недели с тех пор, как я его видела, и теперь на правой половине его лица расплылся огромный синяк с оттенком черного. Я вспомнила, как его ударила по лицу стойка капельницы, и тут же его узнала.

Не могли бы вы показать мне, где вы это видите?

Он присел в углу.

«Знаете, это была крайне тяжелая ночь… для меня», – начал он, запинаясь. Глядя на него, я понимала, что эти паузы между словами были неспроста – так он пытался сдержать слезы. Он кусал губы, сопел, и я никак не могла понять, как это из всех людей именно он оказался тем, кому приходится сдерживать слезы.

«Я изначально проходил резидентуру по другой программе. Я начал в неврологии, но потом ушел в акушерство. Знаете, я думал, что принимать роды – это сплошная радость», – признался он.

Я вздохнула и, отчаявшись, нажала кнопку на пульте, чтобы получить дозу морфина. Я надеялась, что это хоть как-то заглушит боль от предстоящего разговора. В те первые дни я ни капли себя не жалела: скорее я считала, что мне невероятно повезло остаться практически невредимой после столь обширного кровоизлияния. К тому моменту в своей жизни я уже навидалась человеческих страданий за дверями больницы, так что мои собственные на их фоне не казались мне такими уж значительными. Я считала себя по-настоящему удачливой. Вместе с тем я достаточно хорошо и быстро соображала, чтобы оценить степень страданий человека передо мной, и, как ни крути, их уровень неизбежно оказывался недостаточно сильным.

Эти люди нарушали основное правило так называемой «теории колец», про которую я впервые прочитала в статье Сьюзан Силк и Бэрри Голдмана в «Нью-Йорк таймс». Она была посвящена правилам этикета, касающимся жалоб в тяжелые времена. Представьте себе концентрические окружности. Центральное кольцо символизирует собой больного человека, в данном случае – меня. Следующая окружность соответствует его ближайшим родным, людям, которые также оказались напрямую затронуты болезнью или смертью, – в данном случае это были Рэнди и моя мама. Затем идут менее близкие родственники, друзья и так далее, вплоть до внешнего кольца, которое отводится случайным знакомым. Человек, находящийся в центре, будучи наиболее пострадавшим, получает право говорить что угодно, когда угодно и кому угодно. Это единственное преимущество нахождения в пределах этого ужасного центрального кольца. Этот человек ни при каких условиях не должен выслушивать жалобы людей из внешних колец. Они могут делиться своими чувствами, рассказывать, как эта трагедия затронула их жизни, но только людям, которые находятся снаружи их кольца. В итоге получается крайне простое правило: «Утешать тех, кто ВНУТРИ, и жаловаться тем, кто СНАРУЖИ».

Так, например, я имела право на вспышки жалости к самой себе и могла сказать: «У меня такое чувство, словно я всех подвела; все так радовались, что у меня будет ребенок».

С другой стороны, было бы крайне недопустимо, если бы любой из моих родственников сказал мне: «Мы так ждали рождения ребенка – это стало для нас просто ужасной новостью».

Вместе с тем в те дни, казалось, все решили действовать наоборот и жаловаться мне.

«И дело было не только в вашем случае, – продолжал резидент. – В предыдущую ночь у нас тоже случилось несчастье. Умерла мать ребенка. Вам еще повезло».

Я посмотрела на мужа, который, лишенный возможности заглушить свои эмоции обезволивающим, был готов пуститься в драку. Позже он мне объяснил, что его желание дать исповедующемуся резиденту по морде сдержало только то, что, судя по безобразному синяку на лице, ему уже кто-то врезал.

«Так будет не всегда. В конечном счете счастливых развязок будет больше, чем трагичных», – сказала я, не видя другого выхода, кроме как попытаться его утешить. Не то чтобы я была столь благородной, просто, смотря на него, я чувствовала, словно смотрю на ошарашенного оленя, который случайно набрел на оживленную дорогу. Он не оставил нам другого выбора, кроме как сбить его. Кроме того, мне слишком хорошо было знакомо выражение его лица – гримаса унизительного поражения. У меня тоже бывали пациенты, которым я не смогла помочь, и чувство вины терзало меня изнутри. И я точно так же выплескивала свои эмоции. «Вы страшно напугали меня прошлой ночью». Когда мне пришли в голову эти воспоминания, у меня словно на глазах разошлось по швам сшитое из кусочков эгоизма лоскутное одеяло.

Вы меня страшно напугали.

Это была ужасная ночь для меня.

Я больше никогда не скажу этих слов вновь.

Он кивнул головой и вышел со слегка менее опущенными плечами, чем в момент, когда он только зашел. Рэнди тут же взорвался, недоумевая из-за его наглости: «Да как он вообще посмел нам жаловаться?» Я пожала плечами и покачала головой.

Мне потребовалось время, чтобы испытать искреннее сострадание к этому парню. Каким бы немыслимым оно мне ни казалось тогда, в конечном счете оно все-таки ко мне пришло. Прежде чем, однако, я до этого дошла, я договорилась о встрече с его начальством, чтобы пожаловаться на столь неподобающее поведение этого конкретного резидента. Врач, которому не посчастливилось выслушать мою горячую тираду, оказался добрым мужчиной средних лет с оживленными глазами. Он внимательно меня слушал и кивал. Я полагала, что, кивая, он соглашается со мной. Я полагала, что он поймет, насколько сильно этот молодой врач не подходил к занимаемой им должности. Вместо же этого я получила в ответ умозрительные рассуждения о недостатках в существующей медицинской системе, а также о культивируемом ею чувстве вины и безмерном бремени страданий врачей-практикантов. Об оказываемом нами на них давлении, а также коллективном ожидании, что они будут действовать сверх человеческих возможностей. Мне показалось, что он совершенно не понял, что я хотела до него донести. Я хотела увидеть негодование, признание полной некомпетентности этого конкретного резидента. Вместо этого он проявил не что иное, как сострадание к нему, и призвал меня поступить точно так же. Я покинула его кабинет с книгами по самоосознанности и целебной силе чувства благодарности под мышкой. Тогда я совершенно не поняла его позиции по этому вопросу. Разумеется, медицина связана с сильным давлением: именно благодаря ему формировался наш характер, наша стойкость. Медицина была предназначена для тех, кто под таким давлением только развивается. Здесь не было места жалеющим себя врачам, плачущимся своим пациентам. Подобные эмоции были для нас непозволительной роскошью. Нашим пациентам было нужно, чтобы мы были сильными. Во всяком случае, так я тогда думала.

Когда мы яро осуждаем какие-то черты характера других людей, то зачастую они просто напоминают нам то, что мы больше всего не любим в себе. А наиболее остро мы реагируем на то, чего больше всего стыдимся в себе.

Резидент-акушер позволил себе прочувствовать свою грусть, в чем я себе так усердно отказывала. Возможно, прийти поплакать в нашу палату было и не самым удачным способом выплеснуть свои эмоции, однако ему отчаянно хотелось как-то их выразить. Он был сломлен и решился признать это задолго до того, как я позволила себе сделать то же самое. Тогда же мне не хватило проницательности, чтобы увидеть в нем саму себя. Судьба же, как это часто бывает, решила его далеко от меня не отпускать, пока я не поняла, что в нас гораздо больше общего, чем я могла себе представить. А также что я обязана проявить к себе то же сострадание, которое должна была проявить и к нему.

Следующие три года он снова и снова появлялся в моей жизни, подобно бую, отмечающему пройденное в открытом море расстояние. Когда мы встретились с врачами-перинатологами, специализирующимися на осложненных беременностях, чтобы распланировать нашу следующую беременность, то именно он оказался приписанным к ним в тот момент резидентом. Затем оказалась его очередь проходить стажировку в отделении репродуктивной эндокринологии, когда мы решили попробовать суррогатное материнство. Он постоянно оказывался на виду. Порой он делал вид, что нас не узнает, однако чаще всего предавался воспоминаниям об ужасах той самой ночи, или рассказам о том, как он все-таки решился пройти свою подготовку до конца. Окажись он в роли социального работника в агентстве по усыновлению, в которое мы обратились, не думаю, что кого-либо из нас это хоть сколько-нибудь удивило бы. А когда он не появился в день рождения нашего сына, мы, наконец, почувствовали себя освобожденными. Я заслужила то, чтобы наши пути, наконец, разошлись.

Проклятье было снято.

3

В ожидании неудачи

В хирургии есть такая поговорка: «Любое кровотечение когда-нибудь да прекращается». Впервые я услышала ее в операционной, будучи студентом медицинского, – ее произнес хирург-проктолог, пытаясь совладать с брызжущей кровью артерией. Я восприняла эти слова тогда как своеобразное напутствие, напоминание самой себе о собственном мастерстве и способностях. Подтекст этого выражения, равно как и скрытая за хирургической маской кривая ухмылка тогда от меня, совершенно зеленого студента, ускользнули. Лишь позже, когда я сама повторила эту фразу, будучи человеком, ответственным за остановку кровотечения у своих пациентов, я осознала ее мрачный смысл.

«Любое кровотечение когда-нибудь да прекращается», – говорят хирурги. Проще говоря – кровотечение прекращается либо потому, что врачу удается его остановить, либо потому, что не удается и пациент умирает.

Неделя, проведенная мной в палате интенсивной терапии, напомнила еще об одном, третьем, варианте прекращения кровотечения: тампонада. Я истекала кровью в ограниченное пространство: окружающую мою печень фиброзную капсулу. По мере увеличения объема жидкости в этом пространстве давление также пропорционально возрастало – кровь послушно подчинялась законам гидродинамики. Растущее здесь давление было одновременно и благословением, и проклятием. Благословением в том плане, что благодаря ему кровотечение прекратилось – произошла тампонада, то есть давление в этом пространстве стало выше давления в моих артериях. Проклятием – из-за того, что большой объем застоявшейся вязкой крови сместил мою печень, сжав ее до одной десятой нормального объема. Оказавшись столь сильно сдавленными, клетки моей печени начали умирать. Как назло, именно печень отвечает за производство частичек крови, отвечающих за ее свертываемость. Когда кровь оказывается лишена этих частичек, любое кровотечение уже невозможно остановить. Итак, моя печень отказывала, и я могла в любой момент умереть от кровопотери.

Ранее в тот день ко мне в палату зашел врач – он был в помятой одежде и халате с пятном от чернил. Он все еще жевал какую-то еду, что успел положить в рот по дороге.

«Здравствуйте, я из трансплантологии», – представил он себя с набитым – судя по запаху, это был луковый бублик – ртом. Вытерев руку о свой халат, он протянул ее для рукопожатия.

В ответ я лишь вяло помахала ему. Почувствовав себя неловко, он не нашел ничего лучше, как продолжить движение вытянутой руки и поправить свои очки указательным пальцем. Получилось совершенно дурацкое круговое движение, которое только добавило ему бесцеремонности. Этот бледный долговязый врач стал отступать назад, пока не нащупал, на что можно опереться.

«Итак, слушайте. К нам обратились хирурги по поводу вашей печеночной недостаточности. Судя по всему, нам придется найти вам новую печень, если, конечно, вы не хотите остаться здесь навсегда». Эта жалкая попытка пошутить никого не впечатлила, если не считать его собственного сдержанного фырканья.

Рэнди насупился: «О чем вы говорите?»

Он попытался объяснить, какой урон нанесла печени сдавившая ее кровь. Затем начал говорить, словно сам с собой: «Думаю, мы могли бы попытаться ее убрать. Не знаю, обсуждался ли такой вариант». Он оглянулся назад, словно ища поддержки у кого-то из своих коллег, кто мог знать ответ, хотя, кроме него, в палате никого не было.

«Я думала… что я все еще жива только потому, что капсула вокруг моей печени осталась нетронутой, разве не так?» – панические нотки в моем голосе удивили меня саму.

Он прервался на какое-то время – казалось, он воспринял мои опасения всерьез.

«Да, вы правы. Думаю, если убрать кровь, то это точно вас убьет», – предположил он.

«Тогда вы, может быть, не будете предлагать то, что может наверняка ее убить?» – повелительным тоном сказал Рэнди.

«Что ж, разумеется, мы все обсудим, прежде чем утверждать какой-то конкретный план действий. То есть я рассматриваю лишь возможные варианты, не более», – стал запинаться он. Я сверкнула на него глазами.

Он попятился к двери, попутно доставая вторую половину завтрака из кармана.

«Я зайду позже. Когда мы подробней обо всем поговорим с коллегами», – сказал он, на прощание помахав рукой с бубликом, и на этом удалился, оставив нас размышлять над его толком не сформулированным планом.

Когда я еще училась в резидентуре, после особенно неудачного решения, принятого одним из резидентов, наш старший врач из интенсивной терапии сказал: «Эти пациенты нуждаются в вашем полном внимании. Это самые больные пациенты в нашей больнице – возможно, даже во всем городе, – и они заслуживают того, чтобы вы выложились на полную. Вы не должны давать себе поблажек, потому что для них это вопрос жизни и смерти. Это наш долг перед ними». Наши пациенты заслуживают, чтобы мы старались изо всех сил.

Врач, которому подчинялся Луковый Бублик, а потом и штатный врач, отвечающий за всю стажерскую группу, позже зашли перед нами за него извиниться. Оказалось, что с его стороны было некоторым самоуправством обсуждать план, который не был одобрен и даже толком изучен его коллегами. Меня заверили, что если бы я нуждалась в пересадке, то разговор велся бы на куда более высоком уровне и был бы куда более осмотрительным, чем то, что нам довелось увидеть утром. Хотя умом мы это и поняли, нам было сложно оправиться от шока, связанного с осознанием того, какое недопонимание царит даже среди непосредственных коллег. Я доверяла им свою жизнь, однако теперь была совсем не уверена, стоят ли они вообще моего доверия.

Меньше чем через час после их ухода у меня из левого запястья фонтаном хлынула кровь в направлении двери, словно чтобы подчеркнуть, что у меня отказывает печень. Медсестра тут же отреагировала, поставив под нее ведро. Пластмассовая трубка капельницы, ведущая к артерии в моем запястье, треснула, и теперь с каждым ударом сердца оттуда пульсировала кровь.

В этот момент в палату зашел пожилой врач – мой друг – с ярким воздушным шариком, чтобы подбодрить, однако застал меня бледной и истекающей кровью. Он руководил рядом инновационных нововведений и огромное значение уделял безопасности пациентов. Медсестра промчалась мимо него со знаком «Осторожно, мокрый пол!», чтобы доложить дежурному врачу о случившемся. Я посмотрела на своего друга и напомнила ему: «Это ведь те самые новые наборы для капельниц, что ты одобрил, не так ли?»

«Сожалею, нам действительно говорили, что они чаще ломаются, однако больница хотела сэкономить…» – он не договорил и принялся смотреть поочередно то на окровавленный пол, то на воздушный шарик у себя в руке, явно чувствуя себя глупо.

Оказавшись в совершенно новом для себя столь уязвимом положении, я стала ко всему относиться тоже по-новому. Теперь я чувствовала, какое влияние оказывает каждое, даже самое, казалось бы, незначительное решение. В душе я даже радовалась тому, что он так удачно зашел в этот самый момент и своими глазами увидел, как из меня хлещет кровь.

«Я не знал, что ты настолько сильно больна. Я бы не стал приносить этот шарик, прости». Несмотря на мой гневный вид, он присел рядышком, оставив воздушный шарик в углу.

«Мне нужно тебе кое-что сказать. Потому что больше никто не будет с тобой откровенен», – сказала я. Предложения, которые так начинались, обычно были следствием растормаживающего действия наркотических препаратов. Я видела, как он напрягся и собрался с духом, ожидая услышать упреки по поводу принятых им решений. О том, что возможность сэкономить он поставил выше безопасности пациентов. Вместо этого я удивила его и сказала: «Тебе следует перестать носить эти ужасные галстуки с мультяшными героями. Ты слишком стар для этого и выглядишь просто нелепо».

Я говорила это на полном серьезе, однако мы оба рассмеялись из-за абсурдности того, что я делала это заявление, истекая кровью в ведро. Нас позабавило, что я одинаково серьезно относилась к обоим ситуациям. Затем мы обсудили и более насущную проблему с новыми трубками для капельниц. Он внимательно слушал меня и выглядел несколько пристыженным. Он отчитался о случившемся со мной больничной администрации, и они согласились вновь закупать более качественные и дорогие трубки. Мое недовольство возымело свое действие. Он гордо объявил мне об этом в новеньком галстуке-бабочке.

Утверждение, что любая мелочь имеет значение, может показаться до боли наивным. Вместе с тем достаточно принять во внимание, что любое принятое врачами решение, каким бы незначительным оно ни казалось, в конечном счете в той или иной мере оказывает на пациента влияние, и становится понятно, что действительно важна любая деталь. Всегда.

Мы так часто оказываемся полностью поглощены желанием сделать оптимальный выбор в самых, казалось бы, важных вопросах, что терпим неудачу из-за таких недооцененных мелочей, как четыре цента экономии на одну трубку для капельницы.

Попадая в больницу, мы оставляем на пороге ряд вещей: в первую очередь – комфорт, а также часть своего достоинства и любые намеки на контроль над происходящим. Решения чаще всего принимаются практически без какого-либо участия со стороны пациента. Ему обычно лишь сообщают план лечения, давая время переварить и понять на доступном ему уровне. Пациентам редко когда предоставляется возможность детально разобраться во всех возможных вариантах лечения, из которых был выбран предложенный им план. Даже с учетом тех данных, что я успела собрать к моменту, когда у меня отказала печень, я все равно не могла внести свой вклад в обсуждение. Мне приходилось полностью полагаться на старания других людей.

На пересечении потери контроля над происходящим и отсутствия должного внимания появляется недоверие. Я не доверяла резиденту трансплантологии, не доверяла выбору пластиковых трубок для капельниц как раз по той причине, что я была вынуждена доверять в обоих случаях, однако в обоих случаях были явные причины сомневаться в том, что они этого заслуживают.

Когда врачи сталкиваются с необходимостью принять сложное решение – например, нужно ли делать пациенту пересадку, – то происходят продолжительные и бурные обсуждения. Желая не перегружать пациента лишней, как им кажется, информацией, врачи зачастую выдают лишь краткую выжимку. Они ограничиваются одним предложением – «возможно, вам понадобится новая печень», – не вдаваясь при этом в детали. Что касается моего конкретного случая, то его наверняка изучали несколько специалистов из различных областей медицины, совместными усилиями пытаясь прийти к оптимальному решению. Должно было состояться междисциплинарное собрание, на котором обсуждались результаты моих анализов и был составлен план действий в случае возникновения непредвиденной ситуации для каждого из рассматриваемых сценариев. Они должны были тщательно взвесить все риски и преимущества различных вариантов, таких как удаление гематомы путем повреждения фиброзной оболочки печени.

Размышляя о тех случаях, когда я убежденно объявляла пациенту, что какой-то конкретный план действий является оптимальным, я понимала, что мною двигала неуверенность в себе. Я не хотела признавать, как много различных вариантов я рассматриваю, – мне не нравилось то, как бы это выглядело со стороны. Я переживала, что пациент воспримет сдержанность как нерешительность, а осторожность интерпретирует как нехватку квалификации. Я обучалась медицине в эпоху, когда определенная доля заносчивости считалась неотъемлемой чертой характера любого по-настоящему талантливого врача. Таким образом, я подстраивала уровень своей самоуверенности так, чтобы соответствовать в этом плане своим наставникам.

Наше эго – та часть нашего сознания, что так переживает по поводу того, как нас воспринимают со стороны, – нуждается в постоянной подпитке. Оно коварным образом встает стеной на пути усомнений в себе. Когда же мы позволяем нашему эго занять доминирующее положение, превращая его в механизм самозащиты, то тем самым попросту позволяем слабости выдавать себя за силу.

По мере роста моего недоверия к занимавшимся мною хирургам я стала все больше и больше полагаться на своих медсестер. Только они по-настоящему знали, как обстоят мои дела, так как проводили со мной гораздо больше времени, чем кто-либо из врачей. Они проявляли скромность, это в итоге я стала очень ценить. Когда они обследовали меня, то не искали чего-то конкретного, были объективными и согласовывали обнаруженное с предоставленными врачами данными. Когда что-то не сходилось, требовали от врачей внимательно все перепроверить.

Моя любимая медсестра интенсивной терапии называла меня «дорогуша». В обычной ситуации подобное уменьшительно-ласкательное обращение со стороны медсестры или врача вызвало бы у меня исключительно негативную реакцию, однако в случае с ней я не имела ничего против. Я чувствовала, с каким теплом она это говорила.

Так как моя медсестра работала в ночную смену, а я большую часть дня спала, то мы очень много времени проводили вместе. Она помогала мне мыться, не вставая с кровати, называя это «спа-процедурой». Она могла ловко поменять постельное белье, в то время как я оставалась в кровати, – этот навык до сих пор остался для меня чем-то непостижимым. Она переворачивала меня на правый бок, попросив меня подержаться за поручень, и тем временем расстилала простыню. Ей приходилось тянуться к мониторинговому оборудованию, чтобы отключить сигнал тревоги – от малейшего движения уровень кислорода у меня в крови катастрофически падал.

Она посмотрела прямо на меня: «У тебя не должно быть одышки только из-за того, что ты перевернулась на бок. Что сегодня сказали врачи?»

«Да особо ничего. Анализы все те же самые. Шрам на вид нормальный. Не знаю. Думаю, особо говорить было нечего».

«Хммм. А они видели, что у тебя с дыханием?» – спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

«Когда они пришли, я просто сидела, так что с дыханием было все в порядке», – сказала я.

Она сказала об этом дежурным, однако призвала меня обязательно обсудить проблему утром, когда придут врачи с обходом, так как сомневалась, что интерн ночью осмелится что-то сделать. Я согласилась. И попросила ее позвать техника, чтобы он подкрутил обогреватель. Она улыбнулась и сказала: «Дорогуша, тут так жарко, – изображая, как вытирает пот со лба. Затем добавила: – Ну конечно позову».

К утру проблемы с дыханием усугубились, и врачи решили провести флюорографию. Она показала, что в правом легком скопилось значительное количество жидкости – так мой организм реагировал на полученную травму.

«Мы будем следить за этим», – сказали они. Им казалось, что вставлять полую иглу для удаления жидкости слишком рискованно, если учесть, как плохо сворачивается моя кровь. «В состоянии покоя с вашим дыханием по-прежнему все нормально. Если придется, мы откачаем жидкость, но пока давайте не будем торопиться». Мне напомнили, как сложно было остановить бьющую фонтаном у меня из запястья кровь. «Теперь представьте, что это случится у вас внутри, где мы не сможем наложить жгут», – зловеще добавили они.

Долго нам ждать не пришлось. На следующее утро зашла новая медсестра и начала готовиться к осмотру. Она отрегулировала кровать, чтобы я приняла горизонтальное положение, а затем, взглянув на то, что принесла с собой, должно быть, поняла, что что-то забыла, и вышла из палаты.

Стоило мне оказаться в горизонтальном положении, как избыточная жидкость, скопившаяся по всему моему организму, сразу же начала перераспределяться. Она перемещалась по невидимым мне каналам, лимфатической системе и венам, устремившись в сердце и легкие. С каждой минутой мои легкие становились все тяжелее и тяжелее, постепенно наполняясь жидкостью. Я хватала ртом воздух, меня тошнило. Было такое ощущение, словно мне в рот вставили садовый шланг под напором. Я жадно хватала ртом воздух, подобно выброшенной на сушу рыбке, однако, казалось, он совсем не поступал в легкие. Я попыталась приподняться, чтобы присесть, однако у меня не хватило сил. От моих неуклюжих движений пульт с кнопкой вызова медперсонала полетел на пол. «Что ж, придется придумать что-то еще», – подумала я. И услышала, как сработала тревога на моем мониторинговом оборудовании, и тут же почувствовала надежду. Проблема была в том, что к этому моменту моего пребывания в интенсивной терапии медсестры у сестринского поста уже порядком устали от слишком частых сигналов тревог – это состояние хорошо знакомо каждому, кто хоть немного проработал в интенсивной терапии. Тревога срабатывает постоянно, и становится уже невозможно отличить неотложную ситуацию от рядовой неприятности. У меня раз за разом срабатывала тревога то из-за учащенного сердцебиения, то из-за падения уровня кислорода, однако на какое-либо изменение моего клинического состояния это почти никогда не указывало.

Я захлебывалась, мое поле зрение сужалось, и в итоге за пределом небольшого круга над изголовьем моей кровати я уже ничего не видела. Мои глаза сфокусировались на маленькой голубой квадратной кнопке, на которой было написано «Код синий». Она была нужна на случай, если пациент будет умирать, чтобы всеобщий сигнал тревоги как можно скорее оповестил об этом врачей. С большим трудом я подняла руку и нажала на кнопку. Уже через считаные секунды ко мне забежали врачи. Они были всего в нескольких метрах от меня, совершая обход и совершенно не догадываясь, что я умираю. Первые двое прибывших посмотрели друг на друга, и один из них спросил: «Но кто же тогда нажал на кнопку?» – но тут же понял, что это сейчас не самое важное.

Они действовали быстро, практически без слов, настолько слаженно и грациозно, что было понятно – их действия были тщательно отточены. Мне вставили трубку, чтобы уменьшить давление в желудке, а также увеличили подачу кислорода. С помощью портативного аппарата была сделана флюорография моей грудной клетки. Без лишних слов было принято решение откачать жидкость, скопившуюся вокруг моего правого легкого, и в мою грудную клетку вонзили, словно дротик, толстую иглу. Они прикрепили к сосуду под давлением катетер и на моих глазах принялись откачивать литр за литром вспенившуюся красную жидкость.

Вернулась медсестра, и тут же ее лицо исказилось от шока. Не задавая лишних вопросов, она тут же присоединилась к врачам – взяла кровь на анализ и помогала в том, в чем считала себя полезной.

Несколько минут спустя я снова могла дышать.

«Это я нажала на кнопку, – сказала я, отвечая на уже позабытый ими вопрос. – Я не могла дышать».

«Вы сами нажали на кнопку?».

Я кивнула.

Они улыбнулись, не веря своим ушам. Сделав свое дело, они собрались пойти продолжать обход.

«Я чуть не умерла», – сказала я не столько другим, сколько самой себе. Казалось, нам следует обсудить случившееся и решить, как предотвратить нечто подобное в будущем, ну а также поговорить о том, как я чуть не умерла.

«Но теперь вы в полном порядке. Отдыхайте», – сказал последний остававшийся в моей палате врач.

Я попросила его остаться. Я была в ужасе от мысли снова остаться одной.

«Нет никаких причин переживать. Ваша медсестра рядом. К тому же сами смотрите: вы подсоединены ко всем этим мониторам. Мы ежесекундно получаем информацию о том, что с вами происходит. Даже когда нас нет в палате», – улыбнулся он и ушел.

Ему не удалось меня успокоить. Тридцать минут назад от этих мониторов не было никакого толку, так почему я должна верить, что они как-то помогут мне теперь? Вы понятия не имеете, что я только что испытала. Сложно было сказать, было ли дело во всплеске адреналина или каком-то стремительно разыгравшемся посттравматическом синдроме, однако я определенно не чувствовала себя в безопасности. Я изучила показания всех приборов, внимательно рассмотрела каждую ведущую от капельницы трубку и гадала, словно помешанная, что же случится дальше.

«Какой у меня сегодня был уровень тромбоцитов?» – спросила я у медсестры.

«Кажется, в районе 50, – ответила она, присев за компьютер. Выведя на экран результаты моих анализов, она подтвердила: – Да, 45».

Но это ведь слишком мало. Они просто взяли и проткнули мне грудь, когда у меня уровень тромбоцитов всего 45? Они вообще удосужились предварительно это проверить? Я отчетливо представила сочащуюся кровь, которая наверняка в данный момент наполняла мою грудную полость. Я снова посмотрела на показания приборов. Уровень кислорода был в порядке, однако я была уверена, что в любой момент он непременно должен упасть.

«А кислород точно работает? Что-то не чувствую, чтобы он поступал. – Я достала назальную канюлю из носа и подставила руку, чтобы почувствовать поток воздуха. – Еле выходит, попробуйте». Я попыталась протянуть ее медсестре.

Она послушно подошла к стене и повернула ручку, увеличив поток воздуха, чтобы я могла его почувствовать. «Видите? Все нормально работает. Просто отдыхайте».

Мне было не до отдыха. Я была слишком занята мыслями о том, какая еще катастрофа может со мной случиться.

Я попросила распечатать результаты моих анализов на бумаге. Из-за проблем со зрением я была не в состоянии разглядеть цифры, однако они нужны были мне в каком-то осязаемом, конкретном виде. Так как идея изолированных по времени данных меня не особо удовлетворяла, я попросила сделать распечатку моих анализов за последние две недели, и аккуратно сложила листки стопкой на своем складном столике. Я поднесла лицо вплотную к бумаге и стала вдыхать аромат краски на только что напечатанных страницах. Закрыв глаза, я представляла, что нахожусь за чистеньким, опрятным письменным столом в каком-то офисе где-то далеко от крови и наполненных мочеприемников. Я представила, как приятно было бы держать в руке холодный тяжелый степлер. Скреплять его скобами важные документы, а не мою брюшную стенку.

Эмоции пациента зашифрованы в его поведении. Никому не составит труда догадаться, что плачущему человеку грустно, однако разглядеть в маниакально внимательном пациенте, который хочет держать под рукой результаты всех своих анализов и задает грамотно сформулированные вопросы о подборе антибиотиков, признаки тревожного состояния гораздо сложнее. Да я и сама тогда не увидела собственной чрезмерной тревожности.

Я полагала, будто просто должным образом подстраиваюсь под сложившуюся ситуацию. Ситуацию, требовавшую от меня чрезвычайной бдительности и предчувствия потенциальных надвигающихся катастроф. Кажущееся спокойствие всех, кто меня окружал, казалось мне результатом их недальновидности. Каждый раз, когда мне говорили «просто отдыхать», меня еще больше наполняло презрение. Я знала, что произойдет, если я покину свой сторожевой пост. Я умру. Я была убеждена, что моя безопасность, моя жизнь целиком и полностью находятся в моих руках.

Находясь в отделении интенсивной терапии больницы с мировым именем под круглосуточным надзором высококвалифицированного медперсонала, я полагала, что именно я несу за себя ответственность. Вот на что способна сильная тревога.

Я решила почаще изучать свое тело. Я была убеждена, что на проводимый медиками беглый осмотр полагаться не стоит. Я обнаружила темно-синее пятно на внутренней стороне своего правого бедра. Подобно капнувшим на мокрую бумагу чернилам, оно расплывалось, словно зловеще нависающая туча в преддверии шторма.

Кровь, которая все это время была заперта в фиброзной капсуле вокруг моей печени, стала выбираться наружу. Бесшумно, под большим давлением она пробиралась через ткани моего организма, просачиваясь между тонкими слоями соединительно тканной оболочки под названием фасция и разрезая меня изнутри, подобно своеобразному жидкому скальпелю.

Я уставилась на пятно, пытаясь понять его намерения. Я предвидела надвигающуюся катастрофу и так тщательно выискивала ее признаки, однако стоило мне с ними столкнуться, как я прикрыла их больничной сорочкой. Я не могла это признать. Я прижала пальцы к губам, словно заставляя себя замолчать.

Когда пришли врачи с обходом, старший принялся описывать заранее сформулированный план действий на день. Он действовал методично, все раскладывая по полочкам, и я знала, что он тщательно изучил все мои анализы, прежде чем подготовить план. Прежде нам доводилось вместе работать в интенсивной терапии, и я отчетливо помнила, как строг он был с собой, когда допустил ошибку. Это была единственная совершенная им на моей памяти ошибка, однако после нее он стал совсем по-другому обсуждать клинические решения со своими подопечными. Изменилось выражение его лица, и он стал совсем по-другому слушать своих пациентов. Показатели моей крови упали, однако никаких причин бить тревогу не было. Скорее всего, просто результат того, что у меня слишком часто берут кровь на анализ. Они раздумывали над тем, чтобы перелить мне пакет донорской крови, просто чтобы «восполнить запас». После удаления излишков жидкости мои легкие на рентгеновском снимке выглядели заметно лучше. Я молча сидела и слушала. Когда он закончил, я убрала от своих губ пальцы и прошептала: «Мне нужно вам кое-что показать», – откинула одеяло и приподняла больничную сорочку.

«Когда вы это заметили?» – спросил он с нескрываемым беспокойством.

«Только что», – солгала я. Вот уже как минимум час я сидела в шоке от увиденного, не в состоянии выдавить из себя ни слова.

Он вздохнул, нахмурился и кивнул. Было очевидно, что планы придется поменять.

Мне была тут же назначена компьютерная томография. С помощью отдельных снимков моего тела в разрезе с интервалом в два миллиметра была воссоздана виртуальная трехмерная модель моей грудной клетки, брюшной полости и таза. Они уже имели обрывочное представление о том хаосе, который воцарился внутри меня после ужасного кровотечения, по результатам моих анализов и после того, как ненадолго увидели краешек моей печени тогда в операционной, однако мое состояние было слишком нестабильным, чтобы проводить сканирование. Теперь же, когда представилась возможность сделать снимки, они дали понять, что на самом деле все гораздо хуже, чем они могли себе представить.

Сгусток скопившейся крови был размером со школьный глобус. Расширяясь, кровь полностью изменила расположение органов в моей брюшной полости. Моя печень, сплющенная в виде полумесяца, оказалась с противоположной стороны моего тела. Мой желудок сжался настолько, что теперь вмещал не больше столовой ложки, а объем правого легкого уменьшился более чем вдвое, причем пространство вокруг него уже успело наполниться мутной жидкостью. Хуже же всего было то, что введенный мне в кровоток краситель было видно не только в моих кровеносных сосудах – он просачивался сквозь них, попадая в продолжающую расширяться гематому. Белая клякса на фоне застоявшейся темной крови. Я по-прежнему истекала кровью.

Атмосфера в палате сразу же изменилась. Медсестры теперь двигались заметно быстрее и более целенаправленно. В коридоре за дверью моей палаты начали толпиться специалисты, и было слышно их неспокойную болтовню. Высказывались различные мнения, которые обсуждались, а затем отвергались. Было такое ощущение, будто в воздух подбросили колоду игральных карт, и каждый спешил урвать себе хотя бы парочку достойных.

Когда старший врач наконец вернулся в палату, у него было напряженное и мрачное выражение лица и говорил он с явным почтением в голосе. Мне были хорошо знакомы как его взгляд, так и интонация. Именно так я разговаривала с людьми, которым, как мне казалось, было суждено умереть, что бы мы ни сделали.

Мне изложили разработанный врачами план действий. Если кровотечение продолжится, то меня снова заберут в операционную, где они вновь вскроют мне живот, удалят гематому, попытаются установить источник кровотечения, облепят мою печень впитывающими тампонами и оставят меня открытой. Они оставят меня открытой. То есть они не станут зашивать мне живот, а просто накроют мои обнаженные органы напоминающей пищевую пленкой и будут ждать. Ждать, пока не станет ясно, успешно или неуспешно прошла операция. Ждать, пока снова не пойдет кровь, ждать, пока кровотечение не остановится, ждать, когда разовьется инфекция, – в общем, просто ждать дальнейшего развития событий. Они будут ждать, а потом снова отвезут меня в операционную. Чтобы исправить то, что нужно будет исправить, а затем думать, что делать дальше.

Такой план действий не нравился никому. Никто бы не стал его предлагать, будь у меня хоть какой-нибудь вариант получше. Никто не полагал, что такой план действий позволит мне покинуть больницу невредимой. Но они это сделают, если другого выбора не останется. Они это сделают, чтобы сказать, что сделали все, что могли. Они уже делали это раньше в похожих ситуациях. Никто из тех девушек не выжил.

Все сходились на том, что у меня было диффузное кровотечение на поверхности моей печени – страшное осложнение синдрома HELLP, которому бывают подвержены исключительно беременные женщины. Так как предполагаемым диагнозом было это диффузное кровотечение, то они не могли просто взять и закупорить кровоточащий кровеносный сосуд, провести так называемую процедуру эмболизации. Никто тогда не знал, что у меня в печени находятся две сосудистые опухоли, одна из которых была разорвана и наполняла мою брюшную полость кровью. Мы не могли лишить их доступа крови, потому что нам их было не видно. Потому что они, словно два хамелеона, были того же оттенка, что и окружающие их здоровые ткани печени – слились с фоном. Позже, когда мы знали, что именно нужно искать, точно рассчитали время введения красителя и смогли поймать их на снимке. Тогда-то у нас и появилась возможность лишить их доступа крови, провести эмболизацию. До этого момента, однако, оставалось еще больше года, а пока что я истекала кровью, и никто не знал, как ее остановить.

Они допускали вероятность того, что кровопотеря каким-то образом прекратится сама собой. После этого они смогли бы пополнить мои запасы факторов свертывания крови с помощью переливания. При условии, что моя печень каким-то образом пойдет на поправку, несмотря на то, как сильно она сдавлена. Они бы сделали мне и переливание крови, надеясь, что почкам удастся справиться со сложной задачей выведения дополнительной жидкости.

Фитиль был подожжен. Оставалось только ждать.

После всех переливаний жидкость вокруг моих легких стала скапливаться гораздо быстрее. Так как я не могла съедать больше столовой ложки зараз, то у меня было сильное истощение, а уровень белка в организме заметно упал. Под действием осмотического давления вода просачивалась из моих кровеносных сосудов в ткани, делая их водянистыми. Я научилась определять по давлению жидкости в моих легких ее количество, и когда ее скапливалось два-три литра, то просила медперсонал ее откачать. Это было довольно простое решение, которое к тому же позволяло мне почувствовать хоть какой-то контроль над происходящим. Эта стратегия оправдывала себя где-то две недели, пока в один прекрасный день они не вставили мне в легкое иглу, из которой вышло совсем немного жидкости. Я ощутила острую боль.

«Что-то не так», – предупредила я их. Я никогда не испытывала ничего подобного. Я была уверена, что из-за иглы мое легкое попросту сдулось.

«У меня не получается вывести жидкость. Кто-нибудь принесите аппарат УЗИ», – попросил пульмонолог.

Мне по спине стали водить датчиком от аппарата УЗИ, а я смотрела на экран. Я знала, что там большое скопление жидкости – я чувствовала ее. Я увидела на экране окружающую мое сдавленное легкое жидкость, однако там было что-то еще. В жидкости развевались, подобно прибрежным водорослям, пряди каких-то волокон.

«Оно разделено на полости», – сказал он, увидев те же пряди, что и я.

Молекулы содержащегося в жидкости белка принялись склеиваться между собой, формируя жесткие жгутики, подобно облепляющим проволоку кристаллам сахара на уроках естествознания в школе. Эти полоски разделяли легкое на изолированные камеры, каждая из которых отдельно наполнялась жидкостью, и теперь ее было попросту невозможно откачать с помощью единственного прокола.

«Сожалею, но мы не можем ее откачать».

Я с трудом постаралась в полной мере осознать последствия случившегося. Если мы не сможем ее откачать, то я буду постоянно не в состоянии дышать. Мне будет не обойтись без кислорода из баллона. Ни о каком выздоровлении не будет и речи – лишь хроническая болезнь без надежды на улучшение.

«Этого не может быть», – возразила я. Будучи врачом, я прекрасно понимала ограниченность возможных вариантов лечения, и умом осознавала, что они могут закончиться, однако, будучи пациентом, я просто не могла смириться с тем, что мы зашли в тупик. У меня застучало сердце. Я впилась ногтями в ладони, чтобы сдержать слезы.

«Так что же нам делать?» – спросил Рэнди.

«Чтобы исправить ситуацию, понадобится операция. Однако даже операция не будет гарантировать успешный результат. Как бы то ни было, она слишком слабая, чтобы оперировать. Ей просто придется жить с жидкостью».

И мне действительно пришлось с ней жить. Жить с наполненными жидкостью легкими и ждать, когда снова пойдет кровь. Я не представляла, как можно через это пройти, сохранив рассудок.

Я почувствовала то паническое отчаяние и неверие в происходящее, которые не раз видела в лицах людей в предсмертном состоянии. Я поняла, что именно это чувство заставляло людей искать спасения в нетрадиционной медицине и спорных альтернативных методах лечения. Я отчетливо почувствовала, что мне нечего больше терять. Я вспомнила про своих пациентов, которые проводили свои последние дни вдали от собственных детей, чтобы опробовать экспериментальные методы лечения, предлагаемые лишь в отдаленных онкологических центрах. Про пациентов, которые отдавали все свои сбережения на внутривенные уколы витаминов, очищенные травы и тоники. Я вспомнила про свою пациентку, которая непреднамеренно получила передозировку токсичным чаем, купленным в китайском квартале, который она заварила, стремясь родить ребенка после нескольких выкидышей. В тот самый момент все эти случаи показались мне совершенно рациональными.

4

Отдельные слова

Посетители приходили ко мне после обеда, так что мне пришлось научиться притворяться спящей. Некоторые приносили цветы, которые бесцеремонно выбрасывались медсестрами. Они объясняли, что в интенсивной терапии запрещены любые подарки, которые несут хоть какой-то риск инфекционного заражения. Другие приносили журналы, которые я не могла читать, или продукты, которые я не могла есть. И каждый неизменно приносил с собой вопросы, каждый из которых окольными путями приводил к вопросам, на которые ответить было еще сложнее. Сначала мы пробовали вешать на дверь таблички: «Пожалуйста, перед тем, как войти, отметьтесь на сестринском посту» или «Пациент отдыхает, не беспокоить». Как и следовало ожидать, каждый думал, что надписи на табличках относятся к кому угодно, но только не к нему. Тогда я поручила Рэнди дежурить в зале ожидания и вежливо извиняться перед каждым пришедшим лично, говорить, что я отдыхаю, что сегодня был тяжелый день и что мне не до посетителей.

В особенно тяжелые дни я умоляла его разворачивать каждого, кто решит меня навестить.

«Не переживай, дорогая. Я буду твоим питбулем». И он им становился, отгоняя от меня как друзей, так и родственников.

Была такая редкая порода посетителей, которые довольствовались тем, чтобы просто посидеть в оглушительной тишине рядышком со мной. Позже они объясняли, что им нужно было просто меня увидеть, чтобы собственными глазами удостовериться, что я все еще жива. Они тихо заходили и уходили, своим молчанием доказывая, что им только и было нужно, что побыть рядом со все еще дышащей версией меня.

Я отклоняла телефонные звонки, даже когда телефон подносили к моему уху. Я просто отрицательно качала головой.

Не то чтобы я хотела побыть одна или была неблагодарна за оказываемую поддержку и внимание. Просто слова больше не давались мне так легко, как раньше. Чтобы что-то сказать, мне нужно было подстраиваться под свое дыхание – напрягать голосовые связки в тот момент, когда через них на выдохе проходил воздух. Для этого мне нужно было напрягать свой зашитый скобами живот, усиливая тем самым жгучую боль от плещущейся у меня под диафрагмой крови. Из-за сжимающей мое легкое жидкости затрудненное дыхание стало для меня постоянным спутником. Даже если я и была готова стерпеть боль и одышку, мне еще нужно было подобрать и подходящие слова. Они проносились мимо меня, подобно играющим в салки детям. Чем сильнее я пыталась за них ухватиться, тем больше они от меня ускользали.

«Что тебе нужно из дома? – спросила меня мама. – Я принесу утром».

Жестом я показала, чтобы она дала мне ручку, чтобы я могла составить список. Гораздо проще, чем говорить.

Я взяла ручку, занесла ее над листком, и мы втроем принялись на нее смотреть в ожидании появления слов. Я поняла, что не уверена, не разучилась ли я писать. Мне стало любопытно, существует ли какая-то общепринятая норма на время обдумывания слова, при превышении которой принято официально говорить о наличии проблемы. Я подозревала, что эта норма несколько меньше тех долгих минут, что уже успели пройти.

«Мне ничего не нужно», – заявила я, положив ручку.

«Просто скажи мне, что тебе нужно», – предложила мама.

Я посмотрела на нее и поняла, что это тоже мне не под силу. Я просто не понимала, что именно пытаюсь сказать. Огромные куски меня по-прежнему оставались где-то глубоко под водой. Я была человеком, который любил слова. Я катала их, словно подшипники, в своей голове, пока идеальная комбинация не выпадала через крошечное отверстие. Я говорила бойко и членораздельно. Я пока восстановила недостаточно своей личности, чтобы себя узнать. Я заплакала.

«Почему ты плачешь? Просто опиши, что тебе нужно».

Я могла представить отчетливо то слово, которое пыталась сказать. Я ясно видела их стоящими в моем шкафу, однако они были для меня потеряны. На поверхность в итоге всплыла лишь моя оболочка. Какие еще ключевые частички меня остались навсегда под водой?

Затем слово неожиданно всплыло у меня в сознании полностью сформировавшимся. Туфли. Это было не просто слово. Оно было пропитано контекстом и подтекстом длительной истории взаимоотношений.

«Туфли, – прошептала я. – Мне нужны мои туфли», – сделала я глубокий выдох.

Она закивала. Она поняла, что хотя я и не знала, дали ли мне уже добро на физиотерапию, я хотела быть к ней готовой.

«Думаю, они помогут мне ходить», – добавила я. Про себя я надеялась, что она не станет уточнять, какую именно пару принести.

«Разумеется. Я принесу коричневые, с плоской подошвой. Думаю, они будут тебе впору».

Я была благодарна ей за то, что мне ничего не пришлось объяснять.

Когда ты до ужаса чего-то боишься, то странная штука в том, что постоянно в таком состоянии находиться просто не получается. Хотя я определенно и пыталась. Организм накачивает себя гормонами, адреналином и кортизолом, готовясь к оборонительным действиям. Когда никакой непосредственной угрозы, требующей немедленных действий, в итоге не обнаруживается, весь энтузиазм куда-то улетучивается. Организм устает быть напуганным. Устает воображать самые худшие варианты развития событий, мысленно прокручивать различные планы действий на случай непредвиденных ситуаций.

Шли дни, а мои самые страшные кошмары так и не стали явью, и я стала задумываться о том, что все мои тревоги и переживания, возможно, были попросту ни к чему. В конце концов, они не готовили меня ни к чему – ну разве что к смерти. А если бы я действительно умерла, то на этом бы все и закончилось. Так я решила больше не думать о том, как все может закончиться. Я перестала верить, будто переживания способны что-либо изменить. Я научилась просто ждать. И чаще всего каждый новый день приносил вместе с собой пускай и незначительные, однако весьма осязаемые улучшения.

Я с нетерпением ждала начала сеансов физиотерапии. После нескольких недель, проведенных в лежачем положении, мое тело болело, а мышцы ослабли. Врачи понимали, что мне придется медленно восстанавливать свою силу, и больших успехов от меня не ждали. Они запросили простые упражнения, чтобы мои суставы не утратили подвижность. Для меня тот факт, что врачи заказали для меня хоть какую-то физиотерапию, означал, что они верят в возможность моего выздоровления. Мне хотелось им доказать, что они не зря в меня верили. Я старалась изо всех сил, чтобы сделать больше, чем кто-либо мог от меня ожидать.

Моим физиотерапевтом была молодая и подтянутая девушка, по виду которой складывалось впечатление, что после работы она ехала прямиком заниматься скалолазанием. Она была настолько безукоризненно красивой, что я бы без промедления познакомила ее с любым свободным другом. Ее настрой был настолько оптимистичен, что мне показалось, что я быстро отобью у нее всякий энтузиазм. Она задала несколько вопросов, чтобы понять, какую цель мы можем поставить на сегодняшний день.

«Итак, расскажите мне немного о том, что вы были в состоянии делать до того, как заболели», – сказала она.

Я рассказала ей, что почти каждый день занималась одной из разновидностей Виньяса-йоги. И тут же подумала:«Господи, да это же было миллион лет назад».

«Когда вы в последний раз были в состоянии ходить?» – спросила она.

«Это было в тот день, когда мне стало плохо. Я помнила, как встала с заднего сиденья машины и уселась в инвалидную коляску у входа в травматологию. Это был последний раз, когда я самостоятельно ходила».

«Думаю, я хотела бы попробовать подняться по лестнице», – призналась я ей, совершенно игнорируя ее вопросы.

«По лестнице, говорите? Что ж, давайте для начала посмотрим, что вам под силу. Почему бы вам не попробовать переложить свои ноги на эту сторону кровати?»

Я уперлась ладонями в кровать за спиной и попыталась согнуть ноги в коленях. Оказалось, что подтянуть ноги с помощью мышц живота не представляется возможным, так что мне пришлось браться за каждую ногу руками, чтобы подтянуть ее к себе. Любое движение, сдавливавшее живот, затрагивало острые скобы и усиливало боль как от зашитого длинного разреза на животе, так и от скопившейся внутри крови. Я принимала боль как нечто неизбежное и старалась черпать силу из скрытых запасов. Осторожными движениями я передвинула свои ступни через всю кровать, пока одна из них не соскользнула вниз.

«Хорошо», – сказала она. «Теперь попробуйте спустить и вторую ногу».

Вскоре обе мои ноги свисали с кровати. Я сильно запыхалась.

«Это тяжело, я прекрасно понимаю. Передохните. Мы скоро закончим».

Она явно сказала это лишь для того, чтобы подбодрить меня. Мне сложно было представить, чтобы мы скоро закончили, так как пока ровным счетом ничего не сделали.

«Давайте теперь попробуем надеть носки». Она протянула мне пару носков с полосками против скольжения на подошве. Я знала, что ярко-желтый цвет давал медсестрам понять, что за мной нужно следить, чтобы я не упала.

Я неохотно взяла их и попыталась дотянуться до своих стоп. Я могла нагнуться вперед где-то градусов на тридцать, но не более того, так что мои руки не дотягивались ниже колен.

«Вот, возьмите это», – она протянула мне длинную палку с S-образным крючком на конце.

Я уставилась на нее в недоумении.

«Это крючок. С ним вам будет проще надеть носки. Вы же хотите оставаться самостоятельной, не так ли?»

На самом деле не особо. Я начала думать, что она не такая уж ангельская, как я подумала поначалу. Про себя я пожелала, чтобы она позволила кому-то другому надеть на меня носки, чтобы мы могли перейти к делу и начать подниматься по лестнице. Я все еще не догадывалась, насколько ослабла.

Она показала мне, как нацепить носок на крючок, а затем развернуть его. После нескольких неудачных попыток мне удалось практически до конца надеть носок на правую ногу. Мне хотелось вернуться в то время, когда я даже не догадывалась о существовании крючков для носков.

С левой ногой все получилось быстрее, хотя у меня и все равно ушло гораздо дольше времени, чем я могла себе представить. Я посмотрела на нее с гордостью, будучи в предвкушении следующей задачи, которую она передо мной поставит.

«Хорошо, хорошо. Итак, завтра мы попробуем встать».

«Завтра?»

«Ну да, мы ведь не хотим вас измотать. У вас на это ушло более часа, так что на сегодня хватит. Позвольте мне помочь вам вернуться в кровать».

Больше часа.

Заняв прежнее положение, я поняла, что она мудро предусмотрела, сколько времени и усилий понадобится и для того, чтобы вернуть меня в кровать. «Спасибо», – неуверенно сказала я, чувствуя себя поверженной.

«Еще бы! – кивнула она и прошмыгнула за дверь моей палаты, которая закрылась за ней. – Увидимся завтра!» – бросила она через плечо.

Я уселась, изнемогая от боли и усталости, и уставилась на дурацкие желтые носки у себя на ногах. Я попыталась как-то сопоставить то, что только что произошло, с собственным представлением о себе. Теперь, судя по всему, я была человеком, которому было нужно больше часа, чтобы надеть носки с помощью специального крючка. Причем этому человеку это давалось крайне тяжело. Я покачала головой. Я себя не узнавала. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз что-то оказалось для меня настолько сложным в выполнении с физической точки зрения. Это была поза из йоги – поза летящего голубя, в которой нужно было удержать на руках вес всего тела, приподняв ноги в воздух и расставив их в стороны. Я никогда не отличалась сильным торсом. Однако я каждый день тренировалась, пока, наконец, эта поза не стала даваться мне без видимых усилий.

Как я могла этого добиться? А что гораздо важнее, чему мог научить человек, который смог этого добиться, меня, сидящую на кровати, не в состоянии подняться на ноги?

Мне пришлось научиться быть менее строгой к себе. Мне пришлось научиться мириться с ограниченными способностями своего тела. Мне пришлось приучить себя ценить смирение и принимать неудачу, как бы мне ни хотелось проявить силу. Мне приходилось трудиться каждый день, чтобы достигнуть цели, прежде кажущейся недостижимой.

Мне пришлось поверить, что я смогу стать человеком, который в состоянии принять позу летящего голубя. Я поняла, что единственное отличие в моей нынешней ситуации заключалось в том, с чего мне нужно начинать. Я мучилась от боли, я была повержена, я не могла стоять, не говоря о том, чтобы ходить, однако у меня была воля. Воля, которая могла помочь мне наполнить свое разбитое тело почтением к его былым способностям, а также к тому, на что оно было способно в данный момент. Я могла с уважением относиться к тем трудностям, с которыми оно сталкивалось сейчас, принять их. Просто таково было состояние моего тела сейчас. Мне нужно было переименовать дискомфорт в трансформацию. Я обязательно смогу восстановить свою былую силу, пускай это будет и долгий путь. Я буду радоваться каждой маленькой победе. Сегодня я стала человеком, который смог самостоятельно надеть на себя носки.

Я почувствовала себя странным образом благодарной.

Внезапно мои почки снова заработали. Эти спящие фасолинки в одночасье решили проснуться и снова взяться за свою работу, избавляя мой организм от литров избыточной жидкости. Я теряла по два килограмма в день, а порой и больше. По мере того, как мои ткани становились более плотными, мне было все легче и легче двигаться. При росте в метр пятьдесят семь я весила добрых девяносто килограммов. Когда кто-то избавлял меня от ненужных усилий и надевал на меня носки, я могла встать и сделать несколько шагов без посторонней помощи, пока не натягивался кислородный шланг, вынуждая меня вернуться в кровать. Меня постоянно клонило влево, из-за чего я порой упиралась в стену – это было следствием поразившего отвечающую за поддержание равновесия часть мозга инсульта. И хотя со временем я научилась противиться тянущей меня вниз силе и даже выровняла свою походку, для этого мне требовалось очень сосредоточенно анализировать поступающие к органам чувств сигналы. При хорошем освещении я справлялась без особого труда, однако попытка пройтись в темноте неизменно оборачивалась синяком на левом плече. Эта проблема продолжает доставлять мне хлопоты и по сей день. Рэнди улыбается со знающим видом каждый раз, когда звонят из авторемонтной мастерской и говорят, что развал-схождение у моей машины в полной норме и никаких проблем они не нашли. Я научилась просто пожимать плечами и говорить: «Ладно-ладно. Я больше ее не привезу. Просто в этот раз я была совсем уверена, что ее тянет влево». Мне сложно вставать на эскалатор: мой мозг просто не в состоянии должным образом объединять полученные каждым глазом картинки, когда я смотрю вниз. Я топчусь наверху, и позади меня начинают собираться люди, ожидая, что я вот-вот на него встану.

Тогда, в больнице, в один прекрасный и многообещающий день медсестры сговорились с физиотерапевтами и попросили специалиста по дыхательной терапии водрузить баллон с кислородом на массивную инвалидную коляску.

«Ну вот, – сказали они. – Держись за ручки, вот так вот. Посмотрим, как далеко ты сможешь уйти. Если устанешь, то в любой момент можешь присесть в коляску отдохнуть».

Я посмотрела на них глазами, которые, видимо, были наполнены ужасом.

«Я пойду рядом, не переживай», – заверил меня Рэнди.

Я схватилась за черные пластиковые ручки и нагнулась вперед, стараясь перераспределить часть своего веса на коляску. Я толкнула ее вперед и сделала первый нерешительный шаг. Она благосклонно поддалась, при этом не укатываясь от меня в сторону. Она была тяжелой и надежно стояла на месте. Рэнди надел на меня вторую сорочку, чтобы прикрыть, – это явно свидетельствовало о том, что он рассчитывал, что я пройду достаточно далеко, чтобы натолкнуться на других людей. Сделав еще несколько шагов, я неожиданно для себя оказалась в коридоре. Я повернула за угол. Я шла. Впервые за долгие недели я покинула свою палату.

Я почувствовала себя достаточно уверенной, чтобы не смотреть под ноги и оторвать глаза от пола. Я встретилась взглядом с хирургом, которого тут же узнала, и его лицо побледнело.

«Вау», – только и сказал он.

Полагаю, он был совершенно справедливо впечатлен моими успехами.

«Я-я думал, что вы умерли», – заикаясь, произнес он.

Я важно повернула голову в сторону, задержалась на мгновение, а затем молча прошла мимо него.

Со временем я научилась распознавать этот характерный взгляд людей, которые словно увидели призрака. Врачи и медсестры, с которыми мне доводилось иметь дело вскоре после попадания в больницу, замирали на ходу, в полном шоке от того, что увидели меня живой. Поначалу я находила это оскорбительным. Мне казалось, что они не имели права давать оценку моей силе и воле к жизни, совершенно не зная меня. Со временем, однако, я стала считать это комплиментом – они лишь безмолвно давали понять, насколько плачевным было мое состояние и насколько невероятным было то, что я по-прежнему жива.

Следуя за указателем, я направилась в комнату ожидания, окончательно всех удивив.

Я даже позволила себе вообразить, что в один прекрасный день я смогу покинуть эту больницу. Я стала задавать вопросы, пытаясь понять, какие еще препятствия стоят у меня на пути от палаты интенсивной терапии к моему дому.

«Ну-ну, путь предстоит еще очень неблизкий», – начал ответственный за меня штатный врач. Его желание максимально подстраховаться перед тем, как завести разговор о моей выписке, дало мне понять, что его преследуют призраки прошлого. Совершенные им прежде ошибки находили прямое отражение в нашем нынешнем разговоре. «Нам нужно повторно провести компьютерную томографию, чтобы удостовериться, что кровотечение окончательно прекратилось. Мне бы хотелось, чтобы показатели вашей крови оставались стабильными как минимум три дня подряд без переливаний. Мне бы хотелось, чтобы ваша походка была стабильно устойчивой. Мне бы хотелось, чтобы вы смогли полностью обходиться без кислородного баллона. Вам приходится слишком часто пополнять запасы электролитов в организме – нужно как-то снизить частоту…»

Он почувствовал, что его беспокойство слишком очевидно, и попытался обосновать мне свои утверждения. «Не забывайте, что у вас массивное скопление крови, а фиброзная капсула печени сильно растянута. Вы задумывались о том, каково вам будет водить машину? Каково будет подскочить на кочке? А что, если в вас врежется другая машина? Что, если капсулу разорвет, а до больницы будет тридцать минут?»

«Что ж, жить я здесь точно не собираюсь, так что закажите компьютерную томографию. Кислород мне нужен только для ходьбы – когда я отдыхаю, то обхожусь без него, – возразила я, пытаясь переориентировать его в направлении реальных рисков, а не каких-то надуманных страхов. Было такое ощущение, словно я каким-то образом передала ему все свои беспокойства. – Я буду каждый день сдавать анализы в больнице рядом с домом, если вы сочтете это необходимым», – предложила я ему. Так начались переговоры.

Один врач – тот самый благородный акушер, которому позже придется выслушать мою гневную тираду о нерешительном, не уверенном в себе резиденте, – понял, к чему я клоню. «Вот что я вам скажу, – обратился он ко мне. – Я понимаю, как тяжело вам тут находиться. Я попрошу перевести вас вниз. Мы найдем для вас свободную палату. Там отличные большие ванные комнаты с встроенными сиденьями для душа. Вы можете попробовать принять нормальный душ. Смыть с себя этот клей от проводов и липкой ленты. Как вам такое предложение?»

Оно показалось мне таким же чудесным, как мороженое в жаркий солнечный день.

Единственное, о чем он забыл упомянуть, так это о том, что на нижнем этаже были также и зеркала.

Уже несколько недель я не видела своего отражения, и вот теперь стояла голышом напротив зеркала. Моя кожа была ядовито-желтой – следствие отказавшей печени. У меня была набухшая и покрытая сосудистой сеткой грудь, что напомнило мне о моей неудачной беременности. Мой живот выступал вперед и был обезображен огромными отвратительно-синими полосками, которые проходили вдоль всего тела. Скобки пожелтели и покрылись коростой, а место каждого прокола окружала запекшаяся кровь. Повсюду были клейкие полоски от липкой ленты с прилипшими к ним нитками и волосами. На руках и шее красовались фиолетовые с желтизной синяки размером с кулак. Бедра с внутренней стороны были иссиня-черными. Я посмотрела себе в глаза и почувствовала, как меня охватила волна жалости к самой себе.

Я жалела себя за то, что мне пришлось остаться без ребенка. Я жалела себя за то, какой долгий реабилитационный период мне предстоит. Я злилась, так как мое тело выглядело так, словно я родила ребенка, и люди по незнанию непременно будут меня о нем спрашивать, однако ребенок мертв, и мне придется им об этом говорить, и им будет неловко, а потом мне будет неловко из-за того, что им стало неловко.

Я злилась из-за того, что моя беременность меня чуть не убила. Я негодовала от осознания того, что диагностика HELLP-синдрома означала, что беременность всегда будет связана для меня со слишком большим риском. Тому, что случилось со мной, практически наверняка было суждено стать самым приближенным к родам опытом, который я могла испытать, и это при том, что мой ребенок был мертв. Мне было стыдно за то, что я так ужасно не справилась с беременностью. Я ненавидела всех и каждого.

«Как у нас тут дела?» – спросил из-за двери Рэнди.

«Нормально, – ответила я, уйдя из поля зрения зеркала. – Я выгляжу отвратительно», – призналась я сквозь слезы из-за закрытой двери.

«Но уж точно не для меня. Ты жива, – сказал он уверенным и подбадривающим голосом. Затем, вздохнув, добавил: – Если бы ты умерла, то клянусь, я бы все равно был рядом».

Его нежелание признавать реальность было своего рода намеренной антиэмпатией, однако в тот момент это было именно то, что мне было нужно услышать. Мне не нужно было, чтобы мои стыд и отвращение нашли в нем свое отражение, мне нужно было увидеть себя его глазами. Его любовь ослабила боль, оставив лишь связанную с жалостью к самой себе грусть.

Я вздохнула и уселась в душе, дав воде разбавить мои слезы.

Для повторной компьютерной томографии меня нужно было провезти вниз на три этажа через половину больницы. Когда за мной пришли, моя медсестра была чем-то занята в соседней палате, так что меня забрали без моих привычных болеутоляющих. Я подумала, что все будет в порядке. Так я смогу проверить, насколько легко буду переносить кочки на настоящей дороге без помощи заглушающих боль сильных лекарств. Это было ужасно. Любая неровность отдавала мне в живот приступом острой боли. Когда меня привезли в рентгенологию, я была бледной и запыхавшейся.

Медсестра взяла мою карту и поблагодарила санитара. Обнаружив внутри крошечный пластиковый больничный браслет, она радостно спросила: «О! А кто у вас? Девочка или мальчик?»

«Это была девочка. Однако она умерла», – смогла я выдавить из себя, сдерживая слезы.

«Простите, мне так жаль, – сказала она, положив руки мне на плечи. – Я не знала».

«Ага, я знаю. Вы просто не могли знать». Я покачала головой, жалея ее не меньше, чем себя.

Рентгенолог возился с чем-то в углу, делая вид, что не заметил случившегося. «Хорошо, дайте мне знать, когда будете готовы», – сказал он.

Медсестра помогла мне пересесть на стол для проведения компьютерной томографии, и я стала ждать дальнейших указаний.

«Хорошо, теперь ложитесь, и мы скажем вам, когда нужно будет задержать дыхание», – сказал рентгенолог, застегивая ремень вокруг моей талии.

«Но я не могу лежать», – я не лежала горизонтально с тех пор, как нажала тревожную кнопку.

«Вам придется постараться. Всего на пару минут. Я подложу вам под голову подушку», – сказал он.

Я послушно легла, ожидая в любой момент почувствовать, как захлебываюсь.

Вместе с медсестрой они ушли в операторскую, оставив меня одну.

Внезапно я осознала, что не подключена к баллону с кислородом. Инстинктивно я попыталась нащупать рукой кислородную трубку, однако ее не было.

«Постарайтесь не шевелиться», – сказал он по громкой связи.

Должно быть, когда за мной пришел санитар, я была не на кислороде, так что меня повезли без баллона. У меня началась паника.

«Хорошо, а теперь задержите дыхание», – голос из динамиков исходил из операторской, однако было такое чувство, что он за миллионы километров от меня.

Вы спятили? Да я дышу-то с трудом. Я попыталась приподняться, однако ремень не дал мне этого сделать. Я стала искать глазами монитор, чтобы удостовериться, что уровень насыщения кислородом в норме, однако я не была подсоединена ни к каким приборам.

«Почти закончили, постарайтесь не двигаться, чтобы мы получили хорошие снимки для врачей», – умолял он.

Они вернулись.

«Хорошо, мы закончили, – поздравил он меня. – Было не так уж и сложно, не так ли?»

«Мне нужен кислород. Мне полагается быть на кислороде», – показала я рукой на стену с газоотводом.

«Хорошо, мы вас подключим», – заверил он меня, а медсестра принялась открывать чистый комплект с трубками и креплениями, чтобы подсоединиться к стене.

Я схватилась за него и попыталась подняться.

«Ну-ну, позвольте мне вам помочь», – сказал он и помог мне присесть.

Усевшись и получив доступ к кислороду, я начала успокаиваться. Это же была всего лишь какая-то компьютерная томография. Я задумалась о том, какое бесчисленное количество раз назначала эту диагностическую процедуру для своих пациентов. О том, сколько всего я им назначала. Я была в шоке от осознания того, что совершенно не задумывалась, насколько им тяжело было покинуть палату интенсивной терапии, где они находились и чувствовали себя в полной безопасности, чтобы потом трястись в коляске и быть вынужденными лечь плашмя, несмотря на то, что их легкие заполнены жидкостью из-за сердечной недостаточности или гноем из-за пневмонии. Насколько же высокомерно было с моей стороны думать только о клинической пользе полученных снимков или необходимости того или иного анализа или теста. Я видела, как пациентов увозят, а затем привозят обратно, ни на секунду не задумываясь о том, что происходило с ними в этот промежуток времени. Какой же невнимательной по отношению к ним я была.

Когда санитар прикатил меня обратно на этаж, то спросил: «Вас еще будут отправлять на какие-то другие тесты?»

«Думаю, еще как минимум один раз точно», – вздохнула я.

Когда пришла пора снова меня отвозить, меня забирал именно он – не знаю, было ли это случайностью или его личной инициативой. По прибытии в рентгенологию он отправился прямиком к оператору с моей картой и посоветовал ей: «Не спрашивайте ее про ребенка». Сначала она удивилась его интонации, однако затем выражение ее лица смягчилось, и она кивнула.

Я улыбнулась, а затем сразу же сделала более нейтральное выражение лица. Было очевидно, что он не хотел, чтобы я его услышала. Она не спросила у меня про ребенка. С этого момента больше никто меня в больнице о нем не спрашивал. Казалось, каждый санитар теперь знал, что нужно защищать меня от нежелательных вопросов, когда я покидала свой этаж. В больнице на восемьсот коек им как-то удалось объединиться, чтобы защитить одного-единственного пациента.

Вернувшись в относительно безопасную палату интенсивной терапии, я стала ждать результатов. Каждый день я снова и снова спрашивала, когда я смогу выписаться. Теперь я знала каждого человека, от которого зависела, – эти люди помогали мне с любой мелочью, подводили кислород и проводили необходимое для моего выживания лечение. Они так незаметно выполняли свою работу, что, подобно глупому подростку, я наивно полагала, что прекрасно обхожусь без чьей-либо помощи.

Компьютерная томография выявила заметные улучшения, жидкость вокруг легких была без изменений, мои лабораторные показатели оставались стабильными. У них почти не оставалось рациональных причин держать меня в больнице. Было полно другого рода причин, в основе которых лежал страх – все те преследовавшие нас «а что если», которые на деле оказывались лишь беспокойствами, а не реальными рисками. Я готовилась к выписке. Я сидела в инвалидной коляске, держа на коленях коробку с открытками от разных людей, что висели на стене в моей палате. Обтягивающие штаны для беременных и футболка так облегали мое тело, что я чувствовала себя более обнаженной, чем в похожей на носовой платок больничной сорочке. Я снова обретала саму себя, и это было непривычно.

Будучи в больничной сорочке, я была лишь очередным больным пациентом, безликой частью чего-то большего. Теперь же, оказавшись в своей одежде, я снова становилась собой. Вернее, новой версией себя. Причем не самой лучшей – раздутой, в шрамах и недееспособной. То, что должно было восприниматься мной как победа, на деле казалось обреченным смирением. Я что-то потеряла в этом сражении, нечто менее осязаемое, чем потеря ребенка. Я потеряла ощущение себя как сильного, способного и самостоятельного человека.

«В ближайшее время вам доставят из аптеки все ваши лекарства», – сказал старший врач. Меня предупредили, чтобы я избегала всего, что угрожало целостности фиброзной капсулы моей печени, в том числе контактных видов спорта, автомобильных аварий и объятий – забавно, не правда ли?

Рэнди подъехал на машине, и меня выкатили наружу. Я попала в больницу весной, а покидала ее в самый разгар лета. Мы не возвращались в наш дом. Я только что снова научилась ходить и не смогла бы подниматься по лестнице в нашу спальню. Так что я переезжала в мой отчий дом, где на цокольном этаже разместилась арендованная больничная кровать, душ с душевым сиденьем, а также обитое мягкой тканью кресло-качалка с тахтой, которые мы купили для ребенка. Предполагалось, что за мной будет ухаживать моя мама, которая была воспитана монахинями и прекрасно понимала, какие чудеса способны сотворить тяжкий труд и добрые дела. Ей предстояло найти способ трансформировать свои мысли и переживания в более материальные проявления помощи: помогать мне принимать душ, укладывать меня в кровать, вести подсчет моих таблеток и бесчисленное количество раз пытаться уговорить меня поесть. Кормление своего собственного ребенка стало для нее наивысшей формой молитвы.

Вещи в нашем старом доме были собраны, еще когда я была в критическом состоянии – Рэнди интуитивно понимал, что мы больше не сможем жить в доме, в гостиной которого я постепенно умирала на его глазах. Я не помнила, как именно мы переезжали. Помнила только, как в один прекрасный день я оказалась в новом доме после того, как немного поправилась под присмотром моей мамы. Проблемы с памятью стали для меня удобной отговоркой в случае, когда я не могла что-то найти. Рэнди, вложив все свои силы и душу в подготовку нового дома, каждый раз комично вздыхал, когда я говорила: «Тот, кто убирал мои вещи, мог хотя бы оставить записку». Прошло уже восемь лет, а я все обвиняю воображаемых грузчиков, когда не могу найти коробку с чаем.

Вдыхая свежий летний воздух, я почувствовала сильную ностальгию по всему, что видела.

«Ух ты, это ведь твоя машина», – сказала я очевидную вещь.

Он решил мне подыграть: «Да, помнишь ее?»

«Помню-помню. Ух, я не была в твоей машине…»

«Очень давно», – закончил он за меня фразу.

Я разместилась на пассажирском сиденье, а затем бросила через плечо взгляд на заднее. Я посмотрела на Рэнди – он застегивал ремень безопасности. «И вот мы снова здесь», – это было все, что я смогла тогда сказать.

5

Ни шагу назад

Как оказалось, порой гораздо легче где-то находиться, когда ты не обременен необходимостью на самом деле там быть. Я так долго мечтала о возвращении домой, что оно стало ассоциироваться у меня со счастливой развязкой. На деле же столь знакомое мне место, казалось, только умножало каждую понесенную мной потерю. Дом казался мне наполненным воспоминаниями о тех тысячах дней, которые давались гораздо легче, чем сегодняшний. Даже когда я набралась достаточно сил, чтобы подняться по лестнице в свою окрашенную в розовые тона комнату, в которой жила в детстве, я все равно была не в состоянии лежать горизонтально, так что не могла спать в своей собственной кровати. На цокольном этаже для меня разместили присланную из больницы специальную кровать. Сколько бы меня ни раздражали постоянное жужжание и писк аппаратуры, а также голоса людей в коридоре интенсивной реанимации, оказавшись в глухой тишине этого полуподвального помещения, где никто за мной постоянно не наблюдал, я чувствовала себя словно в склепе. Я переместилась в стоявшее в гостиной кресло-качалку.

Болезнь отвлекала меня от мыслей о смерти ребенка, и большую часть дней я не грустила о его потере. Я грустила о чем-то другом, чем-то менее осязаемом. Я грустила о своем воображаемом и несбывшемся будущем. О той картинке, которую рисовала в своей голове, но которая никак не хотела попасть в фокус. Когда я пыталась получше ее рассмотреть, то словно просматривала на белой простыне через проектор зернистую 16-миллиметровую пленку. Малейшее колебание воздуха искажало изображение. Рэнди, стоит отдать ему должное, вел себя так, словно я была единственным живым существом, которое когда-либо для него что-либо значило, и он бы с радостью прожил остаток своей жизни лишь со мной у себя на попечении. Частенько мне казалось, что ему следует жениться на ком-то другом. На ком-то, кто был не менее здоров, чем это полагается тридцатитрехлетнему человеку. Мне казалось, что я его облапошила.

Когда стало понятно, что ребенок у нас дома не появится, мы попросили одного друга позвонить и отменить заказ на мебель для детской. Нам не было никакого толку от кроватки или шкафа, однако мы решили все-таки взять кресло-качалку и тахту, которые мы обили тканью с нейтральным узором из желтовато-белых разводов. Не знаю, почему мы так решили, – наверное, мы подумали, что они пригодятся в нашем новом доме, да и по их виду не было очевидно, что они предназначались для детской, так что они не стали бы вызывать у нас неприятных воспоминаний.

Заказанное к рождению ребенка кресло-качалка определило новые границы моего маленького мирка. Это было единственное местечко, где мне было хоть немного комфортно. В кресле-качалке я могла без труда приподнять ноги, мне было удобно в нем спать, обложившись подушками и надев подушку-воротник для авиаперелетов на шею. Оно позволяло мне сохранять вертикальное положение круглые сутки напролет, что оказалось необходимостью, так как стоило мне прилечь на спину, как возникало чувство, будто мои легкие и сердце сдавливает тяжеленный шар для боулинга. Когда я не смогла толком объяснить, почему именно я не могу лежать горизонтально, я посчитала объем и прикинула массу, словно ученый, которым я когда-то была. И объявила, что гематома весит порядка пяти килограммов. «Представьте, как пятикилограммовый мяч давит на ваши органы изнутри», – говорила я, однако перестала это делать, когда услышала в ответ: «Ух ты, прямо как ребенок». Можете мне поверить, это совсем не то же самое, что ребенок.

Итак, я сидела либо спала сидя. Когда я спала, мне снилось, как я тону. Во сне вода была мутной и тяжелой, и ни одного луча света не проникало через поверхность. Я продолжала опускаться на дно, не в состоянии всплыть – было такое чувство, словно бескрайняя вода надо мной с неистовой силой пыталась меня раздавить своим весом. Когда я не спала, то меня беспрестанно мучила боль. Обезболивающие в виде таблеток ни в какое сравнение не шли с внутривенными лекарствами, что мне давали в больнице. К тому же здесь, в отличие от больницы, когда я засыпала, никто не осмеливался меня разбудить, и я пропускала очередную дозу, из-за чего боль выходила из-под контроля, и требовались часы, чтобы вновь ее утихомирить.

Приходили посетители и пили кофе рядом со мной. Меня же от него воротило. Меня много от чего воротило. Две столовые ложки чего угодно – и несколько часов безнадежной тошноты. Иногда мне чего-то очень сильно хотелось – это были детские воспоминания о вкусных и липких сладостях.

Моя мама часы напролет трудилась, пытаясь воссоздать из памяти рецепт, а я делала один, может быть, два укуса, чтобы воздать должное ее стараниям, однако вкус неизбежно был не тем, на который я так рассчитывала. Все было не так. Я принимала душ, сидя на пластиковой скамейке, а снаружи за дверью непременно кто-то стоял на случай чего. На случай, если я потеряю сознание или начну вдруг паниковать в приступе клаустрофобии, оказавшись в замкнутом пространстве, либо просто буду не в состоянии самостоятельно помыться. Когда это у меня появилась клаустрофобия? Когда мне делали компьютерную томографию и я было думала, что снова захлебнусь, или же когда я первый раз зашла в больнице в душ и увидела в зеркале свое обезображенное тело? Этого я не знала. Я мылась в воде, которая была лишь слегка теплой. Стоило образоваться хоть малейшему намеку на пар, как я тут же чувствовала, что задыхаюсь. Чтобы чувствовать, что я все еще дышу, мне нужно было ощущать прохладу поступающего в легкие воздуха.

Когда я была в состоянии не спать, то я просто безучастно слушала все происходящие вокруг меня разговоры, словно была в гостиничном номере и громкие непрошеные голоса соседей доносились из-за тонкой стенки.

После выписки мне только и хотелось, что тишины. Мне не нужны были все эти попытки подбодрить и развеселить меня всякими рассказами, сплетнями или пустой болтовней. По какой-то непонятной причине от всего этого я начинала злиться, а потом грустить. Либо грустить, а потом чувствовать себя уставшей. Я просто не понимала, зачем это нужно.

Подобно пришельцу из другого мира, я никак не могла уяснить, что они такое делают. Неужели мы теперь так будем проводить дни? Я была не уверена, в чем именно заключалась моя роль, что от меня вообще требовалось. К счастью, никто вроде как особо ничего от меня не ожидал – мне только и было нужно, что присутствовать на сцене и отвечать, что мне гораздо лучше, каждый раз, когда кто-то об этом спрашивал. После этого представление продолжалось дальше без меня.

Когда меня навестил мой любимый дядюшка, я обратила внимание, что у его кожи был такой же желтоватый оттенок, как и у моей. Тогда это было слишком незаметно, и ему только предстояло начать сдавать анализы и проходить обследование, что в итоге привело к операции и химиотерапии. Мне сложно было оценить, какие диагнозы могли скрываться за измененным цветом его кожи, однако я знала наверняка, что уже совсем скоро нам предстоит поменяться с ним местами. Однажды, когда я окончательно выздоровею, то я буду навещать его, а он будет с трудом пытаться поудобней устроиться в своем кресле-качалке. Я не буду знать, что сказать, поэтому попытаюсь подбодрить его всякими глупыми рассказами. Он научится изображать подобие улыбки, как бы паршиво при этом себя на самом деле ни чувствовал. Он поймет, какой вокруг него разыгрывается спектакль, и будет должным образом играть отведенную ему роль. Он будет делать все это ради нас.

Меня частенько возили сдавать кровь на анализ и на снимки, а однажды повезли на похороны моего ребенка. Я и не думала, что будут проводиться похороны. Честно говоря, я не была вообще уверена, что станет с его телом. Когда в больнице мне сказали, что будут держать тело в морге, пока я не смогу вернуться домой, мне показалось, что это не совсем подходящее место для его останков. Я представляла, что недоношенного ребенка – всего двадцать семь недель – отправят патологоанатому, чтобы тот исследовал тело, как сделал бы это с плацентой, разрезал его на кусочки, провел вскрытие и написал бы отчет о каждой микроскопической патологии. Повреждения тканей мозга, характерные для ишемии, признаки недостаточного кровоснабжения, легкие недоразвиты, веки плотно закрыты, никаких сердечных патологий не зарегистрировано. Я не знала, что произойдет с телом после вскрытия. Я вспомнила о хирургических абортах, которые проводились на моих глазах в операционной в мои студенческие годы. Эти останки уж точно не отправлялись на кладбище. Прежде чем я успела себя остановить, у меня в памяти всплыл термин «медицинские отходы».

Когда мне сказали, что будет проведена служба, похороны в той части кладбища, что была специально отведена для мертворожденных детей, мне показалось это излишним, однако я понятия не имела, как это отменить. Мне казалось, что другого выбора у меня попросту нет, либо – хуже того – все это было организовано с целью каким-то непонятным образом мне помочь. Либо же это было ради Рэнди – в конце концов, он католик… может быть, у них на этот счет было какое-то правило. Моя мама предпочла не участвовать в похоронах, что дало мне понять, насколько сильно она горевала из-за случившегося. Я уселась и молча уставилась на крошечный гроб, ничего не чувствуя после щедрой порции оксикодона, которую мне пришлось принять, чтобы перенести дорогу. Я взглянула на нашего священника – единственного приглашенного на церемонию помимо нас с Рэнди человека, и до меня дошло, что он ожидает от меня каких-то внешних проявлений скорби. Полагаю, он привык, что матери на похоронах рыдают. Его лицо аж перекосило от встревоженно-участливого выражения, словно он призывал меня проявить хоть какие-то эмоции. Мне негде было спрятаться от его настойчивого взгляда, так что я встретилась с ним глазами. Я посмотрела на него и подумала: «Что ж, формально я так и не стала мамой, не так ли? Так кто ты тогда такой, чтобы указывать мне, как я должна себя чувствовать?» Я укусила себя за щеку и впилась ногтями в ладони, подобно ребенку, которому устраивают разнос взрослые.

Этот официальный ритуал, призванный помочь мне смириться с моей утратой, принес мне гораздо больше боли, чем я могла ожидать. Я даже стала подозревать, что, возможно, в этом и заключался весь смысл.

По окончании службы нам вручили коробку с молитвенными карточками. На одной стороне на них были ангелы в пастельных тонах, а на другой – имя, которое мы выбрали для нашей девочки, и молитва под ним. Я вышла из церквушки, пытаясь вспомнить, выбрали ли мы для ребенка надгробие, однако это было уже неважно. Я знала, что больше никогда сюда не вернусь.

Когда мы ехали домой, я злилась на Рэнди за то, что он не удосужился запомнить рельеф дорожного полотна. Я никак не могла уяснить, как он мог позабыть такую важную деталь, как расположение выбоин на асфальте. Пронзительная боль от каждой кочки на дороге все больше и больше разубеждала меня в моем иллюзорном желании почаще выбираться из дома.

Мне думалось, что всем, пожалуй, было бы проще, если бы я просто умерла и им не пришлось бы со мной возиться.

Явно желая поднять мне настроение, в один прекрасный день Рэнди повез меня посмотреть на купленный им для нас новый дом. Он был всего в нескольких милях от дома моей мамы. Впервые мы задумались о переезде, когда узнали, что я беременна. Мы хотели быть поближе к ней, чтобы она помогала с ребенком. Вместо этого же, по жестокой иронии судьбы, мы переехали поближе к ней, чтобы она могла продолжать ухаживать за мной, взрослым инвалидом. Я помнила, как мы смотрели несколько домов, однако мои воспоминания о них теперь больше походили на сон. Мне показалось, что я вспомнила, как, будучи еще в палате интенсивной терапии, я подписала доверенность на имя Рэнди, чтобы он мог заключить сделку на дом. Будучи адвокатом, Рэнди прекрасно понимал, что, находясь под действием наркотических препаратов после операции, я была не в том состоянии, чтобы отказываться от своих законных прав. Я уставилась на него, внезапно засомневавшись в его намерениях.

«Ты что, подсунул мне на подпись что-то, пока я была под наркотиками?» – спросила я его более обвинительным тоном, чем намеревалась.

«Ты только что потеряла ребенка, и я не мог позволить тебе потерять и этот дом тоже, так что да, так и было. Хотя ты и была не в лучшей форме, я дал тебе на подпись бумаги, чтобы мы могли купить этот дом. Мы можем их порвать – тебе не о чем беспокоиться».

Я допустила вероятность того, что, возможно, он не конченый социопат, пытавшийся мною воспользоваться. Возможно.

Он продолжил объясняться и стал говорить что-то про то, что сделки с недвижимостью «не терпят промедления». «Если бы мы не поторопились, то упустили бы такую чудесную возможность», – пояснил он. «А разве это касается не всего в жизни?» – задумалась я. Мой мозг усердно заработал, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что терпит промедление. Отношения уж точно не терпят промедления. Если встретиться с подходящим человеком слишком поздно на своем жизненном пути, то они не сложатся должным образом. Лечение болезни, каким бы эффективным оно ни было, если его начать своевременно, не поможет, если с ним запоздать. Дети уж и подавно не терпят промедления.

«Так какой, говоришь, дом мы в итоге с тобой купили?» – спросила я, лишь бы поскорее прекратить свой экзистенциальный мысленный эксперимент.

«Мы взяли тот, который тебе больше всего понравился». – Он аж засветился от гордости.

«Ах, ничего себе. Здорово», – мне пришлось изобразить энтузиазм. Я не имела ни малейшего понятия, о каком именно доме идет речь.

Мы подъехали к какому-то дому, и я принялась его изучать. Я боялась задавать какие-либо вопросы, понимая, что они могут запросто выдать отсутствие у меня какой-либо привязанности к этому конкретному дому.

«А он ничего», – признала я. Он был светло-серого цвета с белой кромкой и черной входной дверью. Перед домом росли две белые березки, а к входной двери вела аккуратно подстриженная живая изгородь из ягодного тиса и карликового самшита. Самшиту не было суждено пережить полярный вихрь, однако тис устоял.

«Хочешь зайти внутрь? У меня с собой ключи», – сказал он, гордо продемонстрировав их на вытянутой руке.

«Нет», – по наклону дороги и уровню ведущей к дому дорожки я поняла, что до двери мне попросту не добраться.

«А еще какой-нибудь дом мне понравился?» – поинтересовалась я, так как мне на ум пришло воспоминание о фасаде дома, отличавшегося от того, что был передо мной. Я сразу же пожалела о своем вопросе, вспомнив, что он полагал, будто бы спас меня от второй страшной потери.

«Да, соседний. Мы выбирали в итоге из этих двух, и ты отдала предпочтение вот этому», – заявил он уверенно.

У меня было стойкое ощущение, что он купил не тот дом, однако я никогда ему об этом не говорила. Было легко хранить это в секрете, так как собственной памяти я уже особо не доверяла.

«Спасибо тебе за все это», – сказала я вместо этого. На этом он пустился в тираду о том, каким надоедливым был банк, требуя один документ за другим, и как он однажды сорвался на кредитном специалисте, заявив, что больше не принесет ни единой бумажки. Он сказал им, что они могут либо отдать нам дом, либо отказать, основываясь на уже предоставленных им документах, однако он уже сыт по горло пересылкой по факсу бумаг для их ознакомления.

Мы стояли около дома, который недавно купили. С пассажирского сиденья я наблюдала за мужем, который разглагольствовал о деталях покупки. «Как только можно переживать из-за такой чепухи», – думала я.

Годы спустя, когда мы проезжали мимо того второго дома, каждый из нас не раз говорил: «Как хорошо, что мы его не купили», – хотя причины у каждого были свои. Его не устраивал размер участка и выбор досок для пола, а я попросту не могла представить, чтобы наша с ним жизнь протекала в каком-либо другом доме после стольких лет, прожитых в том, который оказался самым что ни на есть подходящим.

Именно в этом сером доме я и поправилась окончательно после первых нескольких недель, проведенных у мамы. Сам дом словно помогал мне идти на поправку. Он преобразовывался год за годом вместе со мной, стараясь удовлетворить любые мои потребности и прихоти. Когда я нашла спасение в живописи, Рэнди соорудил для меня в подвале мастерскую. Цвет деревянных полов оживили пятна от краски, а большая раковина с радостью вмещала в себя любой грязный хлам. Когда меня мучила бессонница, я рисовала преследовавшие меня образы, и придание зрительных образов моим страданиям каким-то образом заставляло их рассеяться. Когда я поняла, что с помощью слов могу выразить свою боль, придав ей конкретную форму, мы соорудили уютный кабинет, обставив его забавными чучелами животных и завесив стены персидскими коврами, чтобы они сохраняли тепло. Именно здесь я часами напролет превращала свою болезнь в пережитые воспоминания, отделяя ее от прожитой мною жизни. То-то произошло со мной тогда-то, и вот каково мне было; теперь же все позади – вот, можешь потрогать. Мы оба можем на это посмотреть. Ярко освещенная застекленная терраса служила нам напоминанием о том, как много радости и волшебства таит в себе каждое утро, так что мы поклеили на стены обои из тонкой ткани с причудливым рисунком, на которых, как выяснилось впоследствии при детальном рассмотрении, среди фигурно подстриженных крон деревьев дремали гномы. Именно в этот дом мы принесли своего новорожденного сына, прямо перед Рождеством. Нарядная елка в гостиной, по центру которой располагался небольшой плюшевый Санта-Клаус.

Бывали дни, в которые, если мне удавалось выспаться и грамотно рассчитать прием лекарств в течение ночи, чтобы не просыпаться со страшной болью, у меня появлялись цели. Я строила грандиозные планы совершить что-то, что еще за день до этого мне было не под силу. Однажды утром в середине августа я сидела на крыльце дома, в котором выросла, и размышляла над покорением почтового ящика. Это был один из тех летних дней, когда жара наступала чуть ли не до того, как из-за горизонта покажется солнце. Один из тех дней, когда кожа на ногах прилипает к стулу, а из невидимых пор где-то под коленями просачиваются теплые лужи пота. Из-за сенсорной депривации во время длительного пребывания в одиночной больничной палате окружавшая меня зелень казалась невероятно яркой, а поднимавшееся над кронами деревьев солнце попросту ослепляло своей невиданной силы светом. Я была решительно настроена дойти до самого почтового ящика.

В кажущейся плоской поверхности бетонного покрытия скрывалось целое минное поле всевозможных выступов и выемок. Я встала и выровняла свое тело. Ходьба требовала от меня неимоверной концентрации внимания. Перво-наперво мне нужно было заглушить ошибочные сигналы от своей центральной нервной системы, которые вводили меня в заблуждение по поводу моего фактического положения в пространстве. Если бы я верила этим сигналам, то меня неизбежно бы кренило влево. Я по-прежнему снова и снова врезалась в стены. «На самом деле ты не падаешь вправо, так что тебе не нужно наклоняться влево», – постоянно напоминала я себе, пытаясь как-то обойти неконтролируемый поток ложных данных. «Ты стоишь прямо – просто иди вперед».

Первые несколько шагов были твердыми, однако затем в мое поле зрения влетела птица, и я стала инстинктивно пятиться назад. Ее хаотичный полет помешал мне убедить мой мозг, что я занимаю устойчивое положение, так как мой разум пытался привязать мое расположение в пространстве к расположению птицы. Это было сродни тому ощущению движения, которое возникает, когда сидишь в припаркованной на стоянке машине и вдруг соседняя машина трогается. Мне приходилось согласовывать свое положение с любым движением, происходившим рядом со мной.

Глубокий вдох, вторая попытка. Я расставила руки в стороны, внезапно вспомнив, как пыталась удерживать равновесие на гимнастическом бревне в школе. Я зафиксировала свой взгляд на почтовом ящике и подвинула вперед левую ногу. После трех-четырех шагов я набрала скорость и практически ощутила, как ходьба могла бы быть для меня непроизвольным действием, коим она когда-то и была. От этой мысли о всех своих прошлых навыках, которые я воспринимала как должное, мне стало практически невыносимо грустно, однако я не могла позволить слезам помешать мне нормально видеть. Я отогнала от себя эти мысли и пошла вперед, решительно настроенная забрать почту. На полдороге мне пришлось переключить свое внимание на дыхание. Наполненный жидкостью кармашек решил взять постоянный вид на жительство в том месте, куда привыкло раскрываться мое правое легкое. Мое дыхание стало более частым, чтобы компенсировать сниженный объем поступающего с каждым вдохом воздуха. Из-за жары мне было тяжело втягивать в себя воздух. Казалось, что в воздухе вообще нет кислорода. Мое сердце колотилось изо всех сил, и мне пришлось опустить руки – я была больше не в силах удерживать с помощью них равновесие. Они были слишком тяжелыми, и я больше не могла противиться гравитации. Я остановилась, чтобы отдохнуть и перевести дыхание.

Третья попытка. На этот раз медленней, так как мои бедренные мышцы начали дрожать, намекая мне на то, что пора бы им дать отдохнуть. Еще несколько шагов, и я смогу ухватиться за почтовый ящик и отдохнуть. Проходивший мимо сосед помахал рукой, и мне пришлось мысленно смириться с тем, что у моего жалкого представления наверняка были зрители. Я поморщилась, надеясь, что в сочетании с моими прищуренными глазами это может сойти за некое подобие улыбки. Еще несколько шагов. Я шаркала подошвой по земле (сил совсем не осталось), еле волоча ноги. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от почтового ящика, я оглянулась на наш дом. Прикидывая возможные риски, я не учла, что мне придется возвращаться. Я решила подождать.

Я достала почту и уселась у столба почтового ящика. Понятно, что для меня было главным дойти досюда, и сама почта была не столь важна, однако я принялась разбирать открытки и каталоги, как вдруг наткнулась на счет из больницы. Когда я открыла конверт, волна тепла обдала мое лицо, и меня оглушило давлением воздуха, как если бы я сидела в набирающем высоту самолете. Это был счет за неудавшуюся реанимацию моего ребенка. Я уставилась на него, а затем засунула обратно в конверт. Я хотела было добраться до крыльца ползком, однако, вспомнив про соседей, все-таки встала и аккуратными движениями повторила каждый шаг в обратном направлении.

На кухне меня встретили с объятиями и поздравлениями. «Здорово, не правда ли?» – сказали мне.

Я положила почту на стол и, прихрамывая, ответила: «Знаешь, ходить тяжело. – Затем добавила: – Для меня».

Рэнди взял на себя задачу уладить ситуацию со счетом. Отдел, занимающийся выпиской счетов, объяснил, что счет был составлен, когда истекло время, выделенное на внесение ребенка в наш страховой план. Никто не был в состоянии нам объяснить, в какой именно момент нам следовало позвонить в нашу страховую компанию, если учесть, что формально ребенок никогда живым не был. Прислали нам счет в самый неподходящий момент – в день предполагаемой даты родов, о наступлении которой я всячески старалась не думать, так как никакого ребенка больше не ожидалось. Чтобы уладить недоразумение, понадобилось сделать четыре телефонных звонка. Этой банальной оплошности, сделанной отделением, напрямую никак не участвующим в уходе за больными, оказалось достаточно, чтобы меня сломить.

Этот счет казался мне телеграммой из какой-то параллельной вселенной. Он напомнил мне про эту предполагаемую дату родов, про неосуществленные возможности. Она была так близко, эта наша жизнь в новом доме, в который мы еще не переехали, с аккуратно подстриженной живой изгородью, вместе с нашим ребенком. Она протекала в какой-то призрачной вселенной, в которой меня не мучила боль. В этой вселенной кресло-качалка использовалось бы для кормления ребенка грудью, а не чтобы не дать мне захлебнуться. И хотя счет и напомнил мне, что я не могла быть частью этой вселенной, он в то же время словно дал мне знать, что она была почти рядом, чтобы я могла увидеть все своими глазами. Она была так близко, что я чуть ли не могла просто помахать ей рукой с того места, на котором стояла.

Как оказалось, у каждого были определенные ожидания по поводу того, как именно будет проходить мое выздоровление. Коллеги по работе, родственники и врачи, словно сговорившись, были все как один убеждены, что заметные улучшения должны происходить чуть ли не каждый день. Их ожидания не были основаны практически ни на чем – они просто по какой-то причине думали, что «к этому времени мне должно было стать лучше».

Я не знала, что бы такого еще предпринять, чтобы ускорить свое выздоровление. Я чувствовала себя запертой в разбитом и поврежденном теле, которое было крайне неподатливым. Крупная гематома, которую было слишком опасно удалять, должна была полностью рассосаться моим организмом, что заняло у него добрые двенадцать месяцев. Боль продлилась дольше, однако уже к концу лета я решила, что пора завязать с прописанными мне наркотическими препаратами, призванными ее заглушать.

План заключался в том, чтобы постепенно снижать дозировку наркотиков. Мне составили специальный график, снабдив письменными инструкциями по безопасному отказу от них. Предполагалось, что я буду раз за разом понемногу уменьшать дозу, давая время опиоидным рецепторам моего мозга привыкнуть к отсутствию наркотика. Я принимала уменьшенную дозу морфина, который давал длительный эффект, и старалась продержаться до самого вечера, порой обходясь без дневной дозы. Проблема была в том, что главная причина моих болей – этот наполненный кровью шар, что сдавливал мои внутренние органы, – пока что оставалась без изменений. Но я хотела как можно скорее отказаться от наркотиков. Чтобы избавиться от боли, мне приходилось жертвовать ясностью мыслей, остротой внимания и своей энергией. Полностью заглушить боль мне все равно не удавалось, но при этом я постоянно туго соображала и у меня закрывались глаза. Люди перешептывались, говорили о возможной зависимости. Мои дни проходили ужасно однообразно: боль, таблетка, сон, пробуждение, боль, таблетка, сон. Я молилась о возвращении к желаемой мною жизни.

Выход пришел в виде неожиданного побочного эффекта. Я приняла свою вечернюю дозу оксикодона и закрыла глаза. Тут же я почувствовала, как будто падаю во сне. Я была уверена, что умираю. Я открыла глаза и включила прикроватную лампу. Я отчетливо видела, что со мной все в полном порядке. Я была в своей спальне, на прикроватном столике стоял стакан с водой, рядом с которым были очки и пузырьки с моими лекарствами. Я внимательно перечитала названия и дважды проверила дозировку. Я выпила четверть от своей привычной дозы, и никакой опасности это явно для меня не представляло. Я списала все на сильную усталость и решила вернуться ко сну. Я снова закрыла глаза, на этот раз оставив лампу включенной, подобно ребенку, верящему в то, что свет способен прогнать любых ночных чудовищ.

Тут же меня охватило сдавливающее чувство обреченности. Я поняла, что если засну, то меня ждет неизбежная смерть. Было такое чувство, словно мое тело на клеточном уровне каким-то непонятным образом предвидело опасность, которая оставалась для меня непонятной. Я решила не спать до самого утра и уже при свете дня во всем разобраться.

Мне не было известно про подобные дисфорические реакции на опиаты, хотя они и были описаны в медицинской литературе. Наш организм умеет не только контролировать такие бессознательные процессы, как дыхание и сердцебиение, но также и анализировать их. Опиаты замедлили мое дыхание и сердцебиение достаточно сильно, чтобы насторожить датчики моего организма. Полученные данные были интерпретированы таким образом, что вскоре я могу и вовсе перестать дышать, а мое сердце может остановиться. Это привело к генерации тревожного сигнала, который, по сути, гласил: «ТРЕВОГА. Ожидается смерть. Подробности неизвестны». Единственным моим спасением был полный отказ от лекарств.

Так я и поступила. Ломка не заставила себя долго ждать.

Поначалу я даже не поняла, в чем дело, – я была убеждена, что заразилась гриппом. Лишь позже я догадалась связать свои симптомы с отказом от наркотических препаратов.

Спустя семьдесят два часа после прекращения приема лекарств меня начало трясти от озноба, а мышцы болели, казалось, до самых костей. Желудок выворачивало, а во рту появился кислый привкус, который, как я знала, был предвестником рвоты. Я поспешила в ванную. По телу пробежали мурашки. Когда я склонилась над унитазом, с меня струями потек пот. Меня тошнило, я кашляла, а с каждым сокращением желудка, когда из него извергалось наружу содержимое вперемешку с кровью и желчью, по телу проносилась волна острой боли. Сердце колотилось. Когда я смогла встать, я протерла свой лоб смоченной холодной водой махровой салфеткой. Ползком я добралась до дивана и поставила у изголовья ведро.

Хотя никакой психологической зависимости от лекарств у меня и не выработалось, мой организм привык на них полагаться. У меня сформировалась физиологическая зависимость. До меня это дошло к началу второго дня «гриппа». Я подошла к аптечке и достала пузырек с оксикодоном. Я держала эту бутылочку из темного стекла как нечто драгоценное, так как знала, что она может положить конец холодному поту, боли, тошноте, ознобу. Таблетки гремели при любом движении, подобно драже «Тик-так». Я поставила пузырек перед собой и принялась на него смотреть. Я изучила этикетку, пытаясь найти какое-то подтверждение своим опасениям. Я была твердо уверена, что больше не хочу испытывать ничего подобного. По моим оценкам, самое худшее было уже позади, и я переживала, что если поддамся соблазну, то придется начинать все с начала. Я знала, что если решу принять лекарство, то в будущем меня непременно будут ждать те же самые ужасные симптомы. С некоторой опаской я убрала пузырек обратно в шкаф.

Пузырек притягивал меня сильнее, чем могли теоретически позволять его размеры. Я кружилась вокруг него, подобно вращающейся по орбите вокруг звезды планете. В любой момент времени я в точности знала, насколько именно далеко я нахожусь от этого пузырька с таблетками. А если я осмеливалась выйти на улицу, то чувствовала, как он тянет меня назад. «Ты уверена, что сможешь без меня обойтись? – дразнил он. – Почему бы тебе не положить меня в свой кармашек просто на случай, если все станет по-настоящему плохо? – предлагал он. – Тебе нет нужды так страдать», – напоминал он. Каждую минуту мне приходилось снова и снова заново себя убеждать: «Нет, я не хочу ничего принимать. – Еще через минуту: – По-прежнему нет. Можешь уже успокоиться, я все равно тебя не послушаю. Тебе меня не уговорить».

То, какой силой обладали эти белые диски из спрессованного порошка, не могло меня удивить. Мне доводилось видеть, как зависимость разрушает жизни людей, гораздо более сильных, чем я. Меня поразило то, что зависимости почти удалось заговорить мне зубы и вытеснить мою волю. Я не хотела ничего принимать. От этих лекарств я чувствовала себя отвратительно. Только где-то внутри моего мозга эти вещества сформировали связи, присоединились к группе нейронов и стали вызывать приятные ощущения, призывая меня испытывать их снова и снова. Эти клетки заняли доминирующее положение над всеми остальными клетками мозга и теперь нагло переписывали ход любых моих мыслей. Вставить в эти целенаправленные уговоры какое-либо возражение оказалось практически невыполнимой задачей. «Просто прими одну таблеточку. Тебе же их прописали врачи». Они готовы были сказать что угодно, лишь бы меня убедить.

С меня было достаточно. С выпрыгивающим из груди сердцем я достала пузырек из аптечки. Я открыла его и заглянула внутрь, уже почти всерьез ожидая, что таблетки со мной заговорят. Я высыпала их себе в ладонь, почувствовав, насколько они легкие для столь серьезной и сильной штуки. Я пошла в ванную, перевернула ладонь, и они посыпались прямиком в унитаз. Смывая воду, я почувствовала, как их терзает полная потеря контроля надо мной. Тут же они замолчали. Оказалось, что им нужно было обязательно быть рядом, чтобы оказывать на меня хоть какое-то влияние. Вот бы для всех все было настолько просто.

Через неделю-другую я привыкла к постоянно преследующему меня дискомфорту. Он стал для меня фоновым шумом, который лишь изредка становился достаточно громким, чтобы заглушить мои собственные мысли, а чаще всего просто отвлекал. Я поняла, что могу обрести в боли силу либо могу оттолкнуть ее и обходить стороной. Я могла игнорировать ее или полностью на ней сосредоточиться, пока она мне не надоест.

Я осознала, что, хотя мне и приходится считаться с болью, совершенно отдельным от нее и не менее важным было то, какой смысл я придавала этой боли сама. Мое восприятие боли целиком зависело о того, на что я соглашалась обращать внимание. Если внезапно наступивший приступ пронзительной боли вызывал у меня страх каких-то ужасных последствий, то меня переполняла тревога, мое дыхание учащалось, и боль, словно по команде, обострялась, становилась более выраженной и мучительной. У меня уходили часы, чтобы выйти из этого порочного круга. Когда же я воспринимала возникшее ощущение лишь как очередной аспект моего выздоровления и напоминала себе, что необходимо продолжать равномерно дышать, то боль, лишенная своей власти надо мной, покорно проходила.

Я научилась смотреть на боль, вместо того чтобы от нее прятаться. Когда я отказывалась открыто на нее смотреть, она росла, подобно тени. Было такое чувство, словно боль способна улавливать мой страх – она использовала его в качестве топлива, чтобы мучить меня. Понадобилось время, чтобы ее обезоружить, чтобы научиться смотреть ей в глаза. Мне пришлось учиться просто существовать рядом с болью в собственном теле, что было очень непросто. Сидеть бок о бок с ней, признавать ее, но при этом сохранять свою целостность. Чтобы ощущать боль подобным образом, мне приходилось постоянно напоминать себе, что это не я. Это всего лишь ощущение.

Я была больше боли и могла ее вытерпеть – она была не в состоянии меня убить. Я могла ее перебороть. Я была сильнее боли. Я поняла, что у меня есть выбор – либо поддаться панике, либо научиться справляться. Я нашла способ оставаться в безопасности, будучи в своем собственном теле.

Я осознала, что то, что я узнала о боли, касается и большинства других чувств. Я не была обязана им поддаваться – на самом деле я сама принимала непосредственное участие в их формировании. Я могла состряпать грустный рассказ и прочитать его самой себе либо могла решить так не делать. Я могла решиться открыто разобраться, использую ли я свою утрату, чтобы не отпускать те чувства, с которыми не знала, как расстаться. Я могла заново определить себя и обрести желаемое эмоциональное состояние. Я могла решить перестать испытывать чувство вины за то, что я не в состоянии чувствовать все и сразу, в тот момент, когда от меня этого ожидают, потому что еще много лет новые чувства все будут и будут ко мне приходить. С каждым таким заходом я все лучше и лучше понимала, как нам с ними мирно сосуществовать.

Я стала испытывать чувство благодарности за каждую маленькую победу. Это казалось настолько правильным и приятным, что я решила первую свою вылазку совершить в церковь.

Что бы на самом деле меня ни спасло – будь то современная медицина, удача или молитвы, – это заслуживало того, чтобы я воздала этому хвалу. Я собиралась встать на колени перед алтарем и вознести хвалу всему и всем, кто теоретически мог быть к этому причастен.

Я переживала, что не смогу стоять на протяжении всей литургии, однако все меня заверяли, что среди прихожан полно дряхлых стариков, которые будут все время сидеть. Мне сказали, что среди них я почувствую себя как среди своих, что звучало весьма утешительно, если только не учесть, что мне было всего тридцать три года.

Мне по-прежнему приходилось прилагать огромные усилия и тратить уйму времени, чтобы помыться и одеться, так что мы немного припозднились и приехали, когда литургия уже началась. Мы старались тайком пробраться к скамьям, однако все наши усилия были напрасными. Все присутствующие нас увидели, за исключением священника, который еще не успел повернуться к прихожанам лицом. Когда мы уселись, я начала ловить на себе признательные взгляды, и до меня доносилось изумленное перешептывание. Вот уже много месяцев мое имя фигурировало в списке для молитв, и многие из присутствующих активно молились за мое здравие.

Вот уже несколько месяцев, как я не находилась среди столь большого скопления людей, и теперь была оглушена столь мощной сенсорной стимуляцией. Вокруг столько всего происходило. Я позволила себе отвлечься на окружающую меня красоту. Церковь была призвана пробуждать воспоминания о доме для иммигрантов из множества разных стран, так что здесь был и прекрасный медный купол, и красочные фрески, и стеклянные окна с выгравированными католическими распятиями. Здесь пахло ладаном и восковыми свечами. Один из поперечных пролетов занимал массивный фонтан для крещения, в котором в один прекрасный день мы крестим своего сына. Я почувствовала себя ничтожно крошечной посреди этого обширного пространства, точно так, как это и было задумано архитекторами.

Отвлекшись, я не заметила, как все уселись, и я одна осталась стоять. Я задержалась всего на мгновение, однако этого оказалось достаточно, чтобы я успела встретиться взглядом со священником. Это был тот самый священник, чей голос разбудил меня тогда в первый день в больнице – тот самый священник, что проводил похороны моего ребенка, теперь смотрел мне прямо в глаза.

«Дамы и господа, среди нас сегодня чрезвычайно особенный человек». Это уж точно было не по сценарию. Он явно обращался ко мне, а я попыталась незаметно спрятаться на скамье.

«С нами сегодня человек, который ходил по воде», – на этих словах в мою сторону повернулись сотни голов.

Я посмотрела на Рэнди, которому доводилось посещать католическую школу, и шепотом сказала: «Слушай, мне, конечно, стыдно, и сейчас не самое удачное время тебе об этом говорить, но я не особо-то знаю Библию. Что они подразумевают, когда говорят, что я ходила по воде?»

«Все хорошо, – прошептал он в ответ. – Просто улыбайся».

«Ах, ты тоже, значит, не знаешь?» – поддразнивала я его сквозь натянутую улыбку.

«…Подобно Иисусу», – мрачно добавил священник.

«Господи, он сказал, что я подобна Иисусу. Это была плохая идея. Мне в жизни не оправдать такие ожидания», – подумала я про себя, в то время как у меня в голове проносились все дурные мысли и поступки, которые только были в моей жизни.

«Иисус ходил по воде», – сообщил мне Рэнди.

«Мне и правда кажется, что ты додумываешь все это на ходу», – рассмеялась я.

«И это было чудо», – добавил он.

«Он хочет сказать, что ты тоже чудо».

«Ага, обычное дело».

Все встали и принялись аплодировать. Я улыбнулась и постаралась придать своему лицу выражение смиренной благодарности.

После службы ко мне подошли несколько друзей и родственников, чтобы поздравить с выздоровлением. Как оказалось, на долю нашей церкви в этом году выпало непомерно тяжелое бремя очень больных людей, которые были при этом очень молоды. Мы высказали свои соболезнования друзьям и супругам друзей, которые пришли помолиться о своем собственном чуде. Жена моего кузена оказалась в затянувшемся критическом состоянии после рождения их ребенка. По всему ее телу распространилась инфекция, поразив и ее сердце. Она умерла в апреле следующего года в возрасте тридцати шести лет. Тогда же все еще оставалась надежда на выздоровление. Между рассказами о ее курсе антибиотиков и химиотерапии у кого-то еще я поняла, что являюсь для всех них олицетворением чего-то особенного. То, что мне удалось выжить, для них многое значило. Мое выздоровление осветило их веру ярким пламенем осязаемого успеха.

У меня всегда были непростые отношения с верой, в основе которой лежала религия. Хотя я и не имела ни малейшего представления, какое именно сочетание факторов позволило мне спастись, когда шансов на спасение почти не оставалось, значительный вес в своих расчетах я придавала науке, медицинскому уходу и хирургическим навыкам. Мне сложно было сказать, какое влияние оказали удача, религия или, раз уж на то пошло, сам Бог.

Я всегда с циничным недоверием относилась к чудесам. Будучи ученым, я всегда была убеждена, что существует более рациональное объяснение, которому я в итоге и отдавала предпочтение. Чье-то неосязаемое присутствие, которое прослеживалось во всей моей истории, которое словно направляло нас так, чтобы в нужный момент происходили нужные вещи, я охотно именовала удачей. Мне было сложно связать с тем, как я воспринимаю саму себя, тот факт, что теперь я стала олицетворением силы молитвы и надежды перед лицом безнадежности.

Раньше все было совсем по-другому. Когда я работала в интенсивной терапии, то меня утомляла слепая вера родных моих пациентов в то, что их может спасти чудо. Я видела, как эта вера в чудо использовалась в качестве предлога для проведения процедур, которые лишь продлевали ненужные мучения, оттягивая неизбежную смерть. В контексте принятия клинических решений объявленная пациентом или его родными вера в божественное вмешательство считается проявлением беспочвенного оптимизма, в то время как врачам нужно, чтобы они приняли ситуацию таковой, какая она есть. Мы переживаем, что подобного рода надежды могут быть выражением отрицания или даже разочарованности в ограниченных возможностях медицины.

Мы, врачи, плохо подготовлены к тому, чтобы продолжать планировать стратегию лечения, когда кто-то говорит нам: «Мы молимся о чуде». В подобных ситуациях мы чувствуем себя совершенно беспомощными. Наше рациональное мышление подсказывает нам, что в дальнейших обсуждениях нет никакого смысла. Какой толк от логики, науки или фактов, когда речь заходит о сверхъестественном?

Нам казалось, что если бы они только осознали, насколько безнадежной является ситуация, то это в значительной мере помогло бы им подготовиться к неизбежному, смириться с ним и начать строить конкретные планы. Они должны были понять, что надежды нет. Мы с дурацкой настойчивостью твердили им снова и снова, что все безнадежно, полагая, что если нам удастся «до них достучаться», то они сдадутся и просто позволят своему близкому умереть.

Сидя здесь, я увидела все это в совершенно новом свете. Я услышала их. Они молили о чуде не потому, что не понимали, насколько больными были их супруги, а как раз именно потому, что прекрасно это осознавали. Надежда вовсе не была для них, как я была уверена раньше, проявлением какого-то беспочвенного, лишенного привязки к реальности оптимизма. Надежда задавала им направление, помогала жить перед лицом реальности, которую они сами не выбирали. Надежда стала для них последним оплотом в безвыходной ситуации. Подобно деревянным иконам с ликами святых, которые они ставили у кроватей своих близких, вера символизировала собой признание ограниченных возможностей в реальности, в которой они оказались. Она была для них заклинанием. Вера придавала им силы, давала причину не сдаваться, надеяться на то, что будущее все еще возможно.

С какой стати мне лишать кого-либо его надежды?

Что, если вера была единственным способом смириться с неопределенностью будущего и начать к нему готовиться?

Я присоединилась к разговору между моим мужем и одной из его подруг детства, чей муж боролся с лейкемией. Я слушала, как она описывает последний пройденный им курс химиотерапии, а также те ужасные страдания, которые он ему принес. Я слушала, как она описывает надежды, возлагаемые ей на следующий курс лечения. Неожиданно для себя я сказала: «Я разделяю вашу надежду на то, что ему удастся излечиться».

«Спасибо».

«Я понимаю, как это тяжело, однако позволяли ли вы себе думать о том, что вы будете делать в случае, если это не поможет?»

«Мы начали с ним говорить о том, что, возможно, после следующего курса имеет смысл лечь в хоспис. Так сложно оставить надежду, когда у тебя дети и все такое. Но я вижу, как он все больше и больше слабеет, и мне кажется, что больше он уже просто не вынесет».

«Мне кажется, с вашей стороны очень смело позволять ему говорить о возможной смерти, – сказала я ей с искренней благодарностью. – Люди, знаете, не дают обычно другим говорить о смерти. Даже когда она так близко, что ее почти можно потрогать».

Рэнди стрельнул в меня взглядом, который говорил: «Я больше никогда не выведу тебя из дома, если ты будешь настойчиво продолжать спускаться вниз по этой отвратительной кроличьей норе».

После этого он сделал уже не столь незаметный жест, приподняв бровь и наклонив голову, дав мне понять, что, возможно, я ставлю ее в неловкое положение. Я пожала плечами.

В машине по дороге домой я его спросила: «Ты думаешь, то, что я выжила – это чудо?»

«Да, я так думаю. Ты мое чудо», – сказал он без тени иронии.

«Что ж, я думаю, что если я все равно умру – а мне кажется, что именно так и произойдет, – то вам, ребята, следует пожениться». Только после того, как из моего рта вылетели эти слова, я осознала, что по-прежнему убеждена в своей неминуемой смерти.

«Ты вообще в своем уме? – посмотрел он на меня сбоку. – Я очень надеюсь, что это лишь какой-то очень странный способ взять под контроль будущее, которое кажется неопределенным, однако я уж точно не хочу, чтобы ты выбирала мне следующую жену».

«Если я умру, ты снова женишься», – сообщила я ему.

«Нет, не женюсь», – возразил он.

«Ну конечно женишься!» – не сдавалась я.

«Я даже не понимаю, почему мы вообще это обсуждаем. Я только что тебя вновь обрел, так почему мы говорим о том, как я тебя снова потеряю?» – Он был разозлен, однако выглядел так, словно вот-вот расплачется.

«Мне кажется, будет здорово, если я смогу прожить еще годик-другой».

«Ты проживешь гораздо больше, чем годик-другой! Почему ты так говоришь?»

Я сделала вдох и честно ответила: «Не знаю, просто что-то подсказывает мне, что я все равно умру».

«Что ж, сделай так, чтобы это прекратилось», – потребовал он.

«Не уверена, что смогу. Чувство такое, что это по-настоящему. Прости».

После выписки из больницы где-то внутри меня затаилась новая катастрофа, и я чувствовала ее. Какие-то скрытые сигналы, дисбаланс. Когда я сидела молча, полностью завладев собственным телом, оно начинало со мной разговаривать. Тогда я еще не знала, что могу доверять этим сигналам настолько, чтобы как-то на них реагировать, но я хотя бы начала к ним прислушиваться и потихоньку склоняться перед их алтарем.

* * *

Затем, словно гром среди ясного неба, у меня разом выпали все волосы. Я пыталась завязать их в хвост, и с каждой моей попыткой их собрать волос оставалось все меньше под резинкой и все больше у меня в руках. Я смотрела на себя в зеркало, гадая, что означает эта новая утрата. Может быть, мой организм перенаправлял энергию на что-то более для него важное, чем волосы?

Я понимала, что регенерация клеток печени, а также восстановление после операции были связаны с повышенной анаболической активностью. Возможно, я получала вместе с пищей недостаточно калорий, чтобы их хватало и на это, и на рост волос? Я изо всех сил старалась не поддаваться панике. Позже я узнала, что эта внезапная линька, произошедшая месяцы спустя после моего инсульта, была не таким уж и редким явлением. Шок порой приводит к тому, что волосяные луковицы оказываются в спящем состоянии. В конечном счете они должны были проснуться, однако в тот момент я выглядела гораздо более больной, чем когда по-настоящему болела.

В списке «частей тела, которые я ценю больше всего» волосы занимали одно из последних мест – отказ внутренних органов беспокоил меня куда больше. Я переживала меньше о своих волосах, чем, скажем, переживала о своих почках или легких, однако это не остановило меня от того, чтобы позвонить лучшим подругам, чтобы поплакаться в трубку и попросить сводить меня в магазин париков. Я так и сделала, однако дальше разговора дело не пошло. В итоге оказалось, что меня недостаточно сильно беспокоит отсутствие волос, чтобы я что-то с этим делала. У меня оставались жидкие клочки волос, которые были коротко подстрижены, и я носила широкий обруч, чтобы придержать новые отростки, которые все-таки пытались пробиться.

Как бы нелепо я ни выглядела, жалость окружающих по отношению ко мне казалась мне крайне непропорциональной моей утрате. Меня раздражали комментарии, призванные выразить сочувствие: «О нет! Бедняжка. У тебя выпали все твои волосы».

«Это всего лишь волосы. Не понимаю, из-за чего столько шума. Они ведь даже ничего полезного не делают. Я прекрасно могу прожить и без них», – раз за разом твердила в ответ я.

Проблема с внешними проявлениями болезни в том, что они провоцируют окружающих. Люди воспринимали отсутствие у меня волос как повод обсудить мое относительно здоровое состояние так, как они не могли этого сделать, когда никаких видимых признаков болезни не было.

Казалось, каждый за меня страшно и искренне переживает из-за того, что мне приходится жить с таким отвратительным внешним видом. Мне то и дело предлагали различные народные средства и добавки, призванные помочь исправить ситуацию. Люди, которых я толком не знала, вручали мне святую воду и капсулы с биотином. Мне вкладывали в ладонь пакетики с витаминами, словно это были причастные облатки. Возьми, это тебя спасет.

Когда мои внутренние органы начали проступать наружу из живота бесформенными шишками размером с кулак, словно из меня вырывались сразу несколько детенышей «чужих», я поняла, что какие-то остатки самолюбия у меня все-таки сохранились. Я встретилась со своим хирургом, доктором Джи.

«Это грыжа. На самом деле я вижу более одного дефекта, так что это грыжи. Во множественном числе. – Он вздохнул. – Если они вас не сильно беспокоят, то нам следует оставить их в покое. У них достаточно широкое основание, так что я не думаю, что ваш кишечник запутается», – продолжил он.

«Я стала совершенно бесформенной, и это выглядит просто отвратительно. Нам придется это исправить», – возразила я.

Он нисколько не был удивлен тому, что это произошло. Из-за сильной тяжести моей болезни, а также длительного недоедания ткани моего организма были крайне ослаблены. «Знаете, никто не думал, что в ту ночь вы перенесете операцию. Я был там, когда вас зашивали, и они думали, что зашивают вас уже для вскрытия. Они нанесли шов зигзагом», – объяснил он, описывая шов, который делается быстро, однако не предназначен для выздоровления.

Я поморщилась. Мне уже доводилось бывать в операционных в подобных ситуациях. Я была свидетелем того, как наступал такой переломный момент, когда все точно так же безмолвно сходились на том, что пациент не выживет. Я видела, как это делалось, чтобы сэкономить драгоценное время в ситуациях, когда нужно было поскорее убраться из операционной, поместить пациента в палату интенсивной терапии, чтобы стабилизировать, а потом вернуть обратно под скальпель. В обоих случаях вместо аккуратных, занимающих долгое время швов делались наспех непрерывные змееобразные стежки. Края разреза толком не выравнивались, никто не думал о том, что слишком тугой шов может пережать кровеносные сосуды, ограничив доступ крови. Нужно было просто зашить пациента, чтобы он выглядел целым. Чтобы потом подготовить его к вскрытию, к очередным отчаянным попыткам реанимации, к похоронам – в общем, к чему угодно, но только не к будущему. В таких ситуациях обычно никогда не думаешь, что будешь потом принимать его в обычный рабочий день в клинике, выслушивая жалобы на отвратительные, пускай и не представляющие опасности, грыжи. Для них не было приоритетной задачей потратить время на то, чтобы зашить мою фасцию – твердую, но при этом тончайшую соединительную оболочку, удерживающую все мои органы на своих местах.

В ночь, когда я выжила, врачи были уверены в обратном и после операции зашили шов зигзагом, чтобы облегчить вскрытие в морге.

«Послушайте, я просто хочу сказать, что нам лучше подождать, пока вам не станет лучше. Мы посмотрим, не увеличится ли грыжа, прежде чем попробуем ее устранить. Конечно, я вас прооперирую. Просто я предпочел бы сделать это лишь один раз», – улыбнулся он.

Я поняла, что он разделял мою интуитивную догадку о том, что мое тело еще не закончило свое саморазрушение. Когда оно успокоится, он сможет снова привести меня в порядок.

Год спустя он позвонил мне домой, чтобы сказать: «Я только что изучил вашу повторную компьютерную томографию. Послушайте, у вас в печени два образования. Нам не было видно их прежде из-за гематомы, но теперь, когда она уменьшилась… В общем, судя по всему, в прошлый раз одна из этих опухолей разорвалась, однако осталась другая. Вам следует немедленно приехать к нам в центр».

Но прежде, чем это произошло, я вернулась в медицину.

6

Смена установок

К тому времени, когда было решено, что я могу вернуться к работе, наступила осень. Хотя, пожалуй, с моей собственной оценкой того, что я «могла работать», можно было и поспорить. По правде говоря, я попросту устала быть своим единственным пациентом, одержимо отслеживать результаты своих анализов и график приема лекарств. Мне удалось убедить своих врачей, что для сохранения рассудка мне просто необходимо вернуться на работу в больницу. Я была пока еще не в состоянии самостоятельно водить машину, так что меня подвозили друзья, которые тоже оказались не в состоянии запомнить расположение всех выбоин на дорогах города. Я не могла даже представить, каково это – безнаказанно ездить по кочкам и выбоинам, не чувствуя при этом пронзительной боли. Когда я только вышла на работу, мне практически ничего толком не доверяли, что было вполне уместно.

Я выходила на работу, чтобы поучаствовать в собрании или послушать презентацию – этим моя рабочая смена по сути и ограничивалась. Лишь два месяца спустя я обрела достаточный уровень физической и психической выносливости, чтобы вновь участвовать в обходе палат интенсивной терапии.

Когда я заболела, я все еще не закончила проходить специализацию после резидентуры. Я прошла необходимую трехлетнюю стажировку и старалась накопить как можно больше дней отпуска, чтобы успеть подготовиться к предстоящим итоговым экзаменам до рождения ребенка.

Те месяцы между весной и осенью, что ушли у меня на выздоровление, в итоге я провела далеко не так, как планировала. Тем не менее я вышла на работу уже штатным врачом. В этот день я впервые оказалась полностью ответственной за медицинский уход над моими пациентами. Стоя у автоматических дверей при входе в отделение интенсивной терапии и стараясь выровнять свое тело вертикально, я остро осознавала, что этот момент является кульминацией всех тех усилий, что я приложила за свою жизнь для достижения этой цели.

Моя болезнь уже наложила свой отпечаток на выпавший мне повторно шанс исполнить свое предназначение. Я частенько задумывалась о том, как после стольких лет подготовки к тому, чтобы стать врачом, чуть было не лишилась возможности приложить свои знания на практике. Мне никак не удавалось разглядеть хоть какой-либо смысл в оборвавшейся в самый решающий момент карьере. После стольких лет обучения, на протяжении которых мне приходилось закрываться от внешнего мира, отрекаться от веселья и пропускать семейные торжества, я чуть было не осталась ни с чем. Мне пришла в голову мысль о том, что все полученное мной образование могло оказаться на деле далеко не таким полным, каким я его считала раньше.

Я осознала, что мое настоящее обучение началось в тот самый момент, когда я заболела, и скорее всего будет продолжаться еще долгие годы. Стоя у дверей отделения интенсивной терапии, я надеялась, что мне хватит силы и ясности ума, чтобы объединить знания, полученные мной в роли врача и в роли пациента, в нечто единое целое, чтобы в итоге воздать должное всему тому, через что мне пришлось пройти.

Когда автоматические двери разъехались, я увидела свою команду, готовую к утреннему обходу. Я встала во главе процессии, и мы подошли к первой палате. Я представилась перед своими подчиненными, лица которых казались мне незнакомыми. Сложно было сказать, так ли это было на самом деле, однако у меня сложилось стойкое чувство, что они отводят от меня свой взгляд. Во всяком случае, они старались надолго не встречаться со мной глазами. Казалось, они все чувствуют себя неловко, смотрят то на свои бумаги, то на обувь, пока я безуспешно пытаюсь разрядить обстановку. Я поспешила себя обругать: ну конечно, я была просто чрезмерно сентиментальной в своей новой роли старшего врача. Я знала, что выгляжу здоровой, и собралась с духом. Я потратила немыслимое количество времени на то, чтобы решить, как одеться для своего первого рабочего дня. В итоге я остановила свой выбор на пиджаке темно-синего цвета с укороченными рукавами, темно-серых брюках и удобных туфлях на плоской подошве. Я пока не чувствовала себя готовой носить белый халат. Чем дольше я там стояла, тем больше убеждалась, что я ничего не выдумываю – они и правда вели себя как-то странно. Мне в голову пришли несколько возможных объяснений их поведению. Возможно, они слышали, что я сильно болела, и теперь не знали, нужно ли об этом говорить. Возможно, им казалось, что после болезни я слишком многое забыла и теперь не могла быть достаточно хорошим врачом. Может быть и так, что они просто переживали, что я не выдержу изнурительный обход. Я решила остановиться на первой версии – они просто не знали, нужно ли что-то говорить о моей болезни. Я убедила себя, что дело именно в этом.

Когда мы представились, резидент начал представлять своего первого пациента. «Пациент в C521, женщина тридцати четырех лет, седьмой день после родов, переведена из другой больницы с печеночной недостаточностью и предполагаемым диагнозом HELLP-синдром». Он остановился и громко сглотнул. Он оторвал взгляд от своих бумаг и быстро пробежался ими по моему лицу, чтобы понять, можно ли ему продолжать. Я не знаю, какое именно выражение он увидел. Когда прозвучали его слова, все вокруг стало как в тумане. Как я выглядела? Совершенно дезориентированной и потерянной? Или готовой стойко вынести удар? Я не верила своим ушам – то, что подобное случилось в мой самый первый день, с точки зрения статистики было практически невозможно. Первым моим пациентом оказалась неподвижная копия меня самой, какой я была полгода тому назад.

Придя в себя, я принялась изучать ее через окно в палате, в то время как он продолжил рассказывать про ее печеночную недостаточность, почечную недостаточность и сопутствующие проблемы со свертываемостью крови. Ее кожа была желтоватого оттенка, а после реанимационных мероприятий в другой больнице ее тело ужасно раздуло. Она была подсоединена трубкой к аппарату искусственной вентиляции легких, который регулярно наполнял ее легкие воздухом против ее воли. Ее светло-каштановые волосы были собраны в пучок. Рядом с кроватью сидела ее мать – она поправляла воротник ее голубой больничной сорочки и гладила распухшие, все в кровоподтеках, руки.

Я посмотрела на резидента, который один за другим перечислял ее лабораторные показатели, результаты томографии и в итоге изложил мне свою оценку ситуации и предполагаемый план действий. Мне упорно казалось, что в его рассказе, каким бы подробным он ни был, чего-то недостает. Что-то мне в нем было не по душе, хотя я и не могла сразу понять, что именно.

Пытаясь выявить пробел, я принялась задавать вопросы. «Итак, через какое время после рождения ребенка ей стало плохо?»

«В день родов ее психическое состояние стало ухудшаться, однако, как я уже говорил, тревожные симптомы появились еще до родов, когда начали скакать ее лабораторные показатели», – почтительно ответил он.

Пациент, женщина, провела со своим ребенком один-единственный день, и теперь была в опасной близости от смерти. Ее организм стремительно ослабевал, у кровати дежурила ее мать, а в комнате ожидания сидели отец и муж. Тут я поняла, чего недостает в его отчете. В нем никак не был отражен кромешный ужас подобного стечения обстоятельств. Они не видели в ней живого человека – она была для них лишь очередной болезнью.

Я принялась изучать своих подчиненных. Передо мной стояли пятеро резидентов, студент медицинского и проходящий специализацию в интенсивной терапии врач. Подобно большинству наших практикантов, они приехали издалека, из разных городов, чтобы почерпнуть максимум пользы из «разнообразных интересных случаев», как их описывали в брошюрах для будущих резидентов и на нашем веб-сайте. Больница в центре города со специализированными услугами, где заботились о самых-самых больных. Им хотелось узнать как можно больше о каждой возможной болезни, впитать в себя все эти знания, прежде чем приступить к самостоятельной практике.

Я снова посмотрела на пациентку, а затем вновь на свою команду.

«А как она назвала ребенка?» – спросила я у них.

Они уставились на меня в полном недоумении.

«Разве мы не должны знать его имя?» – спросила я резко. Теперь им было явно неловко – они решительно не знали, что ждать от меня дальше. Мне же хотелось, чтобы они увидели в ней маму ребенка, чье имя мы знаем.

«Ребенка зовут Шарлотта», – подсказала ее медсестра.

«Спасибо», – поблагодарила я и выдержала паузу.

«Что еще нам следует включить в дифференциальную диагностику при повышенном уровне ферментов печени у пациентки, которая только что родила?» – задала я вопрос резиденту.

Он ответил с невозмутимым видом, выдав вызубренный за годы учебы список.

Я продолжила, не сбавляя оборотов, засыпать его вопросами. Я попросила его описать расширенную дифференциальную диагностику в случае скоротечной печеночной недостаточности. Я скорректировала его выбор антибиотиков, я поспорила с его интерпретацией лабораторных показателей. Я была решительно настроена оказать ей идеальный медицинский уход, насколько бы неосуществимо это ни было. Отвечая на мои вопросы, ребята сплотились – теперь они чувствовали себя в своей тарелке. Кроме того, они, казалось, перестали переживать по поводу того, как я перенесу подобное невероятное совпадение. Казалось, они поняли, что, хотя мне и пришлось пережить похожую болезнь, я прекрасно контролировала свои эмоции и была в состоянии использовать свой обширный опыт, чтобы обеспечить этой женщине наилучший уход.

Когда мы разобрались с изучением ее случая и сформулировали убедительный план действий, я постучалась и зашла к ней в палату – мои подчиненные последовали за мной.

«Здравствуйте, меня зовут доктор Авдиш, я буду заведовать уходом за вашей дочерью во время ее пребывания в интенсивной терапии», – начала я.

«Ох, доктор Авдиш, так приятно с вами познакомиться. Я слышала от одного друга, который тоже работает врачом в этой больнице, что вы пережили похожую болезнь, и теперь вы в порядке! Вы не представляете, какое это облегчение», – воскликнула она.

Ее слова меня удивили. Я и подумать не могла, что она уже может быть в курсе. Я раздумывала над тем, стоит ли вообще хоть что-либо рассказывать ей о том, что случилось со мной. Не то чтобы я хотела сохранить это в секрете, просто я опасалась, что тем самым могу дать ей беспочвенные надежды на полное выздоровление. Я осторожно пыталась определиться, как лучше всего очертить границу, сохранив при этом человеческие отношения. Мне казалось, что нужно больше узнать про семью, про то, насколько они открытые люди, насколько хорошо они способны переносить неприятности, и уже потом решать, как лучше всего себя вести. Но не успела я разобраться в чем-либо из этого, как граница, подобно начерченной на песке линии, была смыта приливом. Кто-то другой сделал этот выбор за меня.

«Ладно, – подумала я, – попробуем по-другому». Ну правда, ничего ведь страшного не произошло. Я по-прежнему могла взять все под контроль. Мне просто нужно было скорректировать ее ожидания, найти возможности для чуткого использования своего опыта и одновременно с этим служить лучом надежды.

Затем она посмотрела мне в глаза и спросила с искренним любопытством: «Так сколько сейчас вашему ребенку?»

Я услышала тяжелый вздох у себя за спиной и вспомнила, что за всем происходящим наблюдали практиканты и медсестры, а также фармацевт и пульмонолог. Я почувствовала теплое давление накативших на глаза слез. Если уже кто-то и решил рассказать за меня мою историю, то мог бы уже удосужиться рассказать ее целиком. Мое лицо залилось краской от раздражения и смущения.

«Ах, нет… на самом деле, к сожалению, мой ребенок умер», – смогла я выдавить из себя, радуясь тому, что стояла ко всем остальным спиной и они не видели, как я силюсь сдержать нахлынувшие на меня эмоции.

«Ой, простите меня! Я не знала», – сказала она.

«Ну, разумеется. Нет-нет, вы ни в чем не виноваты, откуда вам было знать». Мне было больше неудобно за ее смущение, чем за свое собственное. Я сделала глубокий вдох и на выдохе начала заново.

«Как бы то ни было, давайте все-таки сосредоточимся на вашей дочери. Сейчас она для нас важнее всего. Я хотела бы заверить вас, что мы позаботимся о ней наилучшим возможным образом», – сказала я. От этих слов мои подчиненные оживились, и двое из них подошли к кровати, начав свой бесцеремонный осмотр. Один приоткрыл ей веки, чтобы посветить в зрачки фонариком с целью выявления признаков отека мозга, в то время как другой приподнял покрывало, чтобы обследовать кожу на предмет высыпаний, а затем придавил ей кожу на голени большим пальцем, чтобы оценить отек мягких тканей. Продолжая разговор с ее матерью, я параллельно размышляла о происходящем, упорно стараясь убедить себя в приемлемости их поведения, которое вызывало у меня явно неприятные чувства, хотя я и не могла понять почему. Я просто не могла отделаться от ощущения, что многое из того, что мы делаем, является непозволительной грубостью. Грубостью по отношению к ее телу, грубым нарушением ее личного пространства. Все это делалось исключительно из благих намерений, однако без какого-либо участия с ее стороны, без ее разрешения, из-за чего у меня сложилось стойкое чувство, что мы лишаем ее всякого человеческого достоинства.

Наконец, мы покинули ее палату через полтора часа после начала обхода. Когда мы перешли к следующему пациенту, я недоумевала, как вообще я смогу найти в себе силы и самообладание, чтобы разобраться с еще четырнадцатью критически больными пациентами.

Сказать, что в тот день после обхода я чувствовала себя выбившейся из сил – это ничего не сказать о той всепоглощающей свинцовой усталости, которая навалилась на мои плечи. Печень казалась тяжелой и пульсировала, у меня была одышка, а от того, что я разговаривала гораздо больше обычного, меня еще долго преследовала боль. Я была одержима беспокойством за своих пациентов: я только и думала, что об их несчастных близких, когда ехала в машине домой, когда принимала душ, когда лежала в кровати. Мне было неприятно на душе после всех тех мелких унижений, через которые приходилось проходить нашим пациентам на моих глазах, и я пыталась понять, в какой момент и почему у нас все пошло наперекосяк.

Я думала о нашем четвертом пациенте в то долгое утро – молодом мужчине, у которого была привычка вкалывать себе героин. У него была весьма предсказуемая вялотекущая инфекция сердечного клапана, ставшая следствием тех явно антисанитарных условий, в которых он вводил себе наркотик. Представлявший пациента резидент был особенно возбужденным, когда описывал темно-красные полоски в ногтевых ложах на пальцах рук и ног пациента, которые представляли собой точечные кровоизлияния, а также крошечные уплотнения, которые прощупывались в подушечках пальцев, известные как узелки Ослера. Его энтузиазм объяснялся тем, что на протяжении многих лет учебы он читал и слышал про подобные симптомы и лишь теперь смог видеть их проявление у настоящего пациента.

В мединститутах мы не изучаем людей – мы одержимо изучаем болезни. Мы запоминаем их признаки и симптомы, чтобы узнать их, когда они проявятся в наших будущих пациентах. Превозносились сами болезни. Именно в них заключалась наша миссия, наше предназначение. Мы мучили себя, исследуя их, тратили на это годы своей жизни.

Теперь мои подчиненные, в чьих мозгах были старательно отпечатаны страница за страницей клинические признаки и лабораторные показатели, характерные для любой возможной болезни, накладывали эти страницы, словно трафареты, на своих пациентов, пытаясь подобрать наиболее подходящий. Эти страницы стали для них фильтрами, через которые они видят мир. Пациенты стали для них лишь пустыми полями, свободным пространством, в котором размещались болезни.

Я стала вспоминать о всех тех случаях, когда во время обхода пациенты становились экспонатами, представляющими ту или иную болезнь. Мои наставники подносили свои стетоскопы к груди пациента, и когда обнаруживали характерные сердечные шумы, с торжественным видом предлагали и нам их послушать. Подзывая к спинам пациентов, они учили нас отличать характерный треск, как при открывании застежки-липучки, в пораженных фиброзом легких от тихого хрипа в легких у больных астмой. Мы смотрели на пациентов, с любопытством изучая глазами сыпи и темные пятна на коже. Мы трогали и тыкали животы и суставы, совершенно позабыв, что перед нами живые люди. Теперь же я сама руководила группой этих молодых, полных энтузиазма врачей, и мне нужно было обратить их внимание на скрывающихся за всеми этими симптомами и показателями пациентов. Я вспомнила про молодого резидента-акушера, который попросил меня объяснить ему анатомическое строение неподвижного сердца моего мертвого ребенка на экране аппарата УЗИ. На меня словно снизошло озарение. Ну разумеется, это не был его личный подход к ситуации – просто другого примера ему никто не подавал.

Я стала размышлять над тем, что моя болезнь приключилась со мной в самый удачный момент, который только можно было вообразить. Как бы я искренне всегда ни верила в то, что моя подготовка будет завершена в заранее определенный день, который можно отметить в календаре, на самом деле мне еще многое предстояло узнать. Я знала далеко не все, что мне было нужно, про человеческие страдания, самоопределение и болезни. Теперь мне казалось ужасно неразумным то, что столько лет принято тратить на вдалбливание знаний, при этом не уделяя достаточно внимания воспитанию у будущих врачей эмпатии.

Я уверена, что каждый раз, когда мы делали обход, моим резидентам казалось, что я с прибабахом. Я чувствовала их недоумевающие взгляды на себе, когда нагибалась над кроватью находящегося без сознания пациента, чтобы сказать ему в ухо: «Вам уже гораздо лучше. У вас была пневмония, однако антибиотики делают свое дело, и вы идете на поправку».

«Уверена, что он нас слышит, – объясняла я. – А вам бы не хотелось, окажись вы на его месте, чтобы кто-нибудь объяснил вам, что происходит?»

Они пожимали плечами, будучи не в состоянии представить нечто подобное.

У другой пациентки, которая также не могла говорить, будучи подключенной к аппарату искусственной вентиляции легких, были настолько обезображены артритом руки, что она не могла написать нам ни единого слова. Это стало для нас новой проблемой. Недолго думая, я отыскала в сумке с ее вещами телефон и протянула ей его. Это была обычная раскладушка, не защищенная паролем и заряженная. Я записала ей в телефонную книжку свой номер и сказала: «Вы можете спрашивать все, что захотите».

Ее глаза налились слезами, когда она стала набирать текст своими большими пальцами – единственными подвижными суставами на ее кистях.

«Не могли бы вы позвонить моему сыну? – попросила она, а затем добавила: – Что со мной?»

Мы принялись объяснять, и она так бегло вставляла свои вопросы, что складывалось впечатление, будто мы ведем совершенно нормальный разговор. Мы позвонили ее сыну.

«Это было потрясающе», – воскликнули резиденты, когда мы вышли из палаты. Я попыталась их убедить, что в этом не было ровным счетом ничего потрясающего – я просто отнеслась к ней по-человечески.

Иногда, несмотря на мои постоянные критические замечания, а может, и вовсе назло им, мои подчиненные возвращались к своему бесцеремонному поведению. Больше всего меня выводили из себя ситуации, когда они начинали говорить о пациентах так, словно те их не слышали.

Как-то я наблюдала, как резидент устанавливал крупный катетер в артерию очень больной и находящейся без сознания беременной пациентке, в то время как проходящий специализацию врач – единственный из моей команды, кто уже закончил резидентуру – пошагово его инструктировал. Моя задача заключалась в том, чтобы оценить педагогическое мастерство молодого врача, методично объясняющего все резиденту, что у него довольно неплохо получалось. Когда же самая сложная часть процедуры была позади и дальнейшие действия были сугубо машинальными, не требовавшими полной концентрации внимания, они принялись обсуждать пациентку, стоя прямо перед ней.

«А нам известно, что станет с ребенком, когда она умрет?» – спросил резидент настолько небрежно, что, казалось, ответ его не особо-то и интересует.

«Выйди!» – сказала я. Они оба замерли в оцепенении и посмотрели на меня, пытаясь понять, насколько я была серьезна.

«Брось то, чем ты занимаешься, и выйди, – я указала резиденту на дверь. – Твой товарищ закончит все за тебя». Казалось, они не понимали, как им реагировать на происходящее.

«Немедленно», – добавила я.

По взгляду стягивающего маску резидента я поняла, что он не испытывает ни капли сожаления о случившемся. Единственное, что он испытывал, – так это чувство стыда за то, что его выгнали на глазах у коллеги, и он наверняка думал что-то между «вот бред» и «видимо, она уже совсем поехала».

Всего несколько часов спустя мы изучали вместе с ним компьютерную томограмму ее мозга. Он отек настолько сильно, что шансов выжить у нее практически не оставалось, а еще меньше шансов было на то, что она когда-либо вспомнит состоявшийся рядом с ней разговор. Для меня это, однако, не имело никакого значения. Я хотела, чтобы мы отказались от дурацкой привычки вести беспечные и необдуманные разговоры перед нашими пациентами.

Если мои подчиненные и старались быть все более и более внимательными к тому, что они говорят напрямую нашим пациентам, они запросто могли дать промах, когда не было понятно, какое участие пациент принимает в разговоре. В разговорах, которые происходили рядом с пациентами, а не непосредственно с ними, особенно когда пациенты не могли ничего сказать, либо их разум был затуманен лекарствами или болезнью. Раздражало меня в подобных разговорах прежде всего их высокомерие, многократно усиленное полной незащищенностью пациента. В таких разговорах предполагалось, что разум пациента где-то далеко, что он не имеет никакого значения, вследствие чего каждый считал, будто может безнаказанно говорить все, что вздумается. Для меня то, с какой беспечностью говорил резидент, было наглядным показателем отсутствия у него понимания возможного влияния сказанных им слов на эмоциональное состояние пациента, а также на процесс его выздоровления.

Позже я отвела его в сторонку, чтобы поговорить наедине и спокойно объяснить, какие последствия могут нести подобные беспечные заявления, а также напомнить ему, что нам следует следить за тем, что мы говорим, чтобы ненароком не разрушить доверие к себе, не унизить пациента и не сообщить ему между прочим какие-то дурные новости. Больше всего мы рискуем совершить подобную ошибку именно тогда, когда убеждены, что пациент не в состоянии услышать нас или уловить в наших словах смысл. В подобных ситуациях следует с особенной бдительностью придерживаться тех стандартов, которые мы соблюдаем, разговаривая с нашими пациентами напрямую.

Но тогда у меня не нашлось подобных слов. Я не понимала до конца, почему меня так сильно разозлило то, что он сказал. Я знала лишь то, что когда умирала, то последними услышанными мною словами были: «Она долго не протянет. Мы ее теряем». Эта фраза могла стать последним, что я услышала в своей жизни. Об этом я ему и сказала. И, кажется, он все понял.

В тот первый год я все еще недалеко ушла от своей роли пациента. В лучшем случае мне удавалось выйти на месяц-другой работать на обходах в больнице, после чего с моим здоровьем начинались какие-то проблемы, что-то отказывало и требовало медицинского вмешательства. Я узнала на собственном опыте, насколько это ужасно, когда ты знаешь о предстоящей тебе операции, ожидаешь ее. Хотя в неотложных операциях хватает и своих ужасов, они хотя бы исключают пребывание в состоянии постоянного тревожного ожидания. Когда же операция запланирована, то человеку приходится постоянно иметь дело с мыслями о собственной смертности. «С вероятностью пять процентов через два дня я умру, а с вероятностью тридцать процентов после операции будут какие-нибудь осложнения», – снова и снова напоминала я себе.

Таким образом, мое поведение после того, как мне назначили первую операцию, я бы в общих чертах описала как навязчивое стремление все контролировать. Мой живот, который был столь поспешно зашит в ту самую первую ночь, теперь разваливался на части. Петли моего кишечника то и дело выступали наружу, и мне приходилось принимать их, словно шарики из теста. Мне нужна была операция по установке тончайшей сетки поверх моих внутренностей, чтобы удерживать их на месте. Так как операция была плановой, то у меня было достаточно времени, чтобы самой изучить все связанные с ней аспекты. Подобно собственным пациентам, которые приходили ко мне на прием с распечатанными на бумаге результатами поиска в «Гугле», я принялась читать про различные разновидности используемой в хирургии сетки, которые могли быть использованы, чтобы привести в порядок мою разваливавшуюся брюшную полость. Я находила первоисточники и записывала показатели частоты послеоперационных инфекций и других осложнений для каждого вида сетки. Я засыпала электронный почтовый ящик своего хирурга письмами с «еще одним последним вопросиком», которые возникали у меня в большом количестве посреди ночи после того, как я кликала на очередную ссылку. Мне постоянно казалось, что каждый следующий клик может дать мне искомый ответ. Остановиться было выше моих сил.

Доктор Джи любезно мне во всем потакал. Мы были коллегами, так что, возможно, я и правда нуждалась в подобных деталях. Либо же он понимал мое желание держать все под контролем. В конце концов, он был со мной с самого начала и знал, через что мне пришлось пройти. Может быть, он полагал, что я хотела таким образом компенсировать свою неспособность принимать участие в медицинском уходе за собой в ту первую ночь. На самом деле в одном из тех ночных писем я сама привела ему подобное объяснение, так что, возможно, он просто принял его за чистую монету.

Я не уверена, что сама осознавала, что именно мною тогда двигало. Я помню, что была уверена – дело точно не в эмоциях. Я бы не сказала, что как-то особенно беспокоилась. Я даже назвала бы это чем-то совершенно другим, если бы меня кто-то решился спросить. Я защищала собственные интересы. Я изучала актуальную информацию. Я принимала активное участие в медицинском уходе за собой. Оглядываясь назад, я понимаю, что также была совершенно напуганной, а так как не знала, как утихомирить свои страхи, то выбрала казавшийся мне единственным доступным вариант: попытаться заглушить неприятное чувство, с головой погрузившись в данные. Когда пытаешься справиться с эмоциями с помощью данных, главная проблема заключается в том, что эмоции не распознают данные. Забавно, но я совершила сама с собой ту же самую ошибку, которую врачи столь часто совершают со своими пациентами. Я отказывалась назвать свои эмоции, признать их, не говоря уже о том, чтобы попытаться с ними разобраться.

Одним из осложнений, которых я боялась больше всего, было формирование кишечно-кожного свища. Если бы этот кошмар стал явью, то одна из петель моего кишечника приросла бы к брюшной стенке и мой кишечник соединился бы с кожей. Как результат содержимое моего кишечника стало бы вываливаться наружу. На меня бы повесили мешочек, который бы собирал выпадающий из меня стул. Считалось, что риск подобного осложнения в моем конкретном случае составлял где-то между пятью и десятью процентами. Метод проведения хирургического вмешательства, разновидность используемой сетки, а также куча других факторов вносили свой вклад в уменьшение или увеличение вероятности того, что это случится. Мне хотелось предпринять все возможное, чтобы свести этот риск к минимуму. Об этом я и расспрашивала своего хирурга.

«А вы уже решили, какую сетку будете использовать? Синтетические вроде как лучше биологических, судя по тому, что я читала, однако, насколько я помню, вы упоминали, что скорее всего отдадите предпочтение именно сетке из биологического материала, и я не совсем понимаю почему».

Он терпеливо мне все объяснил, и наша беседа плавно перетекла в обсуждение предела прочности и растяжения, риска инфекции и последних экспертных заключений, достигнутых на собрании сообщества герниологов[2]. Он давал мне продуманные и совершенно искренние ответы, и тем не менее я была напугана до ужаса.

Мы, врачи, грешим тем, что частенько не распознаем чужие – а как показала практика, и свои – эмоции. А когда они остаются незамеченными, то и отреагировать на них должным образом не представляется возможным.

Мы слышим, как наши пациенты задают нам вопросы, и наивно полагаем, будто им от нас нужны сухие данные, факты и объяснения, которые мы добросовестно им и предоставляем, как нас тому и учили. Потом мы слышим, как наши пациенты повторно задают те же самые вопросы, слегка изменив их формулировку, и нам кажется, что мы, возможно, не совсем понятно все объяснили. В конце концов, это сложные вопросы медицинского характера. Возможно, мы по неосторожности употребили в какой-то момент жаргонное словечко. Тогда мы пытаемся объяснить все снова. Нас учили это делать с самого первого дня обучения в мединституте. Узнавать ответы, а потом бездумно их излагать, когда нас об этом просят. Мы фиксируем их в своей памяти и считаем, что добились успеха, когда оказываемся в состоянии предоставить нужный ответ. Каждый из нас стремится стать человеком, способным в кратчайшие сроки предоставить точную и актуальную информацию.

Неужели мне и правда нужно было знать относительный предел прочности каждой разновидности сетки? Вовсе нет. Может быть, я в какой-то степени полагала, будто нуждаюсь в этой информации – чтобы принять правильные решения, – касающейся моей будущей операции? Да, в какой-то степени это действительно было так, однако в этом точно не было ровным счетом никакого смысла. Я просто была напугана. Я знала, что мой хирург тщательно изучил все возможные варианты действий и составил план проведения операции с учетом стольких различных факторов, что мне было не под силу даже просто их все перечислить. Это крайне талантливый, надежный и вдумчивый человек. Проблема в том, что страху наплевать на данные.

Эмоции заглушают рациональное мышление, подавляя отвечающую за него часть мозга. Любой, кто когда-либо пытался урезонить разбушевавшегося супруга или успокоить бьющегося в истерике маленького ребенка, ощущает это нутром. Чтобы эмоции ослабили свою хватку, высвободив из-под своего контроля более высокие функции мозга, их необходимо прежде всего признать и усмирить.

Мой хирург посмотрел на меня и словно понял, что на все мои вопросы на самом деле существует один-единственный ответ. «Должно быть, тебе невероятно страшно думать о таких возможных осложнениях операции, как свищ. Ты даже не представляешь, насколько я не хочу, чтобы подобное случилось с тобой».

Да, мне правда очень страшно. Я переживаю и чувствую, что потеряла всяческий контроль.

Стоит только понять, какую роль играет наш «эмоциональный» мозг в процессе принятия решений, как тут же становится очевидной необходимость в том, чтобы притормозить и признать любую возникшую эмоцию. У той части нашего мозга, что движет нашим поведением и отвечает за большинство принятых нами решений, нет даже способности формулировать мысли. Лимбическая система мозга, которая выносит быстрые, но вместе с тем идеально отточенные суждения по поводу того, кому можно доверять и кому быть верным, функционирует исключительно на невербальном уровне. Она полагается на своеобразные условные обозначения, которые позволяют ей оценивать угрозы, измерять степень привлекательности и выявлять несостыковки. Ваше нутро словно говорит вам: «Не знаю почему, но можешь мне поверить – ему можно доверять».

Так было и у меня – не знаю, почему, но я была убеждена, что ему можно доверять.

Странная штука – оказываться в больнице, в которой работаешь каждый день, в роли пациента. Все выглядит по-другому с этого нового ракурса. Даже когда я входила через те же самые двери, порог которых переступала, придя на работу, я все равно смотрела на что-то другое, что-то другое замечала.

Для меня в роли пациента оказалось важным, выглядят ли врачи и другой медперсонал довольными и радостными, когда проходят мимо меня в фойе. Когда я замечала переполненное мусорное ведро, то задумывалась о том, не было ли сокращения штатов среди персонала, ответственного за чистоту оборудования и медицинских принадлежностей и, как следствие, за безопасность пациентов. Я искала в лице медсестры, устанавливавшей мне катетер, признаки усталости или раздражения. Я замечала, когда разные люди снова и снова спрашивали у меня по поводу наличия аллергии на какие-либо лекарства, и переживала, что это свидетельствовало о недостаточно эффективном взаимодействии персонала. Я очень плохо переносила любые свидетельства сбоев в системе. Хотя, будучи здешним врачом, я и знала не понаслышке, насколько качественный медицинский уход мы предоставляем, оказавшись сама в роли пациента, я неизменно стала искать любые недочеты.

Моя операция оказалась куда более масштабной, чем кто-либо мог предположить. Хирург не мог, как на то рассчитывал, просто устранить разрозненные дефекты, так как обнаружил, что весь слой соединительной ткани, задачей которого было удерживать мои внутренности на месте, превратился в бесполезные отрепья. Как результат ему пришлось установить имплантат в шесть раз больше, чем он планировал, и сделать разрез в три раза длиннее, а сама операция длилась в два раза дольше изначально предполагаемого времени. После операции я чувствовала себя так, словно проглотила объятый пламенем меч, и часами напролет терзала свою плоть изнутри его раскаленным концом.

Анестезиолог быстро среагировал на мои жалобы и увеличил подачу обезболивающего через капельницу. Он пообещал мне, что боль пройдет, однако ничего не изменилось. Они спросили меня, пустить ли им моих близких ко мне в послеоперационную палату, и я стала умолять их этого не делать. Боль была невыносимой. Дозировку увеличили еще больше – по-прежнему никакой реакции. Затем голос моей матери: «Почему у нее так сильно раздуло руку?» Она первой заметила возникшую проблему. Моя капельница больше не работала должным образом. В какой-то момент во время операции кончик трубки выскочил из вены и попал в мягкую жировую ткань прямо под кожей. Когда это произошло, все подаваемые лекарства стали скапливаться в жировой ткани, перестав попадать в кровоток. Во время операции я продолжала получать седативное средство через другую капельницу, однако какое-либо обезболивающее в мой организм поступать перестало – опиаты бестолково скапливались у меня под кожей. Неудивительно, что я чувствовала себя так, словно меня заживо освежевали и оставили истекать кровью.

Они быстренько установили еще один катетер, и в мой организм потекло обезболивающее. К несчастью, мы с этим запоздали настолько, что прошло несколько часов, прежде чем с болью удалось совладать. В послеоперационной палате я раз за разом вызывала медсестру, которая уже не знала, что со мной делать.

«Вы уверены, что у вас боль восемь из десяти? Я только что дала вам морфин, и часа не прошло, – сказала она. – Они сказали давать его каждый час, не чаще. Если вам нужно больше, то мне придется позвонить врачу».

Недовольно фыркая, она подошла к телефону и принялась громко высказывать свои подозрения по поводу меня дежурной бригаде. Они вскоре пришли, раздраженные и уже настроенные против меня. Дежурная бригада состояла из резидентов, приписанных к пациентам, за которыми они не наблюдали в течение дня, до момента выхода на дневное дежурство основных врачей. Их задачей было решать возникающие проблемы и разбираться с неотложными ситуациями, которые не могли подождать до утра. Они мало что знали о своих ночных пациентах – как правило, подробному обсуждению между двумя сменяющими друг друга бригадами подлежали только те пациенты, у которых ночью могли отказать внутренние органы либо которые и вовсе могли умереть. Я не входила ни в одну из этих категорий. Когда их вызвала медсестра, им про меня была известна только самая основная информация. В лежащих в их карманах распечатках должны были быть указаны мой возраст, номер моей медкарты, номер моей палаты, фамилия оперировавшего меня хирурга, а также характер проведенной операции, но не более того.

«Сколько обезболивающего вы принимаете дома?» – чуть ли не с самого порога выпалил вопрос первый из них. Он выглядел уставшим и раздраженным.

«Я ничего не принимаю дома», – ответила я, понимая подтекст его нападок.

«Ну, вы запрашиваете больше лекарств, чем большинство людей, так что мне кажется, что принимаете. И вам следует быть со мной откровенной по этому поводу, потому что иначе я не смогу вам помочь», – добавил он, практически явно угрожая лишить меня обезболивающего.

Меня возмутила его пренебрежительная интонация. «Я ничего не принимаю дома», – повторила я. Не знала, как еще оправдаться в том, чего я не делала.

«Что ж, мне придется позвонить анестезиологам, чтобы они вас осмотрели. Они обычно знают, что делать с… пациентами, которые привыкли к действию наркотиков и нуждаются в повышенной дозировке», – заявил он и ушел. Еще бы совсем чуть-чуть, и он бы в лицо назвал меня наркоманкой.

Я разревелась.

«Не плачь, на него найдется управа, – Рэнди достал телефон, чтобы позвонить моему хирургу. – Да кем он только себя возомнил?» – Рэнди был недоволен как им, так и мной, совершенно не понимая, почему я не сказала ему, что сама являюсь врачом, и не пригрозила пожаловаться их начальству. Я не хотела разыгрывать эту карту. Я понимала, что от осознания того, что я являюсь врачом, он не станет меня меньше подозревать в наркотической зависимости. К тому же было вполне вероятно, что они все уже это знали.

Почему же все как один первым делом предположили, что я являюсь тайным наркоманом? Самый простой ответ заключался в том, что так работало их мышление. Просто у них было такое предубеждение. Они в общем и целом негативно относились ко всем пациентам, которые просили больше обезболивающих. Возможно, они никогда и не признавались себе в этом открыто и даже не осознавали наличия подобного предубеждения по отношению ко мне, однако оно существовало и оказывало непосредственное влияние на их поведение. Если при открытой предвзятости человек осознает свою неприязнь, оправдывает ее и действует в соответствии с ней, то в случае со скрытой предвзятостью его поступки зачастую носят бессознательный характер. Скрытая предвзятость активируется такими ситуационными стимулами, как расовая принадлежность или даже профессия человека. Мы оказываемся подвержены ее влиянию, зачастую сами не отдавая себе в этом отчета.

Какой-то аспект моей конкретной ситуации спровоцировал негативное суждение, будь то осознанное или бессознательное. Возможно, что в какой-то момент их медицинской подготовки они почувствовали, что кто-то с наркотической зависимостью манипулировал ими, чтобы получить желаемые лекарства. Зависимость – достаточно распространенная проблема, чтобы утверждать, что они наверняка в тот или иной момент своей врачебной подготовки с ней столкнулись. Возможно, у них возникли какие-то определенные ассоциации. Возможно, у них сформировался стереотип. При открытой предвзятости человек осознает это и считает свои действия оправданными, отталкиваясь от своего прежнего опыта, который в итоге и привел к появлению подобных предубеждений. Открытая предвзятость позволяет компенсировать воображаемую потерю контроля над ситуацией, противостоять кажущемуся унизительным или оскорбительным отношению. Когда же человек заходит в палату к пациенту, являющемуся, как ему известно, врачом, и видит, что тот не демонстрирует никаких внешних признаков повышенного беспокойства, жалуясь при этом на сильнейшую боль, и при этом решает отказать ему в лекарстве, сам не понимая причину своего поступка, то мы имеем дело со скрытой предвзятостью.

Когда ко мне в палату зашел резидент-анестезиолог, я тут же почувствовала облегчение. Мы были знакомы – ему доводилось проходить практику под моим началом в интенсивной терапии. У него были светло-карие глаза и прямые темные волосы, которые то и дело норовили закрыть ему глаза. То, как он постоянно приглаживал их назад, намекало на его нескончаемое терпение. Увидев меня плачущей в кровати, он посмотрел на меня с таким состраданием во взгляде, что я тут же поняла, что он непременно мне поможет. Он сразу дал мне обещание сделать все что угодно, лишь бы избавить меня от боли, и извинился за то, как со мной обращались. Он выглядел неподдельно огорченным тем фактом, что хирургическая бригада отказалась даже попытаться помочь мне справиться с болью. Он спросил, готова ли я к уколу обезболивающего препарата прямо в позвоночный столб, чтобы как можно быстрее унять боль. Честно говоря, в тот момент я была готова согласиться на что угодно, даже если бы мне предложили отрезать нижнюю часть тела и закопать ее в глубокую яму. Я согласилась.

Тридцать минут спустя все мое тело от груди до кончиков пальцев ног онемело. В тот момент я, как никогда, понимала того анестезиолога, что как-то во время моей учебы в мединституте сказал, что у него, как ему кажется, лучшая работа в больнице: «Ты приходишь к людям, которые мучаются от боли, и в считаные минуты чудесным образом избавляешь их от нее. Они так благодарны. Куда бы я ни пошел, люди мне радуются. Мало кто из врачей может сказать то же самое».

Я перестала бояться, что не протяну ночь.

Конечно, ужасно, когда тебе кажется, что тебя использует кто-то, ради кого ты потратил столь значительную часть своей жизни. И уж точно бывают ситуации, чаще всего, пожалуй, связанные с лечением преувеличенной или и вовсе воображаемой острой боли, когда врачи чувствуют, что ими манипулируют. Тем не менее куда ужаснее чувствует себя пациент, на самом деле терзаемый невыносимой болью, когда ему совершенно несправедливо отказывают в избавлении от нее.

Когда врач из-за каких-то собственных предрассудков способен лишить обезболивающего того, кто в нем на самом деле нуждается, то это идет во вред всем – как врачам, так и пациентам. Одно можно сказать наверняка: если мы научимся лучше друг друга понимать, то это каждому пойдет на пользу.

На следующий день ко мне с извинениями пришел тот самый резидент хирургии, который не помог мне справиться с послеоперационной болью. Казалось, он искренне раскаивается, хотя его слова звучали и не особо убедительно. Хотелось бы мне подобрать подходящие слова, чтобы дать ему понять, каково было мне выслушивать его совершенно беспочвенные обвинения.

«У вас не было права», – начала я, однако так и не смогла закончить предложение. Я просто сидела, покачивая головой. Я подумала, что мне лучше встать, чтобы наши глаза были на одном уровне, однако стоило мне перенести вес на ногу, как из-за спинальной анестезии ноги подкосились, и я неуклюже плюхнулась обратно на кровать. Резидент сделал резкое движение вперед, как будто хотел меня поймать. Осознание своей полной беспомощности, неспособности даже стоять без посторонней помощи быстро меня усмирило. Я вздохнула и начала снова, на этот раз больше с состраданием, чем с жалостью.

«Знаете, если бы вы верили своим пациентам, то гораздо чаще оказывались бы правы, чем ошибались. Не все пытаются что-то от вас получить», – было все, что я смогла сказать.

Врачи зачастую появляются в жизни своих пациентов в самые худшие дни их жизни. Когда они встречаются, им не до светских манер. Пациенты кажутся безликими в своих одинаковых больничных сорочках. Они больше не могут выражать свою личность посредством одежды или прически. Они лишены способности контролировать складывающиеся обстоятельства. Они могут мучиться от боли, быть напуганными и страдать. Они могут быть озлобленными, потерянными и чувствовать себя бесправными. Они могут переживать о неоплаченных дома счетах или о некормленой собаке. Они могут быть наркоманами. Они могут быть людьми, которые наделали в жизни ошибок, которых так и хочется осудить. Они могут быть не в состоянии быть вежливыми и добрыми, когда их мучает боль, – возможно, в их жизни никто никогда не проявлял по отношению к ним доброту. С ними могли жестоко обращаться, избивать, насиловать люди, которым они доверяли. Они могут быть много кем. Но одно можно сказать наверняка: они стараются изо всех сил. Любой пациент, как бы он ни ругался, как бы он ни боялся, старается изо всех сил.

Пациенты стараются изо всех сил поверить, что этот человек, которого они только что повстречали, чье имя они чуть не пропустили мимо ушей, когда он представлялся, будет всю ночь о них заботиться. Они стараются изо всех сил поверить, что против них не будут использовать их прошлые ошибки. Они стараются изо всех сил вытерпеть боль, прежде чем в очередной раз жать на кнопку вызова медперсонала. Они стараются изо всех сил убедить себя, что они достойны сострадания и терпения со стороны незнакомого им человека. Что этот человек будет в состоянии выслушать их историю и при этом не осуждать, не быть предвзятым. Мы же в ответ на их стремление, каким бы слабым оно ни было, поверить в нас сами будем стараться изо всех сил им помочь.

7

Неустойчивые образования

Каждый день к середине обхода я неизменно ощущала явную ноющую тяжесть в правом боку. К концу обхода эту тяжесть уже со всей уверенностью можно было назвать болью. Поначалу я позволяла себе не обращать на нее внимания, списывая либо на старую, постепенно рассасывающуюся гематому, либо на воспаление, связанное с установленной во мне во время операции на грыже сеткой. Вместе с тем я знала, что это была совсем другая боль, а также знала, что это было что-то новое. Также я знала, что если признаю ее, то это спровоцирует цепочку событий, которые будут уже вне всякого контроля с моей стороны. Стоит мне сказать о ней вслух, и мне уже ничего не остановить. Вот я и старалась игнорировать ее до последнего, что в моем случае затянулось на три месяца. Три месяца упорного отрицания и притворства. Внимательные друзья говорили мне: «Ты держишься за правый бок, с тобой все в порядке?»

Правда же была в том, что я не знала, все ли со мной в порядке. Более того, я понимала, что что-то практически наверняка совсем не в порядке, однако не была готова иметь с этим дело. Каким-то странным образом моя медицинская подготовка подготовила меня к тому, чтобы игнорировать собственное тело. Медицинская подготовка требует от врачей отделения от собственного тела. Все начинается в анатомическом классе, где мы изучаем тела, совершенно не задумываясь о том, как жили и как умерли эти люди. Затем наступает пора медицинской практики, совершенно не учитывающей потребность в регулярном сне и требующей работать по тридцать шесть часов подряд.

В хирургии существование определенных потребностей организма словно и вовсе отрицается. Когда операция длится двенадцать часов, то все двенадцать часов подряд приходится не отходить от операционного стола. Приходится учиться не есть, не пить, не испытывать голода и жажды. Чтобы выполнить свою работу, полагали мы, нужно было стать сверхлюдьми, и подобные достижения создавали у нас иллюзию превосходства. Мы убеждали себя в том, что врачи отличаются от простых смертных.

Теперь-то я понимаю, как во время беременности отчуждалась от собственного тела. Все, что происходило с моим организмом, казалось мне не заслуживающим внимания. Чтобы оставаться хорошим врачом, была уверена я, мне нужно было не позволять своей беременности хоть как-либо мешать выполнению моей работы. Я игнорировала тревожные симптомы, указывающие на наличие серьезной проблемы, вроде тех ужасных отеков. Я надевала компрессионные чулки, чтобы продолжать совершать многочасовые обходы. Я отказывалась лишний раз присесть, считая это проявлением слабости и не желая давать себе поблажек. Так что, когда я начала ощущать в правом боку тяжесть, я снова оказалась в неблагоприятном положении, так как до сих пор так и не научилась по-настоящему и без лишнего стыда пребывать в собственном теле.

В попытке что-то сделать с тем, что уверенно становилось для меня реальной проблемой, при этом формально никак ей не занимаясь, я вышла из кабинета и пошла по коридору, чтобы попросить одного друга – врача, с которым я также вместе проходила специализацию, – посмотреть на мою печень с помощью аппарата УЗИ. Это был толковый и добрый парень, который окончил мединститут у себя в Нигерии и теперь проявлял интерес к УЗИ – методу диагностики, который был крайне полезным в тех уголках земного шара, где не было доступа к таким современным диагностическим процедурам, как КТ и МРТ. Мы в один и тот же год вышли с ним на работу штатными врачами в этой больнице. Я доверяла ему и знала, что наши профессиональные отношения никак не повлияют на его рассудительность. Когда мы вместе проходили практику, то тренировались проводить УЗИ главным образом друг на друге, изучая легкие, сердце и кровеносные сосуды в дежурках и кабинетах. Ему моя просьба не показалась сколько-нибудь странной.

«Разумеется, пойду захвачу прибор. А где ты хочешь это сделать?» – только и спросил он.

«Да можно прямо здесь», – ответила я, предложив, чтобы я легла на полу в пустом кабинете другого своего друга.

Я убрала в сторону стул и небольшой стол и улеглась на серый ковер с грубым ворсом, приподняв свою блузку, чтобы обнажить живот. Он нанес холодный гель, который способствует получению четкого изображения, и встал на колени рядом со мной, поместив датчик УЗИ прямо под моей грудной клеткой. Я молча ждала, пока он двигал датчик, пытаясь подобрать удачное расположение.

«Там ведь нет ничего, так ведь?» – В душе я, видимо, надеялась, что проведенный другом беглый осмотр на полу кабинета ничего не сможет обнаружить. Я поняла, что намеренно создавала препятствия, – я все еще не была готова к плохим новостям.

«Хммм…» – сказал он.

«Что там?» – сразу же занервничала я.

Он покрутил настройки, пытаясь получше все разглядеть, а затем повернул ко мне экран. «Видишь?» – спросил он.

«Это гематома. Я знаю… она все еще там», – поспешила я объяснить. Скопившаяся в ту первую ночь кровь постепенно рассасывалась в течение последнего года. Если сначала она была размером с пятикилограммовый шар для боулинга, то теперь стала уже не больше теннисного мячика.

«Да, я с тобой согласен, и именно поэтому я не уверен, что это за второе образование», – сказал он, показывая на экран.

Я увидела яйцевидную сферу сантиметра три в поперечнике, которая таращилась на меня с экрана аппарата УЗИ.

«Тебе необходимо провести полноценный УЗИ, – заявил он, вставая с пола. Он добавил: – Я закажу процедуру. Я позвоню и узнаю, можно ли будет все организовать прямо сейчас».

Я понимала, что он прав. Несколько часов спустя специалист УЗИ изучала тот же самый участок, снова и снова проводя по животу датчиком, словно не совсем понимая, что именно она видит. Она извинилась и вышла, чтобы позвать рентгенолога.

«Послушайте», – начала рентгенолог. Я знала, что ничего хорошего такое вступление не сулит. Как показывала практика, оно обычно означало: «Я сейчас скажу вам довольно плохие новости, но мне хотелось бы, чтобы вы не реагировали на них как на плохие новости. Я бы хотела, чтобы вы проявили стойкость и сохранили самообладание».

«В отчете вы увидите, что я называю то, что мы обнаружили, образованием», – продолжила она. Значит, они все-таки что-то нашли.

«Судя по всему, к нему поступает кровь. Имейте, однако, в виду, что это образование вовсе не обязательно является раковой опухолью. Мы порекомендуем вам дальнейшее обследование – КТ или МРТ».

Я кивнула. Я все поняла.

Выходя из кабинета рентгенолога, я тут же почувствовала себя глупо, осознав, что я зашла так далеко, ничего не сказав при этом ни близким, ни даже своим врачам. Я решила, что пора начать всех ставить в известность.

Первым делом я позвонила хирургу, который, изучив снимки УЗИ, согласился, что самым логичным следующим шагом будет трехфазная компьютерная томография моей печени. Он предположил, что образование оставалось прежде незамеченным, потому что время введения красителя было выбрано не совсем удачно. Он заказал проведение процедуры.

Я позвонила Рэнди, который простодушно ответил: «Привет, я как раз думал, когда ты позвонишь. Должно быть, вся в делах, а?»

Бедняга Рэнди ненавидел сюрпризы, и так как он полагал, что на работе я в безопасности, то позволял себе невиданную прежде роскошь спрашивать меня о том, как прошел день, не боясь при этом услышать ничего, что он бы мог интерпретировать как плохие новости.

«Ну, на самом деле меня тут беспокоила боль… если честно, боль меня беспокоила уже какое-то время», – начала объяснять я.

«Погоди, какая еще боль? Почему я впервые об этом слышу?» – он начал паниковать.

«Да это пустяки, – сказала я, хотя это было явно не так. – Ладно, просто послушай, – продолжила, решив перенять тактику рентгенолога. Я объяснила, что один мой друг сделал мне УЗИ печени, и ему показалось, что он что-то увидел, после чего мне провели полномасштабную процедуру, и им тоже показалось, что они что-то увидели, так что теперь мне нужно будет сделать компьютерную томографию. – Вот и все», – добавила я, надеясь, что у него не будет никаких вопросов.

«Но что именно они там увидели?» – прозвучал предсказуемый вопрос.

Я стала пытаться подобрать какое-нибудь нейтральное слово, чтобы не говорить про образование или опухоль. «Ну это своего рода скопление ткани в форме некоего… шарика», – запинаясь, сообразила я.

«Типа образование?» – спросил он.

«Ну да, типа того», – согласилась я. «Просто пристрелите уже меня», – подумала я, раздосадованная собственной неудачной попыткой сохранить самообладание, делясь новостями, которые сама еще толком не переварила. Затем я вспомнила, что у меня есть один выход. В конце концов, в данном случае я была пациентом, а не врачом, обязанным с сочувствием и расстановкой сообщать плохие новости. «Слушай, я не очень хочу сейчас об этом говорить. Мне просто нужно сделать томографию, и все. После этого нам будет известно больше», – заявила я.

«Хорошо, – сказал он, понимая, что лучше, пожалуй, на меня не давить. – А ты скажешь маме?» – вопрос был с подвохом. Он имел полное право его задать, потому что ему нужно было знать, кто в курсе, чтобы ненароком меня не выдать. Казалось, это вполне обычный вопрос, однако он мог предоставить ему гораздо больше информации, чем любые дальнейшие расспросы. Так, например, если бы я сказала «нет», то это означало бы, что дело серьезное, а значит, ему стоит беспокоиться. Если бы, однако, я сказала «да», то он бы знал, что от мамы мне будет не так легко отделаться и она сможет вытянуть из меня больше подробностей, которые он впоследствии сможет узнать и сам. Это были шпионские манипуляции на уровне ЦРУ.

«Я пока не уверена», – искренне, пускай и преследуя свои интересы, ответила я. Я и правда не знала – все происходило так быстро.

Я пришла на томографию на следующий день, по завершении утреннего обхода. Я сняла свой белый халат вместе с бейджем и переоделась в больничную рубашку в синий горошек. Помогла оператору найти подходящую вену для катетера, и когда он был установлен, расположилась на хорошо знакомом столе.

«Ваш врач назначил этот контраст, так что вы почувствуете, как по вашему телу пройдет теплая волна, когда его введут. Будет такое чувство, будто вы обмочились – знайте, что это не так, – сказала она мне. – Постарайтесь лежать неподвижно, а когда я попрошу задержать дыхание, вообще не шевелитесь ни на миллиметр, чтобы мы получили хорошие снимки, договорились?»

Я кивнула. Я знала, что от меня требуется.

Я легла на твердую металлическую поверхность стола и услышала знакомый звук, когда стол звякнул и начал задвигать меня в напоминающий своей формой бублик томограф. Я почувствовала тепло от растекающегося по моим венам контрастного средства, от которого мой мочевой пузырь стал теплым и начал сокращаться.

«Теперь не шевелитесь, сделайте вдох и задержите дыхание», – сказала она мне через динамик.

Я восхищалась тем, что была в состоянии одновременно и лежать плашмя, и задерживать дыхание. Это происходило на самом деле, и я это чувствовала. Для меня очень многое значило оказаться в том же самом месте год спустя, демонстрируя такие разительные успехи. Когда же стол начал отодвигать меня от томографа, я почувствовала себя лежащей на конвейерной ленте, которая уносит меня все дальше и дальше от моего висящего на стене белого халата, от моего статуса врача. Я прекрасно понимала, какой путь меня ждет дальше: по длинному холодному коридору в предоперационную палату, а потом снова в операционную. Я села и почувствовала непреодолимое желание поскорее убраться из больницы.

Я ехала на машине домой в полной тишине, выключив радио и мобильный. Я старалась прислушаться к собственной боли и разобрать, что она хочет мне сказать. Я позволила свободно приходить и уходить мыслям, описывающим различные возможные сценарии, начиная от самых ужасных и до совершенно безобидных скучных пустяков, на которые я так надеялась. Я решила довериться своему чутью, почувствовать, какой сценарий найдет во мне отклик, задержится в моем сознании. За тридцать минут мне не пришло в голову ничего, что не являлось бы серьезной проблемой. Стоило мне только успокоить свой разум, как тут же снова всплывало тревожное – проблемы не избежать. У тебя проблема. У тебя серьезная проблема.

Проходя через дверь гаража на кухню, я осознала, что в спешке забыла свой халат вместе с бейджем. «Замечательно, – подумала я, – в чем бы ни было дело, я уже начала из-за этого тупеть». Мой мобильный зазвонил. Это был доктор Джи.

«Ты где?» – с ходу спросил он.

«Я только что вернулась домой», – ответила я, не совсем понимая, к чему подобные вопросы.

«Не могла бы ты приехать в центр?» – спросил он с явно заметной тревогой в голосе.

«Но я ведь только что уехала, с какой стати мне возвращаться?» – ответила я, хотя и догадывалась, в чем дело.

«Я только что закончил обсуждать твой снимок с хирургом-трансплантологом», – принялся объяснять он.

«Трансплантологом? Почему об этом снова зашла речь?» — недоумевала я.

Бывают такие моменты, когда чувствуешь, что следующие услышанные тобой слова навсегда изменят твою жизнь. Самое сложное в такой ситуации – это осознать, что твоя жизнь уже изменилась, причем произошло это уже какое-то время назад, но детали ты узнаешь только теперь. Неважно, услышишь ты об этом или нет – это уже произошло.

«Послушай, у тебя в печени два образования. Две опухоли. Они называются аденомами. Во всяком случае, мы так полагаем», – он сделал паузу.

Мой мозг принялся судорожно копаться в памяти в поисках информации об аденоме печени. Он отыскал коробку с надписью «Опухоли», затем «Опухоли печени», затем «Доброкачественные опухоли печени, которым подвержены молодые женщины». Они лежали одна в другой, подобно матрешкам. Итак, я извлекла данные по аденомам печени, отбросив все остальные. Что мне было о них известно? Это были редкие опухоли с развитой сосудистой системой, которые росли внутри печени у молодых женщин. Их рост провоцировали определенные гормоны, вроде эстрогена, из-за чего беременность становилась особенно опасным периодом, так как они разрастались и иногда разрывались. Господи. «Погодите, – сказала я наконец. – Так вот что со мной случилось».

«Да, в тот раз, скорее всего, произошел разрыв как раз одной из опухолей – об этом можно судить по тому, что периметр выглядит размазанным, как если бы лопнули все кровеносные сосуды. Осталась, однако, вторая. – Последовала еще одна пауза. – Они всегда были тут. Нам не было видно их прежде из-за гематомы, но теперь, когда она уменьшилась…» – он осекся.

Моя первая госпитализация поэтапно промелькнула у меня перед глазами, словно я листала медкарту. Жалобы на острую боль, потеря крови, лабораторные показатели, диагностика HELLP-синдрома. Мой мозг пытался соотнести новый диагноз – разрыв аденомы печени – с каждым этапом моего пребывания в больнице. Первая волна боли в ресторане – неужели прямо в этот момент и произошел разрыв опухоли? Отказ печени. Неужели почечная недостаточность случилась не сразу, а стала лишь следствием давления скопившейся крови? Неужели все это время мы ошибались с диагнозом? Неужели я сама напутала со своим диагнозом?

До меня дошло, что он по-прежнему что-то говорил.

«Тебе следует немедленно приехать в центр».

«Прямо сейчас? Зачем?» – возразила я, не совсем понимая, к чему такая спешка, раз эти опухоли были внутри меня на протяжении последнего года, пускай и узнали мы о них только сейчас. Это ничего не меняло – все это время они уже были там. Это они создавали ощущение тяжести, когда я совершала обход, это из-за них у меня начиналась одышка, стоило мне пойти слишком быстро. Это они пульсировали у меня под ребрами по ночам.

«Ну, одна из них уже разорвалась, и приятного в этом было мало», – заметил он.

Да, я при этом присутствовала. Я как бы не забыла об этом.

«Но осталась еще вторая. И она ждет своего часа», – добавил он.

«Погодите, что значит вторая?» – переспросила я. И тут до меня, наконец, дошло, о чем он твердил мне все это время. Я позволила себя это понять, осознать. Опухолей всегда было две. Первая разорвалась во время моей беременности, а вторая по-прежнему представляла для меня угрозу. Самую что ни на есть настоящую и пугающую угрозу.

«Чтобы разобраться с такими штуками, они проводят эмболизацию. Ребята из рентгенологии выстреливают в опухоль крошечными пластиковыми шариками, лишая ее доступа крови, и это значительно снижает риск операции».

«Операции», – это был скорее не вопрос, а констатация факта. Ну, разумеется, будет операция.

«Им придется удалить вместе с образованиями половину твоей печени», – сказал он.

«Вырезать половину моей печени», – повторила я, словно тренировалась объяснять все это другим. Я попыталась представить, насколько эти новости напугают моих близких, однако у меня ничего не вышло.

«Завтра, – сказала я. – Я приеду завтра, но не сегодня».

«Не приедешь сегодня?» – он был вынужден переспросить.

«Нет, завтра», – пообещала я.

«Хорошо, но позвони мне, если…» – ему не было нужды заканчивать это предложение. Ему не было необходимости пояснять мне, что могло значить это «если». Мы уже через это проходили. «И не ешь ничего, на случай, если придется проводить неотложную операцию».

«Разумеется. И я знаю, что нужно позвонить, если будут какие-либо изменения. Спасибо», – я повесила трубку, не желая больше ничего слышать по телефону.

Я оглянулась вокруг и стала думать, как мне быть. У меня было еще пятнадцать минут до того, как домой вернется Рэнди и мне придется потащить его за собой в бездну. Мне слишком много раз доводилось быть свидетелем подобных ситуаций. Ситуаций, когда я знала о чьей-то смерти или травме, в то время как близкие ни о чем пока не догадывались. Я повидала достаточно, чтобы знать – никакого смысла торопить события нет. Никому не станет лучше, если я поспешу рассказать всем правду. Я решила просто сидеть и ждать. Позволить им насладиться последними минутами без переживаний.

Сидеть и ничего не делать оказалось сложнее, чем я думала. Я попробовала шагать туда-сюда, однако эта затея показалась мне бессмысленной и никак меня не успокоила. Вместо этого я подошла к холодильнику и достала из морозилки большую упаковку мороженого. Я уселась за кухонным столом, поставив ее перед собой, и принялась усердно налегать на мороженое. Я убедила себя в том, что группа хирургов только и ждет, чтобы затащить меня в операционную, и моим единственным способом контролировать происходящее в тот момент было не оставлять свой желудок пустым. Хирурги ужасно боятся содержимого желудка, которое нередко срыгивается во время операции, наполняя легкие. Я решила, что буду есть не переставая. Таким был мой кое-как сформулированный план – никогда не позволять своему желудку опустеть настолько, чтобы меня можно было оперировать. И я стала его придерживаться.

Сложно есть мороженое, когда плачешь. Оно совсем не подходит для грустных моментов. Мороженое всегда связано с торжеством, оно идет в придачу к торту, к лету, ко дню рождения. Я убрала его обратно и уселась за стол. Я сняла свое обручальное кольцо и принялась вертеть его в руке – старая привычка.

Когда Рэнди решил сделать на нем гравировку, то не совсем удачно выбрал для этого фразу «ПОТОМУ ЧТО ТЫ СОВЕРШЕНСТВО». Чего он не предусмотрел, так это того, что когда кольцо пришлось уменьшить, чтобы оно подошло мне по размеру, то это заявление было бесцеремонно превращено в «ПОТОМУ ЧТО ОВЕРШЕНСТВО». В чем оно было совершенно, так это в своем несовершенстве. Мало того, что существительное лишилось первой буквы, так еще и смысл был окончательно утерян.

Эта гравировка была сделана до того, как я заболела, а операция оставила на мне свои следы. До того, как у меня выпали волосы, а мой живот украсил длинный шрам. Возможно, нам было бы гораздо тяжелее все перенести, если бы мы ожидали совершенства, а так я лишь слегка потеряла свою форму, подобно обрезанному существительному, которому суждено было стать символом нашей жизни.

Он зашел в дом и сразу же понял, что нас ждет очередная проблема. Он посмотрел на мое опухшее, заплаканное лицо и сказал: «Что бы это ни было, мы проходили и не через такое, и с этим мы тоже непременно справимся. Скажи мне, что они там нашли».

Я принялась сумбурно все объяснять, однако мои слезы делали мои слова совершенно неразборчивыми, и Рэнди терпеливо ждал, пока я начну сначала, в надежде, что во второй или в третий раз ему все-таки удастся уловить смысл. Он держал меня за руку, и по мере того, как мое дыхание замедлялось, он потихоньку воссоздавал события минувшего дня.

«Дело в том, что я только что узнала, что мне необходима операция по удалению половины моей печени, так как если этого не сделать, то на этот раз я точно умру, потому что там опухоль, такая же, как и в прошлый раз, только мы не знали о ней, и, Боже мой, все может повториться. На самом деле все уже могло повториться, можешь себе представить?»

«Нет, не могу, – он и правда не мог допустить и мысли о том, чтобы снова через все это пройти. – Второй раз нам точно так не повезет», – он явно был убежден, равно как и я, что в случае разрыва второго образования меня ждет неминуемая смерть.

Тут же я почувствовала себя виноватой за то, что столь долго игнорировала боль. Я не могла даже подумать о том, что она может означать нечто подобное.

«Просто… когда я это узнала, ну не знаю. Меня просто выбило из колеи, – попыталась я объяснить свое смятение. – Как будто все нужно начинать сначала. Я думала, что все уже в прошлом, а теперь оказывается, что все по новой».

«Мы пройдем и через это. С тобой все снова будет в порядке, вот увидишь. – Он сделал паузу, пытаясь понять, насколько я готова к вопросам. – Так что же дальше?» – осторожно спросил он, стараясь меня лишний раз не провоцировать.

«Полагаю, что когда завтра к ним приду, то узнаю, каков их план. Они хотели, чтобы я приехала прямо сегодня вечером», – призналась я.

«Думаю, можно подождать и до завтра», – согласился он.

Я пожала плечами и легонько стукнулась ему в грудь своим лбом, желая заглушить свои мысли.

«Все будет хорошо, – сказал он, поцеловав меня в лоб и прижав к себе. – Подумай сама, они уже спасли тебя в прошлый раз, даже не зная, что было причиной кровотечения. Теперь же, когда они знают, им должно быть гораздо проще, не так ли?»

«Наверное», – сказала я самым неуверенным на свете голосом.

Я не смогла заснуть и уже к семи утра была снова в больнице. В тот день у меня была смена, и я всерьез планировала пойти на обход после того, как посмотрю снимки. Я зашла в свою учетную запись электронной системы учета нашей больницы, чтобы самой взглянуть на свои снимки. Я сразу же заметила, что для меня была выделена палата на этаже хирургии. Мрачная мера предосторожности на случай, если процедура закончится неудачей, подумала я. Я подняла безмолвный протест и принялась назло всем усердно уплетать свой завтрак, запивая его кофе, продолжая при этом пролистывать снимки.

Со снимков на меня смотрели две опухоли, контуры которых были подчеркнуты контрастным раствором, выделявшим их на фоне печени. Я смотрела на них, пытаясь уловить их намерения. Эти маленькие нарушители порядка. «Я вас вижу, – прошептала я перед экраном. – И вы не выглядите такими уж крутыми».

Мне казалось, что опухоли будут выглядеть более зловеще. Опасными и колючими, а не гладкими и безобидными. По их виду сложно было подумать, будто они собираются причинить мне вред. Казалось, они просто потерялись, оказавшись там, где им было не место, и теперь им нужно было помочь оттуда выбраться.

Я сдалась и позвонила хирургу: «Я их вижу. Куда мне идти?»

«Они ожидают тебя в инвазивной радиологии. Третий этаж. Отправляйся туда», – проинструктировал он меня. Я позвонила заведующему нашего отделения, чтобы он нашел мне замену, а сама направилась к лифту.

Следующие три часа группа людей в свинцовых передниках пыталась просунуть катетер не толще струны через мой пах в сосуд, «питающий» оба образования. Чтобы туда добраться, они с помощью контрастного раствора и периодических вспышек излучения получали изображение моей разветвленной кровеносной системы. Проводилось все это без какой-либо анестезии, так как мое давление было слишком низким. Я попросила их подвинуть экран так, чтобы я тоже могла наблюдать за происходящим в режиме реального времени, так как больше заняться мне было нечем. Один из мониторов разместили прямо над холодным металлическим столом, на котором я лежала. Эта технология очаровывала своей точностью и элегантностью. Когда им удалось добраться до образования, они ввели через катетер миллионы микроскопических пластиковых сфер, которые были призваны лишить ее доступа крови. Эту процедуру они и называли эмболизацией. У них получилось. Оба образования были нейтрализованы – теперь они не угрожали мне смертью от кровопотери.

Наблюдая за всем происходящим, я поначалу почувствовала некоторое разочарование, свойственное любому поступку, совершаемому из мести. Какое бы изощренное наказание мы ни придумали для этих опухолей, оно бы ни в какое сравнение не шло с теми ужасными муками, которые они принесли мне.

«Что ж, на данный момент вы в безопасности», – сказал мне рентгенолог после процедуры.

«Но эти образования, – добавил хирург. – Я обсудил их с хирургами, что оперируют печень. Они полагают – мы все полагаем, что нельзя уверенно сказать, злокачественные они или нет, пока мы их не удалим. Даже если они доброкачественные, существует небольшой, но вполне реальный риск того, что они перерастут в рак. Причем этот риск становится с каждым годом все больше. Вам следует позволить им вырезать их».

«Все верно, – добавил рентгенолог. – Мы провели эмболизацию, чтобы помочь хирургу. Чтобы вы не истекли кровью, когда он будет разрезать вам печень. Если бы этого не сделали, крови было бы море».

Не самый приятный образ, однако он оказался достаточно убедительным. Я согласилась – эти образования должны быть удалены.

Нацепив больничную сорочку, я уселась на кушетке в смотровом кабинете трансплантационной клиники. Что-то в самой идее пересаживать органы всегда меня отпугивало. Сам факт полной замены одного органы другим, унизительная зависимость от частички тела другого человека. Жизнь после пересадки казалась мне чуть ли не жизнью после смерти – пациент с пересаженным органом при этом был в роли ожившего мертвеца. И хотя я и знала, что попала сюда не для пересадки – я была здесь только потому, что здешние хирурги были невероятно опытными в своем деле, – я все равно не могла отделаться от ощущения неизбежности. С самого начала, когда при мне было произнесено имя хирурга-трансплантолога, это стало моей судьбой. Хотя уже и прошло больше года с тех пор, как я услышала: «Я попросил в трансплантологии вас осмотреть», – в этот момент, когда я их ожидала, мне казалось, что все уже предрешено заранее.

Когда пришла медсестра, я сразу же была впечатлена тем, насколько хорошо она подготовилась. Казалось, она знает каждую деталь моей истории, которую только могла почерпнуть из моей медкарты и разговоров с моими врачами. Вместе с тем, однако, она даже и не думала предполагать, что знает мою версию случившегося.

«Боже мой, через что только вам пришлось пройти! – воскликнула эта медсестра, увидев меня. – Я так сожалею, что с вами все это произошло». Она сделала паузу, а затем представилась и объяснила, за что будет отвечать.

«Думаю, я немного представляю, что произошло с вами за последний год, но не хотели бы вы мне рассказать об этом своими словами, чтобы я знала, что ничего не упустила?» Я была поражена тем, насколько идеально она себя вела. Она казалась более чем компетентной, но при этом проявляла почтение, сострадание и демонстрировала свои исключительно благие намерения.

Мне было невероятно легко поделиться с ней своей историей, в то время как она соотносила детали моего рассказа с голыми фактами и датами в моей медкарте. Свои вопросы она задавала с искренним интересом к моему здоровью и самочувствию. Она сделала паузу и посмотрела прямо мне в глаза.

«Я так сожалею, что вы потеряли ребенка», – сказала она.

«Ничего, все нормально», – рефлекторно ответила я, собираясь уже было пуститься в давно подготовленную тираду о том, как мне повезло вообще остаться живой. Это был хорошо отрепетированный ответ, призванный успокоить собеседника, полностью исключавший при этом возможность искренне поделиться своими переживаниями.

«Нет, не нормально, – сказала она, оборвав меня на полуслове. – То, что вы потеряли ребенка, никогда не будет нормально».

Это были самые добрые и приятные слова, которые она только могла мне сказать. Она признала утрату, которая была для нее абстрактной, но при этом самой что ни на есть реальной для меня. Подобные слова, выражающие сожаление о чьей-то утрате, могут показаться слишком простыми, слишком банальными.

Мы избегаем искренних слов сопереживания, чувствуя себя бессильными, зная, что они ничего не смогут исправить. Вместе с тем слова практически никогда не могут ничего исправить. Мы не можем изменить то несчастье, которое уже случилось. Но мы можем его признать. Мы можем засвидетельствовать чужие страдания и предложить свою поддержку.

Когда у медсестры сложилось достаточное глубокое понимание того, что случилось со мной, она извинилась и пошла позвать хирурга.

Когда пришел хирург, то казалось, будто он был прямиком с кастинга актеров. Так как мы работали в одном учреждении, то не раз сталкивались в коридорах, так что его лицо было мне знакомо, однако официально представлены мы так ни разу и не были. Он был безукоризненно и со вкусом одет, и имелось в нем что-то такое, отчего было комфортно находиться с ним рядом. Его звали так же, как моего отца, который умер за семь лет до этого. Он присел и повернулся к нам лицом, поглядывая на экран компьютера, только когда ему нужно было уточнить какую-то деталь. Он четко выражал свои мысли и не скупился на комплименты. Он похвалил меня за мою стойкость, других моих врачей и моих родственников за их поддержку. Он принялся просматривать мои многочисленные снимки, указывая на детали, которые другие не разглядели.

«Знаете, вам очень повезло, что вы выжили, – сказал он мне так, будто делился большим секретом. – Разрыв аденомы практически неизбежно заканчивается смертью». Он достал листки с найденными им результатами исследований, в которых сравнивались различные алгоритмы лечения аденом печени, ни один из которых, казалось, не отличается большим успехом. «Смотрите, – показал он на бумаги, – сорок пять случаев, и большинство из этих пациентов не выжило. Вот почему мы будем делать все по-другому».

Он принялся описывать, как договорился с рентгенологами, чтобы те предварительно нейтрализовали очаг опухоли, что только что и было сделано. Предполагалось, что после этой процедуры мы выждем шесть недель, чтобы дать тканям немного зажить, прежде чем проводить операцию. Это был инновационный междисциплинарный подход.

Он стал описывать и другие новаторские стратегии – роботизированную систему, которую они иногда применяют при рассечении печени, а также методы лапароскопии, позволяющие вместо огромного вертикального разреза сделать лишь несколько отверстий. Он заметил, что операция будет масштабной, с длительным и тяжелым реабилитационным периодом, однако заверил, что сделает все, что в его силах, чтобы она прошла как можно благоприятней. Он учтет все возможные сценарии и составит план для любой непредвиденной ситуации, так что мне нет нужды об этом беспокоиться. Я полностью ему доверяла. Если бы он сказал, что ему нужно вырезать полпечени и у Рэнди, я не раздумывая бы позволила ему это сделать.

Несмотря на полное доверие к хирургической бригаде, шесть недель, предшествовавшие операции, были наполнены беспокойством. Хотя хирурги не хотели заострять на этом внимание, по моим оценкам риск смерти в результате операции составлял порядка 25 процентов. Я наверняка переоценила фактический риск, однако это число так и давило на меня, пока я пыталась продолжать жить нормальной жизнью. Странно заходить в помещение, когда уверен, что выйдешь из него живым лишь с вероятностью в 75 процентов. Но я знала, что мне уже пора сделать усилие и перепрыгнуть на другой берег. Эта операция должна была положить конец начавшейся в прошлом году печальной истории, позволив мне вести полноценную жизнь. Приносить пользу.

Все мои переживания сошли на нет сами собой ко дню, на который была назначена операция. В то утро мне казалось, что у меня самая легкая работа на свете. Я прибыла в предоперационную все еще в полусонном состоянии, где была бегло опрошена анестезиологом. Мне поставили катетеры для капельниц, и я попрощалась со своими родными, которым предстояло сидеть, переживая за меня, следующие семь часов в комнате ожидания. Мне сделали укол успокаивающего седативного средства, пока я ждала, чтобы меня прикатили в операционную.

На шестой час моей операции муж покинул комнату ожидания, чтобы взять себе кофе. Когда он был в лифте, ему позвонила моя мама, сообщив, что его просят «немедленно вернуться». Он совершенно естественно подумал, что я умерла. На самом же деле его попросили вернуться в комнату ожидания только потому, что хирурги пообещали вскоре прийти и сообщить последние новости. Прошло уже шесть лет, а он все еще не отошел до конца от того телефонного звонка. Он стал для него самым ярким воспоминанием о том дне.

Операция оказалась гораздо сложнее с технической точки зрения, чем они ожидали. Хотя они и попытались свести хирургическое вмешательство к минимуму, орудуя роботизированными манипуляторами через небольшие отверстия у меня в животе, им все-таки пришлось прибегнуть к более традиционной полностью открытой операции, подразумевающей длинный полуметровый разрез через весь живот. После сильнейшего кровотечения, случившегося более года назад, моя печень осталась покрытой толстой коркой некоего твердого вещества, представляющего собой своеобразные минеральные отложения. Им пришлось снимать ее, миллиметр за миллиметром, чтобы обнажить нужный им участок печени. Во время операции я потеряла немало крови, и понадобилось какое-то время, чтобы справиться с кровотечением, однако я осталась жива, и меня перевели в послеоперационную палату. Вскоре ко мне пустили родных.

Рэнди подвели к моей занавешенной кровати, и я почувствовала, как он взял меня за руку, прежде чем открыла глаза и увидела его. Он всегда был рядом со мной, когда бы я ни проснулась. Я смело могла на это рассчитывать. Я попыталась повернуться в кровати к нему и тут же ощутила пронзительную боль, напомнившую мне о проведенной у меня в животе операции. Я простонала.

«Тебе больно?» – ласково спросил он.

Разумеется, после операции я испытывала боль. Вдоль живота у меня был длинный шов, а стенка брюшной полости просто изнывала от боли, ставшей следствием того, что на протяжении нескольких часов она была раскрыта ретрактором. «Немного», – ответила я.

Ночью боль усилилась. Когда меня перевели в отдельную палату, то попросили оценить болевые ощущения по шкале от одного до десяти, и я ответила совершенно искренне: «Прямо сейчас где-то пять».

Рэнди предпринял попытку объяснить медсестрам то, что он уже успел усвоить по поводу моего характера к тому времени, а именно, что у меня была своя, смещенная шкала боли. Мне довелось испытать самую сокрушительную боль, которая значительно расширила мою шкалу. Боль, которую я испытала в ту самую ночь, дала мне понять, что должна означать оценка 10. Десять теперь для меня подразумевала совершенно невыносимую боль, предвещающую неминуемую смерть, когда внутренние органы словно разрывает на части. Согласно моим собственным критериям, оценка пять уже означала довольно-таки жестокую боль.

Проблема была в том, что никто другой, судя по всему, со мной согласен не был.

«Значит, она терпимая», – заключила медсестра.

«Не уверена, что я бы так сказала», – я была сбита с толку тем, что она перефразировала и без того субъективную оценку своими собственными словами.

«Ну вы ведь сказали, что боль на 5», – возразила она.

«Ну да», – ответила я, осознавая, что мы попросту друг друга не понимаем.

«Хорошо, но ведь 5 – это не так уж и плохо, не так ли? – заявила она, добавив: – Знаете, вам ведь только что сделали операцию».

Я почувствовала, как меня уколола ее снисходительная интонация, и мое лицо залилось краской. Я начала переживать, что никто не станет бороться с моей болью, и, как следствие, ночь будет ужасной, как и те ночи в прошлом. Я пожалела, что не дала своей боли более высокой оценки.

Она приблизилась ко мне, готовясь взять у меня кровь на анализ.

«Нет», – я вытянула вперед руку, жестом показывая ей остановиться.

«Вы отказываетесь сдать кровь?» – спросила она обвинительным тоном.

Я покачала головой. У меня не нашлось ни слов, ни сил объяснить ей, что мне нужно было просто какое-то время, чтобы прийти в себя, что я просто не могла вынести еще одного или нескольких уколов, так как и без того страдала от боли.

«Ладно», – схватила она свои принадлежности и вышла из палаты.

«Ваша пациентка упрямится», – объявила она громко, в пределах слышимости от моей палаты, резиденту, с силой запихнув мою медкарту в специальный кармашек на двери.

Я не понимала, как я могла так быстро все испортить. Я не пыталась упрямиться. Этот ярлык был навешен на меня совершенно неожиданно.

«Упрямый». Как часто я использовала этот ярлык, чтобы описать пациента или его родных? Гораздо чаще, чем я готова была бы это признать. Мы постоянно навешиваем на наших пациентов ярлыки. Мы нарекаем их открытыми к сотрудничеству, наркоманами, реалистами или упрямцами. Мы используем эти слова, чтобы вкратце дать понять своим коллегам, к чему им следует готовиться.

«Упрямый» в данном контексте было сокращением от «Пациент отказывается действовать по плану. У меня есть хороший, продуманный план, а он его не поддерживает». Я пыталась понять, почему мы вообще предполагали, что наш план может выступать в роли индикатора, с помощью которого можно измерять комплаентность наших пациентов. Почему мы составляли его без участия пациентов? Почему мы настаивали на таком процессе, в котором кто-то обязательно одерживает победу, а остальные проигрывают?

Оказавшись в той кровати, мучимая болью, я была страшно напугана и отчетливо ощущала свою полную зависимость от совершенно незнакомых людей, как в удовлетворении своих самых базовых потребностей, так и в самых сложных аспектах моего медицинского ухода. Я чувствовала себя настолько беспомощной, что это невозможно представить, когда ты здоров и полностью самостоятелен. После этого неприятного инцидента я предпринимала жалкие попытки расположить к себе медперсонал. Я полагала, что должна им понравиться, чтобы они обо мне должным образом позаботились. Я полагала, что должна заслужить болеутоляющие своим хорошим поведением. Мне казалось, что я должна доказать им, что заслуживаю этого.

Наши пациенты в курсе тех ярлыков, которые мы на них навешиваем. Один из моих пациентов, прежде хронически употреблявший метамфетамин, однако несколько лет назад полностью с ним завязавший, частенько оказывался в нашем отделении. Когда я видела его в последний раз, он был только что после операции по удалению желчного пузыря. Я пришла к нему в палату сразу же после операции, и он явно мучился от боли.

«Тебе нужно что-то от боли? – спросила я. – Вид у тебя измученный».

«Нее, – удрученно ответил он. – С моим прошлым я знаю, что не могу ни о чем просить. Они просто решат, что я хочу получить дозу».

«Нет, не может быть», – сказала я. Мне хотелось, чтобы это было не так.

«Еще как может, – обреченно возразил он. – Может, они и дадут мне что-нибудь, пока вы здесь, однако стоит вам уйти, и я снова стану для них очередным наркоманом в поисках дозы».

Зависимость – не единственная вещь, которая, какой бы простой она ни казалась, на деле нередко гораздо сложнее. То же самое касается и заботы друг о друге. Снизошедшее на меня тогда через боль озарение стало даром. Даром самопознания и признания прошлых неудач. Мне довелось столько всего сделать неправильно. Как я могла позволять себе кого-либо осуждать? Почему я вообще могла допустить, будто знаю что-то о своих пациентах, бегло пролистав их медкарту?

Те допущения, которые мы делаем о других людях, гораздо больше говорят о нас самих, чем о тех, о ком мы формируем свое мнение. Никто не вправе накладывать свои критерии на чьи-то чужие страдания.

Образования были иссечены и отправлены в лабораторию с целью выявления раковых клеток. Таковых обнаружено не было. Мою боль все-таки должным образом утихомирили, и меня выписали, чтобы я уверенно шла на поправку. Одним из неожиданных приятных последствий того, что у меня вырезали полпечени, стало практически полное избавление от боли, которую я испытывала с каждым вдохом и выдохом. Моей диафрагме больше не приходилось упираться в твердую, как камень, поверхность. За какие-то шесть недель мне удалось добиться того, что когда-то казалось мне попросту недосягаемым. Большую часть дней боль меня не беспокоила, и раздумывая о своем будущем, я теперь позволяла себе выходить за пределы предстоящей недели. Я начала действительно верить в то, что могу по-прежнему быть жива через год, два и даже через пять лет.

«Итак, чисто теоретически, если у меня никогда и не было HELLP-синдрома, если дело всегда было в опухолях, которые теперь вырезали, то разве это не означает, что я, возможно, все-таки смогу выносить и родить ребенка?» – неожиданно для себя стала спрашивать я.

Никому из моих врачей этот вопрос явно не был по душе. Я получала довольно уклончивые ответы: «Ничего себе, ты и правда раздумываешь над этим? После всего, через что ты прошла?» или «Господи, ну ты и смелая».

Я не была уверена, что действительно раздумываю над этим. Или что у меня хватит на это смелости. Я просто увидела крохотное окошко там, где до этого, как мне казалось, была непробиваемая стена.

8

Цензоры света

Мой оптимизм по поводу будущего стал быстро таять, когда я вернулась на работу. Оказалось, я по-прежнему определяю время по прошлогоднему календарю. Каждый день был связан с каким-то событием: утрата ребенка, предполагаемая дата родов, операция. И каждый день, когда я снова приходила в больницу, у меня было такое чувство, словно я посещаю мемориал. Именно здесь все и произошло – в месте, в котором я работала. Во время обхода я заходила и в ту самую палату, в которой какое-то время жила, поражаясь тому, насколько иначе все выглядит снаружи. Иначе, но в то же самое время точно так же. Я встречалась с родственниками больных в комнате ожидания, где точно так же сидели мои родственники и ждали известий о том, пережила ли я экстренную операцию. И в точности как тот хирург, что был ошарашен, увидев, как я делаю свои первые шаги, я снова и снова сталкивалась с призраками своего собственного прошлого.

Я стала замечать то, что ускользало от моего внимания раньше, когда я была просто врачом. Такие вещи, как тревожная тишина и неподвижность, которые, казалось, царили в любой комнате ожидания, когда люди ограничивали каждое свое движение, даже самое незначительное. Трясущаяся нога. Бездумно грызущие ноготь зубы. Большие пальцы, вслепую листающие газеты и журналы без какого-либо интереса к их содержанию. Беспокойные родственники, без каких-либо эмоций подходящие к торговым автоматам, тут же понимая, что у них совершенно нет аппетита. Все настоящие движения происходили внутри. Все переживания, все сожаления и отчаянные молитвы бурлили и сверкали с силой сталкивающихся между собой звезд. И все эти необъятные мысли и эмоции, заново пересмотренные и заблаговременно оплаканные человеческие жизни, вся эта преждевременная скорбь выливались наружу, сжимаясь до скупой слезы или слабого вздоха.

Почти каждый день я встречала в комнате ожидания отделения интенсивной терапии родных моей пациентки с синдромом HELLP. В ее палате без конца по кругу играли песни Джонни Кэша. Отек ее мозга уже давно раздавил нейронные контуры, в которых хранились воспоминания о музыке или о танцах. Ее тело так и оставалось раздутым и желтым, с торчащими из него всевозможными трубками и дренажами. Ее перевели из-под моего надзора, когда ей понадобилась срочная операция для вычищения брюшной полости от спекшейся крови. Ей понадобилась операция, которой я боялась больше всего. Ее отец с мужем больше не ждали никаких новостей – они просто позволяли поглощать себя каждой новой версии реальности, делая их все более закаленными и сильными. Они сидели бок о бок, подобно каменным истуканам. Она так и не пошла на поправку. Она умерла в тот год прямо перед Рождеством, и в ее некрологе были упомянуты ее дочь, а также ее любовь к кантри-музыке.

Я присаживалась рядом и заводила с ними разговор. Я спрашивала у них, что им говорят врачи, и они встряхивали головой, словно чтобы отделаться от воспоминаний о том, что они услышали. Вместо этого они вздыхали и доставали телефоны, чтобы показать фотографии малышки Шарлотты – ребенка, которого она так никогда и не узнала, который рос теперь в тени собственной мертвой матери. Каждый раз я чрезвычайно радовалась тому, что она существует, помогая им не терять надежды и олицетворяя собой будущее.

«Красавица», – говорила я.

«Еще какая», – отвечали они.

«Я так сожалею…» – обрывала я себя на полуслове, думая о том, как у меня разрывается сердце из-за нее и из-за них, а также из-за того, что она так никогда и не узнает своей мамы.

Я говорила обрывками. Я мысленно отметала чуть ли не каждую составленную мною фразу, если она казалась мне хоть сколько-нибудь неуместной. Единственное, что у меня получалось, – это извинения и сожаления. Я чувствовала себя соучастницей в ее смерти, причем даже до того, как она на самом деле умерла. Я ненавидела себя и медицину годами за то, что ее не удалось спасти. Хуже того, они видели, как я была разочарована собственной неудачей. Ее близкие были свидетелями моего личного горя.

«Мы знаем, что вы сделали все, что могли. Вы сделали столько всего, – утешали они меня. – Мы так благодарны вам за все, что вы сделали. Вы даже не представляете, что это для нас значило – ваша поддержка на протяжении всего этого времени». К собственному стыду я понимала, что, несмотря на их огромное горе, свои мысли им удавалось формулировать гораздо лучше, чем мне.

Я чувствовала, что не заслуживаю и малой доли их благодарности. Она жалила меня, подобно соли на открытой ране. Не зная, что делать с собственными чувствами, я построила башню в честь моей пациентки внутри себя из кирпичиков стыда, горя, а также чувства вины и собственной неудачи.

Со стороны я была ходячим воплощением непоколебимой стойкости, человеком, который стремительно приходит в норму. По моему виду никому бы и в голову не могло прийти, через что мне приходится проходить. Мои волосы начали снова отрастать, и я с головой погрузилась в работу, подстраховывая все новых и новых людей, кому выпадал жребий споткнуться и упасть. И тем не менее я выходила из лифта на десять этажей раньше, когда слышала, как из динамиков раздаются первые ноты песни Ring of Fire. Меня начинало тошнить при виде определенных сочетаний лабораторных показателей или списка отказавших органов. Меня снова начали мучить кошмары.

Подобно какому-то заряженному космосом магниту, я так и притягивала в наше отделение беременных пациенток в критическом состоянии в таком количестве, что с точки зрения статистики это было просто невероятно. Казалось, они поступали к нам, как только меня начинало тяготить отсутствие ребенка. Стоило у меня появиться хотя бы малейшему отголоску сожаления, как тут же они заявлялись в мое отделение, мгновенно пробуждая меня от мечтаний о моей призрачной жизни.

С каждым новым пациентом я максимально вкладывалась в медицинский уход, даже когда порой и знала, что неудачи не избежать. Смерть пациентки с синдромом HELLP стала для меня практически неподъемной ношей. Дело было не только в том, что она стала моим первым официальным пациентом в должности штатного врача интенсивной терапии. Дело было скорее в том, что я в какой-то мере отождествляла себя с ней из-за нашего общего диагноза. Когда я была больна и чувствовала себя столь незащищенной, я понимала, что моя жизнь полностью находится в руках других людей. Я переживала, что если они будут стараться недостаточно хорошо, чтобы идеально сделать все, что от них требуется, то я умру. Умру из-за чужой невнимательности, из-за чьего-то просчета. Я была уверена, что когда снова стану врачом, то смогу спасать своих пациентов только за счет того, что буду предельно внимательной. Я дала себе обещание не упустить ни единой зацепки, не проморгать ни единой возможности помочь им пойти на поправку. Мне даже в голову не могло прийти, каково это – стараться изо все сил, так сильно и искренне переживать и все равно потерпеть неудачу.

Когда я болела, то полагала, что исход полностью зависит от заботящихся обо мне врачей. Теперь же я ощущала полное отсутствие какого-либо контроля. Я бы пошла на все, чтобы ее спасти, и все равно ее потеряла. Мне пришлось признать, что во многих смыслах – как переносных, так и буквальных – я потеряла с ней и себя. Мне пришлось признать, что, несмотря на все мои старания, иногда я все равно буду терпеть неудачу. Я поняла, что, несмотря на сказанное мной резиденту-акушеру, несмотря на то, что счастливых развязок будет больше, чем несчастных, они все равно не смогут хоть сколько-нибудь осветить тот мрак, что исходит от последних. Этот стыд непоколебим, это непроницаемая черная дыра, не способная выпустить наружу ни луча света.

Не уверена, что смогла бы назвать те эмоции, которые испытывала, сидя рядом с родными той пациентки, чувством стыда. Скорее у меня было смутное ощущение собственной никчемности с примесью стыда и чувства вины. Я многократно слышала и объективно понимала, что меня не в чем винить. Я также понимала – опять-таки объективно, – что у нее была ужасная болезнь, после которой мало кому удается выжить, и что никому было не под силу повлиять на течение этой болезни или предотвратить ее смерть. С другой стороны, я также знала, что моя работа как раз и заключается в том, чтобы помогать пациентам с ужасными болезнями, и в этом я потерпела неудачу. Я пожертвовала деньги на благотворительность в ее честь в надежде обрести прощение, однако вместо него получила от благотворительного фонда, помогающего женщинам с HELLP-синдромом, большую памятную стеклянную табличку, ставшую вечным напоминанием о моей неудаче. Я понимала, что из-за того, что ее случай был особенно мне близок, мне было особенно тяжело справиться с ее смертью, и поэтому казалось, что я дала слабину, позволив себе поддаться чувствам. Я не смогла сохранить невозмутимую отчужденность, вырабатывать которую меня учили. Но было ли это мне вообще под силу? И кому бы пошло на пользу, если бы мне все-таки удалось оставаться безучастной? Этого я никогда не узнаю. Я сбросила свою защитную броню на дне моря, когда мне пришлось учиться дышать под водой.

Эта утрата, подобно траурной вуали, окутала все вокруг меня темной сетью. Я сидела тихонько на совещании по осложнениям и смертности, где мы обсуждали неудачи последнего месяца. В нашем отделении систематизированно пересматриваются все случаи, в которых чья-то ошибка привела к смерти или осложнениям, которых можно было бы избежать. Мы критикуем и обсуждаем чужие решения и клинические протоколы, пытаясь выявить какие-то проблемы в самой системе, при исправлении которых в будущем подобное можно было бы предотвратить.

Я смотрела на своих коллег и размышляла о том, что выходило за рамки нашей дискуссии. О том, каково это – быть ответственным за чью-то трагедию. Каково это – сообщать столь ужасные новости родственникам пациента. Каково это – каждый день приходить в палату этого пациента во время обхода, сталкиваясь с конкретными последствиями принятых тобой решений. То, что мы обходим стороной обсуждение того, что подобные ошибки делают с нами самими, казалось мне ужасным упущением.

Медицина не ориентирована на то, чтобы задумываться об эмоциональных травмах врачей. После какого-нибудь происшествия мы не обсуждаем случившееся с остальными. Мы не стремимся разобраться в эмоциональном состоянии наших коллег, когда те теряют пациента, – все свои силы и внимание мы бросаем на то, чтобы разобраться в причинах случившегося. Нас учили оставлять нетронутым тонкий панцирь, за которым скрываются эмоции наших коллег. Мы не имеем ни малейшего понятия, что делать с чувством стыда, чувством вины. Мы не строим исповедален.

Нас, врачей, с самого начала нашей подготовки учат скрывать собственные эмоции и не потакать чужим. Впервые я услышала об этом в мединституте. Наш профессор анатомии читал лекцию, посвященную сэру Уильяму Ослеру, отцу современной медицины. Рожденный в 1849 году, он создал первую программу резидентуры для специализированной подготовки врачей. И был первым, кто вывел студентов-медиков из лекционного зала к кроватям пациентов. Считается, что именно Ослер положил начало традиции клинической подготовки. И хотя профессора и почитают за то, какое значение он придавал мнению пациента, ключевой темой дня было слово Aequanimitas («невозмутимость» в переводе с латыни). Ослер считал, что врач обязательно должен обладать этим качеством. Оно подразумевало невозмутимость, которая, по его описанию, выражалась в «хладнокровии и самообладании в любых обстоятельствах, спокойствии посреди бури, трезвости ума в моменты смертельной опасности». Оно выражалось в стойкости, проявляемой, когда твои коллеги обсуждали допущенные тобой ошибки. В отстраненности от своих собственных эмоций. Говоря современным языком, мы бы назвали это продвинутой сосредоточенностью, когда даже чужие эмоции не в силах сбить человека с толку.

С самого первого курса мединститута нам вдалбливали, что для сохранения рассудительности необходимо сохранять дистанцию и хладнокровие. Нас учили, что если мы хотим стать хорошими врачами, то должны воспитывать в себе определенную сдержанность. Мы мечтали стать хорошими врачами и принимали этот урок за чистую монету, словно секрет, доверенный нам опытными наставниками. Так они закладывали фундамент для той отстраненности, которую ожидали увидеть в нас в больничных палатах.

Во время учебы в мединституте я проходила двухнедельную практику в отделении интенсивной терапии детской городской больницы. Сдержанность или отстраненность во время работы в этом отделении оказались для меня совершенно недостижимыми. Каждый попадавший туда ребенок олицетворял собой освещенную в вечерних новостях трагедию: пожар, попытка убийства с последующим самоубийством, вспышка менингита. Будучи еще зелеными студентами, мы были не в состоянии игнорировать горе, свидетелями которого становились.

Когда мы выражали сочувствие пациентам или их родным, то нас резко обрывали старшие врачи. «Вы должны вести себя как врачи, – говорили нам. – Вы не сможете должным образом о них заботиться, делать все необходимое, если будете переживать по поводу каждого, кто переступает порог этого отделения». Несмотря на их непреклонный фатализм, мы все равно подозревали, что когда-то они были такими же открытыми, как и мы. Нам оставалось только догадываться, усвоили ли они этот урок на собственном горьком опыте, когда переживания по поводу каждого пациента привели к чувству полной беспомощности? Или же эта стена была построена вокруг них еще до того, как они приступили к практике? Этого мы не знали. Мы лишь понимали, что нам не положено об этом спрашивать.

Манера поведения, которую нам прививали, представляла собой хладнокровный отстраненный авторитет, практически лишенный эмпатии. Подобная «забота» была уделом медсестер и социальных работников.

Нам раз за разом повторяли одно и то же: если хотите лечить болезни, становитесь врачами. Если хотите заботиться о пациентах, идите в медсестры.

Никакая трагедия не могла нарушить монотонность больничных обходов, призванных научить нас быть врачами.

Но мы все были еще так молоды, и нам только предстояло по-настоящему впитать в себя идею клинической стерильности, которую символизировали наши укороченные белые халаты. Даже просто носить эти белые халаты нам уже казалось странным. Они определяли нас в глазах других людей теми, кем, как мы знали, мы не являлись. Они отождествляли нас с профессией еще до того, как мы стали полноценной ее частью. Они казались нам больше костюмами, чем одеждой, так что мы стали использовать их в соответствии с их предназначением. Мы набивали карманы миниатюрными версиями необходимых нам справочников и учебников. Мы вооружались неврологическими молотками и диагностическими фонариками. Мы еще не были врачами, однако у нас были все необходимые атрибуты, чтобы ими притворяться.

Когда умер ребенок с сильной врожденной патологией сердца, мы с моей одногруппницей задержались у изголовья его кровати. Она схватилась за мое запястье, в то время как мы обе пытались осознать случившееся. Никому из нас еще не доводилось быть свидетелями смерти ребенка. Только что на наших глазах врачи предприняли героические попытки его спасти, и теперь мы должны были просто уйти, позволив медсестрам подготовить его тело перед тем, как показать его родителям. Мы задержались, чтобы прочувствовать всю тяжесть произошедшего. К нам подошла старший врач, только что сообщившая о случившемся родным, и резко нас отчитала.

«Вы вообще понимаете, что делаете?» – спросила она. Я вроде как понимала, однако мне показалось, что она не ждет от нас ответа.

«Вы, – начала она, сделав паузу, чтобы поймать оба наших взгляда, – ведете себя незрело и безрассудно. Если вы позволили себе привязаться к этому ребенку настолько, чтобы чувствовать потребность оплакивать его смерть, которая, к слову – и если бы вы знали хоть что-нибудь о медицине, то должны были это понимать, – была совершенно неизбежной… если вы сблизились с ним настолько, чтобы оплакивать его, то это было крайне безответственно с вашей стороны. Точка. Как вы собираетесь помогать другим детям под вашей ответственностью?» Она выдержала паузу, однако я поняла, что она снова не ожидает услышать ответа.

«Правильно, никак. Можете не сомневаться, своим глупым поступком вы поставили под угрозу всех остальных детей в этом отделении».

Я поймала на себе взгляд своей подруги и смущенно отвела глаза в сторону. Я силилась осмыслить сказанные только что слова. Мы повели себя безответственно и безрассудно. Это было глупо и незрело с нашей стороны. Мы совершили ужаснейшую ошибку, у которой будут чудовищные последствия. Я ей поверила. Я была так расстроена, что не могла сосредоточиться на потребностях нашего следующего пациента – чтобы это сделать, мне нужно было воспринимать их как способ отвлечься от моей грусти. Таким образом, я решила, что в ее словах о том, что наша грусть может поставить под угрозу остальных наших пациентов, есть свой смысл. Есть смысл допускать, что если мы будем давать волю своим чувствам, то тем самым можем убить людей, которых призваны защищать.

Тогда я не сомневалась в том, что ее презрение целиком и полностью направлено на нас, однако теперь, оглядываясь назад, начинаю подозревать, что точно так же ругала она и саму себя. То, что ей удалось удержаться от малейшей эмоциональной привязанности к тем детям с их зачастую трагичной судьбой, казалось мне чем-то невероятным. Мы дали друг другу обещание, что когда сами займем руководящие должности, то найдем способ вести себя по-другому. Тирания по своей природе сама порождает силу, способную поднять сопротивление и свергнуть ее. Только на это нужны были долгие годы.

Мы быстро научились закрываться. Как-никак, любое проявление эмоций встречалось словами: «Возможно, для тебя это слишком. Может быть, ты просто не создана для этой работы». Мы научились плакать в кладовках или в машине по дороге домой – главное, чтобы этого никто не видел.

Мы спрятались как-то раз в кладовке после завершившихся трагедией родов, чтобы вдоволь поплакать, и пока вытирали свои глаза, силясь восстановить самообладание, осознали, что и тут мы не можем быть в полной безопасности. Дело в том, что в больнице, которая была приписана к нашему мединституту, кладовки порой использовались для того, чтобы сделать черно-белые снимки умерших детей на фоне плюшевых зверюшек. Мы вздрогнули, увидев перед собой на полке тело ребенка, оставленного там, пока кто-то собирал вещи для памятной коробки. Мы почувствовали отвращение от столь пренебрежительного отношения. Мы были поражены злой иронией: делая фотографию, призванную почтить священную ценность жизни, мы в процессе могли опорочить ребенка, а вместе с ним и собственную человечность. Для нас не было места, где мы могли бы залечить свои раны.

Я вспомнила про разочарованного резидента-акушера, который плакал в уголке моей палаты интенсивной терапии, переживая, что он не подходит для этой работы. Я, наконец, все поняла. Моя палата была для него тем самым безопасным местом, куда он пришел, чтобы залечить свои раны. Его учили той же самой пустой чуши, что и меня: в работе врача нет места для эмоций. Мы были легкой добычей для внушений. Наше желание стать своими делало каждого из нас особенно податливым материалом. Подобно любому чужаку, мы соблазнялись мыслью о том, что если играть по правилам, то нас могут принять в свои ряды. Нам твердили, что главная задача – это научиться преодолевать, подавлять и заглушать свои эмоции. Мы даже и не задумывались, что может быть как-либо по-другому. Мы не знали, что наши чувства могут быть поняты, что они могут приносить нам пользу. Что эмпатия бывает взаимной.

Так мы создали притворные версии самих себя. Мы усвоили навязанные нам правила и стали все как один воспитывать в себе новые личности, которые бы этим правилам соответствовали. Мы брали их инструкции и обматывались ими, словно бинтами, оставляя наши собственные «я» задыхаться под ними. Эти оболочки, однако, оказались недостаточно прочными. Большинство из нас впоследствии находили способы выбраться из них наружу. Наши чувства пробивались наружу, подобно пузырькам воздуха в жидкости. Некоторым из наших одногруппников повторное столкновение со своими чувствами оказалось невыносимо тяжелым, и в ответ они пытались заглушить их спиртным и наркотиками. Кто-то ушел из медицины, чтобы заняться чем-то другим. Кто-то покончил с собой.

Потому что чувство вины и стыда, глубокая скорбь в конечном счете неизбежно всплывают на поверхность.

Чувство стыда не бьет наотмашь. Оно прогрызает изнутри. Оно находит в нас наши слабые места, выедая отверстия, через которые проливается свет на внутренние сомнения. Оно шепчет нам, напоминая, что мы не более чем самозванцы, которые к тому же не способны никого обдурить. Только оно способно заставить нас чувствовать себя столь уязвимыми и бесполезными.

Во время медицинской подготовки из нас выбивают способность испытывать сострадание к самим себе. Мы учимся не чувствовать собственные чувства, равно как и отчуждаться от чувств, которые нас окружают.

Мы можем попытаться уничтожить эти чувства, подобно неприглядной фотографии. Мы можем выкопать яму и сбросить их туда, подобно окоченелому трупу. Некоторые из нас могут попробовать закопать их как можно дальше, возвести поверх башню из своего нового «я». Проблема в том, что они так и остаются в фундаменте, отравляя грунтовые воды и просачиваясь на каждом построенном этаже.

Врачи невероятно строго относятся к самим себе. Когда я проходила резидентуру по внутренним болезням в Нью-Йорке, то во время стажировки в инфекционном отделении в мое подчинение был отдан один интерн, у которого возникли сложности с исполнением своих прямых обязанностей. Он с самого начала нервничал и допустил несколько ошибок, из-за чего получил плохую оценку своей работы. Теперь его компетенция проверялась нашим руководством. Каждое его решение внимательно изучалось на предмет дополнительных свидетельств в пользу его несостоятельности. Весь на нервах, знающий, что за каждым его шагом наблюдают, он начал сдавать. Он не среагировал должным образом на положительный результат анализа крови, он выписал несколько некорректных предписаний и несколько раз неправильно истолковал лабораторные показатели. Никто не пострадал, так как каждая его ошибка была своевременно замечена. Его ошибки сложно было назвать даже потенциально опасными, однако каждая из них была изучена максимально серьезно, как того требовала принятая процедура. Меня каждый день спрашивал старший резидент о том, как он справляется. Каждый день я сообщала о том, что все стало еще хуже. Он начал даже что-то бормотать себе под нос. В конце концов его отправили на полноценное психиатрическое обследование. К тому времени, как месяц нашей совместной работы подошел к концу, где-то на высшем уровне было принято решение приостановить его медицинскую подготовку. Ему сказали, что он пройдет специальную программу, и скорее всего ему придется остаться в интернатуре на второй год.

Ему сообщили об этом в пятницу накануне Дня независимости с последующими длинными выходными. Он звонил мне трижды в пять, шесть и семь вечера, однако я не стала брать трубку, так как была раздражена, чувствовала себя в какой-то степени виноватой и просто не хотела с ним разговаривать. В воскресенье он убил себя тремя различными способами. Он полагал, что не заслуживает второго шанса. Он полагал, что за свои ошибки заслуживает смерти через повешение, смертельную инъекцию и разрезанные артерии, и добросовестно привел этот приговор в исполнение. Его тело было обнаружено лишь во вторник, когда он не пришел для повторного прохождения интернатуры.

«Это мы убили его», – говорила я своим друзьям, когда они выражали свое сожаление или ужас по поводу случившегося. Они качали головой, полагая, что я не несу за это ни капли ответственности. Я же была абсолютно уверена в своем убеждении. «Мы убили его своими подозрениями и критикой. Никто бы из нас не выдержал столь пристального надзора».

Как и следовало ожидать, наши наставники сказали нам: «Слушайте, он явно не был создан для медицины. Для некоторых людей эта профессия попросту не подходит». Шепотом высказывались догадки о его психических проблемах. Все дружно сошлись на том, что он был просто не приспособлен. Словно психическая устойчивость была той чертой характера, которой человек либо обладал, либо не обладал с рождения. Словно она не требовала среды, поощрявшей открытый диалог, откровенность и сострадание. Среды, призванной помогать нам заживлять свои раны, чтобы мы могли наилучшим образом заботиться о наших пациентах.

Это была полная бессмыслица: мы принадлежали профессии, которая подразумевала, что за каждым поворотом следует ждать неудачу.

Система медицинской подготовки заставляла нас поверить в неизбежность неудачи. Человеческое тело устроено так, что в один прекрасный момент ему суждено отказать. Процесс старения заложен в наших генах.

Наши пациенты будут умирать – такова реальность, которой никому не избежать. Но если все это известно заранее, то почему медицинская подготовка не включает в себя выработки моральной устойчивости? Почему переживания каждого человека воспринимались как непредвиденное отклонение от нормы? Чтобы людям было проще вырабатывать у себя психическую устойчивость, система должна принимать любые проявления эмоций и помогать с ними справиться.

Когда второй интерн выпрыгнул из окна своей квартиры, насмерть разбившись о строительные леса, то первым, кто к нему подбежал, был его друг и одногруппник. Он попытался нащупать пульс, а нащупал лишь вывернутые наружу в результате удара кости. Его изувеченное тело привезли к нам в отделение неотложной помощи. Мы услышали отголоски собственной подготовки, напоминающие нам о том, что если мы позволим себе грустить, то не сможем заботиться о других пациентах. Нас научили не переживать по поводу смерти. Даже если это была смерть одного из наших. Я позвонила своей маме из дежурной комнаты и выдавила из себя: «Еще один, еще один из нас покончил с собой».

«Господи! Какой ужас! Ума не приложу, что там у вас происходит. Может быть, тебе стоит поехать домой», – предложила она.

Но никто из нас не поехал домой.

Вместо этого в нашем лекционном зале был проведен импровизированный вечер памяти. Кто-то прочитал какое-то стихотворение, написанное им в подростковые годы. На экране проецировались фотографии, сделанные в более радостные времена. И уже на следующий день в то же самое время на тех же самых местах мы присутствовали на лекции, посвященной лечению хронической сердечной недостаточности.

Проблема с отсутствием безопасного места в рамках медицины в том, что люди, не имеющие к ней отношения, зачастую не в силах вынести наши рассказы. Я пыталась изложить пережитый мною день в надежде на утешение, однако мои слушатели неизменно зацикливались на деталях моего рассказа. Каждый раз, когда какое-то происшествие оказывалось достаточно ужасным, чтобы у меня возникло желание о нем поговорить, описанная мной трагедия слишком шокировала любого, к кому я обращалась, чтобы тот мог задуматься о моих собственных эмоциях и потребностях. Меня быстро начинало это раздражать, мне казалось, что они упускают из виду суть, из-за чего мое чувство собственной изоляции только усиливалось.

Тогда-то я и взялась за рисование. Перенося свои тревоги и кошмары на холст, я стала испытывать некоторое облегчение. С помощью символичных образов я погребала терзающие меня воспоминания под слоем масляных красок, обретая чувство покоя, которое прежде все время меня избегало. Когда я бралась за кисти, мне каким-то образом удавалось избавиться от противоречивых эмоций, которые неизменно сопровождали каждое эмоциональное потрясение. Живопись знакома со смертью. Она понимает, что порой происходят невыносимые вещи. Она показывает нам, что какие бы эмоции нас ни угнетали, подобное уже случалось с другими людьми, и они это пережили. Выражающие их страдания образы выжили, сохранились, чтобы предстать перед нами. Живопись напоминает нам, что в нас нет ничего нового, чего бы не было раньше. Мы все лишь крошечная составляющая нескончаемой истории страданий и искупления. Искусство хорошо разбирается в тонких деталях. Оно знает, что наши первые попытки что-то изобразить всегда оказываются слишком плоскими и неправдоподобными. Чтобы по-настоящему нарисовать какой-то предмет, нам нужно слой за слоем наносить краску, добиваясь нужной глубины. Первые мазки служат лишь для того, чтобы создать основу. Лишь потом мы выделяем контрастом, подчеркиваем прежде совершенно неприметные участки. Только при повторном рассмотрении мы можем рассчитывать на то, что сможем что-то понять.

Я нарисовала маленьких девочек, лица которых были скрыты за масками. Одни сидели в полной безопасности в лодке, в то время как другие были наполовину в мутной синей воде. Маленьких мальчиков, которые играли в войну, нацепив на себя кто военную форму, кто маски из чучел животных, совершенно не осознавая реальную угрозу смерти, которую таит в себе война, или опасность маскировки. Овцу, которая выходила на поляну из одного небольшого леса, тут же попадая в куда более темные и густые заросли. Я нарисовала студеную зиму. Маленькую девочку с волосами цвета меди, сидящую и печально ждущую того, кто никогда не придет. Распустившиеся цветы, растущие сквозь грудную клетку чьего-то скелета.

Я так никогда окончательно и не оправилась от смерти своих родителей и от суицида своего одногруппника, однако со временем я научилась низвергать чувство стыда – как их, так и мое собственное – до своеобразного посвящения их памяти. Они были рядом со мной, напоминая мне о том, чтобы я была более бдительной, более заботливой, более внимательной.

Приняв решение чествовать подобным образом каждую утрату, я почувствовала, как их частичка продолжает жить во мне. Будто мне удавалось уловить кусочек испускаемого ими сквозь мрак света, чтобы освещать им, подобно пойманным в банку светлячкам, дорогу перед собой.

Став штатным врачом, я какое-то время старалась быть до абсурда доброй со своими подчиненными. Я приносила им печенье, когда они были после ночного дежурства, хвалила их при любой подвернувшейся возможности и не уставала напоминать, что они заслуживают сострадания. Я призывала их находить способы снятия стресса. Я явно перестаралась. У них не было еще ни малейшего представления о том мраке, из которого исходил этот свет. Они лишь видели, что я готова была принять их такими, какие они есть, и знали, что какие бы ошибки ни совершили, я все равно бы относилась к ним хорошо. Это был единственный известный мне способ их защитить.

От чего же я хотела их защитить, если не от неудач? Тогда я еще не знала, насколько мимолетными были любые наши успехи. Даже когда все складывалось идеально и жизнь удавалось спасти, вытянув ее из пучины небытия, это было лишь временным.

Нельзя определять успех как победу над смертью, потому что смерть невозможно победить. Факт неизбежности смерти продолжает над нами висеть, преследовать нас, несмотря на любые наши временные победы. Самое главное – это то, как мы ведем себя по отношению друг к другу на протяжении жизни. Только в этом может заключаться наша победа, успех, к которому стоит стремиться, которым нужно себя определять. Наше предназначение в том, чтобы быть рядом друг с другом в тяжелые минуты. Именно это помогает нам продолжать жить, когда нависает тьма.

Нельзя избежать тьмы, равно как нельзя избежать и страданий.

Нужно стремится к тому, чтобы любить друг друга сквозь мрак, нужно учиться это ценить. Именно здесь, во мраке, мы обретаем истинный смысл и предназначение.

9

Наперекор системе

В общей сложности с той первой ночи понадобилось два года и ряд операций, чтобы поднять меня на ноги. Я не могу сказать «чтобы окончательно поднять меня на ноги», потому что это подразумевает некоторый законченный процесс, в результате которого я стала полностью тем человеком, которым была, как снаружи, так и внутри. Я не стала и не могла им стать, потому что этого человека больше не существовало. С каждым новым происшествием, с каждым отказавшим органом или перенесенной операцией я обретала некую новую форму.

В тот апрель два года спустя я уже поправилась достаточно, чтобы быть в состоянии помогать высаживать ярко-розовые и красные бегонии вдоль периметра живой изгороди из самшита. Я с удовольствием их поливала и с удовольствием наблюдала за тем, как они растут, хотя в итоге олени и съели половину нашего сада. Когда к концу сезона пришла пора вырывать отцветшие растения с корнем, я, к своему собственному удивлению, загрустила. «Нам следовало посадить луковичные цветы, ну или что-то многолетнее», – заявила я Рэнди. Мне было не по душе от того, что столько заботы и внимания было уделено чему-то со столь коротким жизненным циклом. Хотя они, определенно, и принесли нам немало радости и красоты, мне хотелось, чтобы те же самые цветы в том или ином виде вернулись к нам в следующем году, как это происходит с многолетними растениями. Меня пленила идея о том, что каждую весну из единой корневой системы, которая ассоциировалась у меня с некой центральной памятью, отпочковываются новые жизни, каждый раз другие, но в то же время те же самые.

Я стала отождествлять себя с жизненным циклом тюльпанов и других многолетних цветов. Каждый год они дают надежду на перерождение, которое становится возможным благодаря их возвращению в родную почву. Гниение как способ трансформации.

Со времен изучения биологии клетки я знала, что мой организм, если рассматривать его клеточное строение, был физически совершенно новой структурой по сравнению с моим организмом во времена резидентуры, в студенческие или школьные годы. Каждая его клетка постепенно заменяется новой, и через определенное количество времени происходит полная замена – новое тело вытесняет старое.

Перерождаясь, я сохраняю определенные аспекты личности и самые яркие воспоминания людей, которыми я когда-то была, однако по итогу они пропадают с концами. Даже сейчас практически все, что я знаю о себе, уже является лишь воспоминанием. Если смерть является состоянием полной недосягаемости, тогда на самом деле мы переживаем множество смертей.

Когда я попала в больницу в состоянии шока, я попала туда врачом. Именно так я определяла себя по умолчанию. Я провела последние четырнадцать лет, преследуя эту цель, и я полностью в ней увязла. Она стала основой для подхода к решению любой проблемы, причем не обязательно медицинского характера. Это был остов, на который я накладывала свои наблюдения, суждения и замыслы. Даже когда я приближалась к отделению неотложной помощи в ту первую ночь, мои мысли были тщательно взвешенными, структурированными мыслями врача. Я была не в состоянии примерить на себя роль пациента. Начав испытывать боль, я отреагировала на нее перечислением про себя возможных диагнозов и соответствующим им прогнозов. Когда я испытала головокружение и была не в состоянии твердо стоять на ногах, оказавшись в акушерском отделении, врач во мне получал противоестественное удовольствие от того, что ему выпала возможность испытать шок на себе. Я была настолько заточена на медицину, что обрадовалась возможности на собственном опыте ощутить патологическое состояние, которое так долго изучала. Я понимала, что умираю, и все равно восхищалась своему угасанию с научной точки зрения.

Сначала появились внешние, поверхностные признаки моего превращения в пациента: больничная сорочка, кровать и лекарства. Я собрала на себе все атрибуты болезни, однако они казались мне чем-то другим, подобно тому, как это было с белым халатом за годы до этого. Я никак не могла увязать ни больничную сорочку, ни капельницу со своим самовосприятием – я смотрела на них с некоторой иронией. Они шли вразрез с тем, кем я себя считала. В первые дни госпитализации я продолжала наблюдать за всем происходящим глазами врача. Из своих лабораторных показателей я высчитывала приблизительную вероятность смерти в периоперационный (до, во время и после операции. – Прим. пер.) период, как меня тому учили. Я критиковала принятые решения, представляя себя в роли старшего врача. Я неодобрительно оценивала решение своего врача отправить пациента в нестабильном состоянии в рентгенологию для проведения компьютерной томографии. Мне казалось, что они проявляют недостаточно рвения, чтобы выбить в операционной место для своего умирающего пациента. Я не предупредила родных, своих родных, о том, насколько тяжелой была ситуация. Я сохраняла дистанцию, как меня тому учили все эти годы.

Сначала преобразование претерпело мое тело. Оно отекло и раздулось до нелепых размеров, как у Виолетты Борегард из «Чарли и шоколадная фабрика», а затем снова сдулось. Я потеряла почти всю свою кровь, которая была заменена кровью других людей. Мои органы были раздроблены, чтобы потом покорно регенерировать. Я утратила одни слова и воспоминания, оставив другие. Изменения, которые произошли с моим телом, привели к изменениям моего восприятия. Я не перестала быть врачом: скорее то, что я была врачом, перестало приносить мне пользу. Когда не имеешь возможности лечить, профессиональная ориентация теряет какой-либо смысл. Мне пришлось отпустить эти частички себя, позволив появиться новым, которые были в тот момент актуальней. Частички, которые испытывали тревогу и беспокойство, частички, которые понимали, что такое обездвиженность, боль и безнадежность. Подобно семенам репейника, они прилипали ко мне, пока я пробиралась через заросли.

Когда же я вернулась на работу, то теперь больничный халат казался мне чем-то чуждым. Мне не хотелось его надевать, и приходилось оправдываться, говорить, что полиэстер вызывает раздражение кожи или что я пролила на него кофе по дороге на работу и оставила в машине. Целый год я называла его своим «костюмом врача». Я решила переключиться на деловую форму одежды и стала носить пиджаки и платья.

Сердцем я оставалась среди пациентов. Я чувствовала страх, испытываемый моими пациентами, ощущала давление жидкости в легких, когда изучала снимки их грудной клетки, – мне была знакома их боль. Я снова стала внимательной к их чувствам – мне казалось чертовски правильным им в полной мере сопереживать. Видеть за прозрачной пеленой болезни живых людей. После болезни все, что я знала, потеряло всякий смысл – все мои представления о так называемом правильном подходе в общении с пациентами, о том, насколько важно сохранять сдержанность и строгость.

Мы редко задумываемся о том, кем мы являемся, оказавшись лишены всего, в моменты полного опустошения. Когда чудовищная утрата вырывает нас с корнем, мы оставляем частичку себя в почве, чтобы потом построить на ней свою личность, которая была выброшена и оставлена гнить. Мы определяем себя, определяем свою личность нашими отношениями с другими людьми, и когда мы кого-то из них теряем, то вместе с ним теряем и того человека, которым были. Мы возвращаемся к своей прежней жизни урезанными версиями самих себя. Мы перестаем быть женами, матерями или дочерями, мы становимся кем-то другим. Я не могла снова стать тем врачом, которым была, и я больше не была беременной женщиной, ждущей рождения своего первенца. Отныне я всегда буду пациентом. Посреди разрушенных, гниющих остатков того, кем я когда-то была, я обрела достоинство и красоту.

Два года спустя, изуродованная и снова собранная воедино, я впервые вновь обрела ощущение цельности. Я впервые стала всерьез задумываться о том, чтобы снова забеременеть.

Я записалась на прием к каждому врачу, которому могла доверять, который знал, через что мне пришлось пройти, вооружившись длинным списком вопросов. Я задавала эти вопросы и формулировала свои страхи: с каким, по их мнению, риском я столкнулась бы, забеременей я снова? Каков был риск того, что под действием эстрогена в моей печени вырастет новая аденома? Могло ли все повториться снова? Я уже давно привыкла составлять списки. Когда я в явном виде формулировала свои воспоминания о всяких мелочах и ставила перед собой различные задачи, то это сильно помогало мне сосредоточиться. Я обнаружила для себя, что могу выражать подобным образом много чего – даже свои беспокойства и переживания. Эти врачи не просто заслуживали доверия. Они были моей опорой, физически сдерживая мои тревоги, чтобы зародыш надежды, погребенный среди моих обломков, мог продолжать свой рост в направлении света. Они помогли мне уяснить, что наши отношения способны нас менять, что мы растем, принимая очертания той формы, которую они для нас благородно предоставляют. Что мы можем позволить окружить себя всесторонней поддержкой, полностью доверить себя в руки других людей. Опора, которую мне дали эти врачи, позволила мне найти силу снова довериться своему телу. Я узнала, что снова беременна, следующей весной, как раз когда начали цвести тюльпаны.

Мою завоеванную столь большим трудом уверенность в собственном теле не разделяли мои родные и коллеги. Пожалуй, несправедливо было бы рассчитывать, что они смогут отреагировать на известие о беременности как-то иначе, кроме как страхом. В конце концов, они были лишены возможности тщательно переосмыслить все случившееся со мной так, как это произошло у меня, у них не было имевшейся у меня информации. Информации, предполагавшей, что со мной все будет в порядке, что я буду подвержена не большему риску, чем большинство женщин. Опухолей больше не было, и у меня не было риска рецидива HELLP-синдрома, потому что у меня его и не было изначально. Все указывало на то, что я буду в порядке. Но никто мне не верил.

Нас никто не поздравил. Узнав, что мы ждем ребенка, люди говорили всякое, начиная от «Вы что, совсем свихнулись?» или «Ну и что вам не сиделось спокойно?» до «Не знаю, смогу ли я это вынести» и самого очевидного «Отлично, теперь ты точно умрешь».

Я понимала, что эта чрезмерная обеспокоенность была как минимум частично оправданна, так что решила относиться к ней как к проявлению любви. Моя болезнь ранила каждого, кому я была небезразлична, и их страх был самым что ни на есть настоящим. Я просто не могла его с ними разделить. С первых недель той беременности я твердо знала две вещи: я была уверена, что это мальчик и что с ним все будет в полном порядке. Я не имела ни малейшего понятия, откуда это знаю, однако сказала своему мужу, когда не прошло еще и месяца беременности: «Я не хочу, чтобы ты переживал. С ним все будет в порядке. И я тоже буду в порядке».

«Я определенно рад, что ты так думаешь, и не пойми меня неправильно, мне так гораздо спокойнее. Только я никак не могу взять в толк, как ты можешь быть в этом так уверена», – ответил он скептически.

«Я просто знаю». Мне не удалось сформулировать то, что после всех этих лет прислушивания к сигналам надвигающейся трагедии или растущей опухоли я научилась просто знать. Старательно прислушиваясь, я научилась слышать. Я объяснила это ему единственным способом, который, как мне казалось, он способен понять: «Я знаю это точно так же, как знала со дня нашего знакомства, что мы с тобой поженимся».

Он улыбнулся, решив, что я пытаюсь столь расплывчатыми словами сослаться на судьбу и удачу.

«Вот увидишь», – заверила я его. Как бы я ни старалась, я больше не могла погрузиться в беспокойства. Я словно каким-то образом передала их всем остальным, и теперь они стали их уделом.

Нас свела сама судьба. Только что переехав в Мичиган после завершения резидентуры в Нью-Йорке, я привезла с собой любовь к произведениям Харуки Мураками, японского писателя-фантаста, которого тогда еще в США особо не понимали. Мой одногруппник, тот самый, чья жизнь так трагично оборвалась после прыжка из окна, разжег во мне эту одержимость, когда прислал на мой тридцатый день рождения короткий рассказа Мураками Birthday Girl («Именинница»). В тот самый день должны были начаться продажи самой последней книги писателя, и после йоги я побежала в книжный магазин, чтобы ее купить. Мне как-то не приходило в голову, что ассортимент японской фантастики в книжном магазине на Среднем Западе может не совсем соответствовать манхэттенскому разнообразию. Когда я не нашла желанной книги на полке, то пошла утешать себя в кафетерии при книжном магазине. Усевшись, я подняла глаза вверх и тут же увидела книгу, ради которой пришла, – «Кафка на пляже» – на столе у мужчины, за которого всего год спустя я вышла замуж.

Это была не его книга – он предпочитал Воннегута и Сэлинджера. Может быть, кто-то ее забыл? Когда я спросила, могу ли я взять книгу, он скептически пробежался глазами по обложке.

«Вам нужен этот экземпляр „Кафки на пляже” Ха-руууу-ки Му-ра-ка-ми?» – съязвил он. Произнесенное им по слогам имя автора подразумевало, будто, по его мнению, мой интерес к этому иностранному автору был не более чем предлогом, чтобы заговорить с ним.

«Да, именно так. Вы держите в руках, возможно, единственный экземпляр на всем Среднем Западе», – сказала я с нью-йоркской надменностью.

«Конечно, пожалуйста», – ухмыльнувшись, передал он мне книгу.

Мое восхищение этим автором не допускало подобного пренебрежительного отношения к его книгам, так что следующие пятнадцать минут я усердно проводила параллели между его писательским стилем и теми авторами, которые, по утверждению Рэнди, ему так нравились. Казалось, мои доводы его не убедили, так что я встала и купила ему более популярную книгу этого автора в качестве доказательства.

«Вот, прочитай», – приказным тоном сказала я.

«Прямо сейчас?» – спросил он.

«Ну нет, не сейчас, но ты увидишь, что я права. Он потрясающий». – Я уселась в ожидании, когда он начнет читать, хотя и понимала, что это было маловероятно.

Рэнди не знал, как ему быть с чудаковатой женщиной в книжном магазине, которая таращилась на него и требовала, чтобы он прочитал японскую фантастику, так что пригласил меня на обед.

Когда он сидел в смотровом кабинете акушерского отделения годы спустя, я изучала его лицо, пытаясь вспомнить то время, когда он был для меня незнакомцем. У меня не получалось. Он крепко сжал мою руку.

«Все будет хорошо», – сказала я ему.

«Ты без конца это повторяешь. Я просто не могу вынести даже мысли о том, что с тобой может что-то случиться», – ответил он.

Контур его подбородка в профиль вызвал у меня воспоминания о том, как мы сидели в обитом раскрашенными под дерево панелями кабинете социального работника за год до этого. Мы приняли решение расширить нашу семью посредством усыновления и теперь отвечали на ряд общих вопросов. Читая по бумаге, социальный работник спросил у Рэнди: «Почему вы хотите завести ребенка?» Тогда этот вопрос показался мне слишком расплывчатым, чтобы на него можно было дать убедительный ответ. Мой разум тут же ушел в сторону экзистенциальных вопросов, передачи мировоззрения и наследия от одного поколения другому. Я не имела ни малейшего понятия, что бы сказала сама. Я посмотрела на него, ожидая увидеть сжатые челюсти или нахмуренный лоб, однако у Рэнди этот вопрос не вызвал подобных затруднений, и он искренне ответил: «Мне хочется просыпаться по утрам, чтобы услышать, чем мои дети хотят заняться сегодня, и говорить: „Хорошо, давай это сделаем”. Что бы это ни было. Я просто хочу претворять их маленькие фантазии в жизнь. Мне просто кажется, что это будет очень здорово».

В тот самый момент все мои мысли, застрявшие в каком-то подсознательном пространстве, обрели ясную форму. Я почувствовала, что никто не заслуживает стать отцом больше его. Я поняла, что сделаю все от меня зависящее, чтобы позволить ему это испытать. Я ощутила глубочайшее сожаление по поводу того, что, хотя усыновление и позволит нам стать родителями, оно не позволит случиться волшебному слиянию наших ДНК и характеров в новое миниатюрное существо. Я стала переживать, что мы решились на усыновление из страха, и поняла, что мы пока еще не рассматривали всерьез возможность повторно попробовать завести ребенка самим.

Покидая кабинет социального работника, мы были решительно настроены на усыновление. Мы стали представлять красочные, заманчивые картины нашей совместной жизни. Фотографии, где мы веселимся с детьми, едим мороженое и занимаемся рисованием. Нас занесли в список претендентов, и мы стали ждать, не совсем понимая, были ли мы слишком предусмотрительными или слишком самонадеянными. Мы даже и не думали о том, что после всего пережитого моим организмом я вообще смогу снова забеременеть. Мы не знали, выберут ли нас в качестве приемных родителей. Мы спорили, гадали и в итоге решили довериться чему-то большему, чем нам самим, в выборе нашей судьбы. Мы решили дать жизни возможность самой решить и были готовы принять все, что выпадет на нашу долю. В итоге я забеременела до того, как мы успели кого-то усыновить.

Стоя в церкви, я про себя пообещала: какого бы ребенка ты ни решил мне преподнести, я буду знать, что он был предназначен именно мне.

Как результат, теперь мы сидели в кабинете акушера, а не социального работника. Вошел специалист и, вздохнув, присел, улыбаясь. Он выглядел именно таким, каким рассчитываешь увидеть акушера, – это был мужчина в годах с сединой на висках и изящными очками. У него были светло-голубые глаза, выражавшие его искреннее желание сделать все как надо. И слегка сутулые плечи, и нахмуренный, несмотря на улыбку, лоб.

«Я понимаю, срок еще совсем маленький, – начала объяснять я, полагая, будто его вздох выражал то, что мы были слишком взволнованы, что мы пришли слишком рано. – И я понимаю, что пока еще ничего особо не сделаешь, но… ну, вы же знаете, что случилось со мной в прошлый раз, так что мы сейчас, пожалуй, немного на взводе. Именно поэтому, полагаю, мы и пришли. Чтобы перестраховаться».

«Ага, это нормально. У вас шесть недель, так? Хорошо», – заверил нас он.

Грустно улыбнувшись, он затем сказал: «Возможно, мне недолго осталось принимать беременных пациенток. Я все пытаюсь урезать свои рабочие часы. Если бы мне удалось сократить свою рабочую неделю до восьмидесяти часов, это было бы просто здорово. Я поговорил с заведующим, сказал, что уже просто не справляюсь. Я люблю свою работу; я просто пытаюсь обрести хотя бы некое подобие баланса».

Он рассказал, какой урон нанесла работа его семье. О проблемах с его первым браком, о том, каким мужем он хотел быть, но так и не смог стать. О том, как они винили друг друга в своих неудачах. О своих плохо кончивших пациентах, которые словно преследовали его по пятам. О всевозможных нездоровых способах справиться со всем этим, к которым он порой прибегал. О том, как он стал больше заниматься спортом и это вроде как пошло ему на пользу. Своей единственной дурной привычкой на данный момент он назвал жевательную резинку.

«Тяжело работать и быть родителем, – признал он. – А также супругом. А еще тяжелее быть врачом. Мы носим в себе слишком много страха, тревоги и стыда, не так ли?»

Я кивнула. Рэнди вертел головой, переводя взгляд между нами, не совсем уверенный в том, что он понимает происходящее у него на глазах.

«Да, это точно. Итак, у вас шестая неделя, и это прекрасно. Мы возьмем у вас пару анализов, а через две недели вам сделают УЗИ. Может быть, нам повезет и мы сможем разглядеть сердцебиение. Это было бы здорово, – он улыбнулся. – Просто я хотел, чтобы вы знали, что проще не становится, понимаете? Но все будет в порядке. Так или иначе, все будет хорошо».

Я тут же почувствовала, что вот-вот расплачусь. Его страдания были осязаемыми, и, как следствие, я понимала, что он прекрасно понимал нашу особую озабоченность. И я поверила ему, что, несмотря ни на что, все будет хорошо. Так или иначе, все будет хорошо.

Обеспокоенные родители могут быть крайне надоедливыми. Их нескончаемые вопросы могут восприниматься как скрытый укор, сомнения в наших способностях. Врачи часто занимают оборонительную позицию или, того хуже, начинают вести себя высокомерно. Фразы вроде «Не переживайте» или «Просто отдыхайте» зачастую оскорбляют. Лично мне доводилось слышать их многократно. Но у меня был другой врач: он был смирен своими собственными страданиями и потому всецело понимал мою ситуацию, то, как я к ней пришла.

Следующие шесть месяцев он был рядом, всячески нам помогая и оказывая поддержку. Он серьезно относился к любым возникающим у нас страхам и добросовестно исполнял свои обещания. Все, как он нас и заверял, было главным образом хорошо. Лишь на двадцать седьмой неделе мы осознали наличие серьезной проблемы.

Швы, которыми были зашиты стенки моей матки, как и остальные наложенные в ту самую первую ночь, были сделаны, лишь чтобы грубо свести вместе разрезанные ткани, и уж точно не были призваны ускорить заживление, равно как и не учитывали возможность того, что я могу забеременеть снова. По мере того как ребенок внутри меня рос, стенка матки растягивалась и теперь стала угрожающе тонкой.

Он позвонил мне через час после того, как было проведено очередное плановое УЗИ.

«Привет, ты где?» – спросил он.

Как же я ненавидела этот вопрос. «Я здесь, в больнице. Мне только что сделали УЗИ, но об этом ты наверняка уже знаешь. Я как раз направлялась обратно в интенсивную терапию». До меня дошло, что я тараторю, словно желая не дать ему сказать то, что он хотел сообщить.

«Хорошо. – Его это не остановило. – Тебе следует направиться в акушерское отделение и сказать им, чтобы тебя положили в предродовую палату по моему указанию, а также сделали тебе укол стероидов, чтобы ускорить формирование легких у ребенка. Сделай это прямо сейчас, хорошо?»

«Почему? Что не так?» – спросила я, силясь сообразить, откуда такая срочность.

«Стенка твоей матки, в области шрама, там совсем нет мышц. Она где-то два миллиметра толщиной, а должна быть минимум два сантиметра. У тебя риск разрыва матки, и тебе следует немедленно начать соблюдать постельный режим, вот и все».

Моей первой реакцией была чистая жалось к самой себе. Я принялась сокрушаться про себя и вслух, почему для меня было так сложно преодолеть этот дурацкий седьмой месяц беременности. К счастью, разочарование в моем голосе надолго не задержалось. Вскоре оно утихло, и на смену ему пришла обнадеживающая строчка из «Именинницы»: «Что бы ни случалось с человеком, он всегда будет тем, кем ему суждено было стать».

«Все будет в порядке, – заверил он меня. – Я попрошу прийти неонатолога. Мы со всем разберемся. Преждевременные роды для них – обычное дело».

«Я знаю, что вы все сделаете как надо, но сейчас все равно еще слишком рано», – сказала я ему, вспоминая ужасающую прозрачность крошечного тела своего первого ребенка, запечатленного на черно-белых снимках.

«Может быть, мы сможем подождать еще пару недель, посмотрим. Как бы то ни было, все будет хорошо. Запомни это». – На этих словах он повесил трубку.

Я присела, не выпуская телефона из рук, и принялась соображать, кому позвонить первому.

Меня положили в палату и выдали мне больничную сорочку. Вокруг запястья мне повязали бумажный браслет с моим именем, вроде тех, что дают при входе на детскую ярмарку. Посмотрев вниз на сорочку и нейлоновые носки с пришитыми на подошве противоскользящими полосками, я признала в себе пациента. Затем мне в ягодицу вонзили длинную иглу, словно подчеркивая мое преображение. Пришел Рэнди, покачивая головой, словно не веря тому, что мы так скоро снова оказались здесь.

Неонатолог изложил нам возможные сценарии развития событий. «На двадцать седьмой неделе ребенку определенно понадобится поддерживать дыхание искусственно. К тридцать второй неделе эта потребность значительно снижается. Риск кровотечения в мозге – то есть внутри желудочкового кровоизлияния – снижается благодаря стероидам, однако остается вполне реальным потенциальным осложнением, вероятность которого также падает с увеличением срока, – сказал он. – Как правило, на двадцать седьмой неделе дети редко умирают. Мы можем сделать все необходимое, чтобы поддерживать в них жизнь, – вопрос, скорее, стоит об инвалидности».

Я улыбнулась его уверенности – нашего первого ребенка мы потеряли как раз на двадцать седьмой неделе.

Я слушала все, что говорил врач: каждый оценочный риск новой беременности, каждый приводящий в ужас возможный сценарий, при этом продолжая быть уверенной, что все будет хорошо. Не то чтобы я не придавала значения этой тщательно сформулированной информации, просто мое тело – точно так же, как оно когда-то предупреждало меня о грядущей катастрофе – теперь заверяло меня, что все будет в порядке.

С какой бы проблемой, инвалидностью или осложнением мы ни столкнулись, я буду той, кем мне суждено было стать. И что-то подсказывало мне, что мне было суждено стать матерью этого ребенка.

Я устроилась в предродовой палате, как дома. Мне не давали скучать книги, еда и посетители, в которых не было недостатка. Рэнди заходил каждое утро по дороге на работу и каждый вечер по дороге домой, словно больница была заправочной станцией для его машины. Он принес букет ярких тюльпанов, чтобы оживить комнату. Они служили мне зрительным напоминанием о том перерождении, что происходит с каждой сменой сезонов.

Мама приходила загруженной мотками пряжи пастельных тонов и теплой домашней едой. Она терпеливо учила меня вязать, без каких-либо усилий создав в качестве примера чудесное детское одеяльце. По найденным в интернете выкройкам я вязала шапочки и носочки неправильной формы. Дни мирно текли своим чередом, и, несмотря на ежедневные анализы и осмотры, мне было достаточно легко и спокойно, чтобы не чувствовать себя каждую минуту в роли пациента.

Меня заходили проведать друзья и коллеги. Так как мы работали в этой самой больнице, то они не упускали случая сделать перерыв в суете своего рабочего дня. Каждый из них то и дело удивлялся, увидев меня в добром здравии. За всеми их радостными приветствиями зачастую тянулся шлейф скорби. Плохо кончившие пациенты, неправильные диагнозы и ошибки, из-за которых их изъедало чувство вины, следовали за ними по пятам. В маленьком пространстве моей палаты, где абсолютно ничего не менялось день ото дня, они находили возможность передохнуть и восстановить силы. Здесь им наливали чай и предлагали сделанное моей мамой домашнее печенье, и начинались откровения, высвобождаемые углеводами, кофеином и совместно проведенным со мной временем. Хотя они и приходили чаще всего по двое, в моих воспоминаниях мы всегда были в палате все вместе, одновременно. Мы сидели в кругу и попивали крепкий чай или кофе из крошечных пенопластовых стаканчиков. Какое-то время висела тишина, которую затем кто-то решался нарушить:

«У меня в отделении есть ребенок, не то чтобы у него была смерть мозга, но все, что определяло его как личность, было безвозвратно утеряно. Но он может дышать и без искусственной вентиляции легких, пускай и с трудом, а иногда даже моргает. Родные отказываются с этим смириться. Они упорно твердят, что надеются на чудо, так что их несчастного ребенка поместят до конца его дней в лечебницу. И я чувствую себя из-за этого отвратительно. Будто я должен был каким-то образом не дать этому случиться. Но я не знал, как мне это сделать. Что я мог сделать по-другому?»

Я поняла, что эти признания были своего рода очищением. Эти мысли преследовали нас. Они выливались наружу быстро, словно под давлением. Без единой паузы. Вопросы, которые при этом задавались, были сугубо риторическими. Они спрашивали себя, всех присутствующих, меня, не ожидая при этом ответа. Это были наши коллективные воспоминания, изложенные в формате обычного повествования. Они объединяли нас, напоминая нам о собственных переживаниях. Словно мы уже были не способны понять их самостоятельно, и делились своими переживаниями друг с другом в надежде, что сможем понять их коллективным разумом.

Мы почти ничего не говорили в ответ друг другу, предпочитая рассказать очередную историю. Порой эти откровения подавались как раздражение или недовольство, однако на самом деле они представляли собой глубокие сожаления по поводу недостатков системы, перед лицом которой мы порой чувствовали себя беспомощными.

Итак, мои ребята сказали пациенту, что в отделении нефрологии ему отказали в диализе из-за его слишком плохого состояния и что ему будет обеспечено лишь паллиативное лечение. После этого приходят из нефрологии и говорят, что будут проводить диализ. В итоге все выглядит так, будто мы вообще не взаимодействуем между собой, и все путаются. И теперь его родные нам не доверяют после того, как мы предложили положить его в хоспис.

Молчание в перерывах между откровениями вовсе не было неловким – оно выполняло роль своеобразной безмолвной поддержки. Оно говорило: Да, я знаю, каково это, и это ужасно. Я понимаю, как ты себя чувствуешь, и у меня нет ответа. Я видела как, не имея других возможностей, мы впитывали огромную часть направленной в нашу сторону злости.

Нам казалось, что наша профессия требует от нас того, чтобы мы молчаливо выслушивали любые упреки. Ко мне заходили друзья, которые работали врачами в соседних больницах, и меня поражало то, насколько похожи были наши проблемы, независимо от места работы.

Врачи не были уверены, каковы были пожелания пациента или его родных, так что в течение получаса проводили реанимационные мероприятия и сделали интубацию несчастному старику девяносто шести лет, и сегодня утром к ним, пурпурная от злости, пришла его дочь, недоумевая, как такое могло случиться. Что я мог ей сказать еще, кроме как «Я сожалею»? Потому что, если честно, я сам не понимал, как такое могло случиться.

Мы сокрушались по поводу разных вещей, начиная от притупления чувства сострадания и алкогольной зависимости и заканчивая полным выгоранием.

«Каждый день я вижу столько печальных вещей, что мне теперь трудно вообще что-либо чувствовать по этому поводу. В последнее время я стал очень много пить, и я понимаю, что это плохо, но, если честно, по-другому я просто не могу уснуть.

Я всерьез задумываюсь о том, чтобы перевестись на другую подготовительную программу или и вовсе получить экономическое образование. Просто я совсем по-другому себе все представлял. Я не чувствую, чтобы приносил хоть сколько-нибудь значимую пользу».

А временами мы рассказывали и о совсем душераздирающих моментах, которые мы должны были непонятно каким образом воспринимать как обыденную составляющую нашей повседневной работы.

«Пациентка отказалась от переливания крови, так что я ей сказал: „Хорошо, мы примем у вас роды, и я дам вам ребенка. Возможно, вы сможете провести с ним один-два часа, но потом вам придется попрощаться с ним”. Она посмотрела на меня и спросила: „Хотите сказать, я умру?” И мне пришлось ей сказать: „Да, без переливания крови вы умрете, но я с уважением отнесусь к вашему желанию отказаться от переливания крови, даже если я его и не одобряю”».

Мы понятия не имели, как быть со своими собственными чувствами по поводу переживаемых нами утрат.

«Сегодня на моих глазах семилетний мальчик прощался со своей мамой, потому что ей отказали в пересадке печени. Он посмотрел на меня и сказал: „Вы вылечите мою маму, чтобы она смогла вернуться домой?” Ну что я должна делать в такой ситуации? Я боюсь идти домой, потому что знаю, что как только увижу своего ребенка, которому приблизительно столько же, то у меня поедет крыша».

Здесь было море печали, горы чувства вины и отчаянное желание найти какой-то способ, какой угодно способ повысить нашу психологическую устойчивость. Будучи врачом, я осознавала, в какой опасной близости мы постоянно находились от того, чтобы кого-то подвести. Даже когда мы изо всех сил старались никому не навредить, казалось, что нам не хватает подручных средств, чтобы лечить, не добавляя при этом дополнительных страданий.

Тогда я не совсем понимала, чем именно мы занимаемся, откровенничая подобным образом друг с другом. Мне было невдомек, что так мы исследовали взаимодействие между памятью и нашими собственными травмами. Но так как источники этих травм всегда находились там, где мы работаем, и мы постоянно к ним возвращались, то мы были вынуждены найти другой способ воздавать честь нашим утратам. Хотя именно в палатах наших пациентов эти травмы и наносились, они не могли взять на себя роль священного места, так как их приходилось повторно использовать по их первоначальному предназначению. Это даже любопытно: когда мы переключались на других наших пациентов, на другие процедуры, то тем самым стирали воспоминания о том, что было для нас свято. Когда люди кого-то теряют, то из памяти обычно стираются те трагедии, которые вызывают стыд. Осознавали ли мы, что стирали из памяти наши утраты? Потому ли мы впитывали их в самих себя, что не имели возможности как-то иначе их отметить? Из-за отсутствия места, где бы мы могли воздавать им дань памяти, мы все как один принимали их как свои собственные. Мы хранили их в своих сундуках, в своих внутренностях, в своих ладонях.

Я видела, насколько нам всем больно в одних и тех же самых уязвимых местах. Досада от того, что ты сделал все, что в твоих силах, но все равно не справился, оставляет свои неизгладимые следы на каждом из нас. И хотя мы и привыкли никогда этого не обсуждать, поделившись друг с другом своей болью, мы обрели прощение и сострадание. Они вышли за рамки индивидуальных страданий каждого из нас, объединив нас между собой в священную группу. Излагая и осознавая произошедшее с нами, мы структурировали собственные воспоминания в благодатном свете коллективного понимания.

Я поняла, что недостатки и несовершенства, замеченные мной в роли пациента, а также мои мучения в роли врача не были чем-то уникальным. И я поняла, что, хотя у нас и нет никакого решения наших проблем, мы все равно были едины.

«У вас очень тяжелая работа», – говорила моя мама, поднимая глаза от вязальных спиц, обращаясь так к моим посетителям, практически независимо от того, что они говорили. Она привыкла к печали, неизменно пропитывающей наши рассказы. Тут не было место осуждениям или поискам виноватого – мы просто выслушивали друг друга, однако для нас это было как раз то, что нужно. Мы нашли для себя убежище в столь необычном месте – в палате акушерского отделения, всего в метрах от того места, где я до этого умерла. Больше всего, пожалуй, нас теперь удивляло, как мало было нужно для того, чтобы исцелить наш дух. Безопасное место, взаимные откровения с людьми, которым можно доверять, и теперь каждый из нас вновь мог вздохнуть спокойно. Мы могли вновь окунуться в наш привычный мир.

Связь, возникшая между нами в той палате, пережила период моего пребывания в ней. Даже годы спустя, встречая друг друга в лифтах и в коридорах, мы опускали поверхностные разговоры и сразу переходили к тому, о чем именно мы думали.

«Ты слышала про самоубийство в мединституте?» – спросил меня коллега, когда мы пришли на совещание. Я слышала.

«Я думал о том, чтобы провести для студентов-медиков семинар, посвященный чувству стыда и вины. Тебе было бы интересно поучаствовать?» – спросил он с затуманенными печалью глазами. Я охотно согласилась.

Мы находили друг друга, когда что-то нас терзало. Мы не прятались. Мы писали друг другу СМС с кодовыми словами «Нужно поговорить», и мы собирались вместе и слушали.

Наша группа постепенно расширялась, привлекая под свое защитное крыло все новых и новых людей. Мы совместными усилиями искали выход в сложных ситуациях, мы помогали друг другу. Мы проводили семинары по эффективному общению, вооружая себя самих и других врачей всем необходимым для ведения непростых разговоров. Мы устраивали лекции по сочувствию и состраданию, мы делились по электронной почте стихами и пробовали излагать в письменном виде наши размышления. Мы признавали, что нуждаемся друг в друге. Мы стали сообществом.

Прежде чем нам удалось всего этого добиться, судьба решила мне напомнить, почему в этом была такая необходимость. После месяца пребывания в дородовой палате моя ситуация значительно ухудшилась, и моя матка была на грани разрыва. У меня начались слабые схватки, угрожающие тонкой стенке, в результате чего ко мне пришел на всякий случай представиться дежурный акушер. Он разговаривал со мной прямо из дверного проема, чем сильно меня раздражал. У него был уставший и несколько скучающий вид. Он не задал ни единого вопроса и сразу же сказал: «Я знаю, что по плану операция должны быть проведена утром, но если ситуация усугубится, то кесарево придется делать мне, и я просто хотел с вами встретиться». Его слова привели меня в замешательство. Он хотел встретиться со мной, словно это было единственное необходимое условие для проведения операции.

«Хорошо, значит, вы видели мои снимки?» – спросила я.

«Нет, не видел, но все в порядке. Переживать не о чем», – сказал он, пытаясь меня успокоить.

Я сочла оскорбительным и снисходительным, что он предполагал, будто сможет меня успокоить, просто сказав, что он ни о чем не переживает. Я подумала, возможно, ему все-таки нужна дополнительная информация, чтобы решить, стоит переживать или нет. «Смотрите, плацента расположена прямо над тем местом, где вы будете делать разрез, – я сделала паузу, ожидая какой-либо реакции. В ответ ничего не последовало, так что я продолжила: – Вы знали, что мне уже делали вертикальный разрез, когда проводили кесарево под общей анестезией? – Я снова дала ему время ответить. Он молча продолжал на меня смотреть. – Итак, чисто теоретически, если вы наткнетесь на этот шрам во время операции и решите повторить разрез, то разрежете плаценту. Вы это знали? Нет, откуда вам это знать, если вы не видели снимки? Вы вообще читали мою историю болезни?» – Я была не на штуку злой.

Рэнди спокойно наблюдал за моей тирадой, видя, что у меня явно прорезался голос и я могла сама за себя постоять.

Когда акушер, наконец, заговорил, он не собирался извиняться или признавать свою халатность. Он был заносчивым и самодовольным. «Слушайте, нельзя быть пилотом и пассажиром одновременно. Просто чтобы вы понимали – пилот здесь я». Он впервые посмотрел мне в глаза, явно пытаясь меня запугать.

Пять секунд прошло в тишине, и я не отводила от него взгляда, мысленно взвешивая свои варианты. Отказаться от его услуг и лишиться единственного врача, который мог в случае чего принять роды, или же смириться с его пренебрежительным отношением и стерпеть дискомфорт.

«Вы не будете меня оперировать – можете уходить». С меня было достаточно. Я больше не собиралась терпеть высокомерных врачей. Я больше не собиралась мириться с недоверием к человеку, от которого зависит моя жизнь. Я позвонила своему акушеру и принялась умолять его пообещать мне, что этого врача не будет в операционной, что бы ни случилось.

«Я не хочу, чтобы этот человек меня оперировал, – негодовала я. – Я не упрямлюсь, я просто так не могу. Я ему не доверяю».

«Если мне придется приехать, я это сделаю. Я приму у вас роды», – пообещал он. Позже он признался, как сильно переживал, что не сможет сесть за руль, если ему понадобится приехать в больницу ночью. Предыдущую ночь он дежурил и уже двое суток как не спал. Он очень надеялся, что я продержусь ночь, чтобы он мог принять роды утром.

Так и произошло. В 7.45 посредством кесарева сечения был рожден недоношенный, но совершенно здоровый мальчик весом 1700 граммов. В тот момент, когда я впервые услышала его энергичное визжание, я, казалось, впервые за последние два года облегченно вздохнула.

Он был здесь.

И в тот момент я снова претерпела преображение – на этот раз я стала матерью.

10

Победа

Крошечного младенца осмотрели, запеленали и на мгновение поднесли к моему лицу, чтобы потом перевести его в отделение интенсивной терапии новорожденных. Дышал он с большим трудом. Роды прошли тяжело. Когда они добрались до матки, то ее стенка оказалась настолько тонкой, что стала чуть ли не прозрачной.

Понимая, какие серьезные проблемы могли возникнуть во время родов, мой акушер попытался предупредить Рэнди обо всем, что могло произойти в операционной. «Если я скажу тебе немного беззаботно: „Слушай, почему бы тебе не пойти в комнату ожидания?”, то это будет означать, что все в порядке и я просто не хочу, чтобы ты лишний раз волновался. Потому что если ты останешься, то увидишь и услышишь вещи, из-за которых будешь волноваться. Если же ты услышишь, как серьезным тоном говорю: „Думаю, тебе следует пойти в комнату ожидания прямо сейчас”, то тебе следует сразу же покинуть операционную. Это будет означать, что у нас неприятности и я не хочу, чтобы ты все это видел. Ты все понял?» Он изменил интонацию, демонстрируя, как его голос будет звучать в случае неотложной ситуации по сравнению с обычной просьбой. Мы были готовы ко всякому и оба почти не сомневались услышать от него во время операции, что Рэнди следует немедленно покинуть операционную. Мы понимали, что если услышим это, то он будет проводить неотложную гистерэктомию из-за невозможности остановить кровотечение, однако я все равно могу при этом умереть.

Ему так и не пришлось прибегать к кодовой фразе, однако мы слышали, как он все с большей и большей настойчивостью говорит: «Мне нужен рабочий отсос. Мне нужен рабочий отсос. Почему отсос не работает?» Я стремительно потеряла литр крови, которая залила операционное поле, однако ему удалось мастерски остановить кровотечение.

От спинальной анестезии я чувствовала себя так, будто мою диафрагму парализовало, и не могла достаточно эффективно дышать.

Лежа на операционном столе с крепко пристегнутыми ремнями руками, я не могла отделаться от мысли о том, что смерть при распятии на кресте наступает от удушья. При этом происходит так называемое сухое утопление, когда человек пытается, но не может вдохнуть воздух.

Я подумала о своем друге, когда тот пытался дышать против ветра, падая навстречу своей смерти. Я почувствовала, как застучало мое сердце, отдавая в уши. Анестезиолог заверил меня, что я вне опасности, хотя им и пришлось нацепить мне на лицо кислородную маску.

Я обрадовалась, когда действие спинальной анестезии закончилось, хотя теперь я и чувствовала каждый наносимый шов. Я ощущала, как игла пронзает мне кожу, как через нее продевают толстую нить, а иголка пронзает кожу с другой стороны. Я чувствовала, как напрягается нить, стягивая вместе мои ткани. Боли не было, однако было нечто сюрреалистичное в том, чтобы чувствовать, как тебя зашивают, – это сбивало с толку. Вытерпев шесть-семь швов, я непринужденно сказала хирургу: «Знаете, а я чувствую ваши стежки». Он принялся меня зашивать с удвоенной скоростью.

Во всем этом контролируемом хаосе ребенок умудрился дважды вдохнуть изрядную порцию околоплодных вод в свои недоразвитые легкие. Губительные последствия произошедшего я увидела, когда меня перевели в послеродовую палату. Пришел Рэнди и гордо продемонстрировал мне снятое на телефон видео нашего малыша в стерильном инкубаторе отделения интенсивной терапии новорожденных, а я только и могла думать, что ему следует быть на искусственной вентиляции. «Почему он не на вентиляции?» – спросила я, наблюдая, как сокращается пространство между его ребрами в его попытках наладить дыхание, а его губы синеют. Ему явно не хватало воздуха.

В течение часа его подключили к дыхательной трубке и дважды ввели ему в воздушные пути тягучее вещество под названием «легочный сурфактант», призванное помочь его легким расправиться. На инвалидной коляске меня доставили из моей палаты к нему, чтобы я могла посмотреть на это миниатюрное создание, красное и бойкое, подсоединенное к мониторинговому оборудованию тоненькими ниточками проводов и электродов. Там, где была пуповина, в него входила до невозможного тонкая трубка. На голове у него были крошечные очки, защищающие от ультрафиолетовых лучей, которые помогали справиться с желтухой новорожденных. Порции его питания измерялись миллилитрами, а прибавка в весе – граммами. Все казалось мне таким миниатюрным и аккуратно выверенным, словно кто-то проводил электричество в кукольном домике.

Хотя я не проводила постоянно ассоциации между моей предыдущей и нынешней беременностями, медсестры интенсивной терапии новорожденных явно делали это за меня. Подобно колонии насекомых с коллективной памятью, они все как одна, казалось, были в курсе смерти моего первого ребенка, причем некоторые из них и вовсе присутствовали в тот день во время экстренного кесарева. Казалось, они не совсем уверены, хочу ли я, чтобы мне напоминали об этом событии, и были по большей части правы в своих догадках, хотя их поступкам явно и недоставало логики. Как по мне, так они слишком зацикливались на моей предыдущей утрате, из-за чего теряли из виду общую картину. Для них это было лишь рождение недоношенного ребенка на двадцать седьмой неделе, которого не удалось реанимировать. Вместе с тем это событие, каким бы ужасным оно ни было само по себе, нельзя было рассматривать отдельно от всех остальных обстоятельств. Необходимо было принимать во внимание и мое критическое состояние в тот момент – только тогда оно принимало подлинный смысл. Мне же удалось пережить и то и другое. Я воспряла, я поправилась и теперь была глубоко благодарна. Я не могла понять, как можно говорить об одном, не учитывая другого.

Когда одна из медсестер робко упомянула, что присутствовала при первых родах, и принялась рассказывать о тех событиях, какими их видела она, я тут же узнала в ней медсестру, которая была так разочарована, когда я отказалась взять на руки своего мертвого ребенка.

«Это была ужасная ночь», – робко сказала она.

Да, я прекрасно это помнила. Ночь была ужасная.

«Все будет хорошо», – заверила она меня. Я попыталась понять по выражению ее лица, насколько она сама верит своему утверждению, однако, подобно стюардессе во время сильной турбулентности, она не позволяла своему лицу выдать своего волнения.

Пожалуй, было неудивительно, что именно она с самого начала и довольно часто принялась призывать меня взять ребенка на руки, хотя мне он и казался крайне хрупким, и я была уверена, что это ужасная идея. Она предупредила, что его кожа по-прежнему очень нежная, и мне не следует ее сдавливать, так как она может лопнуть. Это описание, как и следовало ожидать, напомнило мне о том образе разлагающегося ребенка. Она настаивала на том, что, несмотря на хрупкость его кожи, телесный контакт с матерью будет полезен как для него, так и для меня. Мне показалось несколько странным, что одно и то же утверждение – что маме следует во что бы то ни стало взять ребенка на руки – использовалось в столь разных ситуациях.

Чтобы я могла взять своего сына на руки, не навредив ему, от медсестры требовались четкие и слаженные действия, которые она с блеском выполнила. Она развязала и закрепила торчащие из него многочисленные трубки и провода и объяснила мне, как полностью себя дезинфицировать. После всех этих манипуляций мне вручили самого легкого человечка на свете. Он был не тяжелее птицы, словно его кости были полыми, и казалось, что он в любой момент может взлететь.

Конечно же, она оказалась права – мне определенно пошло на пользу и принесло облегчение то, что я поднесла его к своей груди и ощутила его вес собственноручно. Он одновременно и окрылял нас, облегчая нашу ношу, и опускал ближе к земле, привязывая к ней и друг к другу.

«Привет, приятель, – прошептала я своему ребенку. – Мы тебя ждали». В тот самый момент я осознала нашу зависимость друг от друга. Казалось, наша маленькая семья была объединена и переплетена благородным, невидимым стеблем. Я осознала, что мое тело больше не определяло внешние границы моего существования. Теперь частичка меня занимала участок пространства в этом мире, которое физически мной не являлось. Я знала, что мы теперь всегда будем рядом, благодаря гравитации, любви и другим невидимым силам.

Нам каким-то образом удалось избежать многочисленных по-настоящему ужасных событий, которым бывают подвержены дети в отделении интенсивной терапии новорожденных. Разрушительные кровоизлияния в мягкие ткани мозга, несовместимые с жизнью патологии сердца – все это по-настоящему душераздирающие, пугающие и навсегда меняющие жизнь ужасы. С нами ничего такого, к счастью, не случилось. Что с нами случилось, так это банальные, мимолетные переживания, которые происходили главным образом у нас в головах, подпитанные волнением и кажущейся нестабильностью столь крошечной формы жизни.

Так, например, мы узнали, что у недоношенных детей настолько слабо развиты дыхательные центры мозга, что они часто перестают дышать – у них наблюдается так называемое апноэ. Когда дыхание прекращается, их пульс начинает резко падать. Медсестры интенсивной терапии новорожденных быстро и эффективно реагируют на подобные ситуации, и ребенок зачастую нуждается лишь в легкой стимуляции, чтобы снова начать самостоятельно дышать. Они слегка толкают их, трут их, сдавливают им ступни, чтобы напомнить, что им нужно дышать. Иногда медсестры бормочут что-нибудь вроде: «Ты же не собираешься тут вырубиться, паренек, а?» Про себя я думала, что лучше бы им было не говорить подобные вещи, так как это усиливало наши страхи по поводу того, что может случиться что-нибудь серьезное. В большинстве случаев апноэ, конечно, не приносили никакого вреда, однако порой свидетельствовали об инфекции или чем-то похуже.

Когда его, наконец, сняли со вспомогательной искусственной вентиляции, оставив лишь миниатюрную кислородную канюлю, я сидела и смотрела, как много раз за час его дыхание обрывалось, а пульс падал. Каждый раз мне казалось, что он чуть не умер у меня на глазах. Умом я понимала, что это было не так, что это было распространенное и весьма ожидаемое явление, которое во многом отражало процесс окончательного формирования его организма. Мы знали все это главным образом благодаря тому, что нас об этом предупредили. Прелесть интенсивной терапии новорожденных в том, что у здешних пациентов довольно-таки ограниченный круг потенциальных проблем. Все они, по сути, являются недоношенными детьми. Хотя у каждого есть и свои индивидуальные особенности, а также различной тяжести заболевания, их проблемы гораздо более предсказуемы, чем в интенсивной терапии, где лежат взрослые. Это позволяет составлять довольно-таки точный прогноз. Наши врачи и медсестры могли сказать нам: «Из-за… мы переживаем, что может случиться А. Если случится А, то мы сделаем Б».

Все это порождало доверие, возможности которого я даже не допускала. Полностью прозрачные обсуждения, развернутые объяснения, непрерывное взаимодействие и полная откровенность создали вокруг нас защитный кокон. Я со спокойной душой оставляла его там на ночь и знала, что всецело могу доверить им заботу о нем, что они будут внимательны и своевременно среагируют на любую проблему, а затем непременно обо всем мне расскажут.

Несмотря на это, бывали моменты, когда мы волновались не на шутку, и этих моментов оказалось достаточно, чтобы бросить темную тень на тот период времени. Один из его приступов апноэ оказался особенно неподдающимся, и его пришлось вновь подключить к искусственной вентиляции легких, а также дать антибиотики на случай, если ухудшение состояния было вызвано инфекцией. В тот момент я больше всего на свете желала вновь оказаться в роли «больной». Беспомощно наблюдать за тем, как его состояние неумолимо ухудшается, оказалось для меня гораздо тяжелее, чем все, через что я прошла до этого. К своему стыду, я осознала, насколько привилегированное положение тогда занимала, и насколько, должно быть, тяжело было моей семье наблюдать за тем, как я сражаюсь с болезнью и прихожу в себя после операции.

Я смотрела на игрушечного Санта-Клауса, висящего в углу его крохотного инкубатора, и желала, чтобы он стал нашим талисманом, ну или хотя бы так и остался просто елочной игрушкой (чтобы не стал напоминанием о трагедии). Я попыталась представить, как мы вешаем его на елку, разбавляя его важную роль сотнями других теснящихся на ветках украшений. Я недоумевала, почему он оказался точно такого же размера, как тот плюшевый медведь с фотографий нашего мертвого ребенка. Мне казалось, я не вынесу, если мне придется снова покинуть больницу с коробкой ужасных воспоминаний.

Медсестры чувствовали мои опасения, они понимали, как я боюсь, что мы не сможем забрать домой и этого ребенка. Хотя они и не могли меня обнадежить, так как не хотели давать даже намека на ложную надежду, они делились со мной различными историями и закономерностями. «Что-то есть такое в детях, что становится сразу понятно – они намерены остаться. Такие дети с самого начала энергично сражаются за свою жизнь. Мы всегда обращаем на это внимание, и обычно это верный знак, что все будет хорошо. – Они рассказывали про детей, рожденных без этой энергии, в глазах которых не было света, означавшего их намерение остаться в живых: – Те же, кто нас в итоге покидает, они словно никогда здесь и не были. Такое ощущение, что в них по какой-то причине не вспыхнула та искра, которая определяет стремление к жизни».

Я изучала своего сына в свете этой информации. Мне казалось, я вижу в нем много энергии, много излучаемого им света. Он был красным и энергичным и казался крепче, чем мог подразумевать его крошечный размер. Он смог поправиться после осложнения. Более того, его состояние стабильно улучшалось, и его быстро перевели в другую часть отделения интенсивной терапии новорожденных, чтобы он учился самостоятельно есть и набирался сил. На протяжении недель он никак не мог научиться в нужной последовательности сосать, глотать и дышать, что было необходимо для его выживания. Затем, в один прекрасный день, прямо в канун Рождества, он, наконец, разобрался, что к чему. Нам сказали, что мы можем забрать его домой.

Его медсестры провожали нас теплыми объятьями и добрыми пожеланиями.

При выписке одна из медсестер сказала мне: «Я никогда не забуду, как ждала, чтобы ребенок наконец родился. Вы лежали на столе, а доктор снова и снова просил дать ему отсос, потому что тот отсос, что был в операционной, не работал. И тут я слышу, как кто-то спокойным, но решительным голосом говорит: «Не мог бы кто-нибудь уже помочь ему разобраться с отсосом?» Я оглянулась по сторонам, чтобы понять, кто это сказал, и это оказались вы! А затем, ближе к концу операции, вы просто спокойно сказали: «Знаете, а я ведь чувствую ваши стежки». И я помню, как подумала: Господи, если эта женщина способна сохранять спокойствие в этой ситуации, то она справится со всеми трудностями материнства!»

Медсестра оперировавшего меня хирурга была его основной медсестрой, то есть, будучи на работе, она была всегда приписана к нему. Подобный подход позволял сформироваться отношениям. В тот момент, когда мы покидали больницу, я по-настоящему чувствовала, что мы разделили между собой роль матери. Она сделала столько всего, чтобы о нем позаботиться.

Любопытно, что хотя у нас и были месяцы на подготовку, прежде чем нам позволили забрать его домой, мы не торопились все подготавливать. Мы стали несколько суеверными после того, как нам пришлось возвращать мебель, заказанную для первого ребенка, так что не спешили подготавливать детскую. У нас были друзья, которые понимали нашу непростую ситуацию, и они утешали нас рассказами про то, как они сами совершенно не подготовились, когда принесли домой своего ребенка.

Моя подруга Дана, которая была со мной в ночь, когда я умерла, сказала нам: «На самом деле вам только и нужны, что пара ползунков, немного подгузников и несколько бутылочек. Вот и все». Оба ее ребенка были приемными, и она точно так же до последнего не хотела захламлять дом детскими принадлежностями, которые в итоге могли и вовсе не пригодиться. «Проблема с таким подходом, однако, – предупреждала она нас, – в том, что когда вы все-таки вернетесь домой, то практически наверняка вскоре окажетесь на парковке универмага детских товаров, поедая тако из закусочной и одновременно пытаясь сообразить, что вам все-таки нужно купить, чтобы не дать ребенку умереть».

Другой наш друг первые два месяца укладывал их ребенка спать в выдвинутый ящик комода, застеленный одеяльцами, пока вместе с женой они не выспались достаточно, чтобы без лишней ругани купить кроватку. Словно в подтверждение своих слов он напомнил нам, что вырос в стране третьего мира и понимал, что это совершенно не соответствовало родительским стандартам в США.

В конечном счете я все-таки согласилась, что нам следует купить мебель, когда стало ясно, что, по всей вероятности, мы все-таки принесем этого ребенка домой. Даже несмотря на его физическое присутствие рядом, для меня это все равно было весьма решительным и смелым шагом. Мы купили кроватку цвета слоновой кости, комод с латунными ручками под старину, который выступал и в роли пеленального столика, а также высокий ультрамариновый шкаф. Мы оставили кресло-качалку с тахтой с нашей первой злополучной поездки в магазин за мебелью для ребенка – они сослужили мне прекрасную службу, когда я болела. Мы попытались их освежить синей декоративной подушкой и тем единственным одеялом, что мне удалось связать за время моего пребывания в больнице, повесив его на спинку кресла. На стене были размещены три нарисованные мной картины. На первой был невероятно большой слон в балетной пачке, балансирующий на крошечном мяче. Вторая изображала шпрехшталмейстера в виде обезьяны в смокинге и цилиндре с тростью в руках. Наконец, на третьей картине был огромный медведь в праздничном колпаке, который ехал на маленьком велосипеде по натянутому под куполом цирка канату. Мне хотелось, чтобы в его воспоминаниях с раннего детства отпечаталась уверенность в том, что даже самые невероятные, фантастические вещи способны произойти, если позволить себе в них поверить.

В первую ночь вместе с ним у нас дома я уселась в кресле-качалке, чтобы его покормить. Я положила связанное мной одеяло на колени и принялась любоваться им, восхищаясь, что, хотя это и было законченное одеяло, мне все равно было видно каждую петельку и узелок пряжи. Процесс его создания был прямо перед глазами даже спустя долгое время после его завершения. Я села, придерживая шею ребенка рукой, как меня этому учили медсестры. Рэнди стоял рядом, оцепенев и не говоря ни слова, из-за чего я подумала, что я как-то неправильно кормлю или держу ребенка.

«Что? – спросила я. – Что не так?» – и увидела, как у него на глаза наворачиваются слезы.

Последовала длинная пауза, прежде чем он заговорил. «Когда-то я смотрел, как ты спишь в этом кресле. Ты знала, что я не спал всю ночь, переживая, что ты умрешь, если я усну? Я прислушивался к твоему дыханию и так боялся, что потеряю тебя». Он покачал головой от нахлынувших воспоминаний.

Мне казалось, я его понимаю. Он смотрел на меня, когда я кормила нашего ребенка в кресле-качалке, но видел при этом мой призрак. «Но теперь со мной все в порядке. Тебе нет нужды переживать».

«Да, я знаю. Я не переживаю и мне не грустно, – сказал он, вытирая слезы. – Я счастлив. Это один из тех случаев, когда мечта становится явью. Думаю, тогда я даже не осмеливался мечтать увидеть в один прекрасный день, как ты сидишь, раскачиваясь, с нашим ребенком в этом кресле. Мне просто хотелось, чтобы ты была в порядке».

«И вот это случилось», – улыбнулась я.

«И правда случилось», – улыбнулся он в ответ.

Я сидела, раскачиваясь с нашим ребенком, и размышляла о том, что каждый ребенок является своеобразной выжимкой их всех предыдущих поколений, концентрированным экстрактом ДНК, истории и привычек, черт характера и стремлений. Старые духи постепенно испаряются, оставляя только малую часть своей истории.

В качестве второго имени мы дали нашему ребенку имя моего отца – Марван, причем так же звали и моего хирурга, специализирующегося по печени. Его же основное имя специально было выбрано простым – мы назвали его Уолтом. Хотя мы также связывали это имя и с природной добротой, или серьезностью диктора в вечерних новостях, или с характерной для диснеевских мультфильмов верой в волшебство, оно также воздавало честь и моей любви к поэзии.

«Клянусь тебе, – шептала я ему, цитируя Уолта Уайтмана, – есть священные вещи, которые гораздо прекрасней, чем могут выразить слова».

(I swear to you, there are divine things more beautiful than words can tell.)

Я обрела все когда-то утерянные выражения, однако мне все равно их было мало. Я не могла выразить того волшебства, которое ощущала, находясь в той комнате, когда наша маленькая семья собралась вокруг того кресла-качалки. Я знала, что однажды, несмотря на то, как сложно это выразить, захочу сказать ему, что он стал для нас физическим воплощением огромного количества любви, а также квинтэссенцией всех наших желаний и молитв.

11

Рецидив

Из-за своей сильной недоношенности ходить и выполнять другие функции, связанные с крупной моторикой, Уолт научился позже остальных детей. Первые два года у него были проблемы с координацией движений, хотя мы предпочитали во многом этого не признавать. Вместо этого мы делали все, чтобы как-то это компенсировать, – в том числе ходили следом за ним, чтобы поймать в случае падения. Я обработала множество в остальном очаровательных фотографий, удалив стекающую у него изо рта слюну. В отличие от взрослых, которые учатся столько всего скрывать, дети обладают уникальным даром не скрывать проявлений своих чувств. Они простодушно дают волю всему, что чувствуют сами. Если Уолта раздражали проблемы с координацией при попытках ходить, то он открыто выражал свое раздражение; если он огорчался, почувствовав при падении боль, то плакал. Его искренность была невероятно невинной, выделяя его на фоне всех окружающих его взрослых, которые не знали, что делать со своими чувствами, и в итоге их прятали.

Мы не являемся уязвимыми по умолчанию, и многие из нас годами вырабатывают защитные слои, чтобы отгородиться от чужой критики. Мы настолько искусно овладели этим навыком, что когда видели какую-то немощность или уязвимость в других, то были уверены, что будет правильно делать вид, будто мы ничего не замечаем.

К трехлетнему возрасту он, казалось, навсегда избавился от вызванных преждевременным появлением на свет затруднений, и мы запланировали устроить большое торжество в честь дня его рождения с цирковой тематикой. Одна цирковая семья из Украины научила его и его маленьких друзей различным трюкам, и затем они устроили представление для взрослых. Там были и моноциклы, и гимнастические бревна, и даже шпрехшталмейстер. Лица детей были разукрашены ярким гримом, на них были балетные пачки и цилиндры. Балансируя на раскачивающихся мячах, они гордо улыбались, осознавая великолепие освоенных ими новых навыков.

Благодаря инструкторам невозможное казалось непринужденно легким, хотя детям и пришлось изрядно потрудиться. Мы все были впечатлены уровнем концентрации и развитым чувством равновесия, которые демонстрировали даже самые маленькие из них, проходя по тончайшим канатам и забираясь на одноколесные велосипеды. Казалось, они самопроизвольно превращали свои страхи в радостное возбуждение, используя свою хлещущую через край энергию для максимальной концентрации. Это особое волшебство, которым только дети и владеют: они охотно вкладывают все свои силы во все, чем занимаются.

Вскоре после этого третьего дня рождения началась побившая температурные рекорды зима, покрывшая все вокруг ледяным панцирем. Образовались метровые сугробы, а порывы ледяного ветра обжигали морозом за считаные минуты. Наблюдая за замершим миром из окон дома, мы любовались особой, статичной красотой. Гармоничным объединением всех соседских участков под единой переливающейся на солнце голубовато-белой поверхностью. Как бы я ни была очарована способностью снегопада к подобным перевоплощениям, я не могла отрицать чувства надвигающейся беды. Хотя я и ненавидела физическое ощущение холода, я вышла на переднее крыльцо, чтобы оценить природу этой опасности. И тут же вспомнила последний раз, когда ощущала столь лютый холод. Мое дыхание превращалось в пар, а ресницы покрывались инеем, в то время как меня переполняло ощущение кромешного ужаса.

У меня были причины бояться. Меня начали беспокоить боли в животе, которые постепенно усиливались. Они давали о себе знать достаточно часто, чтобы я научилась различать три различных вида болевых ощущений. Когда я нагибалась, чтобы поднять Уолта, то иногда чувствовала рвущую боль. После того, как мне сделали кесарево, наложенная несколько лет назад сетка для восстановления целостности брюшной стенки начала рваться. Из-за того, что я постоянно поднимала и носила на руках ребенка, разрывы увеличивались, и в итоге в брюшной стенке снова появились дыры, которые потребовали хирургического вмешательства и установки новой сетки. Я научилась распознавать характерное тянущее ощущение и острую предупреждающую боль, которые предшествовали разрыву, и поняла, что в таких случаях мне нужно замирать на месте. Мне также пришлось приучить себя не поднимать детей, как бы сильно мне этого ни хотелось.

После той операции, а также других, которые понадобились для изучения причин моих брюшных болей, внутри живота у меня остались тонкие паутинки рубцовой ткани. Мои внутренности застревали между полосками этой ткани, и петли моего кишечника перекручивались и перетягивались, вызывая второй вид боли. Это была не та боль, от которой можно было отвлечься. Это была скорее отчаянная, перехватывающая дыхание агония, источником которой становилась перекрученная и умирающая ткань. Когда эта боль давала о себе знать, я была не в состоянии ни двигаться, ни разговаривать. Пока она не проходила, она не давала больше ничего делать и ни о чем думать.

Третья разновидность боли была следствием вынужденной операции по удалению половины моей печени вместе с образованиями. После операции в протоке, через который из печени выводилась желчь, образовалось сужение. Крошечное отверстие забивалось остатками желчных солей и минеральных отложений, в результате чего в печени скапливалась желчь, вызывая вялотекущую, тупую боль, которая перерастала в инфекцию, так как бактерии кишечника попадали в печень. В тот год меня госпитализировали чуть ли не каждый месяц, и я прошла бесчисленное количество процедур с целью попытаться исправить то, что было не так.

С каждым новым приступом боли в животе и с каждой новой госпитализацией я чувствовала, что мои шансы на долгую и полноценную жизнь уменьшаются.

Я стала цинично прагматичной. Еще до того, как боль усилилась той морозной зимой, я создала обширный круг поддержки вокруг Уолта в безуспешных попытках сделать свою роль, как матери, как можно более ненужной. Очевидно, так я реагировала на свой страх того, что в один прекрасный день могу уйти не по своей воли из его жизни.

Я пыталась организовать все так, чтобы в случае моей смерти или госпитализации его жизнь продолжалась без изменений и дальше за счет поддержки моей мамы, Рэнди и ряда друзей и близких. Преследуя эту абсурдную цель, я потрудилась над тем, чтобы не было ничего, что бы знала только я. Я облекала свои воспоминания о нашей жизни в конкретную форму с помощью фотографий и скрапбуков, записывала каждый разговор и делилась забавными историями, чтобы не быть единственным хранителем нашей общей истории. Я целенаправленно избегала выполнения таких необходимых действий, как покупка новой одежды или его любимых сладостей, чтобы Рэнди или моя мама всегда знали, что ему нравится, что ему нужно.

Я частенько задумывалась в тот год, останутся ли у него обо мне хоть какие-то воспоминания, если я умру. Я подумала о тех скудных и весьма обрывочных воспоминаниях, которые у меня были о периоде времени, предшествовавшем моему четвертому дню рождения, и мне пришлось признать, что я, пожалуй, еще не успела оставить в его памяти свой отпечаток. Ну разве что совсем смутный. Я полагала, что в его воспоминаниях мое существование будет сведено к теплому запаху ванили, ну или ощущению дежавю при звуке чьего-то показавшегося знакомым смеха. Близкие друзья поняли, что замысловатые празднования дней рождения были своего рода любовными посланиями, циничными попытками закрепить воспоминания о них в его только развивающемся мозге. Ни одна из моих компенсирующих реакций, однако, не принесла мне облегчения. Вместо этого они каждый день мне напоминали о том, что во власти смерти полностью стереть с лица земли весь твой осязаемый мир. Мне казалось мрачной иронией то, что чем больше Уолт набирался сил и здоровья, тем более слабой и больной становилась я.

Каждый раз, когда Рэнди видел признаки нарастающей боли – я начинала ходить туда-сюда или держаться за правый бок, – он спрашивал меня: «Не стоит ли нам поехать в больницу?»

«Не думаю», – неубедительно отвечала я. Я улыбалась улыбкой, которая была призвана дать понять, что все в полном порядке, что причин для беспокойства нет, что эта боль не из тех, что может стать началом конца. Эта боль была лишь неприятностью, и нам просто не нужно обращать на нее внимания.

Ответ на этот вопрос всегда должен был быть положительным, однако я упорно отказывалась это признавать. Я была уверена, что научилась различать случаи, когда боль была проходящей (и с ней можно было справиться дома – для этого было достаточно просто прилечь и несколько дней ничего не есть) и когда без палаты интенсивной терапии, госпитализации и различных медицинских процедур было не обойтись.

Мне уже порядком надоело находиться в больнице – слишком часто я туда попадала. Только все чаще и чаще это оказывалось неизбежным. Временами я недооценивала серьезность ситуации и слишком затягивала с обращением в отделение скорой помощи. Я реагировала на подобные ошибки прилежным поведением, стремясь доказать, что я была «хорошим» пациентом. Подобрать идеальный момент для обращения в больницу казалось невозможным. Я усвоила, что если приходила слишком рано, при первых намеках на проблему, то вместо похвалы за принятие правильного решения меня встречал плохо прикрытый скептицизм. Подобное недостаточно хорошо скрытое пренебрежительное отношение вызывало у меня чувство стыда, в результате чего я все чаще ждала до последнего, когда уже другого выбора не оставалось.

Мы действительно так делаем: когда симптомы слишком неопределенные, а лабораторные анализы и снимки не выявляют никаких отклонений, мы начинаем подозревать, что пациентом движет что-то еще, что у него есть какая-то вторичная выгода от болезни или эмоциональная потребность, удовлетворяемая вниманием медиков. Врачам неприятно оказываться в ситуации, когда они полагают, будто их пациент хочет быть больным, в то время как на самом деле он здоров.

Врачам очень сложно понять, как можно желать для себя болезни, когда нас окружает столько жаждущих исцеления пациентов. Мы склонны обносить таких пациентов стенами стереотипа под названием «психические болезни».

Мы, медики, непроизвольно отгораживаемся от них, полагая себя пешками в некоей бессвязной игре без правил. В моменты большего благородства мы порой допускаем вероятность того, что их лабораторные показатели еще не успели отразить их пока невидимую, но совершенно реальную и нарастающую болезнь. В подобных ситуациях мы можем задержать на них свое внимание, даже если нас и одолевают сомнения.

Так как я работала в этой больнице врачом, то меня, как правило, воспринимали серьезно, когда я обращалась слишком рано, и меня госпитализировали на обследование, чтобы либо выявить ухудшение моего состояния, либо выписать, если ничего не изменится. Разумеется, меня никогда не выписывали.

На протяжении следующего года мне были проведены ряд операций и других процедур с целью устранить причину моих повторяющихся брюшных болей. Сначала врачи пробовали расширить суженный участок желчного протока, чтобы не давать желчи застаиваться и вызывать инфекцию. Они попытались раздвинуть плотную мышцу и растянуть ее шире с помощью надувного зонда. Когда же проток снова закупорился, дав понять, что первая попытка не увенчалась успехом, они разрезали этот участок скальпелем, проведя так называемую сфинктеротомию. Когда это привело к тому, что быстрорастущая рубцовая ткань еще больше сузила проток, они снова использовали надувной зонд, на этот раз установив целых три стента в надежде, что они остановят распространение рубцовой ткани и оставят проток открытым. Вместо этого стенты сами оказались забиты желчью, и я тяжело заболела, из-за чего их пришлось убрать.

С момента установки стентов я чувствовала, как они раскрывали желчный проток в моей печени. Не то чтобы это ощущение было невыносимым, однако оно присутствовало постоянно. Я бы не смогла придумать для него лучшего сравнения, чем необходимость держать открытым рот в кабинете стоматолога, в то время как он обеими руками дни напролет выдирает у меня зубы. Это было слишком неприятное чувство, которое длилось слишком долго. Оно превратилось в непрерывный механический дискомфорт, который преследовал меня по пятам в течение всего дня. А так как этот дискомфорт ни на минуту меня не оставлял, то у меня сбился мой внутренний индикатор надвигающейся катастрофы. Через несколько дней отдыха после операции я решила, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы пойти на работу. Я слишком хорошо умела абстрагироваться от нежелательных ощущений. Я предпочла игнорировать их, чтобы снова приносить пользу. Мне было невдомек, что следующим тревожным сигналом будет полномасштабный шок.

Я заезжала на больничную парковку, как вдруг внезапно почувствовала, как мои веки наливаются тяжестью – было такое чувство, что стоит мне хотя бы раз моргнуть, и они больше не откроются. Я начала испытывать ту же самую дезориентацию, что случилась со мной в ту ночь в акушерском отделении, и она застигла меня совершенно врасплох. Пока я через силу припарковала машину, меня все больше окутывало одурманивающее опьянение, и когда я, наконец, смогла добраться до дверей лифта, то сказала первому попавшемуся мне человеку: «Кажется, у меня начинается сепсис».

Сепсисом называют инфекционное заражение организма, которому удается полностью подавить его функции, приводя к падению кровяного давления и лишению внутренних органов необходимого кровотока. Даже когда сепсис выявляется своевременно и человеку оказывается самая лучшая и эффективная медицинская помощь, он убивает порядка трети своих жертв. К моменту появления клинических признаков шока уровень смертности сильно перешагивает за пятьдесят процентов. Когда же симптомы сепсиса игнорируются или не принимаются всерьез, то он, как правило, повсеместно приводит к смерти.

Меня положили в отделение неотложной помощи и поместили на каталку. Медсестра быстро взяла у меня образцы крови и отправила их на анализ. Заказанное прежде моим хирургом УЗИ было выполнено, пока я ждала врача. В лежачем положении я чувствовала себя значительно лучше, так как моей крови не приходилось бороться с гравитацией для попадания в мозг. Я собралась с оставшимися силами и попыталась сосредоточиться, чтобы написать СМС Рэнди. Я написала, что нахожусь в отделении скорой помощи, что ему следует заехать по дороге на работу в больницу, а я тем временем буду держать его в курсе происходящего. Я понимала, что большинство людей не стали бы сообщать в СМС подобного рода информацию своему супругу, однако для нас это было нормой, да и к тому же сигнал в отделении скорой помощи был слишком слабым для звонка.

Когда пришел врач, то он застал свою пациентку с подозрениями на сепсис и болями в области живота за написанием СМС. Я его не узнала, а он не знал меня. Судя по всему, он был из новеньких. Как назло, мы незадолго до этого перешли на новую электронную систему учета медицинской документации, так что большая часть моей истории болезни осталась погребена в старой системе, доступа к которой он получить не мог. Он подозрительно наклонил свою голову набок. «Что ж, я только что получил результаты ваших анализов, и мы на самом деле не нашли в них никаких отклонений, так что…» – он запнулся, не находя подходящих слов. Он ждал, что я внесу для него немного ясности.

Я попыталась привести рациональные объяснения своего прихода и рассказала про себя. О том, что мне доводилось испытывать это ощущение отстраненности ранее, и вскоре за ним последовала моя смерть. Что я решила, что поступаю правильно, обращаясь к ним до того, как все выйдет из-под контроля. Я объяснила, как быстро на моих глазах ситуация из поправимой превращалась в совершенно безнадежную. Мне нужно было найти компромисс, и я пыталась все сделать правильно. Он пожал плечами и сказал, что положит меня в больницу для наблюдения, хотя ему и кажется, что со мной все в порядке. Он также добавил, что, по его мнению, оснований для госпитализации окажется недостаточно, чтобы услуги больницы были покрыты моей страховой компанией.

Знакомясь с новыми пациентами, врачи неизменно приводят за собой призраки своего прошлого, которые бывают во многих разных обличьях. Кажущийся здоровым пациент, который воспринимается просто жаждущим внимания к себе человеком, который попросту отнимает драгоценное время, может пробудить чувство обиды. Вероятность этого становится особенно высока, когда врач предрасположен к этому из-за того, что перегружен работой либо скучает по своей семье. Если же пациент вызывает воспоминания о попытках манипулирования в прошлом или в его словах можно разглядеть намек на упрек, то врач занимает оборонительную позицию. Точно так же напоминающий о прошлых неудачах пациент может спровоцировать страх и стремление отказаться от участия в повторяющемся сценарии.

Нас не учат распознавать призраки, как собственные, так и чужие. Нам невдомек, какие воспоминания преследуют наших наставников или друзей. Иногда нам удается ненадолго почувствовать глубину чьих-то переживаний, когда их фрагменты всплывают на поверхность. Мы слышим порой: «Это самые ужасные ситуации», или «Я надеюсь, что это закончится не как в прошлый раз», или «Если она умрет, клянусь, я завязываю с медициной». Эти чувства существуют не отдельно от нас. Они не являются пассивными. Они пронизывают наши мысли и влияют на принимаемые нами решения. Они становятся подтекстом, гравием на дороге, по которой мы проезжаем снова и снова, проделывая в ней колею. Они являются нашей уязвимостью, нашей слабостью. Это тот воск, что скрепляет между собой перья на наших крыльях. Воск, который слишком быстро плавится, стоит нам хотя бы немного приблизиться к солнцу.

Подобно любой слабости, однако, они могут быть превращены и в источник силы. Если их распознать, изучить и осмелиться с ними сразиться, то эти призраки могут обрести плоть. Они могут материализоваться и даже стать нашими союзниками.

Запутанные клинические случаи, тяжелые утраты могут стать двигателем для новых исследований и открытий. Вместо того, чтобы внушать страх, душераздирающие истории способны преображать жизни, придавать им смысл. Если же их игнорировать, как нас тому учат, то они становятся звуконепроницаемой преградой.

В палате для наблюдения ко мне пришла санитарка, чтобы измерить давление, которое почти не регистрировалось. Она пожала плечами и пошла взять другой манометр, полагая, что проблема в самом приборе. Когда она вышла, меня начало ужасно трясти от озноба – это было физическое проявление захватившей мой организм инфекции. У меня колотилось сердце, а ладони и ступни окоченели от холода.

Когда следующий манометр также не смог обнаружить у меня давления, я попросила позвать врача.

Он зашел в палату, и я принялась ему объяснять сквозь стучащие зубы: «Мне холодно, у меня озноб, мое давление не обнаруживается, и мне кажется, что меня следует перевести в интенсивную терапию». Я была уверена, что ситуация в любой момент может перерасти в критическую, и чтобы не тратить попусту время, я не стала вдаваться в подробности. Мне казалось, что ему было достаточно услышать это, чтобы со мной согласиться.

Он посмотрел на меня и улыбнулся: «Наверное, вы просто переживаете. Болеть тяжело, особенно когда ты молодая женщина».

До меня дошло, что он так среагировал на слезы, которые без моего ведома стекали у меня по лицу. Он видел плачущую в кровати девушку, которая жаловалась на озноб и, возможно, переживала по поводу качества здешнего оборудования. Мое убеждение в том, что меня следует перевести в интенсивную терапию, он воспринял как просьбу положить меня туда, где я бы чувствовала себя в большей безопасности. Хотя он и был прав по поводу моего запредельного страха, моя тревога вовсе не носила общий характер: я была в полном ужасе как раз из-за того, что в точности понимала, что меня ждет дальше. Как бы ни было полезно распознавать чувства своего пациента, приписывать физические проявления болезни этим самым чувствам уже далеко не так полезно. Списывая мои симптомы на проявление моей тревоги, он самым неудачным образом проявлял свою эмпатию. Неправильно обозначив мои эмоции, он тем самым пренебрег моей собственной оценкой происходящего и лишил возможности как-то на ситуацию повлиять.

Сепсис славится тем, что его очень сложно своевременно распознать. Были разработаны разнообразные алгоритмы с целью решения этой проблемы. Наша больница была одним из лидеров в разработке новых способов раннего лечения сепсиса и снижения показателя смертности от него. Вместе с тем в отдельных случаях, касающихся одного-единственного пациента, мы по-прежнему могли оставаться слепыми. Его пренебрежение к моим словам зажгло во мне злость, на которую у меня попросту не было сил. Я попыталась вслух объяснить, что сочетание таких симптомов, как учащенный пульс, озноб и боли в животе должны натолкнуть его на мысли о другом возможном диагнозе, помимо проявлений тревоги. Даже если речь шла о женщине. Уже через час я оказалась более больной, чем он только мог себе представить, оказавшись не в состоянии распознать скрытую природу моего септического шока.

Канадский врач Уильям Ослер сказал: «Прислушивайтесь к своему пациенту – он говорит вам свой диагноз». Это практически всегда так, пациент практически всегда сам говорит свой диагноз, однако прислушиваться к нему гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Пациент может рассказывать свою историю весьма окольными путями, либо его рассказ может быть наполнен кажущимися нам лишними, совершенно ненужными подробностями. Мы все время торопимся, и нам хочется, чтобы наши пациенты говорили нам только то, что нам нужно знать, хотя и понимаем, что ни один из них на это не способен: они могут сообщать только то, что знают. Как результат, мы слушаем их недостаточно внимательно, через пелену призраков прошлого и соревнующихся между собой приоритетов.

Когда я все-таки попала в интенсивную терапию, в меня вставили огромные трубки капельниц, чтобы одновременно вводить антибиотики, физраствор и другие препараты сосудосуживающего действия с целью создания некого подобия артериального давления. Меня и дальше сильно трясло от озноба, зубы с силой стучали друг о друга, и у меня не было никаких сомнений в том, что они в итоге рассыплются.

«Тебе холодно?» – спрашивал Рэнди, зная, как я ненавижу холод.

«Это все инфекция», – отвечала я, осознавая, насколько, судя по моей дрожи, все было серьезно.

На следующее утро меня направили на извлечение стентов. Для этой операции меня требовалось подключить к аппарату искусственной вентиляции легких и погрузить в общий наркоз, чтобы через пищевод пропустить миниатюрную видеокамеру. Для этого мне требовалось пролежать лицом вниз от одного до трех часов, в зависимости от того, насколько легко пройдет операция и не возникнет ли каких-то осложнений. Когда меня начали готовить к операции, я встретился с анестезиологом – это был мужчина средних лет с тихим голосом, у которого на шее болталась хирургическая маска. Он узнал меня, так как присутствовал на лекции, которую я читала для их отделения.

«Ох, как жаль вас здесь видеть, – сказал он. Затем он повернулся к медсестре, которая должна была помогать ему на протяжении всей операции. – А ты была на лекции, которую доктор Авдиш читала на прошлой неделе?» – спросил он. Его коллега отрицательно покачала головой.

«Ох, она стала ужасным напоминанием о том, как иногда – особенно в нашей области – мы говорим рядом с пациентами всякое, думая, будто они нас не слышат». Казалось, он и правда понимал важность той лекции, которую я читала. Я выводила на экране проектора фразы, которые мне доводилось слышать в операционной, когда все думали, что я их не запомню, вроде: «Мы ее теряем. Она долго не протянет».

«Спасибо», – сказала я, начиная испытывать неудобство. «Неужели так теперь будет всегда? – подумала я. – Неужели каждый раз, когда мне понадобится медицинская помощь, мне будут напоминать о всех моих лекциях по поводу того, чего делать не стоит?» Я начала уже сомневаться в своем подходе по изменению культуры больницы, в которой я по-прежнему была не только пациентом, но и врачом.

«Нет, спасибо вам. Вы делаете очень важную работу, – улыбнулся он и принялся изучать мою медкарту. – Итак, тут сказано, что от анестезии вас иногда тошнит. Вы уже не раз проходили эти процедуры; какие лекарства лучше всего вам подходят?»

«Ой, я не знаю, какую именно комбинацию они использовали в последний раз, однако все прошло хорошо, – сказала я. – Я точно знаю, что мне дали немного стероидов, чтобы помочь справиться с тошнотой, но больше я ничего не помню».

«Хорошо, мы сделаем тогда то же самое и на этот раз! Я не хочу, чтобы вы переживали, все будет в порядке!» – заверил он меня.

Я очнулась после анестезии – мне снилось, как я тону. Вода была тяжелой, чуть ли не свинцовой, и я ничего сквозь нее не видела, хотя мои глаза и были открыты. Меня окружало мутное, не пропускающее солнечного цвета море цвета берлинской лазури. Рисуя, я никогда не изображала воду из собственных снов прозрачной. Уверена, что другие считали, будто я, будучи в этом деле новичком, лучше просто нарисовать не в состоянии. Темную воду на моих рисунках гораздо проще было объяснить отсутствием у меня мастерства, хотя на самом деле это были мои воспоминания в своем первозданном виде, перенесенные на холст. Даже когда я очнулся, дышать оказалось невыносимо тяжело, словно мои воздушные пути и легкие вобрали в себя ту самую свинцовую воду из моих кошмаров.

«Я не могу дышать», – сообщила я медсестре-анестезисту, стоявшей рядом со мной.

Она посмотрела на меня и предположила: «Возможно, у вас просто заложило нос из-за того, что вы так долго лежали лицом вниз. Может быть, назальный спрей поможет?»

Я отчетливо понимала, что она ошибается, однако не знала, как ее в этом убедить. У меня уже закладывало нос, и мои нынешние затруднения с дыханием не шли абсолютно ни в какое сравнение с этим незначительным неудобством. Я попыталась стряхнуть с себя пелену вызванного анестезией сна, чтобы лучше соображать и более ясно выражать свои мысли. Мне казалось, что моя отстраненная усталость явно не шла мне на пользу. Я изучила прикрепленное ко мне мониторинговое оборудование: уровень кислорода был в норме, пульс был слегка учащенным, однако в остальном никаких явных проблем не наблюдалось.

Медсестра вместе с анестезиологом прослушали мои легкие, расположившись с разных сторон от меня, и покачали головами. Он сказал мне: «Что ж, судя по звуку, легкие чистые, да и жизненные показатели в норме. Мы отправим вас обратно в интенсивную терапию, и готов поспорить, вскоре вам станет лучше. – Я услышала, как на выходе он сказал медсестре: – Мы дали ей в точности то же самое, что и в прошлый раз, так что я не понимаю, как реакция может отличаться».

До меня дошло, что ему могло показаться, будто я обвиняю его в своем затрудненном дыхании, а чувствуя, что его обвиняют, он мог занять оборонительную позицию. Такова была его естественная реакция на предположение о том, что я каким-то образом обвиняю его в испытываемой мной проблеме. Я никоим образом не имела в виду, что виню его или принятые им решения в том, как себя чувствую. Я понятия не имела, что говорить или делать дальше.

Когда я оказалась в лифте, который вез меня обратно в интенсивную терапию, у меня начался зуд, и я почувствовала, как мои губы раздуваются с каждой секундой, словно пластический хирург сделал мне в них инъекцию коллагеном.

Я показала на лицо – шевелить языком становилось все труднее. «Губы опухли?» – спросила я Рэнди.

«Да, они выглядят огромными. Неужели это из-за той трубки, что тебе вставляли в рот?» – спросил он.

«Хотелось бы», – ответила я дрожащим и слабым голосом. У меня была полномасштабная анафилактическая реакция на один из антибиотиков, которые были мне введены во время операции. По мере того, как мое состояние ухудшалось, мое недовольство росло.

Мне показалось, что было бы совершенной глупостью и полным разочарованием после всего того, через что мне пришлось пройти, умереть от аллергической реакции в лифте. Конечно, если я что-то и доказала за последние пять лет, так это то, что меня было не так-то просто убить.

Я поняла, что мы упустили нужный момент, когда моей аллергической реакцией могли бы заняться в послеоперационном отделении. Каким-то образом недопонимание и оборонительная позиция не дали им трезво оценить ситуацию, в результате чего у меня началась аллергическая реакция вдали от всех, кто мог бы мне помочь.

Санитар, поняв, что со мной что-то не так, стремительно покатил меня через ведущие к отделению интенсивной терапии длинные коридоры, где меня уже ждали врачи и другой медперсонал. Как только они увидели мое распухшее лицо и затрудненное дыхание, то тут же вызвали дежурного врача-отоларинголога, чтобы та осмотрела мои дыхательные пути с помощью оптоволоконного эндоскопа, вставленного через правую ноздрю. Странно, что когда ты и без того не можешь дышать, приходится еще и терпеть, как кто-то вставляет тебе через ноздрю видеокамеру, тем самым еще сильнее блокируя воздушные пути. К счастью, она справилась очень быстро.

«Да, есть отек. Определенно аллергическая реакция, – заключила она. – Бенадрил, стероиды и зантак, – рекомендовала она. – И перестаньте ей давать антибиотик, вызвавший аллергию», – добавила она, сказав на всякий случай очевидное.

Прибежал фармацевт, чтобы попытаться определить проблемный антибиотик, построив на графике временную зависимость между введением различных препаратов и моей реакцией. Мне давали целых три различных антибиотика с целью убить широкий спектр микроорганизмов, которые могли меня атаковать, из-за чего выявить нужный было особенно проблематично. Было жизненно важно, чтобы мы определили, какой именно препарат был виновником происходящего, так как я по-прежнему нуждалась в антибиотиках для борьбы с сепсисом. Они предложили наиболее вероятный вариант, предупредив, что наверняка определить невозможно, так что мое состояние будет тщательно отслеживаться по мере введения других лекарств.

Были назначены процедуры, призванные улучшить ламинарное течение воздуха через мои дыхательные пути, которые сузились из-за отека. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как полная комната людей выглядит такой же паникующей, какой я себя чувствовала. Я попыталась успокоить собственное дыхание и сосредоточиться, чтобы заглушить пугающие мысли. Отстранившись от царившей вокруг меня возбужденной энергии, я смогла осознанно переключиться на внутреннюю тишину. Я научилась этому упражнению на занятиях йогой и призывала своих пациентов его попробовать. Я целенаправленно замедляла собственное дыхание, растягивая вдохи и выдохи, чтобы сигнализировать своему организму, что он может расслабиться. Я отключала систему «тревожной сигнализации» своего организма с помощью замедленного дыхания, подразумевающего состояние покоя, задолго до того, как мне удавалось обрести его на самом деле. Собирала вокруг себе ощущения тишины и умиротворения, втягивая его на вдохе, а на выдохе отгоняла прочь от себя исступленную энергию. Я напоминала себе, что способствовать этому ощущению было особенно необходимо, когда это казалось наименее возможным. Даже посреди разрушительного урагана в самом его центре царит покой и умиротворение. Я вспомнила, как почувствовала однажды в операционной полное спокойствие, когда мое тело освободилось. Спокойствие, которое одновременно и рассеивалось, и расширялось, оставаясь при этом нетронутым и цельным, прямо как дыхание. Долгие минуты тянулись, в то время как я постепенно отключалась ото всего, что происходило вокруг меня.

Я открыла глаза и улыбнулась. Я увидела витающий в комнате страх и решила поделиться обретенным спокойствием. Я сказала обрывками фраз: «Что ж, хорошие новости в том… мне кажется… что я испытала на себе… теперь… все виды… шока: геморрагический… кардиогенный… септический и… анафилактический шок… С меня хватит».

Моя шутка разрядила висящее в палате напряжение, и я увидела, как врачи вздохнули с облегчением. Они поснимали маски, и я поняла, как сильно их напугала. Их друг и коллега задыхался прямо на их глазах, и они пытались понять, что и когда следует предпринять, чтобы спасти мне жизнь. Я прекрасно осознавала, под каким они были стрессом, и понимала, что он усиливался отсутствием какого-либо систематического подхода или даже просто подходящих слов для снятия стресса и выработки психологической устойчивости. Будущих врачей никто не учит, как создавать условия, в которых они бы чувствовали себя в полной безопасности, особенный участок безмятежности посреди бури.

«Есть еще нейрогенный, – пошутил один мой друг, подмигнув мне. – Так что сдаваться рано».

Я покачала головой, недоумевая, к какому черному юмору мы порой прибегаем, чтобы справиться с тяжелыми временами. Я подумала про резидента-трансплантолога, который пошутил насчет того, что для меня нужно будет где-то раздобыть новую печень. Я подумала про другого врача, который улыбнулся, когда заходил, чтобы меня осмотреть, и сказал: «Ты ведь тут не собираешься у меня умереть, не так ли?»

Я задумалась о том, не являлась ли каждая врачебная попытка пошутить косвенным индикатором страха, не пытались ли мы выстрелить шуткой, словно стрелой, по всплывшему призраку прошлого, не признавали ли мы тем самым своей уязвимости.

После того как медики отмели все остальные возможности для внешнего проявления своих эмоций, не остался ли юмор единственной доступной для нас отдушиной? Не ниспровергли ли мы свои чувства – вместо того чтобы их прочувствовать по-настоящему – в короткие и лаконичные остроты, отражающие наше эмоциональное состояние? Я стала переживать, что если мы были не в состоянии распознавать и правильно реагировать на свои собственные эмоции, то как вообще мы можем рассчитывать на то, чтобы помогать другим ориентироваться посреди непростого эмоционального моря болезней и излечения?

Я надеялась, что юмор был лишь промежуточной остановкой, а не пунктом назначения. Что он служил лишь своеобразной закладкой, отмечавшей страницу, которую можно открыть, чтобы изучить наши эмоции. Что это была развилка, от которой вели во все стороны тропинки, приводящие в итоге к преображению и примирению с ограниченностью наших собственных возможностей.

«Кажется, ваше дыхание стабилизируется, – заверил меня резидент интенсивной терапии. – И отек вроде как проходит. Лекарства действуют. Я хотел, чтобы вы знали: я никуда не денусь. Буду рядом на протяжении всей ночи. Мы не оставим вас одну, пока вы не сможете дышать. Вы в безопасности».

Он был из нового поколения врачей, которых специально обучали эмпатии, учили распознавать чужие эмоции и говорить о них. Я сделала глубокий вдох с целью проверить, прав ли он в своих наблюдениях. Прилив и правда отступал. Хотя я и понимала, что угроза миновала не полностью, сказанные им слова по поводу моей ситуации успокоили меня. Они говорили о том, что он оценил мой страх, смог мне посочувствовать и понимал, что я испытываю потребность чувствовать себя в безопасности.

Что меня сразу же поразило, так это чувство доверия, которое обычно приходится завоевывать тяжким трудом, воцарившееся в этой палате интенсивной терапии после его слов. Я подумала, что в этих словах было больше фактического врачевания, чем во всех остальных действиях медперсонала за последние сутки, вместе взятых.

Мне казалось невероятным, что именно я была организатором обучающей программы по эффективному взаимодействию, которую он проходил в ходе своей подготовки. Я отчетливо представляла, какие конкретные шаги были изложены ему. И тем не менее, хотя он и демонстрировал в действии навык, которому его научили, все происходящее казалось совершенно естественным и искренним, почти непринужденным. Я прекрасно понимала, что эта кажущаяся простой фраза требовала от него четкого понимания того, как это, когда не можешь дышать. Нужно было прочувствовать ситуацию, чтобы заподозрить, что я боялась и нуждалась в том, чтобы меня успокоили, обнадежили. Он должен был позволить себе ощутить мои эмоции и понять, какими чувствами наполнят его слова. Я посмотрела на стоящего в углу студента-медика и задумалась, понял ли он, что сейчас сделал резидент. Я задумалась, сможет ли он, став свидетелем произошедшего, повторить нечто подобное, или же для него все это просто выглядело каким-то неосязаемым волшебством.

Две недели спустя мне выпала возможность спросить его об этом, когда я присоединилась к их группе в качестве старшего врача. Во время обхода я отвела его в сторонку и заметила, что, возможно, ему несколько неловко от того, что я стала его старшим врачом после того, как он видел меня столь больной в качестве пациента.

«Нет, нисколько, – искренне ответил он. – Статус врача не делает нас какими-то уникальными. Мы все в тот или иной момент становимся пациентами».

Я улыбнулась. «Когда я была напугана, когда я не могла дышать, то резидент, как мне кажется, сделал очень правильно, заверив меня, что все в порядке. Я заметила в комнате тебя – интересно, ты запомнил, что он сказал?»

«Кажется, он просто предложил свою поддержку, сказал, что вам становится лучше, и что он не оставит вас, пока вы не почувствуете себя в безопасности. Что-то вроде того».

«Да, на самом деле именно так и было», – сказала я.

«Я знаю, что вас очень интересует тема эффективного взаимодействия, и мне хотелось бы вам кое-что рассказать – думаю, вам это понравится, – сказал он. – В нашем мединституте перестали проводить собеседования в традиционном формате, когда они спрашивают претендентов об их исследовательском опыте и стремлении стать врачом. Теперь же нас сажают вместе с другим претендентом на стулья спиной к спине. У одного из нас на руках при этом какая-то заранее собранная конструкция из деталей лего, а у другого – те же детали в разобранном виде. Нас оценивают согласно тому, сможем ли мы взаимодействовать достаточно эффективно, чтобы воссоздать конструкцию. Разве не круто?»

«Это невероятно круто».

«Да, это так, но тогда для нас это оказалось крайне сложным испытанием. Внезапно для себя осознаешь, как тщательно нужно подбирать слова, – сказал он. – Да и слушать приходится так, чтобы по-настоящему слышать то, что тебе говорят».

Я задумалась о том, как часто я слушала, чтобы услышать, при этом не думая о том, что мне еще нужно в тот день успеть сделать или не проговаривая мысленно то, что хочу сказать следом. Как часто люди слушают великодушно, не настраиваясь заранее на то, что они рассчитывают услышать в ответ? Мы надеемся, что дело в заложенности носа, а не в том, что мы сделали что-то не так. Мы надеемся, что сердце ребенка все еще бьется, хотя сердцебиения на экране УЗИ и не прослеживается. Мы надеемся, что пациент болен не настолько, что мы попросту не в силах его спасти. Мы надеемся, то отек мозга у нашей пациентки спадет, чтобы она смогла увидеть своего ребенка. Мы надеемся, что события прошедшего дня позволят каждому из нас, как врачам, так и пациентам, покинуть больницу без неизгладимых шрамов.

Когда мы заранее все расписываем, то зачастую это не более, чем еще один механизм самозащиты. Мы можем просто надеяться на то, что все закончится хорошо как для пациента, так и для нас самих.

Мы заводим разговор с пациентами и их родными, в то время как за нами плетутся все призраки нашего прошлого. Мы заводим его, не всегда понимая, сможем ли мы вынести новую порцию горя. Мы плохо умеем оценивать собственную психологическую устойчивость или замечать присутствующие в комнате тени. Мне хотелось верить, что те новые навыки, которые я увидела в том резиденте, и ответ студента-медика были индикаторами перемен к лучшему.

Если принципы подготовки врачей и правда поменялись, то, возможно, мы сможем научиться смягчаться, заходя в палату к своим пациентам, вместо того, чтобы ожесточаться. Возможно, мы сможем перестать считать, будто от нас требуется делать так, чтобы невозможное казалось чем-то естественным и не требующим усилий. Вместо этого мы могли бы поверить в то, что самое главное, что от нас требуется, – это внимательно слушать.

* * *

Мое дыхание продолжало улучшаться, и моя палата постепенно освобождалась от врачей, медсестер и студентов-медиков. Лишь оставшись чуть ли не наедине с сидящим рядом в кресле Рэнди, я осознала, что находилась в палате, которую у нас было принято считать проклятой. В отделении интенсивной терапии, в котором происходит столько смертей и трагедий, отдельной палате выделиться среди остальных не так-то просто, однако этой удалось. На протяжении последней недели она стала сосредоточением необъятного горя. Я оглянулась в поисках чего-то, что бы об этом свидетельствовало, каких-то неизгладимых следов, однако ничего не обнаружила. Я подумала о последнем пациенте, который пребывал в этой палате, когда я последний раз выходила на работу.

Это был молодой мужчина, чье тело было изъедено раком настолько, что опухоль сожрала все его мышцы, оставив нетронутым лишь скелет. Мы обсуждали его случай во время обходов, говорили про неудачный третий курс так называемой резервной химиотерапии («химиотерапия спасения» – самый агрессивный вид лечения, к которому прибегают в качестве крайней меры, когда больше ничего не помогает. – Прим. пер.), неудачную операцию, прогресс болезни. Нас тяготило осознание того, что сулило ему будущее. Разговоры, которые должны были происходить задолго до его попадания в палату интенсивной терапии, все время откладывались из уважения к его детям и его собственной пламенной надежде на будущее. Теперь же мы уперлись в стену. Это было другое место, отличное от тех, в которых он бывал ранее, и это место было безнадежным.

Я полагала, что наш долг перед ним – это подтолкнуть его, с учетом известной нам информации, к откровенному разговору о том, что ждет его дальше. Нам нужно было знать, какие надежды возлагает он на остававшиеся ему дни. Мы хотели обсудить с ним паллиативный уход и размещение в хосписе. Мы все прекрасно понимали неизбежность его смерти и, как следствие, насколько ужасно будет проводить СЛР (сердечно-легочную реанимацию. – Прим. пер.), зная, что она его не спасет. Мы знали, каково это будет – слышать хруст его ребер под нашими руками и видеть, как выпучиваются от наших усилий его глаза. Каково это будет – залить наши ботинки его кровью, которая уже не будет сворачиваться. Мы были заранее травмированы призраками, которым еще только предстояло появиться. Я молилась как за него, так и за нашу команду, что он не захочет подвергать этому свое тело.

В обсуждении вопросов, связанных с последними днями его жизни, должны были принять участие врачи, специализирующиеся на паллиативном уходе. Я настроилась на предстоящий разговор, разобравшись в собственных чувствах и мыслях по этому поводу. Сначала врач спросила, стараясь быть как можно мягче, как он понимает свое положение с учетом того, что последний, резервный, курс химиотерапии оказался безуспешным. Она осторожно поинтересовалась, осмеливался ли он задумываться о предстоящей смерти. Мы слушали, как он говорил, что всегда надеялся дожить до того момента, когда его старший ребенок закончит среднюю школу. Я улыбнулась, почувствовав святость его желания и благодарность за то, что ему хватило доверия, чтобы им поделиться. Врач паллиативной помощи нахмурилась, так как знала, что этому ребенку еще полтора года учиться. Пациент повернул голову, и его глаза заволокли слезы – он почувствовал себя неловко от того, что позволил себе строить столь грандиозные планы. Мы разбили ему сердце, сказав, что его желанию не суждено сбыться, что речь идет о неделях, а не о месяцах. Он вздохнул и пожал плечами, словно понимал беспочвенность своих надежд.

Мы узнали, не хотел бы он прожить последние свои дни у себя дома. Он сказал, что не хочет умирать на глазах у детей. Мы предложили провести импровизированную церемонию вручения аттестата в больнице, а также поговорить с руководством школы, чтобы те напечатали аттестат заранее. Он улыбнулся, радуясь такому компромиссу. Мы вышли из палаты с чувством, что сделали что-то полезное. Хотя мы и не могли излечить, мы нашли способ придать последним дням его жизни какой-то смысл. Мы испытали чувство близости, и на мгновение это показалось чем-то невероятно прекрасным. Мы прошлись с ним на наших плечах по туго натянутому канату и при этом не упали. Мы не ранили друг друга.

Как бы то ни было, в ту ночь он умер, до того, как мы успели что-либо организовать. Он умер прежде, чем был к этому готов, прежде чем принял решение отказаться от проведения реанимации. И его ребра были сломаны, а его кровь залила наши ботинки. Когда я сообщала родным о его смерти, я молилась, чтобы они не посмотрели вниз. Чтобы они не заметили, как скрипят мои ботинки, будто я только что пришла с заснеженной улицы.

«Ты переживаешь? – спросил меня Рэнди, повернув свое тело так, чтобы посмотреть мне в глаза. – Ты ужасно молчаливая».

«Просто задумалась о пациенте, который был в этой палате», – честно ответила я.

«Хмм. Мне стоит знать подробности?» – спросил он.

«Пожалуй, нет», – ответила я и вздохнула.

«Этот пациент умер?» – спросил Рэнди.

«Ага», – ответила я, вспомнив, с каким звуком плескалась его кровь на пол.

«Хочешь об этом поговорить?» – не унимался он.

Я вздохнула и покачала головой. Что я могла сказать?

Порой, когда хочешь сделать хорошее, приносишь столько вреда, что ломаешься изнутри и уже не знаешь, сможешь ли снова делать что-то хорошее.

Что мы видим страшные, ужасные вещи, которые причиняют нам боль? Причем нам кажется, будто у нас нет права испытывать эту боль, потому что находимся на внешних окружностях диаграммы (имеется в виду описанная в начале книги диаграмма с концентрическими окружностями, где по центру находится больной, дальше идут самые близкие его люди, и так далее. – Прим. пер.), в то время как все остальные прямо в ее центре, и им гораздо больнее. Таким образом, любые чувства, хоть отдаленно напоминающие грусть или печаль, кажутся нам чистым эгоизмом и наглостью с нашей стороны. Что хотя мы и не жалеем самих себя, потому что понимаем, что это чье-то чужое горе, порой возникает такое чувство, будто бы осязаем всю мировую печаль, и нам нужно время, чтобы перевести дыхание, однако мы не обзавелись механизмом, который бы позволил нам передохнуть, остановиться, чтобы ощутить в полной мере все свои чувства. Что когда мы чувствуем это, то это разъедает нас изнутри, мы ненавидим это состояние и, как следствие, шутим, напиваемся, убегаем. Что меня беспокоило то, что все мы только и умели, что шутить, напиваться, убегать или закаляться. Что мне хотелось понять, как мы могли бы поддерживать тех, кому плохо, чтобы это не выходило для нас самих боком. Что иногда мне казалось, я почти поняла, как это – исцелять и при этом не быть преследуемой призраками.

«Мы хотели… ему помочь», – сказала я.

«Ну конечно хотели. Вы помогаете людям! Вы все делаете нечто потрясающее», – сказал он, пытаясь успокоить меня, в то время как я разразилась слезами.

«Я думала, что умру в том долбаном лифте», – усмехнулась я сквозь слезы.

«Никто бы не позволил тебе умереть».

«В том-то и дело, что мы не в силах это предотвратить. Мы не «позволяем» людям умирать, они просто умирают. Мы не можем это остановить». Я подумала о врачах, об их лицах после смерти пациента, которые были такими же печальными и ранимыми, как у только что снявшего с себя цирковой грим клоуна.

«Это не твоя вина, я не это имел в виду», – сказал он, понимая, что мы говорим не совсем об одном и том же.

«Я понимаю, что не имел… Просто… Я не думаю, что кто-то сможет понять. – Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы объяснить, какой тяжелой ношей становятся для нас подобные потери. – Порой… Порой возникает такое чувство, что мы жонглируем слишком большим количеством мячей, и когда какой-то из них все-таки падает, то умирает человек, и мы больше не в силах этого исправить. А иногда мы позволяем упасть самим себе. Словно, чтобы спасти других, нам приходится смириться с тем, что нас самих это поломает».

«Ты чувствуешь себя сломанной?» – спросил он.

«Ну, мы все сломаны в той или иной степени. Сломаны и гонимы призраками прошлого». Вместе с тем я прекрасно знала, что это не вся правда. Я осознала, что упустила нечто неосязаемое, из-за чего мы снова и снова продолжали заниматься нашим делом.

«Но не все так просто. Бывает не только грустно», – я силилась сформулировать словами то, как чувствовала себя, когда испытывала настоящую веру в силу медицины.

Я подумала об одной своей пациентке, которая дважды пережила рак легких. Ей хотелось только двух вещей: дотянуть до Рождества, чтобы провести его с внуками, и не стать полностью зависимой от кислородного баллона, с каждым движением нуждаясь в новой порции газа. Она довольно ясно изложила свои приоритеты, и благодаря этому нам удалось совместно сформулировать оптимальный план лечения. Мы решили отказаться от удаления второй опухоли: хотя это и увеличило бы ее шансы на выживание, от легких бы осталось слишком мало, чтобы она могла продолжать жить так, как хотела. Вместо этого мы назначили ей курс лучевой терапии. Я только и сделала, что выслушала ее и изложила возможные для нее пути, постаравшись подробно описать, что ждало ее в конце каждого из них.

В конечном счете мы вместе выбрали для нее план действий, который полностью соответствовал ее ценностям. Затаив дыхание, я наблюдала, как она проходит лучевую терапию, надеясь, что ее будет достаточно, чтобы она смогла протянуть до конца декабря. Я просыпалась по ночам, переживая, что мы были слишком осторожными, применяли недостаточно агрессивные методы лечения. Я напоминала себе, что такова была ее воля, однако все равно не могла снова уснуть.

Ей удалось дотянуть до Рождества: более того, она сама все приготовила на праздничный стол. Она запекла индейку с начинкой, сделала картофельное пюре, а также запеканку из сладкого картофеля и зеленых бобов и два разных пирога. Она купила подарки своим внукам, которые открывали их на ее глазах. Письма, которые она написала им на случай, если она не доживет, так и остались лежать в ящике. Когда я получила от нее по почте рождественскую открытку с фотографией, на которой она стояла в окружении своих детей, это была лучшая благодарность, о которой я только могла позволить себе мечтать.

«Остается место и для волшебства», – сказала я, пытаясь собрать свои воспоминания в какое-то убедительное и осмысленное утверждение. Мне хотелось объяснить ему, что когда мне удавалось полностью погрузиться, в то, что мы делали изо дня в день, появлялось нечто святое, глубокое и совершенное. Это были мимолетные моменты, однако именно в них были заключены все аспекты жизни… любовь, уважение, человечность, наука, – все было там. И это было лучше, чем что бы то ни было на свете.

«Значит, хорошего все-таки больше, чем плохого», – по-своему однобоко подытожил он.

Я вздохнула и кивнула головой, и мы оба улыбнулись, радуясь тому, что я решила принять эту укороченную версию куда более сложной и многогранной идеи.

«Хорошего больше, чем плохого, да», – сказал мой муж Я подумала, что это было вполне уместное отображение того, что бы я сформулировать все равно не смогла, однако каждая клеточка моего тела понимала. Преимущество моих клеток было в том, что они не были ограничены имеющимся набором слов.

Я подумала о том, насколько замечательно было все время видеть его здесь, справа от моей больничной кровати, держащего меня за руку или гладящего ее. Мучилась ли я от боли, страдала ли от горя или утраты, он всегда был рядом, прямо передо мной. Он был лишен способности лечить, которой были наделены все остальные вокруг меня, и вместе с тем его присутствие оказывало на меня наиболее целительное воздействие. Я поняла, что его готовность стать свидетелем моих страданий каким-то образом на них повлияла. Он держался за то, что видел, и это никогда его не отталкивало. Он не пытался ничего избежать, однако точно так же и не вторгался на территорию, которая была только моей. Хотя я и хотела, чтобы он знал, как я себя чувствую, мне также нужно было, чтобы он знал, что мою боль больше никому не понять, и он принимал это. Я не могу поделиться ей полностью. Он никогда не нажимал, осторожно задавая свои вопросы. Он не хотел ничего надумывать, поэтому постоянно спрашивал. Он научил меня верить в целительную силу нас.

Мы, врачи, очень часто чувствуем, что нас недостаточно. Мы повидали слишком многое. Мы знаем, что болезнь сильнее лекарства, нам кажется, будто карты крапленые – и нам никак не победить. Мы рассматриваем наши поражения и победы с точки зрения болезни, что в корне неверно. Сама используемая нами терминология подразумевает сражение с однозначным исходом, в котором есть победитель и проигравший. Если же мы будем честными перед собой и позволим себе видеть смерть такой, какая она есть – то есть неминуемой неизбежностью, то все сразу меняется. В данном свете мы можем признать, что наш величайший дар заключается, на самом деле, не в исцелении, потому что исцеление неизбежно лишь временно. Наш величайший дар на самом деле заключается в нашей способности полностью сопереживать чужим страданиям. Позволять им нас преображать, а также преображать эти страдания для них самих.

Врачебный дар – сопереживание чужим страданиям.

Будучи молодыми врачами, мы представляли себя в роли забора на вершине крутого утеса, не дающего сорваться нашим бросающимся в пропасть пациентам. Мы ловили их, и когда нам это удавалось, мы были спасителями, героями. Мы не говорили о том, что падение в конечном счете предотвратить невозможно. Мы всегда стояли спиной к бездне, и это нас вполне устраивало: мы не хотели смотреть в глаза той зияющей пустоте, что пожирала каждого из потерянных нами пациентов. Мы вставали и ловили наших пациентов, отталкивали их на несколько метров назад, не давая им взглянуть вниз. Мы не хотели, чтобы они видели то, что видели мы. Мы не хотели, чтобы они поняли, насколько сильно мы подвержены неудачам.

Если бы мы только смогли поверить в то, насколько важным является наше полное участие, мы бы развернулись и, встав на краю обрыва, посмотрели на пропасть вместе. Мы бы открыто обсуждали свои страхи. Мы могли бы делиться своими наблюдениями о том, что происходило с другими людьми, когда они оказывались перед лицом той же самой кромешной тьмы. Мы бы повернулись, чтобы смотреть со своими пациентами в одном направлении. Мы бы обрели веру в то, что наше участие имеет значение, что оно во многом является для наших пациентов самым главным благословением.

Мне понадобилось десять лет, чтобы понять, что мне следует повернуться и смотреть вместе со своими пациентами в одном направлении. Мне потребовалось столь много времени, чтобы перестать воспринимать себя человеком, способным помочь другим противостоять смерти. Мне пришлось пережить потерю коллег, которые стали жертвой зависимости и чувства вины, чтобы научиться смягчаться, гнуться, вместо того, чтобы ломаться. Ценить чувство единства и совместное переживание горя. Только представьте, что мы бы готовили врачей с самого начала так, чтобы они знали, насколько важно сотрудничать с пациентами и сопереживать им. Представьте, что мы бы усилили их базу знаний психологической устойчивостью, которая бы исходила из нового понимания их роли в жизни их пациентов. Какое тяжелое бремя вины мы могли бы снять с их плеч.

Поворачиваясь так, чтобы смотреть с нашими пациентами в одну сторону, мы не только подтверждаем свое участие в происходящем, направляем наших пациентов и лечим их болезни, но также и приносим в каждый отдельно взятый момент больше сострадания, сострадания, которое в итоге достается и нам самим.

Веря в то, что его любви может быть достаточно, что мне необходимо его присутствие у моей кровати, Рэнди тем самым показал мне, каким все может быть.

В ту ночь мне не снилось, как я тону. Вместо этого мне снилось, как я иду по натянутому между двумя утесами канату, между которыми плещется мутная, цвета берлинской глазури, морская вода.

12

Разбитые сосуды

Я переживала, что после всего того, через что нам пришлось пройти, мы могли начать чересчур опекать нашего сына, не позволяя ему сталкиваться с теми трудностями, что закаляют характер, делают его твердым. Я не знала, как этого избежать, так что решила по крайней мере сформулировать словами, каким бы я хотела, чтобы он стал.

Мы были решительно настроены вырастить доброго, отважного, самостоятельного ребенка, который бы ценил искусство, который брал бы на себя риски, не боясь неудачи, который бы знал цену упорству. Исходя из этого мы действовали. Если мы хотели, чтобы это стало так, то должны были создать такие условия, чтобы он развивался в этом направлении. Нам следовало жить так, как если бы он уже был таким. Отсюда следовало, что он должен был с ранних лет знать, что может доверять своим собственным суждениям. Чтобы он гарантированно себе доверял, нам нужно было демонстрировать ему, что мы ему доверяем и позволяем идти на обдуманный риск. Мы должны были позволять ему терпеть незначительные неудачи, вознаграждая его попытки, а не фактический результат. Чтобы если он спросит в четыре года: «Можно ли мне на речку?» – я уже была готова ответить: «Конечно, я тебе доверяю», даже если первым делом представлю, как он тонет на мелководье. И мы делали вид, что не наблюдаем, как он, вдохновленный нашим доверием, идет надевать более подходящую для скользких камней обувь. Прежде чем побежать, он оценивал расстояние до дома, чтобы прикинуть, видим мы его или нет.

Он принимал верные решения. Либо же принимал незначительные неправильные решения и потом глубоко ценил усвоенный урок. Он собирал разные предметы, всякий хлам, который только и может представлять ценность для ребенка. Он мог взять с собой маленький, особенный камешек, которым дорожил, когда шел играться в листве, хотя мы и понимали, что уследить за ним будет непросто. Как и следовало ожидать, он терял этот дорогой ему предмет в куче листьев, переживал по этому поводу, при этом отчетливо понимания, что сам принял решение взять на себя этот риск. Мы не ограждали его от боли: как бы сильно нам ни хотелось не допустить, чтобы он ушибся, мы сдерживали себя. Мы поощряли неудачи. Когда мы вместе занимались йогой, я хвалила его, если он падал. «Это было здорово! Ты взял на себя столь большой риск, что в итоге упал. Я никогда не горжусь тобой так, как когда ты падаешь».

Мне хотелось привить ему необузданное любопытство ко всему, а в первую очередь – к миру вокруг, так что, пока я готовила ужин, он рисовал, делал поделки или проводил научные эксперименты. Вооружившись пищевой содой и уксусом, он надувал воздушные шары углекислым газом, пока те не лопались.

Возвращаясь домой, муж натыкался на горы талька, использовавшегося для эксперимента с извержением вулкана, либо же разрисованный пальцами кухонный стол, а я лишь улыбалась и говорила: «Тот бардак, что ты видишь, – это цена, которую необходимо заплатить за ужин и за любопытство». Он кивал в ответ и говорил: «Ну, тогда ладно», и закатывал рукава, чтобы навести порядок.

Я хотела, чтобы сын научился ценить упорство, и учила его различным фокусам для освоения которых необходимо было тренироваться часы напролет. В этом было нечто, что я была не в состоянии сделать за него: нужно было научиться воспроизводить иллюзии убедительно, без помощи взрослых. Вознаграждение в виде искреннего восхищения и аплодисментов по-настоящему изумленного взрослого так пришлось ему по душе, что он трудился с особенным рвением.

Поэтому, пожалуй, было неудивительно, что наш любопытный, отважный и смелый сын летом, когда ему было пять лет, сломал руку. Он прыгнул с самой высокой горки на игровой площадке, приземлившись прямиком на левое предплечье. Так как упал он на мягкую землю, то удара почти не было слышно. Он немного поплакал, после чего вытер слезы и перестал обращать на это внимание. Упав, он сломал локоть левой руки. Он так незначительно отреагировал, что следующие несколько дней я даже и предположить не могла, что рука может быть сломана. Я была уверена, что это просто ушиб, и никаких действий не предпринимала. Хотя он и старался ее лишний раз не поворачивать и морщился, когда случайно ее касался, он все равно пошел в субботу на свои занятия по плаванию и по карате. На следующей неделе во время планового приема у педиатра я как бы между прочим упомянула про его падение.

«На прошлой неделе он упал и довольно сильно ударился на детской площадке, два дня жаловался, но никаких поводов для беспокойства не подавал. А еще у него высыпания, когда он съедает слишком много красного красителя», – сказала я, вспомнив, как совсем недавно стала свидетелем последствий злоупотребления клубничного «Несквика».

Он не сводил с меня взгляда, вращая левым локтем Уолта, отчего тот морщился, и мрачно кивая головой. «Дело серьезное», – заключил он, взглянув на меня искоса, будто упрекал: «Как вы могли этого не заметить?» Он посмотрел на часы и поспешил отвести в рентгенологию, чтобы успеть сделать снимок до закрытия отделения.

Я была совершенно слепа относительно серьезности его травмы. Почему?

Я просто не могла быть объективной, когда это касалось его. Мне хотелось, чтобы с ним было все в порядке, так что видела все сквозь призму собственных ожиданий. Плакал он недолго. Дети плачут гораздо сильнее и безудержно, когда ломают руки, это я знала наверняка. На следующий день ему было лучше, а уже на второй день он почти про это не говорил. С переломами, вроде как, обычно все происходит иначе. Разве ему не должно было быть больнее и разве боль не должна была длиться дольше? Я предпочитала уделять внимание информации, которая согласовывалась с моим убеждением, игнорируя при этом ту информацию, что ставила под сомнение. Это был классический пример человеческой склонности к подтверждению своей точки зрения (так называемый confrmationbias). Я не хотела, чтобы с ним было что-то не так, и это мое желание напрямую отразилось на моем восприятии ситуации. У меня изначально были определенные ожидания, которые не позволили мне провести объективное наблюдение и признать правду такой, какой она была на самом деле. Я могла видеть ее лишь такой, какой хотела увидеть.

Когда я посмотрела на рентгеновский снимок, мне стало стыдно. Я не позволяла себе осознать реальность его боли.

Врач принес временный гипсовый материал и повязку. Он намочил гипс, который должен был затвердеть и зафиксировать сломанную кость, а затем обернул его гибкой шиной. Гипс должен был оставаться на месте, пока он не придет на прием к хирургу-ортопеду. Пока Уолт терпеливо держал свою руку на месте, я объяснила ему, что врач нашел у него в кости перелом.

«Она сломана?» – удивленно посмотрел он на нее.

«Судя по всему», – я показала ему тоненькую трещину на рентгеновском снимке и отколовшийся при падении кусочек кости.

«И это поможет?» – показал он на гипс.

«Да, он удержит кость на месте, пока твое тело само себя не залечит, – объяснила я, а затем, желая дать ему понять, насколько невероятно волшебным и выносливым является человеческий организм, добавила: – А самое удивительное то, что когда все заживет, то это будет самая крепкая часть твоей руки, потому что на месте перелома образуется новая, более крепкая кость». Я сделала паузу и посмотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах понимание.

«Покажешь еще раз, где она сломана?» – попросил он.

«Видишь эту линию на снимке? Увидев это тоненькую тень, врач понял, что у тебя перелом. Снаружи это не было понятно, – признала я собственный недосмотр. – Нужно посмотреть глубоко внутрь, чтобы увидеть перелом. Только поняв, что он случился, мы можем начать лечение. Если этого не сделать, то он должным образом не заживет».

Его педиатр посмотрел на меня искоса, явно понимая, что я говорю больше не про его сломанную руку.

Я хотела, чтобы он понял то, что я теперь считала за истину. Хотя я не смогла понять, что он сломал руку, в самом переломе не было ничего плохого. Можно быть одновременно и сломанным, и невероятно сильным.

Как бы нас что-то ни ранило, это место может срастись, сделав нас более цельными, чем мы когда-либо могли себе это представить. Но только если мы готовы признать наличие повреждений и заняться ими.

«Круто, – с радостным возбуждением сказал сын. – А новая рука будет такой же сильной, как роботизированная у Дарта Вейдера?»

Педиатр избавил меня от необходимости отвечать на этот вопрос, принявшись давать последние указания и объяснять, как правильно просовывать гипс в повязку.

Я посмотрела на своего сына, восхищаясь его суровым с виду гипсом и думая о том, какой урок из всего случившегося он извлечет. Мои болезни принесли мне столько откровений. Я не могу даже предположить, кем бы я была без этих знаний. На самом деле для меня было пыткой вспоминать об окончании нами мединститута, осознавать тот факт, что мы думали, будто находимся на пике познания, воображали, что закончили свою подготовку. Какое-то время мы убеждали себя, что выполняем роль защитников на краю утеса. Мы были столь заносчивыми и самоуверенными, ни на секунду не сомневались, что сможем изменить мир. Мы не имели ни малейшего понятия о тонкостях, нюансах медицины, о смысле страданий или утешения, которое мы будем искать где-то в затемненных уголках между истинами. Мы и понятия не имели, сколько еще всего нам нужно будет усвоить, созерцая бездну. Насколько близко нам нужно будет почувствовать тот мрак, с которым сталкиваются наши пациенты, чтобы хотя бы начать надеяться на сотрудничество с ними. Насколько сильно мы нуждались друг в друге.

Мы были плохо подготовлены для того, чтобы быть врачами для наших пациентов.

Возможно, тот факт, что мне нужно было стать пациентом, чтобы увидеть трещины в нашем фасаде, не говорит обо мне ничего хорошего. Неужели мне недоставало эмпатии или проницательности, чтобы понять масштаб окружающих меня повсюду страданий, пока они не затронули меня напрямую? Возможно и так. Однако это идет вразрез с тем, каким человеком я себе считаю. Ближе к правде было бы сказать, что вина за это не лежит всецело на мне. Я пришла в медицину с открытым сердцем, однако в процессе подготовки меня каким-то образом научили его отгораживать. Нас всех этому научили. Нам всем в явном и неявном виде вдалбливали, насколько важно сохранять дистанцию и невозмутимость.

Нам не просто говорили, что это станет спасением для нас самих: нас убеждали, будто если мы не найдем в себе силы этого добиться, то непременно убьем тех, кого были призваны защищать. Нас заверяли, что наши чувства были прямой угрозой для наших пациентов. Что невозможно проводить осмотр, ставить диагнозы и лечить пациентов, если мы позволим себе что-то чувствовать, когда они умирают у нас на глазах, когда с ужасом узнают о своем раке у нас в кабинете, а также теряют из-за болезни человеческое достоинство.

Все это было ложью.

Вполне возможно чувствовать чью-то боль, признавать страдания других людей, держать их за руку, поддерживать их своим присутствием, не истощая при этом себя, не теряя критического мышления. Но только при условии, что мы будем откровенны по поводу своих чувств. Врачи подвержены все тем же эмоциям, что и любые другие люди: они подвластны гордости и отрицанию, чувству вины и стыда, которые мешают нам здраво мыслить. Нас просто научили верить, будто мы в силах их преодолеть. С эмоциями, которые мы признали, всегда можно разобраться, однако те, существование которых мы отрицаем, всегда будут всплывать на поверхность. Позволять своим чувствам проявляться, несмотря на то, что нас учили их отвергать – это не эгоизм, это необходимость. Как для нас самих, так и для наших пациентов.

Когда вокруг царят хаос и неопределенность, когда нас окутывает темная пелена мрака, что может быть более ценным, чем поддержка человека, которому уже доводилось видеть этот мрак, который может начертить путь к свету, который может стать нашими глазами, пока мы спотыкаемся в темноте?

Когда мы позволяем нашим человеческим каналам взаимодействия оставаться открытыми, мы лучше понимаем чужие эмоции, потому что отважно сталкиваемся ликом к лицу со своими собственными. Только тогда мы можем увидеть, где в нас нуждаются больше всего, куда приложить свои знания и опыт. Только тогда мы можем помочь друг другу пережить бурю. Только тогда мы можем понять, насколько важно наше присутствие во время этой бури.

Когда люди говорят, что смертельная болезнь стала для них даром, можно запросто списать подобные разговоры на наивные попытки найти что-то хорошее посреди очевидной безысходности. Это утверждение само по себе парадоксально. А как это бывает с большинством парадоксов, нашему разуму сложно свести вместе кажущиеся противоречащими друг другу понятия. Мы пытаемся, однако ничего не выходит, и в итоге мечемся туда-обратно между двумя столбами, силясь выбрать один из них. Такие ли эти новости ужасные, какими кажутся, или в них есть что-то еще? Может ли быть всему этому какое-то более значимое, более осмысленное объяснение, до которого еще нужно докопаться? Мы можем терпеливо изучать каждый вариант, стремясь определить, какой из них, как нам кажется, подходит больше всего. Мы можем сводить их вместе, желая, чтобы оба были правдой, несмотря на их явное несоответствие, и расстраиваться, когда никак не удается их совместить между собой. Мы можем попытаться обтесать один из них в надежде, что так они будут лучше держаться вместе. Возможно, мы пытаемся себя убедить, что конечное количество страданий способно принести неограниченную пользу, однако остаемся неубежденными. Кажется, будто противоречащие друг другу истины попросту вызывают у нас дискомфорт, и этот дискомфорт вынуждает нас отказываться от одной из несовместимых, как мы считаем, идей.

Сама я отвергала призывы пытаться увидеть в своей болезни что-то хорошее. Мне это казалось какими-то неуклюжими попытками преуменьшить мои страдания и заставить меня сосредоточиться на некоей воображаемой благодати. Я потеряла ребенка, который был столь желанным, а также на восемь лет лишилась малейшего намека на здоровье. Тогда я просто не могла знать, какой смысл придаст моей жизни болезнь, в каком направлении она меня поведет. Я не могла знать, что моя утрата сможет предотвратить многие другие, и хотя никто так и не узнает этого ребенка, никто не узнает, кем она могла бы стать, я все равно буду извлекать урок даже из ее отсутствия. Даже во мраке той пустоты, из которой состояла ее жизнь, был свет, был смысл. Ее потеря, пережитая мной, открыла для меня доступ к широким возможностям для взаимодействия с другими людьми и исцеления, которые были полностью скрыты от моего взора. Мне пришлось признать, что мое тело и ее тело всеми своими уязвимостями способны на самом деле предоставить доступ к истине, которую отвергал мой рационально мыслящий мозг.

Я понимала, что было бы непрактично, да и нежелательно, чтобы каждый пережил нечто вроде того, через что прошла я, и тем не менее, подобно религиозному миссионеру, я искренне хотела, чтобы каждый увидел то, что видела я, и открыл для себя ту истину, в которой у меня теперь не оставалось никаких сомнений. Во время обходов в отделении интенсивной терапии я делилась своим опытом в роли пациента со своими подчиненными, чтобы дать им понять, какого рода эмпатию я от них ожидаю, а также чтобы они поняли, какую священную ответственность несут за своих пациентов. Вооружившись помощью коллег-единомышленников, я организовала проведение семинаров по обучению навыкам коммуникации. Я все время настаивала на том, что мы способны на большее. Я не упускала ни единой возможности провести лекцию о важной роли эмпатии в работе врача. И я незамедлительно согласилась, когда руководство нашей больницы попросило меня представить септический шок «глазами пациента» на нашей региональной конференции в международный день борьбы с сепсисом. Собрание проводилось с целью привлечения внимания к этой проблеме, а также к тяжелому урону, наносимому пациентам. Готовя слайды для своей презентации, я размышляла о тех уроках, которые усвоила, оказавшись в роли пациента, и которыми теперь надеялась поделиться с аудиторией.

Наша больница знала, что такое сепсис, не понаслышке. Большинство исследований по оптимизации медицинского ухода для больных сепсисом проводились в отделении скорой помощи именно у нас. Доктор Эммануэль (Мэнни) Риверс вместе с коллегами полностью пересмотрел подход к ведению пациентов с сепсисом и безоговорочно смог улучшить прогноз для них, разработав методы ранней, целенаправленной терапии. Он сидел в аудитории вместе с врачами, которые меня оперировали, выводили у меня из легких жидкость, на глазах у которых я умирала на операционном столе. Не было никаких сомнений: именно благодаря их стараниям, а также стараниям множества других профессионалов, я была жива. Благодаря им я теперь стояла перед ними, рассказывая свою историю. Несмотря на бесконечную благодарность за то, что они сделали для меня, я была уверена, что дело было не только в их таланте, преданности своему делу и клиническом успехе. Дело было также во мраке.

Я принялась рассказывать про свою госпитализацию, во время которой мне неоднократно посчастливилось остаться в живых. Я рассказала про свой ужасный геморрагический шок, про потерю ребенка, про убивавшую меня кровь, которая была не в состоянии сворачиваться из-за гипотермии, про обильные переливания донорской крови, про отказ печени и почек, про искусственную вентиляцию легких, про инсульт, про опухоли, про их эмболизацию и удаление, про сепсис. Излагая свою героическую историю болезни, я один за другим переключала слайды, на которых были изображены услышанные мной, будучи в роли пациента, на каждом этапе моей болезни слова. Белые слова на черном фоне, которые проецировались на экран в тишине аудитории.

Не могли бы вы показать мне, где вы это видите?

Она долго не протянет.

Она тут вздумала у нас умереть.

Это была ужасная ночь для меня.

Ваши почки не хотят нам помогать.

Это было не мое решение.

Вам следует взять ребенка на руки. Я бы не хотела вас пугать, однако после нескольких дней в морге их кожа начинает рассыпаться.

Ну хотя бы ты не умерла.

Сколько обезболивающего вы принимаете дома?

Вы уверены, что у вас боль восемь из десяти? Я только что дала вам морфин, и часа не прошло.

Наверное, вы просто переживаете.

Так я и стояла на всеобщем обозрении, рассказывая свою историю человека, выжившего после сепсиса, человека, пострадавшего от того, как мы раним своих пациентов на ежедневной основе. Две кажущиеся противоречивыми истины. Мы вместе шли по моей истории болезни, и все сидящие в зале чуть ли не в унисон охали, осознавая, как мы подводим своих больных. Как мы делаем столь много невероятных вещей, делаем их настолько идеально, что порой кажется, будто все происходит само собой. Как мы добиваемся успеха, но при этом терпим неудачу в простых мелочах. Как мы вредим нашим пациентам и губим в процессе самих себя. Как мы не умеем смотреть в одном направлении со своими пациентами. Как мы не умеем обращаться с эмоциями, будь они наши или наших пациентов. В этот момент я отчетливо увидела, что каждый из нас хотел все исправить.

Я знала, что вместе мы сможем все исправить.

Иногда, когда проливаешь свет на какую-то проблему, то находишь решения, сильно отличающиеся от тех, которых ожидаешь, да и сама проблема оказывается вовсе не такой, какой ты ее считал. То, что ты считал проблемой, на самом деле было лишь индикатором куда более глубокой и многогранной проблемы. Проблемы, которая изо всех сил цепляется за тебя, врастает в тебя настолько, что уже становится непонятно, где кончается она и начинаешься ты. Ты обнаруживаешь, что можешь снять ее слой за слоем, сильно при этом себя не повредив. Я все еще предпринимала эти первые нерешительные шаги, пытаясь по-настоящему увидеть и осознать гигантский и обескураживающий корень этой проблемы. Пытаясь понять ту культуру, которая воспитывала подобное поведение, которая создавала систему, год за годом эту проблему подпитывающую. Понять, как она поменяла меня и как я сама могла что-то в ней изменить.

В медицине не принято проявлять снисходительность к страданиям, хотя они и повсюду. Их предостаточно в каждом пациенте, в каждом члене его семьи, равно как и в нас самих и наших коллегах. Вездесущесть страданий и приводит к тому, что мы в итоге так охотно их игнорируем. Это самое важное, на что нужно обращать внимание, однако мы целенаправленно их не замечали, отталкивали от себя, будь это наши собственные страдания, страдания нашего пациента или его родных. Мы всегда отталкиваем их в сторону, чтобы заняться самим пациентом.

Тщательно продуманная учебная программа, которая предоставляла нам трупы для препарирования и изучения, вырабатывала в нас пренебрежительное отношение к самим себе, вынимала из нас душу. Урок был следующим: относитесь с уважением к телам, что перед вами, они священные и волшебные. А чтобы этого добиться, вам нужно полностью игнорировать свое собственное тело, свои собственные эмоции, свою целостность. Почитайте своих наставников, ставьте их настолько высоко, чтобы отказываться от собственных истин. Будьте очарованы болезнями настолько, чтобы описывать изнуренных ими пациентов своим коллегам так, словно они являются лишь воплощением классических трудов. Это лучший способ чтить пациента, несущего в себе болезнь: извлекать урок из его трагедии. Отдаляйтесь от своих собственных чувств, чтобы они не расползлись, словно зараза. Эта система построена так, чтобы выдавать предсказуемый продукт, и этому неправильно функционирующему продукту затем поручаются задачи, справляться с которыми он не обучен. Это несоответствие навечно закрепляет чувство изоляции. Медицина превратилась в некий ироничный парадокс. Мы вынимаем у врачей душу, а затем ожидаем, что они как-то преодолеют эту проблему и снова будут присутствовать в собственном теле, проявлять эмпатию и идти на сближение. Врачи, которые научились освобождаться от собственных эмоций, чтобы эффективно выполнять свои обязанности, совершенно естественно отводят взгляд от любых встречающихся им на пути эмоций окружающих.

Дело не только в том, что сама система создает условия, которые приводят к отсутствию эмпатии. Сами врачи стараются не замечать страдания частично из-за того, что не верят в собственную способность с ними справиться. Потому что перед лицом боли и страданий мы кажемся себе жалкими и слабыми, ни в какое сравнение не идущими с той версией нас самих, которую мы себе воображаем, когда вызываемся быть целителями болезней. Вместе с тем, если мы не будем скрывать своих слабостей и даже своих неудач, то сможем обрести прощение и милость. Даже когда мы ломаемся, мы тут же начинаем процесс восстановления, исцеления, по окончании которого становимся только сильнее. Там, где на рентгеновском снимке виден перелом, если присмотреться, можно также разглядеть уплотнение костной ткани, свидетельствующее о заживлении.

Если мы сможем признать, что, будучи врачами, держим в руках лишь кусочек большего… если мы сможем использовать для лечения не только собственные знания, но также и голос пациента, его собственные знания о своем теле и наши совместные знания, то тогда, возможно, у нас получится дать новое определение целостности. Я посмотрела на первый ряд, на своих коллег, которые были рядом с самого начала, на эту небольшую группу врачей, что приходили посочувствовать мне и друг другу в мою палату в акушерском отделении, где и было положено начало всем этим невероятным переменам. Они улыбались и кивали, и я поняла, что в тот момент наше сообщество выросло еще больше. Я посмотрела на искры света, исходящие от телефонов и зеленоватого свечения больничных пейджеров, которыми по-прежнему пользовались резиденты. Внезапно мне на ум пришло одно воспоминание, о котором я не думала уже многие годы.

Это был миф, рассказанный мне одним из моих престарелых пациентов во время моей резидентуры в Нью-Йорке. Я расскажу эту историю его словами, какими я ее запомнила.

Сначала он попросил меня присесть.

«Почему вы все время выглядите так, будто куда-то сильно спешите?» – Я вздрогнула от того, как он точно описал мой рабочий день, вместе с тем высказав предположение, что у меня может не оказаться времени на него. Я покорно села.

«Хорошо. Теперь мы можем поговорить. Итак, как вы?» – спросил он.

«Важнее то, как себя чувствуете вы. В конце концов, вы же пациент», – попыталась я повернуть разговор в нужное, как мне казалось, русло.

«Да, я ваш пациент и не могу рассчитывать быть здоровее своего врача, вот поэтому и спрашиваю, как вы сегодня?» – подмигнул он мне.

«Я в порядке», – ответила я, неловко подвинувшись из-за его слов о том, будто мое эмоциональное состояние влияло и на него.

«Вы не спите, – напомнил он мне. – Это, – он сделал паузу, выделив слово интонацией, – это большая проблема». Серый цвет его кожи, его седые волосы и акцент напомнили мне те черно-белые видео с Эйнштейном, что нам показывали в школе.

«Просто так все устроено, это наша подготовка. Так мы учимся. Это очень важно, – пояснила я. – Каждый до нас через это проходил, и это помогло им стать хорошими врачами», – неубедительно добавила я.

«Слушайте, если вы хотите поговорить о чем-то важном… то позвольте мне сказать вам кое-что важное», – сказал он с напряжением в голосе.

Я наклонилась, полагая, что он расскажет про какой-то свой новый симптом, очередное предзнаменование его неминуемой смерти.

«Вот что важно. Я расскажу вам историю. Вы готовы? – спросил он, и я кивнула. – В начале был только Бог», – начал он, не сводя с меня взгляда.

Я вернулась в прежнее положение, стараясь, чтобы он не заметил, как я вздыхаю. Не на такое откровение я рассчитывала.

«И в самом начале своим присутствием Бог наполнял вселенную. А затем он решил сотворить этот мир. Он втянул в грудь воздух, и так появилась тьма». Рассказывая это, мой пациент попутно тоже сделал вдох, выпятив грудь и приподнявшись. «А затем пришел свет, наполнивший собой тьму, – он принялся широко разводить руки вдоль своей кровати, – и наполнил десять священных сосудов этим первородным светом».

Я почувствовала, что слегка расслабилась, отчасти увлекшись сопровождавшим рассказ оживленным представлением. Его старческие, изуродованные артритом руки принялись кружиться вокруг, изображая десять сосудов. Беззвучно шевеля губами, он называл номера: «Один, два, три…»

«Была, однако, с этими сосудами одна проблемка. Они были слишком хрупкими, чтобы уместить в себе столь священный и величественный свет. Они разбились, и свет разбросало повсюду, словно звезды». Его пальцы принялись носиться по комнате в направлении раздробленного света.

Идея рассыпавшегося на звезды некого первородного света вызвала у меня улыбку. Что мне всегда нравилось в религии, так это присущие всем ее рассказам аллегории. Когда я ловила себя на мысли: это лишь истории, которые люди рассказывали друг другу, когда у них не было науки, чтобы объяснить устройство вселенной, то не могла воспринимать их всерьез. Но стоило мне напомнить себе, что все эти рассказы, по сути своей, являются метафорами, то вместо того, чтобы раздражаться из-за их антинаучности либо невозможности описываемых событий, я могла оставить свой скептицизм. Концепция направляющей метафоры меня заинтересовала. Все эти рассказы олицетворяли собой куда более осязаемые ценности – мне оставалось лишь разгадать скрытый в них смысл. Мне нравилось представлять, что от меня требовалось самостоятельно во всем разобраться, что я могла извлечь из этих древних повествований какую-то мудрость, чтобы потом применять ее в своей дальнейшей жизни.

«Разбросало, словно звезды», – повторила за ним я.

«Рана – это дар, понимаешь?» – втолковывал он мне.

«От нас требуется снова собрать этот свет воедино, сделать его цельным, – сказал он мне крайне искренне и настойчиво. – Вот для чего мы здесь – чтобы собрать эти искры и привести мир в порядок».

Я взяла его за руку, понимая, что он чувствует близость своей смерти.

«Ты справишься, – сказал он. – Теперь иди. Собирай искры», – потребовал он, показывая мне на выход.

Я не совсем понимала, что он от меня хотел, однако явно настаивал на том, чтобы я ушла, что я и сделала, ощущая некоторую нереальность происходящего.

Я посмотрела на сидящую напротив меня аудиторию и увидела искры. И тут же задумалась: если мы поверим в это, если мы поверим в то, что наша первостепенная задача – это собирать искры, то как бы это выглядело?

Что, если вопрос, которым я задавалась, был в корне неверным? Что, если нужно было выяснять не «Как нам перейти от этого к тому», а «Как нам жить»?

Как нам жить, чтобы почитать все аспекты наших знаний? Не только знаний по медицине, но и знания нашего тела, а также те истины, которые могут быть высказаны только с позиции пациента, и наши коллективные знания о страданиях и самоидентификации? Если все эти кусочки являются осколками света, если каждый из них – это отдельная искра, то мы можем объединить их, чтобы стать цельными.

Я мысленно меняла ход своей презентации по мере своего рассказа. Я знала, что любой процесс обучения является двусторонним. Мы быстро понимаем, что обретаем с помощью наших студентов не меньше мудрости, чем делимся с ними сами. Мы учимся, когда подготавливаем лекции, когда сталкиваемся с неожиданными вопросами и нам приходится взглянуть под новым углом на старые идеи. Мы сталкиваемся с собственными заблуждениями, которые вскрываются перед лицом наивности. Чтобы кого-то чему-то учить, необходимо сначала полностью освоить это самому, а для этого требуется глубокое самопознание, вовлеченность, которая зажигает первые искорки знания еще до того, как мы оказываемся перед нашими студентами. Я все это прекрасно знала и тем не менее не ожидала, что чему-то научусь, когда буду читать в тот день заранее подготовленную лекцию. Мне казалось, что я просто хочу поделиться с аудиторией своим опытом и своей точкой зрения, однако в процессе обнаружила, что сидящие передо мной люди и были ответом, который я, сама не зная того, искала. Они дали мне возможность всмотреться во мрак лекционного зала и увидеть. Увидеть, что тьма в конечном счете обязательно порождает свет.

Моя презентация не имела никакого отношения к сепсису или гематомам. С самого начала. Она была посвящена соединению воедино истории пациента, наших медицинских знаний и более широкого коллектива, внутри которого все друг друга поддерживают, чтобы совместными усилиями излечить мир, к которому у нас был доступ. А все потому, что, каким бы невероятным ни был лечебный потенциал медицинских знаний, они попросту не могут существовать и функционировать в вакууме.

Я сошла с трибуны и подошла к группе людей, которые ждали меня, чтобы похвалить за мою смелость. Я не чувствовала себя смелой. Я чувствовала себя неуверенной и напуганной, я сомневалась, поймут ли меня. Я чувствовала себя отправленным с некой далекой планеты послом, который хотел объяснить, как выглядят те места, которые они никогда не увидят, но при этом не был уверен, окажется ли его язык достаточно понятным для окружающих, чтобы он мог эффективно выразить свои мысли.

В коридоре после лекции я стала узнавать истории других людей. Мне тайком передавали записки: вот, можешь почитать позже, но мне просто хотелось, чтобы ты знала – ты не одинока.

«Три года назад у моей мамы диагностировали агрессивный рак груди четвертой степени. Метастазы были у нее повсюду, они изъели ей печень и позвоночник. Она была напугана, она не знала, какие вопросы задавать, так что я пошел вместе с ней. Ее сын, врач, пришел, чтобы помочь. Слушая во время приема все, что говорит врач, я не хотел напирать, понимаете? Спросил: «Так что тут у нас? Какой прогноз?» Парень посмотрел на меня и сказал: «Серьезно? Вы же врач, вы знаете, как обычно бывает. Вы правда хотите, чтобы я сказал это вслух?» И моя мама просто начала плакать. Вот уже год, как ее не стало, и, клянусь богом, каждый раз, когда я ее вспоминаю, мне тут же на ум приходят слова того врача».

Письма стали заполнять мой электронный почтовый ящик. В теме обычно значилось «Ваша речь» или «День борьбы с сепсисом». Вот одно из них.

«Когда в прошлом году у меня случился инфаркт, кардиолог в ходе проведения катетеризации сердца сказал моей жене: «Я нашел у него в артерии место закупорки. Мы еще называем их вдоводелами». Будучи терапевтом, я слышал эту фразу, наверное, тысячи раз, и раньше никогда не придавал ей особого значения. Я не задумывался, что она подразумевала. Что-то вроде: «Ха-ха, да, обычно этому подвержены молодые парни, и обычно это их убивает, так что мы называем это вдоводелом». Но когда он сказал это моей жене столь циничным образом, это привело ее в ужас. В каком-то смысле это предложение напугало ее больше, чем сам сердечный приступ. С тех пор она не отпускает меня играть в гольф».

Однажды в коридоре меня остановил один пожилой коллега и сказал мне:

«Я никому об этом не говорил, однако несколько недель назад попал в отделение скорой помощи с кишечной непроходимостью. Было очень больно, и я был напуган… Я ведь уже старый. Никто не удивляется, когда люди в моем возрасте умирают. Моя жена уже не водит, так что я был там один. А потом рядом со мной сел этот врач. Уверен, он был страшно занят, но он сел рядом со мной и взял меня за руку. И это принесло мне невероятное облегчение. Я был так тронут столь незначительным действием. Но знаете что? Это также заставило меня задуматься, почему за все эти годы, что я работаю врачом, мне никогда не приходило в голову просто присесть и взять кого-то за руку? Это могло бы сильно кому-то помочь, но я просто не знал этого. Вплоть до того момента я не понимал, насколько это важно. Мне казалось, что моя работа заключается в другом».

Я всегда распечатывала все эти истории, вместо того чтобы читать их с экрана. Если же кто-то делился со мной своей историей вслух, то я записывала ее позже в блокноте. Я сохраняла переданные мне записки. Мне казалось, что страдания должны быть видимыми. Возможно, я полагала, что когда они становятся видимыми, когда они становятся физически осязаемыми, то их можно лучше понять, лучше прочувствовать.

Появлялись и другие истории, на этот раз от тех коллег, которые поняли какие-то свои ошибки, совершенные в прошлом. Истории, которые вызвали у них желание изменить существующую систему. Истории, окутанные чувством стыда, которому они не могли найти места. Истории, которые пересекались с моей собственной.

Один из них описал встречу в интенсивной терапии с отцом двенадцатилетней девочки, у которой случился приступ астмы и теперь она нуждалась в искусственном поддержании жизнедеятельности. Врач знал, что у девочки уже наступила смерть мозга и что надежды на выздоровление нет, и теперь он стоял перед плачущим отцом, не в состоянии сказать ни слова.

«Я смотрел на него, а видел самого себя, понимаете? У моей дочки тоже астма, и мы с ее мамой только что развелись. Эта девочка ехала на велосипеде, когда у нее случился приступ, и отец даже не знал об этом. Он просто думал, что она играет на улице. К тому времени, когда они добрались сюда, было уже слишком поздно. Он сказал мне, что его бывшая жена в пути, и ему просто нужно было знать, насколько все плохо. Когда он это спросил, я подумал, что это худшее, через что может пройти отец. Я увидел в нем самого себя, и меня словно обухом по голове ударили. Я только и нашелся сказать, что: «Дела хуже некуда». И парень кивнул головой, поцеловал ее и ушел. Он просто взял и вышел из интенсивной терапии. Я понял, что он не хотел быть здесь, когда появится его бывшая. Позже я узнал от его бывшей жены, что он поехал домой и убил себя. Он застрелился в голову. Раньше я никогда об этом не говорил, однако я знаю, что это моя вина. Если бы я нашелся, что сказать, если бы я смог перестать думать только о себе и поддержал его, возможно, он все еще был бы жив. Я не смог спасти его дочь, но ему самому не было нужды умирать. Его самоубийство на моей совести».

Когда эти глубоко погребенные в себе истории начали всплывать на поверхность, я осознала, что подобно тому, как врачи отрицают первостепенную важность голоса своего пациента, медицина точно так же заглушает и самих врачей. Нас приучили верить, что ношу, которую мы несем, страдания, свидетелями которых становимся, следует молча на себе нести. Кроме того, нас учили отстраняться от своих пациентов, надевать на себя белые халаты, которые давали всем понять, что мы на стороне здоровья. Они целенаправленно отделяли нас от них, подразумевая, что в отличие от наших пациентов нам ничего не угрожает. Мы убеждаем в этом не только своих пациентов, но и самих себя. Ведь чтобы заниматься медициной, мы должны воспринимать себя отдельно от них, а значит – неуязвимыми. Если бы мы равняли себя на наших пациентов, считали себя столь же подверженными болезням, как и они, то нам бы пришлось задуматься о собственной смертности. Очень тяжело осознавать, что немалая часть тех страданий, свидетелями которых мы становимся, в какой-то момент в той или иной форме затронет и нас самих. Все эти болезни, зависимость от других и, в конечном счете, неизбежная смерть. Однако мне теперь казалось, что тот якорь, что был призван удерживать нас на месте, на самом деле тянул нас на дно.

Все эти врачебные истории признавали тот факт, что мы на самом деле ничем от наших пациентов не отличаемся. Может, механизм получения травмы и другой, однако перед нами всеми одна и та же пропасть. А взятые все вместе, наши отдельные голоса, откровенные разговоры и электронные письма смогли многократно усилить друг друга, даже несмотря на окружающий мрак. И все они положили начало переменам к лучшему.

В моем больничном почтовом ящике оказалась открытка, которая мгновенно перенесла меня в палату интенсивной терапии к пациентке, которая каждого просила написать послание надежды для своей стены. Я отчетливо помнила, как стояла в коридоре со своими подчиненными во время обхода, обсуждая историю болезни этой пациентки, которая уже несколько месяцев ожидала пересадки легких. Открытка гласила:

«Доктор Авдиш, мне хотелось бы, чтобы вы знали: я заполнил карточку. Я сделал это не в тот же день, когда вы мне сказали это сделать, и не на следующий. Не знаю почему, но я просто не мог. Мне очень жаль. Но когда ей, наконец, сделали пересадку, когда я увидел, что она снова на ногах, снова ходит, я это все-таки сделал. Я не мог заставить себя вручить ей эту карточку. Мне было слишком стыдно, да и мне казалось, что она все равно меня не вспомнит. Так что я хочу, чтобы она была у вас. На самом деле она все равно написана как бы для вас обеих».

В прилагаемой к открытке карточке размером 9х12 было написано лишь: «Спасибо вам за то, что научили меня, что для надежды всегда есть место».

Я стояла в своем кабинете и смотрела на эти слова, которые начали расплываться у меня перед глазами из-за накативших слез.

Люди испытывают потрясение по-разному, и приходят в себя потом они тоже разными способами. Каждая из моих собственных ран зажила по-своему. Один из моих шрамов стал белой, тоненькой и идеально прямой линией. Он двадцать сантиметров в длину и проходит от пупка прямо до нижней части грудины. Он напоминает мне о ране, которая была сделана целенаправленно хирургическим скальпелем, чтобы удалить половину моей пораженной опухолями печени. Края раны, оставленные скальпелем, были идеально ровными и чистыми, благодаря чему их можно было аккуратно совместить. Разрез хорошо зажил. В медицине мы называем это «заживлением первичным натяжением».

Некоторые раны слишком большие и не могут быть зашиты подобным образом. У ран, образовавшихся вследствие травмы, края обычно рваные и загрязненные. У глубоких кратеров, оставшихся после утраченной ткани, широкие границы, которые нельзя свести вместе. Такие повреждения заживают медленно, так как нужно время, чтобы новая ткань заняла пустые пространства, слой за слоем. Подобного рода раны оставляют после себя гораздо более крупные, менее аккуратные шрамы. Шрамы, которые больше подходят для разрушенного гражданской войной города. Подобное заживление, которое мы называем «заживлением вторичным натяжением», больше напоминает длительный траур, чем операцию. Оно требует огромных ресурсов, как внешних, так и внутренних. Открыто признается и объявляется вслух значимость произошедшей потери, и прибывает поддержка с целью заполнить собой пустоту. И хотя каждый из присутствующих и чувствует, что его одного недостаточно, вместе они способны предоставить необходимый объем поддержки. Они образуют сеть, способную поддерживать процесс зарастания пустого пространства. Все скорее строится заново, чем восстанавливается.

Все тяжелые потери заживают подобным образом.

Мы лечимся путем заживления вторичным натяжением. Люди, стоявшие за этими записками и электронными письмами, а также те, что встречали меня в коридорах, стали объединяться между собой и заполнять пустые пространства. Они стали нашими союзниками и защитниками. Мы приобщили пациентов и их родных, и их голоса стали неотъемлемой частью всех наших усилий. Мы вместе научились чтить нашу разбитость, большие размеры нанесенной раны и первоочередность видения пациента. Мы трудимся каждый день, чтобы добавить очередной слой, чтобы сделать надежду видимой, чтобы заполнить пустое пространство.

Это совсем другой путь по сравнению с тем, по которому я шла долгие годы до этого, полагая, что исцеление – это чистый, научный и однозначный процесс. На самом же деле признание страданий делает его куда более простым и откровенным. И несмотря на ощущение постоянно прогресса, я прекрасно осознаю силу прилива и постоянную угрозу отката прибоя. Мы все теперь это чувствуем.

И пускай мы строим корабль прямо посреди плавания, мы хотя бы начали его строить. Потому что никто больше не должен утонуть.

Благодарности

Я написала книгу про тьму, тени и те случаи, когда мы кого-то подводим. То, что я вообще смогла ее написать, стало следствием того, что моя жизнь была многократно спасена людьми, которые являются опытными специалистами в своей области. Я навсегда останусь перед каждым из них в неоплатном долгу, и я надеюсь, что мои попытки изменить нашу профессию к лучшему будут восприняты такими, какие они есть, – попытками воздать должное работе вашей жизни, вашей увлеченности своим делом, а также нашей общей убежденности в том, что мы способны на большее.

Спасибо Тони – ты в этой истории герой.

Марвану – ты воплощаешь собой все те качества, которые я стремлюсь обрести. Мудрость, выносливость, смирение, великодушие. Ты являешься ВСЕМ СРАЗУ.

Марии З. – ты смогла мне показать, что можно по-другому. Медицина определенно является твоим призванием, и ты являешься примером сострадания. Ты знаешь, как я тебя обожаю.

Дэйву – ты показал мне, какой бывает храбрость. Показал, как каждый день приходить к своим пациентам. А также как понять, когда пришло время послать все к чертям и начать сначала.

Жаклин – я понятия не имею, с чего ты решила, будто я смогу написать книгу, однако спасибо тебе за то, что меня нашла. Твое электронное письмо изменило всю мою жизнь.

Карен – спасибо тебе за то, что верила в этот проект, за то, что яростно и безустанно его поддерживала, а также что привлекла к участию в нем столь огромное число людей! И прежде всего спасибо тебе, что заставила меня поверить в свои писательские способности, хотя я и настаивала на их отсутствии.

Отцу Джорджу – спасибо вам за вашу бесконечную поддержку. Во все тяжелые времена вы неизменно оказывали нам незаменимую поддержку. А также за то, что с таким энтузиазмом разделяли с нами и наши радостные моменты.

Отделению пульмонологической помощи и интенсивной терапии (особенно Дженеве, Разак, Майку Е., Полу, Бруно, Джен, Лизе, Рону, Джоуи) – спасибо вам за вашу поддержку в тяжелые времена; за то, что подменяли меня, пока я без конца болела; за то, что были чудесными наставниками, коллегами и друзьями; за то, что помогали мне советом, направляли, лечили меня.

Гектору – всем, что я знаю, я обязана тебе. А я развлекала тебя поеданием бананов с помощью ножа, так что, думаю, мы квиты.

Роуз, Ванессе, Келли, Вики и Мишель (а также всем остальным, кто участвует в организации и проведении курсов повышения квалификации) – спасибо, что стали помогать мне с самой настоящей и тяжелой работой по совершенствованию ухода за пациентами. Я так горжусь тем, что мы делаем вместе с вами.

Кристин, Эрин, участницам и кураторам нашей программы CLEAR (https://clearconversations.wordpress.com/about/) – вы творите самое настоящее ВОЛШЕБСТВО.

Спасибо Кристен за то, что познакомила наше учреждение с форматом VitalTalk (http://vitaltalk.blogspot.ru/2013/03/about.html»). Это в корне все поменяло.

Трише, Джуллиан, Эрин, Кесли, Эприл, Сьюзан, Дэбби, Барбаре и всем остальным медсестрам – ваше присутствие на протяжении всех этих дней значило для нас больше, чем вы только можете себе представить. Вы по-настоящему показали мне, как нужно поддерживать своих пациентов, быть рядом в трудную минуту.

Розмари – я буду вечно благодарна той случайной встрече в продуктовом магазине, которая привела тебя в мою жизнь. Ты сделала эту книгу лучше. Ты помогла мне написать вступление, которое так долго мне никак не давалось. Ты невероятно талантливый и великодушный учитель.

Марии – ты мой гуру. Твои мудрость и сострадание не знают границ. Своей дружбой и наставничеством ты сделала меня более умной и храброй версией самой себя. Хотелось бы мне, чтобы у каждого была возможность у тебя поучиться.

Каре – спасибо, что научила меня доверять своему читателю. Ты была послана мне Богом. И я даже не знаю, за что я тебя обожаю больше: за то, что ты талантливый и невероятно проницательный редактор? Или за то, как ты готова всю ночь напролет веселиться со мной на танцполе и петь в караоке? Надеюсь, что нашим ежегодным совместным поездкам не будет конца и края!

Джиму – ты говоришь мне такие вещи, на какие никто другой больше не способен. И ты ВСЕГДА оказываешься прав. Без преувеличения говорю, что эта книга была бы нечитаемой без твоей помощи. Спасибо, что взялся прочитать первые ужасные черновики.

Мишель – спасибо за то, что настояла на том, чтобы Джим добавил меня в друзья. А также за твою безграничную поддержку.

Друзьям, которым я доверила прочитать свои отвратительные первые черновики (Брайан, Лиза, Сара, Линн, Келли) – спасибо вам за ваши советы и призывы не останавливаться. Вы помогли мне найти свой голос.

Саре – спасибо за то, что была моим полноценным партнером. Твой самоотверженный труд позволил мне добиться гораздо большего, чем я когда-либо могла сделать сама.

Дане – спасибо тебе за то, что была рядом от начала и до конца. Спасибо за твои непростые вопросы, а также за то, что всегда говорила перед тем, как их задать: «Ладно, слушай… вопрос с подвохом, но…» За то, что носишь колготки, а также за идеальный тост на нашей свадьбе (пускай тебе и пришлось всех перекрикивать), а также за то, что сказала мне, что я твой любимый человек на земле. И я полностью прощаю тебя за то, что ты заставила меня подняться в гору.

За наших родственников и друзей, которые меня навещали, кормили ВСЕХ и утешали (особенно семьи Авдиш, Айоб, Куза, Шаммаут, Шаррак, Шайя) – спасибо вам. Хотя я тогда и не могла поддерживать разговор, мне было приятно знать, что вы рядом.

Камалу – спасибо тебе за то, что всегда был готов бросить все и приехать ко мне. Ты всегда был рядом, когда я в тебе нуждалась. И я так рада, что у нас с тобой столько общих воспоминаний, которые больше никто не сможет понять.

Нелли – спасибо за то, что научила меня в любой ситуации стремиться к свету, всегда быть благодарной, а также дала понять, что девочки способны на все, что могут мальчики. Я стала такой, какая есть, всецело благодаря тебе и папе.

Рэнди – как и все остальное в нашей с тобой жизни… эта книга служит доказательством твоей безграничной любви и готовности к самопожертвованию. И да, ты можешь использовать это как рекомендательное письмо, если тебе когда-нибудь придется снова с кем-то встречаться. Но я надеюсь, что тебе оно никогда не понадобится. Потому что ничто не сделает меня более счастливой, чем всегда жить с тобой нашей совершенной жизнью (намек на гравировку на ее обручальном кольце, где после уменьшения осталась надпись «Потому что овершенство». – Прим. ред.).

* * *

1

Воспаление хряща-надгортанника, закрывающего вход в дыхательные пути при глотании.

2

Специалист по лечению грыж.

Content

Рана Авдиш
В шоке. Мое путешествие от врача к умирающему пациенту

Вступление. Возможность умереть

1 Обескровленная

2 Пустота

3 В ожидании неудачи

4 Отдельные слова

5 Ни шагу назад

6 Смена установок

7 Неустойчивые образования

8 Цензоры света

9 Наперекор системе

10 Победа

11 Рецидив

12 Разбитые сосуды

Благодарности

1