Джейн Шемилт

Пациент

Посвящается моим родным

Jane Shemilt

THE PATIENT

© Jane Shemilt, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Пролог

Июнь 2017 года

Чужие шаги были едва различимы за шумом барабанящего по листьям дождя, вздыхающих на ветру ветвей, грохочущего грузовика, проехавшего вдалеке по Блендфорд-роуд. Мне казалось, что я снова слышала то, чего, по словам Нейтана, на самом деле не было.

Вдоль дорожки горели немногочисленные фонари, тень от Солсберийского собора, подсвеченного прожекторами, падала на гравий. Столетие назад в этом месте убили женщину; в такие пасмурные вечера, как сегодняшний, ходить тут было страшновато.

Иногда констебль, патрулирующий Подворье[1], прогуливался поблизости со своей немецкой овчаркой или где-то впереди смеялись идущие домой из паба женщины. Случись так сегодня, я чувствовала бы себя среди людей или, по крайней мере, в большей безопасности. Но мне не повезло.

Я заторопилась; приближающиеся шаги зазвучали громче. Они казались совершенно реальными. По коже поползли мурашки — будто множество муравьев пробиралось от воротничка к волосам. Мне захотелось провести по шее ладонью, но я боялась наткнуться на чужие пальцы, протянувшиеся к моему горлу.

Я заставляла себя обернуться и не могла, хотя следовало бы. Мне сорок девять, я врач, жена и мать. И я привыкла встречать неприятности лицом к лицу.

Я обошла лужу, а через несколько секунд раздался тихий всплеск — чья-то тяжелая нога ступила в воду.

И тогда я побежала.

Глава 1

Февраль 2017 года

Адвокат посоветовала изложить все письменно, с самого начала. Но начала как такового не было. Я шла к этому годами. И все же, если выбирать конкретное время, я вернулась бы на пять месяцев назад, к тому моменту, когда припарковала свою машину на почти пустой стоянке. Мне не стоило этого делать. Я могла бы поехать сразу домой; сначала я так и решила. До этой точки боги могли бы удержать меня от кривого пути, и сейчас я сидела бы дома с мужем, а не под слепящей лампочкой в одиночной камере следственного изолятора.

Свет в регистратуре клиники все еще горел, что для восьми часов вечера было довольно странно. Кэрол, должно быть, задержалась на работе, ожидая, пока я верну на место медицинские карты, несколько пачек которых остались у меня на руках после еженедельного осмотра пациентов в Сарумском доме престарелых. Этими описаниями жалоб и обследований, наблюдений и результатов, копившимися на протяжении всей жизни и криво подшитыми под бледно-коричневые картонные обложки, мы привыкли пользоваться на выезде, потому что они были довольно компактны и напоминали о старом добром прошлом, когда у врачей было больше времени. Роджеру Моррису, одному из владельцев клиники и практикующему терапевту, это нравилось. Он говорил, что подробные записи и сами по себе служат подсказкой другим докторам, а уж пометки на их полях — тем более.

Я чуть не проехала мимо. Нейтан, вероятно, уже вернулся домой и начал готовить ужин. Мы договорились сделать это вместе, я обещала внести свой вклад, но карты — собственность клиники, и, взяв их домой, я нарушила бы правила. Тогда я еще была «хорошей девочкой», как выразился бы Нейтан. Или, по крайней мере, старалась придерживаться установленного порядка.

Чтобы вернуть карты на полку, требовалось всего несколько минут. Я включила правый поворотник и проехала через ворота на стоянку клиники. Решила, что сделаю дело — и сразу назад. Быстро покачу по безмятежным улицам Солсбери, а потом через еще более тихую территорию собора — и все-таки успею к ужину. Мы посмотрим десятичасовые новости, а потом один из нас выведет Пеппера на вечернюю прогулку. Нейтан проверит, заперты ли двери, и мы отправимся в постель.

Обойдемся без секса, который теперь стал редким явлением в нашей жизни. В последнее время Нейтан постоянно думал о чем-то своем, а мне, если честно, не хотелось. Я не могла припомнить, когда занимались любовью в последний раз, но не забыла свою раздражительность — из-за гормонов или их нехватки — и отсутствие желания тоже. А еще потливость, одолевающую меня по ночам, и головные боли, иногда очень острые. Усталость, и свою, и Нейтана, в которой не было ничьей вины — мы были очень заняты на работе. Но мы были близки, близки достаточно. По крайней мере, я так думала. Секс не имел значения и ни на что не влиял, хотя теперь я вижу, что ошибалась. Его отсутствие повлияло на все.

Мы вели размеренную жизнь, безопасную и спокойную, на зависть многим. В спальне у каждого в изголовье висел отдельный прикроватный светильник, тишину нарушал только шорох переворачиваемых нами страниц. Нейтан минут через десять обычно откладывал книгу, выключал свою лампу, отворачивался и засыпал. А я лежала без сна, иногда всю ночь слушая, как колокола собора отбивали каждую четверть часа, и думала о Лиззи, о своих пациентах, о списке дел на следующий день, об обходах и результатах, записях и приемах. Когда мое сердце начинало учащенно колотиться, а мысли превращались в кашу в голове, я поднималась, чтобы заварить себе чашку чая, а затем снова возвращалась в постель. Слушала шум проезжающих машин и наблюдала, как по потолку скользят и исчезают успокаивающие, таинственные и дружественные призрачные пятна света.

«Киа» Кэрол стояла на парковке рядом с «Фордом» Дебби. Через два пустых места от них был припаркован красный «Мерседес» — кабриолет с опущенным верхом. В феврале. Видимо, кто-то с билетами в театр хотел произвести впечатление на свидании и приткнул здесь машину в самый последний момент.

Был ли там еще один автомобиль, стоявший в дальнем углу, где под нависающими ветвями блестел вечно скользкий из-за гниющих листьев асфальт? Возможно, только я не заметила — к тому времени уже стемнело, а под деревьями особенно сильно. Я бросила взгляд на свое отражение в сверкающем от падающего из окон клиники света боку «Мерседеса» — маленькая фигурка с развевающимися волосами боролась со встречным ветром. К счастью, было слишком поздно, чтобы столкнуться с кем-то из пациентов, и это вселяло надежду, что визит окажется недолгим.

Я ошиблась. Напряженная обстановка почувствовалась сразу у входа. Кэрол нагнулась над стойкой регистрации, держа в руках карточку временного пациента. Беременная Дебби, стоявшая рядом с потемневшими от усталости глазами, слушала ее, склонив голову к плечу и прикрывая живот рукой. Мне вспомнилось собственное состояние после дежурств в клинике двадцать четыре года назад. Я уловила лишь конец фразы:

— …риск суицида. Я отвела его в кабинет Рэйчел. Понимаю, что уже слишком поздно, но я не смогла отказать.

В этот момент Нейтан, наверное, уже откупоривал вино на кухне. Охлажденное «Шардоне», его любимое. Я обычно предпочитала красное, особенно зимой — после рабочего дня мне хотелось тепла. Я представила, как муж поглядывает на часы. Но упоминание о возможном суициде качнуло весы в другую сторону. Перед моим внутренним взором всплыло лицо Лиама. Круги под глазами, сжатые кулаки, отчаяние, которого я не замечала.

— Я разберусь с этим, Дебби.

От моих слов она вздрогнула и обхватила руками живот. Я не хотела ее напугать, но дверь открывалась бесшумно и в клинике год назад заменили ковролин. Он был новый, плотный и хорошо заглушал звук шагов.

— Так будет лучше. — Я сбросила кипу карточек в лоток для входящих документов. — Тем более он уже в моем кабинете.

— Ты оставила его незапертым. — Кэрол провела рукой по своим блестящим волосам. — Пациент показался мне очень расстроенным.

— Не переживай, — тепло улыбнулась я ей. — Я рада, что ты ему не отказала.

Как и регистратура, кабинет Дебби был сугубо функционален. Мать малыша, беременная вторым, не имела времени, чтобы придать рабочему месту хоть малость домашнего уюта. Впрочем, она в этом не нуждалась. Ее жизнь за стенами клиники и без того была наполнена яркими красками, шумом, звонками подруг, детьми, смехом и болтовней.

Наша с Нейтаном жизнь была очень тихой. Мужу нравился пастельный оттенок стен — дома ему хотелось покоя. Зато для своего рабочего кабинета я выбрала цвета по собственному вкусу. Бирюзовые стены, постер со Средиземным морем: красные лодки на фоне синевы; фотография вулкана, извергающего золотые и алые брызги раскаленной лавы. А еще фото Нейтана с Лиззи на столе, коробки с игрушками под кушеткой и красные кресла-мешки, чтобы дети могли на них валяться. Для приятного запаха я расставила повсюду пучки сушеной лаванды из сада моей соседки Виктории. Все эти мелочи придавали уют. Во всяком случае, мне самой они доставляли удовольствие.

— Но сегодня мое дежурство. — Дебби неловко наклонилась за своей сумкой. Она не хотела ни жалости, ни снисхождения. Я ее понимала, я сама была такой. Опустив глаза, я заметила ее отекшие лодыжки. Такими они бывают в третьем триместре беременности, если весь день проводить на ногах.

— Будешь мне должна, если тебе так легче. — Я тоже устала, но когда тебе далеко за сорок, эта усталость иного рода, чем у беременных. Она никогда тебя не оставляет, к ней привыкаешь и идешь по жизни дальше.

Дебби выпрямилась и посмотрела на меня разноречивым взглядом, в котором читались и облегчение, и чувство вины, и возмущение, и гордость. Все это мне было знакомо по собственному опыту, и я захотела ее обнять. Ей было всего двадцать шесть — на два года больше, чем Лиззи. Я не могла припомнить, когда в последний раз обнимала свою дочь, та уклонялась от объятий. Недавно она заявила мне, что нуждается в личном пространстве, что так привыкла, что я была слишком занята, пока она росла, а теперь уже поздно наверстывать упущенное. Говорила сквозь смех, но это не было шуткой.

Кэрол, деловито подавшись вперед, принялась вводить меня в курс дела:

— Его имя — Люк Лефевр. — Она аккуратно поджимала губы после каждой фразы, как будто запечатывала конверт; это придавало ей осуждающий вид. — Наполовину француз, я полагаю. Живет в Лондоне; собирался домой, но вышло так, что он…

— Спасибо, Кэрол. Я у тебя переспрошу, если потребуется.

Я предпочитала выслушивать самих пациентов. Многое можно понять по молчанию или по позе, по стиснутым рукам или быстрому косому взгляду.

Кэрол протянула мне временную карточку, которую пациент заполнил, пока ожидал, и принялась перебирать и по одной бросать на стойку те, что вернула я. Миленькая белая блузка с вышитыми вокруг воротничка ягнятами смотрелась на ней нелепо, особенно в сочетании с пылающими щеками. Я опять обидела ее. Ни для кого не было секретом, что она предпочитала дежурить с Роджером. Я тоже его любила, все любили. Высокий, добрый, рассеянный Роджер, седовласый и с мягким голосом. Он бы застыл на месте как вкопанный и внимательно выслушал все, что она хотела сказать. Он бы кивал и улыбался с явной благодарностью. А я никогда не отличалась терпением — не только с Кэрол, но и с друзьями, и с родными. Нетерпеливой я была всегда, но Нейтан считал, что в последнее время особенно. «Трудный возраст», — констатровал он, а я промолчала.

Мне следовало выслушать Кэрол, как сделал бы на моем месте Роджер. Оказалось, что она была права, и мне требовалось гораздо больше информации, хотя теперь уже слишком поздно выяснять, что мог сказать ей Люк Лефевр до того как я впервые его увидела. С этим я запоздала на многие месяцы.

Я была бы добрее к Кэрол, если бы только знала; намного, намного добрее. Я совершила одну из тех ошибок, о которых мне предстояло жалеть всю жизнь. Я должна была быть внимательней. Позже выяснилось, что она пела в хоре, по пятничным вечерам ходила на бальные танцы, посвящала свободное время работе в благотворительном магазине. Мне так мало было о ней известно…

Проходя по коридору, я отправила Нейтану сообщение, в котором написала, что задержусь, и попросила поужинать без меня. В огромном здании нашего медицинского центра были довольно длинные коридоры — в нем располагалась еще она клиника, а также физиотерапевты и дипломированные медсестры[2]. Кэрол забыла включить свет. Пока я шла от регистратуры к своему кабинету, мне казалось, что я все глубже и глубже погружаюсь во мрак. Помню, как я спотыкалась и, продвигаясь вперед, шарила рукой по стене, чтобы не упасть.

Глава 2

Февраль 2017 года

— Ох… Простите. С вами все хорошо?.. То есть я вижу, что нет, но…

Обычно я не запиналась и не извинялась, разговаривая с пациентами, но этот плакал, и мне показалось, что я вторглась слишком грубо. Женщины рыдают, не стесняясь, а мужчины часто стараются скрыть свое горе. Люк оказался другим; его щетина намокла от слез, и даже воротник был влажным.

Он начал было приподниматься, когда я вошла, но это нарушило бы неписаное правило. Пациенты не встают навстречу врачам. Я положила ладонь на его плечо, и это было еще одно нарушение. Врачи не прикасаются к пациентам, если это не является необходимой частью обследования, но и тогда следует спросить разрешения или, такие уж времена, предложить осмотр в присутствии доверенного лица. «Он расстроен», — придумала я себе оправдание, но истина заключалась в том, что меня к нему тянуло, хоть это было странно. Слишком красивые мужчины обычно меня не интересовали; мне они казались высокомерными и самовлюбленными. У моего мужа была обыкновенная внешность и спокойное, сдержанное выражение лица. Улыбка дружелюбная, но не более необходимого. Лицо Люка Лефевра, напротив, было красивым, выразительным и эмоциональным. Открытым. Он производил впечатление дикаря — не в смысле недостаточной ухоженности, а какой-то своей уязвимостью, как у диких животных. Как будто у него отсутствовала некая заслонка и душа просвечивала сквозь глаза.

Я подала ему цветастую коробку с салфетками, которую Кэрол всегда располагала на моем столе. Он вытащил оттуда целую горсть, вытер лицо и высморкался. Держа ноги под столом, я незаметно скинула туфли. Мои ноги были опухшими, как у Дебби. С недавнего времени это стало обычным явлением, к которому я быстро привыкала. Впрочем, как и к седым прядям в волосах, болям в суставах больших пальцев рук и необходимости надевать очки для чтения.

Я не смотрела пациенту в лицо, чтобы не смущать, однако приметы были повсюду: крепко сплетенные пальцы, загорелые кисти, аккуратно подстриженные ногти, часы «Ролекс», дорогие мокасины на ногах. Какова бы ни была его проблема, она явно заключалась не в деньгах. Я ждала, и это было меньшее, что можно было сделать для того, кто страдает.

— Все в порядке, — заверила я его. — Торопиться нам некуда.

В клинике стояла тишина, все телефоны к этому времени были уже были переключены на дежурный центр. Кэрол не стала бы стучать в дверь, чтобы попросить меня подписать рецепты, а больше я никого не ждала. Я могла бы слушать его сколько угодно. Я дала бы ему время, которого не нашла для Лиама.

Лиам Чемберс явился без записи две недели тому назад, в самые горячие утренние часы. Семнадцатилетний подросток с ничего не выражающим взглядом и выпирающими из-под кожи, как шарики, костями запястий. Он пробормотал, что у него проблемы, но на мои вопросы отвечать не стал, и у нас закончилось время. Я попросила его прийти следующим утром, но в тот же вечер парня нашли в его комнате, свисающим с потолочной балки на поясе от халата. Его мать не впустила меня, когда я приходила, но согласилась встретиться через две недели — восьмого февраля, которое, как показывал календарь, наступало уже завтра.

Календарь, подарок от фармацевтической компании, висел на пробковой доске над моим столом между расписанием дежурств и протоколом лечения почечной недостаточности. «Подсолнухи» Ван Гога на февральском листке. Я никогда как следует не рассматривала эту картину, одно из тех знакомых изображений, мимо которых обычно проскальзывает взгляд, но сегодня обратила внимание, что цветы уже подвядшие. Прежде я этого не замечала. Когда ты вечно занята, то света белого вокруг не видишь, но стоит только взглянуть внимательней — начинаешь распознавать очевидные вещи, которые ранее упустила. Из некоторых цветков уже выпали семечки, но сохранившиеся лепестки пылали, как язычки пламени: шафран, охра и жженая сиена — краски, характерные для юга Франции. Внизу было нацарапано: «Арль»[3]. Я представила, как колоритно звучало бы это название, если произносить его на французский манер — перекатывая букву «р» во рту, как нечто столь горячее и вкусное, что так и хочется проглотить.

— Там, на повороте дороги к Стоунхенджу, росло большое дерево; оно как будто ждало меня.

Я слегка вздрогнула от его слов, но, кажется, удачно это скрыла. Он говорил с французским акцентом, словно решил его продемонстрировать, заглянув в мои мысли.

— Мне захотелось въехать прямо в него, но следовало сначала позвонить в полицию, чтобы они успели убрать месиво, прежде чем кто-то на него наткнется.

Я кивнула, скрывая свое потрясение. Он говорил правду, и столь сухое изложение фактов лишь усугубляло ситуацию. Я промолчала. Если начать отвечать слишком быстро, пациент может «закрыться». Вполне вероятно, что в случае с Лиамом так и произошло.

Молчание тянулось, пока Люк снова его не нарушил:

— Все вокруг серое. И тишина. Я будто брожу по пепелищу. И в воздухе тоже пепел, как после всемирного пожара.

Пепел. Мне всегда нравилось, как звучит это слово. Оно ощущалось на языке как нечто очень мягкое, и это было странно — настоящий пепел скрипел бы на зубах и был невыносимо горьким на вкус.

— Память стала ни к черту. Не хочу ничего делать, даже то, что мне обычно нравится. Меня ни хрена не волнует. — Голос Люка звучал возмущенно-обиженно, как будто посреди ночи в его дверь ломился незнакомец. — И мне больше не хочется секса.

Не сдержавшись, я окинула взглядом его фигуру. Несмотря на развитую мускулатуру, я почему-то не могла представить его в спортзале. Кожа была обветренной. Он будто явился из какой-то глуши, где нет никого, кроме птиц в небе. Карточка в моей руке утверждала, что ему сорок; взъерошенные каштановые волосы, доходившие до воротника, уже начинали седеть. У него были крупные ладони и широкие плечи, длинный нос, темно-карие глаза и небольшой шрам справа около губ. Такой тип лица привлек бы мое внимание в толпе. Врачам не полагается думать о пациентах в подобном ключе, но это происходит непроизвольно, из-за привычки оценивать все так, как будто измеряешь рост или вес. Удивительно, как много можно понять с первого взгляда, выводы делаешь раньше, чем сама их осознаешь. Учитывая возраст, пол и имя, с невероятной точностью можно предугадать, в чем будет заключаться проблема, еще до того, как пациент произнесет первое слово.

— А раньше вы чувствовали себя подобным образом?

— Не до такой степени плохо.

— Но у вас уже бывала депрессия?

— Да.

— Достаточно сильная, чтобы потребовалось лечение?

Люк кивнул, но его глаза затуманились, будто он спрятал поглубже какую-то тайну. Никто не выкладывает всю подноготную на первом приеме. Роджер считал, что надо представить себя на месте пациента и ждать, сколько потребуется. Это замечательное правило, но если у тебя море времени.

— Понятно. Мне важно это знать.

Он немного расслабил руки на коленях. Мелькнуло массивное золотое обручальное кольцо и золотые запонки.

— У меня есть все, чего можно желать: красавица-жена, чудесный сын. Вернее, пасынок. И никаких денежных проблем. Пока, во всяком случае. Дела идут прекрасно. — Он говорил сердито, и это было хорошо: с гневом можно работать. Опасность кроется в апатии.

— А чем вы занимаетесь?

— Архитектурой. — Тут Люк опустил взгляд, и его голос стал тише — словно он признавался в чем-то личном: — Хотя я больше предпочитаю живопись. Я рисую, когда могу.

Представители некоторых профессий чаще совершают суицид; в группе риска анестезиологи и фермеры. Ветеринары тоже. Казалось маловероятным, что средство для самоубийства может оказаться под рукой у архитектора или художника.

— А как у вас в целом со здоровьем?

— Хорошо.

— У кого-то еще из ваших родственников бывали депрессии?

— У отца. Постоянно в это время года. — Люк слабо улыбнулся. — Генетика и погода — убойное сочетание.

Я отметила, что у него хорошие зубы. Наряду с подстриженными ногтями, это был еще один обнадеживающий признак. Значит, депрессия началась не так давно.

— Вы принимали какие-либо медикаменты?

— Таблетки. Не могу вспомнить название, память ни к черту. Все равно они у меня уже закончились.

Он чувствовал, что депрессия на подходе; она накатывала, предупреждая о себе ревом издалека, как приливная волна, от которой он надеялся убежать, но был слишком занят, чтобы возобновить прием лекарств. У него были заказы в Лондоне, а сейчас он восстанавливал дом в Уилтшире[4] и усадьбу, которую унаследовал во Франции.

— Это недалеко от города Арль, дом моего прапрадеда теперь принадлежит мне.

— Арль? — Я вскинула взгляд на календарь, и Люк тоже посмотрел в его сторону.

— Рядом с моим домом огромные поля подсолнухов. — Он кивнул на картинку. — Край Ван Гога. Летом там такие же яркие краски.

— Наверное, он был очарован этими цветами. Они написаны с большой страстью, хоть уже начали увядать…

Зачем я это сказала? Я никогда не делилась своими чувствами на приеме. Возможно, это случилось из-за его теплого голоса и взгляда, которым он смотрел на меня. Мне показалось, что его открытость требует того же самого в ответ. Моя бдительность ослабла, но он, похоже, ничего не заметил.

— Он выбрал их именно из-за зрелости. Такие самые красивые. — Люк перевел взгляд на меня, его глаза были глубокими, как омуты. — Их оттенки тоньше, лепестки нежнее, семена спелы.

Его слова звучали чувственно, и мне почему-то показалось, что они относятся лично ко мне. Безумие, конечно, он ведь описывал цветы, а не женщин. Я взяла себя в руки и взглянула на часы. Прошло уже сорок пять минут. Кэрол, наверное, уже была в ярости.

— Можете рассказать, что вызвало данный приступ?

— Мне не хватало времени на то, что помогает оставаться в здравом уме. Например, на рисование, — медленно начал он. — Работа поглотила меня с головой. Я чувствовал себя подавленно в течение нескольких месяцев, но не обращал на это внимания, уж слишком был занят. Я приехал в Солсбери, чтобы встретиться со строителями, и тут мне стало хуже, чем когда-либо. Я решил вернуться домой, но заблудился. Опомнился на трассе, ведущей в Стоунхендж, и увидел тот дуб. Я остановился, чтобы позвонить в полицию, и вдруг стайка птиц взлетела с поля неподалеку. Они сверкали в лучах заходящего солнца. Бог весть, как они правильно называются. Наверное, вы их видели. Такие маленькие коричневые птички, которые водятся в сельской местности и кормятся на сжатых полях.

Я представила голые деревья на фоне заката так ясно, как если бы была там вместе с ним, слышала трепет крыльев тех птиц и вдыхала запах влажной земли и прелой соломы. Я придвинулась ближе, чтобы не упустить ни слова.

— Я вышел из машины и смотрел на птиц, пока те не скрылись в деревьях. Было слышно, что они устраиваются на ночлег. Они меня спасли. Не знаю, сколько времени прошло, но я понял, что мне необходимо с кем-то поговорить, снова сел за руль и вернулся.

Он быстро провел ладонью по лицу, как будто что-то смахнув.

— Я увидел вывеску медицинского центра, припарковался рядом, вошел и зарегистрировался. Меня провели в ваш кабинет, и я сразу же почувствовал себя в безопасности.

— Я рада, что судьба привела вас ко мне.

Эта фраза прозвучала чересчур интимно, будто я всю жизнь только его и ждала. Я откинулась на спинку стула. Это был просто пациент, и требовался план лечения. В карточке не было сведений о том, что ранее у него наблюдались суицидальные мысли или попытки самоубийства, но он сам заполнял анкету и мог не упомянуть о таких важных вещах.

— Если пациенты склонны к суициду, я обычно предлагаю немедленно проконсультироваться у психиатра.

Сейчас я делала то, что была обязана. И настояла бы на этом в случае с Лиамом, если бы только знала.

— Тот порыв уже прошел, правда. Я больше не хочу себя убить.

— И тем не менее я должна убедиться, что вы в безопасности.

— Я пришел сюда, чтобы выговориться.

Теперь я видела в его глазах оттенки зеленого, а не только карего цвета — от зрачка к краю темно-коричневой радужки расходились темно-зеленые линии.

— Вы меня выслушали, и это все изменило. — Он помолчал и продолжил: — Кроме того, мне пора возвращаться домой. Я не совершу самоубийства. Я вам обещаю.

Он превращал происшедшее с ним в личное, в некий уговор между нами.

— В таком случае завтра вас должен осмотреть ваш лечащий врач. Я напишу ему по электронной почте. А пока, возможно, стоит возобновить прием лекарства. — Я взглянула в карточку, там не было указано название препарата. — Что вы принимали?

— Бог его знает. — Он наморщил лоб. — Когда я в таком состоянии, я все забываю.

— В подобных случаях обычно назначают ингибиторы обратного захвата серотонина. Циталопрам, например…

— Циталопрам! — Он просветлел лицом. — Звучит знакомо.

— Прежде чем эти таблетки начнут помогать, вам может казаться, что они ухудшают состояние; также может наблюдаться ряд побочных эффектов…

Я оттарабанила инструкцию, уделив особое внимание противопоказаниям. Делать это необходимо, больные легко забывают о симптомах, говорящих о том, что нужно прекратить прием препарата, если мысли о самоубийстве одолевают сильнее или, напротив, приближается маниакальная стадия. Я упомянула, как важны своевременные консультации у специалистов, физические упражнения и здоровый сон, еще раз посоветовала посетить своего врача и распечатала назначения.

— Если почувствуете, что вам необходимо с кем-то поговорить, вот мой номер. — Я написала его и отдала вместе с рецептом.

Если бы это увидел Роджер, он покачал бы головой и напомнил, что нельзя разглашать свои личные данные, что я нарушаю границы дозволенного. Я бы ответила, что дала свой номер на всякий пожарный. Но правда была в том, что после истории с Лиамом я хотела исключить любой риск.

Люк сунул листки бумаги в карман, глядя мне в глаза и словно гадая, почему так поздно вечером в четверг я до сих пор здесь, а не дома с мужем, который, вероятно, уже меня заждался. Когда он поднялся, я тоже встала. Он оказался выше, чем я предполагала, но тут же сообразила, что забыла надеть туфли.

— Уверен, люди часто вас благодарят, но я делаю это действительно от всего сердца; вы были… — Он помолчал, будто подыскивая подходящее слово, и посмотрел на меня с высоты своего роста. — …очаровательны.

Его слова прозвучали скорее непосредственно, чем неуместно, хотя я не сделала ничего особенного — просто дала ему выговориться. Он пребывал в том отвязном состоянии, в котором человек готов высказать все, что приходит на ум, и как раз в тот момент я, Рэйчел Гудчайлд, женщина-врач, имевшая взрослую дочь и двадцать пять лет брака за плечами, показалась ему очаровательной. Да я и сама сейчас ощущала себя такой.

Люк сжал мою ладонь в своих ладонях, и по всему моему телу разлилось тепло. Потом он улыбнулся, его глаза ярко засияли, отчего он сразу стал выглядеть гораздо моложе. Это превращение казалось волшебным.

— Спасибо вам. — Он выдержал паузу. — За все.

Когда он ушел, я посмотрела на часы. Прошел час. Целый час. Обычно я старалась не превышать время приема, хотя немало пациентов не отказались бы поговорить с врачом подольше. Наверное, я поступила несправедливо, уделив так много времени лишь одному из них, но этот случай был единственным и вполне удачным исключением, вот и все. Я пообещала себе, что больше такого не повторится.

Нейтан, наверное, уже поужинал и теперь спал на диване или составлял планы уроков на завтра. В кабинете было зябко, отопление в здании отключалось на ночь, но до сих пор я не замечала холода. Я убрала на столе, черкнула себе напоминалку отправить с утра электронное письмо врачу Люка Лефевра и пошла извиняться перед Кэрол, которая, раскладывая карточки, ходила туда-сюда между полками, сердито стуча каблуками. Список дел в ее блокноте был перечеркнут глубокой красной чертой. Она кивнула, не глядя на меня. Я была рада, что извинилась. Не думаю, что в этом был какой-то смысл, но так мне стало легче.

Стоявший снаружи «Мерседес» исчез, но та небольшая машина, возможно, еще оставалась в тени деревьев. Оглядываясь назад, я думаю, что так оно и было.

Когда я проезжала по территории собора, вокруг не слышалось ни звука. Я прожила здесь всю жизнь, но собор до сих пор поражал меня высотой своих стен, формой окон и сводчатых дверей. Казалось, его взметнувшийся ввысь шпиль удерживает от падения какое-то волшебство. Тень шпиля, отбрасываемая на небо прожекторами, темной полоской рассекала бледные облака. Вдоль моего пути одно за другим выступали из сумрака знакомые очертания деревянной будки присматривающего за Подворьем констебля, старого дома Теда Хита с угловатыми черными перилами и фасадом в георгианском стиле, почтового ящика на углу, статуи Мадонны на лужайке. Ее тонкая фигурка работы Элизабет Фринк брела куда-то, будто стремясь скрыться от своего горя. Все было как всегда, и в этом упорядоченном мире мы с Нейтаном занимали определенное место. Мы были учителем и врачом с безупречной репутацией, которую нужно беречь.

Проезжая мимо Норт-Кэнонри[5], я заметила, что здание стало выглядеть по-другому — строительные леса, окружавшие его на протяжении нескольких месяцев, исчезли. Я притормозила неподалеку. В детстве я проводила в этом доме долгие часы. Здесь жила моя лучшая подруга Кэти, и мы вместе все лето играли в саду. В семье Кэти было пятеро детей. Мне нравились ее братья и сестры. У меня не было ни тех ни других, и я стремилась сюда за приключениями, свободой и хаосом. С тех пор здание много раз переходило из рук в руки, но в последнее время пустовало. Теперь каменные стены стали выглядеть чище, раскрошившиеся оконные проемы были отремонтированы. Погруженный во тьму дом, вероятно, готовился к встрече с новыми обитателями. Перед моим мысленным взором предстали призрачные образы бывших хозяев и мой собственный среди них. Мы стояли внутри и глядели на мир из мрака, будто в ожидании шанса начать жизнь заново, пока все пути еще открыты, пока приключения и свобода зовут.

Мимо очень близко проехала машина, и я сразу пришла в себя. Все ключевые события моей жизни уже случились: первая работа, первый дом, первая любовь, первый ребенок. Поздно что-то менять в сорок девять лет. Я провела день с людьми, которые были больны или боролись с утратой или нуждой, выпавшими им в жестокой лотерее, правила которой действуют даже в этом респектабельном городке. У меня были муж, дочь, здоровье. Замечательная работа и достаток во всем. Как же вышло, что я, пусть даже и на миг, пожелала начать все с чистого листа?

Я запустила двигатель, и машина тихо заскользила по дороге мимо спортивной площадки Кафедральной школы справа и темнеющих слева, вдоль школьной стены, густых деревьев и кустов. В детстве я всякий раз старалась пройти мимо них побыстрее. От этих зарослей веяло чем-то призрачным, словно совершенное в них убийство оставило в воздухе некий след — невидимое пятно, которое не исчезло с ходом времени.

Вывернув через ворота тринадцатого века на нашу улицу — Де Вокс Плейс, я остановилась возле ряда террасных домов, вышла из машины и вытащила сумку из багажника. Окна дома, примыкавшего к нашему с левой стороны, были темными; горела только крошечная лампочка наверху, которую Эбби, уборщица Виктории, оставляла включенной, когда уходила. Я подавила легкое разочарование, хотя давно должна была привыкнуть, что Виктория часто отсутствует. Наша калитка, как и у всех соседей, открывалась в мощеный дворик; наш был выложен кирпичом и пуст, если не считать парочки велосипедов, мусорных баков на колесиках и магнолии в горшке. Двор Виктории летом был полон клематисов, взбирающихся по выбеленным стенам, горшков с лимонными деревьями и темно-красной геранью и корыт с лавандой. Во дворе Деншемов, соседей справа, размещались трехколесные велосипеды их внуков и мотороллер Колина.

Когда я зашла на кухню, Пеппер, черно-серый спаниель Лиззи, поднял голову. Он несколько раз стукнул хвостом по полу, но был слишком сонным, чтобы подойти поздороваться. Мой ужин стоял в холодильнике, накрытый пищевой пленкой, — бледная куриная грудка и горка риса. Я не притронулась к нему, а вместо этого взяла со стойки бутылку красного вина и налила себе большой бокал. Нейтан убрал за собой все следы готовки. Техника, которую он подобрал для кухни, вся была дымчатого цвета, краска на стенах — оттенка «оружейный металлик». А может, и наоборот, техника была «металлик», а стены дымчатые. Обведя взглядом всю эту серость вокруг, я почувствовала во рту привкус пепла.

Глава 3

Февраль 2017 года

— Могу я вам чем-то помочь?

Я никогда не любила задавать этот вопрос, хоть и использовала его при недостатке времени. Он в ходу у продавцов или официантов, но те обычно делают то, о чем говорят. Из уст врача он звучит фальшиво и даже непорядочно; нельзя предлагать помощь, если ты не в силах решить проблему. Ту, что скрывается в глубине, — ужасное неравенство во всем. Уровень здоровья определяется уже при рождении; он зависит от происхождения пациента, проистекает из жизни его родителей, их доходов и всего, что из этого следует. Это несправедливо и сложно, мы почти ничего не можем с этим поделать. Мы работаем на дальних подступах, собирая осколки.

Утро началось хорошо. Жалобы пациентов не отличались особой сложностью — боль в горле, конъюнктивит, ломота в колене, нерегулярные месячные. Мне начинало казаться, что я знаю ответы на все вопросы. Пока, согнувшись и шаркая ногами, не вошел Брайан.

Это был всего лишь второй его визит на неделе, иногда он заходил и чаще. Круглолицый, в очках с толстенными стеклами, с сальной челкой, он казался пожилым школьником, если не принимать во внимание его издевательской легкой улыбки.

Он говорил почти шепотом, так что мне пришлось наклониться поближе. Веки он держал опущенными, но случайный взгляд, скользнувший по моему лицу, показался мне странным. Каким-то вороватым. Было в нем что-то такое, от чего я вздрогнула.

— Меня беспокоит спина, — сообщил он своим тихим шепчущим голосом. — Это началось в прошлом году, перед смертью мамы. Мне приходилось ее поднимать, чтобы поменять простыни, и все такое прочее. Помочь было некому. А теперь из-за боли я не могу заснуть. Кажется, она все сильнее.

При осмотре я не выявила никаких проблем с его спиной, но Брайан не смутился. Он придвинул свой стул ближе и облизнул губы; быстрое движение его языка напомнило мне ящерицу. Я поборола желание отъехать на кресле назад.

— Я все еще скучаю по ней. Бывает, я целыми днями никого не вижу.

Мне было его жаль, несмотря на то что он морочил мне голову. Он потерял работу, когда взял бессрочный отпуск, чтобы ухаживать за матерью, был одинок и до сих пор горевал.

— Вы стараетесь больше гулять?

— Вчера я кормил уток в парке, но там было несколько мамаш, которые глазели на меня. Я слышал, что они говорили обо мне своим детям: «Там странный тип в плаще, держитесь от него подальше». Остается разве что в паб ходить. — Он развел руками в жесте безысходности; его пальцы были длинными и бледными, под ногтями скопилась грязь.

— А что насчет ваших соседей?

— Они даже не здороваются, хотя я каждый день приношу им газеты. Как будто меня не существует.

Брайан продолжал говорить, и я не перебивала, позволив ему выплеснуть все свои обиды. Когда мы закончили, он прошаркал из кабинета и слегка помахал мне рукой у двери, будто мы были старыми друзьями. Я раздвинула планки жалюзи и стала смотреть, как он шел через автостоянку, сжимая в руке выданные мною направление в тренажерный зал и карточку с телефонным номером психолога-консультанта, специалиста по потере близких. Теперь его походка была быстрой. Наверняка он солгал насчет болей в спине. Я подавила раздражение; он был одиноким человеком, а от одиночества нет простого лекарства.

Кэрол посмотрела на меня, плотно сжав губы. Я, как обычно, задержалась и заставила ее ждать. Роджер, наклонив вперед долговязое туловище, торопился куда-то с пачкой бумаг под мышкой; он подмигнул, проходя мимо, и я почувствовала себя лучше.

— Я собираюсь на встречу с Лорой Чемберс, Кэрол. Можно взять карточку Лиама?

Кэрол молча подала мне карту. Я боялась этой встречи. С матерью Лиама я познакомилась год назад. Маленькая женщина с седыми волосами, стянутыми косынкой, худая, слегка застенчивая, она жаловалась на ломоту в пояснице. Рентген показал, что все в норме, и я порекомендовала ей физические упражнения, пищевые добавки и анальгетики. После этого мы не виделись.

Было холодно, как в любой из тех пасмурных дней, когда тротуары пропитаны сыростью, а небо над головой принимает мутно-молочный оттенок. Лора Чемберс жила на другом конце города, но я пошла пешком. Мне нужно было подумать. Я чувствовала себя ужасно виноватой в том, что случилось. Если бы она обвинила меня в отказе помочь ее сыну, я могла бы юридически обосновать свои действия, но дело было не в этом. Я сама не могла перестать себя винить. Как же моя хваленая проницательность? Интуиция? Если бы я сообразила, что Лиам склонен к суициду, то направила бы его к психиатру. Отвезла бы сама. Я могла бы позвонить ему домой или принять еще раз. Или связаться с его матерью. Нарушение врачебной тайны было бы оправдано тем, что стоял вопрос о жизни и смерти. Но я не догадалась, что дело зашло так далеко, у меня даже мысли такой не возникло. Я с горечью думала об этом снова и снова, пока шла по переулкам: мимо женщин, ждущих автобуса на остановках; мимо детей на самокатах; мимо дома, где рыже-белый терьер лаял из окна на всех, кто проходил мимо.

Дом Лоры Чемберс выглядел так же, как и все остальные на ее улице: фронтон с арочным окном, мощеное место для машины, пустые молочные бутылки на верхней ступеньке. Ничего, что указывало бы на трагедию двухнедельной давности. Лиам, наверное, забрался на стул, его верхняя губа покрылась капельками пота, тонкие руки дрожали, пока он завязывал шнур на балке и туго натягивал его, чтобы убедиться в прочности. Понимал ли он, как, на мой взгляд, мало кто понимает, что это непоправимо? Что больше не будет ни друзей, ни любимых, ни музыки, ни книг? Ни утренней росы, ни солнца, ни цветов. Он никогда не поступит в университет, не найдет работу, не заведет ребенка. Все его будущее окажется уничтожено менее чем за минуту.

Рифленое стекло над дверью было темным. Я позвонила в колокольчик, подождала и позвонила еще раз. Я чувствовала, как вспотели мои ладони и колотилось сердце. Наконец послышался стук отодвигаемого засова, дверь приоткрылась на цепочке, в проеме показался кусочек лица, опухший глаз и край тонких губ.

— Да?

— Это доктор Гудчайлд, миссис Чемберс. Мы договаривались встретиться сегодня.

Она сняла с двери цепочку и медленно побрела вдаль от меня по темному коридору. Ее волосы были спутанными на затылке, как будто ей не хватало сил дотянуться туда, чтобы их расчесать. В кухне на столе стояла бутылка ирландского виски, а рядом — наполовину опустошенный стакан. Миссис Чемберс указала мне на стул и села сама.

— Я соболезную больше, чем могу выразить словами…

— Вам следует кое-что знать. — Ее губы дрожали, но она держалась прямо, как будто набралась решимости. — Лиам приходил к вам, но, возможно, не сказал почему. Я нашла это в кармане его джинсов.

Ее голос стал хриплым. Она развернула на столе листок бумаги. Это был положительный результат анализа на ВИЧ из лондонской клиники.

— Вы правы, он не упоминал об этом. — Мне стало еще хуже. Я могла успокоить его, если бы знала, выписала бы направление и контролировала лечение, время от времени проверяя, как у него дела. Он жил бы почти нормальной жизнью, но я не могла сказать ей об этом. Не сейчас.

— Он не хотел, чтобы кто-то знал. — Она снова свернула листок. — Он чувствовал себя виноватым из-за того, что не соблюдал осторожность. — Миссис Чемберс схватила стакан с виски и залпом выпила, запрокинув голову; я увидела натянувшиеся сухожилия на ее шее. Она так грохнула пустым стаканом о стол, что чуть не разбила. — Сын никогда не говорил мне, что он гей, во всяком случае, прямо, но я знала. Его долгие годы травили в школе, и об этом он тоже ничего не говорил. Я старалась его уберечь, а он оберегал меня в ответ. В этом и была проблема.

— В чем?

— В избытке взаимной защиты и недостатке откровенности. Я не имела ничего против его ориентации, но меня беспокоила его болезнь. — Ее выцветшие глаза наполнились слезами. — Я не могла найти правильных слов и попросила его встретиться с вами, хоть и предполагала, что он ничего не скажет. Это я виновата.

Я была готова к упрекам, но она корила себя. Я накрыла ее холодную ладонь своей.

— Это не ваша вина. По крайней мере, я виновата не меньше. Я так и не смогла вытянуть из него ни слова, в тот день у нас на это было только семь минут.

Она подняла взгляд и кивнула, что-то еле заметно дрогнуло в ее лице.

— Вы тут совершенно ни при чем. Он пошел к вам только ради того, чтобы я была довольна. Я думаю, он уже давно все для себя решил.

Мы помолчали. Радио нарушило тишину — передавали двухчасовые новости. Миссис Чемберс медленно оглядела кухню, будто удивляясь, что новости еще есть, что мир все еще существует.

— Я могу вам как-то помочь? Хоть чем-то? Быть может, не сейчас, но со временем. Возможно, вам захочется с кем-то поговорить.

— Нет, спасибо.

Стул скрипнул, когда она встала, чтобы открыть мне дверь. Обычно я могла предложить хоть какую-то помощь, но в тот день была в растерянности — мы обе знали, что я не в силах ничего сделать. За моей спиной щелкнул замок, и я услышала шаги матери Лиама, медленно удалявшиеся по коридору.

День уже клонился к вечеру, время приема закончилось. Возвращаться в клинику было необязательно, и я, охваченная печалью и сожалением, отправилась сразу домой. У меня начинала болеть голова, линии улиц теряли свою четкость, машины расплывались перед глазами. У входа на территорию Подворья, где тротуар сужался, я оказалась среди толпы подростков, высыпавших на проезжую часть. Любой из них мог попасть под машину, но они были молоды и думали, что бессмертны. Они не понимали, насколько хрупко человеческое тело. Впрочем, и я ведь не осознала хрупкости Лиама.

Сначала я не заметила, что позади меня машина. Она двигалась медленно и так близко, что бампер почти касался моего пальто. Я вернулась на тротуар, и она проехала мимо. Пять минут спустя, когда я шла по дорожке вдоль деревьев — последнему отрезку пути перед воротами на другом конце Подворья, — я снова услышала позади тихое урчание двигателя. На территории собора автомобилям положено снижать скорость, но этот небольшой серый седан с тонированными окнами ехал медленнее, чем большинство из них. Разглядеть водителя было невозможно. Неужели, обогнав меня, он остановился и ждал, пока я снова приближусь? Машина опять проехала мимо, а затем через ворота впереди. Я не сообразила взглянуть на номерной знак. Забежала в дом и захлопнула за собой дверь, скорее раздраженная, чем испуганная.

Настоящий ужас был еще впереди.

Глава 4

Март 2017 года

— Это ты во всем виновата!

Глаза моей дочери, серо-голубые, но более темные, чем у Нейтана, смотрели на меня жестко. Утром ушел ее парень, психотерапевт Майк. Собрал свои вещи и покинул ее квартиру, в которой прожил почти полгода. Их отношения закончились, и Лиззи была огорчена, как и любая бы на ее месте.

— Я понимаю, ты чувствуешь себя ужасно, дорогая, но я-то тут при чем?

— Все пошло наперекосяк после того, как ты поговорила с ним на той вечеринке.

Я поставила на стол блюдо с остатками говядины и выдвинула стул. К такому я была не готова. С утра я долго работала с бумагами, устала и позволила себе выпить в середине дня, потому что было воскресенье. Пустая бутылка из-под вина стояла посреди стола, наши с Нейтаном бокалы тоже были пусты. Нейтан посчитал, что вино поможет нам расслабиться, но гнев Лиззи рассек этот день надвое, как хорошо отточенный меч.

— Ты его по-настоящему расстроила! — сердито продолжила дочь.

— Напомни, что я такого сказала. У меня, честно говоря, вылетело из головы.

Три недели назад Майк разливал напитки на вечеринке по поводу ее дня рождения. Я пришла прямиком из клиники и быстро выпила два бокала подряд на пустой желудок. Майк начал что-то торопливо говорить, но Нейтан прервал его тостом в честь Лиззи, и теперь я помнила лишь то, какой красивой она тогда выглядела.

— Ты сказала, что в вашей клинике психотерапия отнюдь не основной метод лечения.

Я потихоньку начинала вспоминать.

— Что ж, это правда, но разве это повод прекратить отношения? Ведь это моя бестактность, а не твоя.

— Ты купила мне квартиру, и он решил, что я с тобой согласна.

— Чепуха какая-то!

— Именно это ты сказала о психотерапии.

— Ох, Лиззи, такого я не говорила! — Ее лицо раскраснелось; все зашло слишком далеко, и нужно было действовать с осторожностью. — Я не хотела его обидеть! Мы с удовольствием взяли бы на работу психотерапевта, но у нас ограниченный бюджет. Он меня даже не выслушал!

— То же самое он сказал о тебе — ты не слушала его вообще.

— Я знаю, сейчас тебе тяжело, но ты еще встретишь замечательного человека, который…

— Даже не начинай! Я буду сама принимать все решения в жизни, даже если они покажутся тебе ошибочными. — Лиззи взглянула на часы и встала. — Мне пора идти, завтра рано вставать, куча дел на работе. — Она слегка усмехнулась. — Хотя с твоей ее не сравнить, конечно.

— Я считаю, что у тебя отличная работа, и ты это знаешь.

Не удостоив меня ответом, дочь надела пальто и вышла из комнаты. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Мы даже не попрощались.

Это началось давно. Лиззи думала, что я не одобряла ее выбор, потому что он отличался от моего. Когда она была маленькой, я почти не вылезала из клиники. В глазах моей дочери это до сих пор означало, что я ставлю профессию врача превыше любой другой, включая и ту, что получила она. Я понимала, почему сформировалось это убеждение. Из-за работы я пропускала все важные вещи — вечерние купания, дни рождения, родительские собрания. И теперь, что бы я ни говорила, Лиззи все равно ощущала себя на втором месте. Ее детская травма, возможно, была старой, но глубокой, и теперь из-за моего разговора с Майком все стало еще хуже. С загноившихся ран снимают бинты, промывают и накладывают лекарство. Это и следовало сделать, но я не знала как. Иногда я лежала без сна, переполненная сожалением, и хотела повторить все заново, правильно. Я вела воображаемые разговоры, в которых объясняла Лиззи, как занята, как устаю каждый день, как мне жаль, что я заснула, читая сказку на ночь. Просила у нее прощения за то, что в отпуск брала домой бумаги и первые дни проводила, заканчивая работу, что никогда не торчала под окнами класса, подбросив ее к воротам школы, и не пекла для нее пироги. Я чувствовала вину за то облегчение, которое испытывала, отправляясь в клинику и оставляя эмоциональное напряжение дома. На работе мне на самом деле было легче. Коллеги были вежливы со мной. Роджер интересовался моим мнением, и даже Кэрол иногда приносила мне чашку чая. Я была добра к пациентам, им доставалось все внимание, которое следовало уделять семье. Я понимала, что все испортила, но почему-то возможность попросить прощения так и не представилась. Лиззи не желала говорить о прошлом, по крайней мере со мной.

Говядина лежала в лужице собственного сока, ее аккуратно нарезанные ломтики свернулись и посерели. Я принялась убирать со стола. Сложила тарелки в посудомоечную машину и залила противень горячей водой. Майк назвал бы мои действия отвлекающей терапией. Я занялась кухней вместо того, чтобы разбираться с проблемой.

Дверь в сад отворилась, и я услышала стук ботинок, сброшенных на коврик. Нейтан прошел на кухню, с торжественным видом держа в руках букет нарциссов.

— Вот! Для Лиззи.

— Она уже ушла.

— Даже не попрощалась… — В его голосе прозвучало разочарование обиженного ребенка. Он достал из комода вазочку, которую Лиззи вылепила, когда была маленькой, — одно из моих сокровищ. Витки обожженной глины были кривоваты и неравномерно окрашены в розовый и зеленый цвета.

— Она расстроилась. Майк бросил ее сегодня, их отношениям конец.

Я начала мыть бокалы. Мне не хотелось посвящать мужа во все, о чем мы говорили, — это было слишком болезненно, слишком реально.

— Ох уж эти психотерапевты…

— А что плохого в психотерапии? — Как ни странно, я тут же оказалась на стороне дочери. — Нашей клинике не помешал бы психотерапевт. — Я отогнала мысль о том, что если бы Лиам обратился к нужному специалисту, он мог бы остаться в живых.

— Но Майк слегка витал в облаках, ведь так? Он немного незрелый.

— Она любила его.

— Ну да. Любовь. — Муж водружал цветы в вазу, склонив голову набок, поглощенный этим занятием. — Мне кажется, Лиззи хочется приключений. Может, она даже рада, что он ушел. Думаю, она предпочитает свободу.

В его устах слово «любовь» звучало как нечто несерьезное, не слишком важное. Я выглянула из окна во двор, где рядышком, опираясь друг на друга, стояли наши велосипеды — старомодные, с широкими седлами и плетеными корзинами, чуть ржавые, но прослужившие нам долгие годы. Я не клюнула на крючок и не обиделась. В его замечании не было ничего личного, он просто желал дочери добра. Он только что сорвал для нее несколько своих драгоценных белых нарциссов. Все цветы, которые он выращивал, были белых оттенков. Под вишневым деревом росли серебристые крокусы и морозник цвета слоновой кости, а по обеим сторонам дорожки — бледные подснежники. Зато по соседству, в саду Виктории, сияли, источая тепло, как сама их хозяйка, оранжевые анютины глазки, желтые нарциссы и пестрые тюльпаны.

Передо мной вдруг возник образ, настолько переполненный подробностями, будто он, непрерывно обрастая ими, вырисовывался в моем сознании все это время. Я увидела, как мой французский пациент стоит у мольберта, рисуя ранние желтые нарциссы в ярко-зеленой вазе перед ним, а его красивая жена, напевая, убирает со стола в комнате, выкрашенной, как крыши в Провансе, в оранжево-розовый цвет. От нее веет лимонным или лавандовым ароматом дорогих духов, которые он дарит ей на каждый день рождения, потому что этот запах напоминает им Арль. Она кладет тонкую руку ему на плечо. Он смотрит на нее и улыбается теплой улыбкой, накрыв ее ладонь своей, а она наклоняется, чтобы успеть его поцеловать, пока их очаровательный мальчик играет во дворе на качелях.

Я поставила бокалы вверх дном на сушилку и вытерла руки. Наступило то скучное время после воскресного обеда, когда мои мысли начинали бесцельно блуждать, то и дело возвращаясь к пациентам, которых я больше никогда не увижу. Прием обычно требует душевного напряжения, ведь перед тобой открывают секреты и обнажают скрытые страхи. Пациенты тебе доверяют, и ты становишься им ближе, чем большинство друзей. А потом все заканчивается. Связь обрывается. Ты уже не нужна, твоя роль исполнена, ты больше о них ничего не узнаешь.

Я убрала мясо в холодильник и захлопнула дверцу. Конечно, это хорошо. Пациенты не показываются — значит, им стало лучше. Разве не этого мы добиваемся? От тех, кто возвращается снова и снова, всякий раз замирает сердце. Ты не можешь им помочь, как бы ни старалась. Врачи их так между собой и называют: нервотрепы. Вроде Брайана с его бесконечным списком жалоб и проблемами, которые невозможно решить. Я убеждала себя выбросить Люка Лефевра из головы, ведь он больше не был моим пациентом. Ему наверняка стало лучше, и нам не суждено было увидеться.

Я стала протирать стаканы и ставить их в буфет один за другим.

— Она очень быстро его забудет. — Нейтан укоротил стебель очередного цветка и втиснул его вместе с остальными; для этой вазы их было слишком много, им требовалось больше места.

— А ты забыл бы меня, если б я исчезла?

— Лиззи молода, а молодежь сильнее. — Он не ответил на мой вопрос, вероятно, решив, что в этом нет необходимости. — Она это переживет, можешь не волноваться.

Он знал ее лучше, чем я, хотя сознавать это было больно. У учителей отпуск долгий; он проводил с дочерью больше времени в ее детстве. Он отвечал за лакомства и вылазки на природу; был веселым родителем, придумавшим игру в поиски сокровищ; ему она доверяла свои тайны; он был хорошим полицейским на фоне плохого — меня. Когда я возвращалась с работы, мне оставались только всякие мелочи — проверить домашнее задание или уложить спортивную сумку. Я наверстывала все по выходным или хотя бы пыталась это делать. Я посмотрела на фотографию, стоявшую в серебряной рамке на столе в гостиной, — Нейтан с лопатой на плече улыбался в камеру; семилетняя Лиззи, насупившись, присела на корточки в нескольких шагах от него с грязными луковицами в руках. Только папина дочка, даже тогда.

Возможно, муж был прав — она жаждала приключений и свободы. Как я могла ее в этом винить, если сама желала того же самого?

Нейтан поставил вазу в центр стола и отступил, чтобы полюбоваться на дело рук своих. Пеппер громко взвизгнул — муж наступил ему на лапу.

— Проклятый пес, вечно он путается под ногами! — Нейтан не рос в доме с собаками, для него они были лишней заботой, досадной помехой. — Я думал, мы договорились вернуть его Лиззи, ты что, забыла?

Я наклонилась к Пепперу и погладила по голове. Я любила его. Мне нравилось, как он приходил ко мне по утрам, нравились его шелковистые уши и даже его упрямство. Нейтан угадал — я забыла вернуть собаку. Я забывала так много всего, что иногда казалось, я теряю рассудок.

Ко мне постоянно обращались такие женщины, как я — трудоголики на пороге менопаузы. Они жаловались на забывчивость и тревогу. Я объясняла, что менопауза — не болезнь, а скорее состояние, требующее внимания. Мы обсуждали диеты, масло примулы вечерней и витамины, решали, нужна ли гормонозаместительная терапия. Я советовала больше общаться с друзьями и выделить время для физических упражнений.

Я сдернула поводок с крючка над комодом.

— Выведу его на прогулку. В холодильнике есть торт.

Нейтан подал мне пальто и чмокнул в щеку на прощание:

— Не переживай насчет Лиззи. Майк ей совсем не подходил.

А мы друг другу подходим? Я заметила облегчение, мелькнувшее на лице Нейтана, когда он закрывал за мной дверь. Так ли уж сильно он теперь мне нравился?

Воздух на улице был прохладным, на небе уже показался серп луны. Очевидно, наши отношения дали трещину. Словно на фарфоровой тарелке — тонкую, как волос, пока не привлекавшую внимания. Кто знает, наверное, так бывает во всех долгих браках — приходит время, когда тонкие трещины вдруг становятся заметны. Вряд ли стоило просить советов у знакомых. Несколько пар в моем окружении, казалось, с годами стали еще ближе. К примеру, наши соседи Хелен и Колин Деншем в восемьдесят лет гуляли под ручку с вполне счастливым видом. Вероятно, мы тоже так выглядели со стороны. Нейтан всегда был довольно весел, и мы не ссорились, по крайней мере на людях. Мое беспокойство никому не бросалось в глаза, оно могло быть просто возрастным симптомом. Моя жизнь пролетала так быстро, что хотелось замедлить ее бег и испытать что-то совершенно иное, пока не стало слишком поздно.

Мы с Пеппером обошли вокруг Хористерс-Грин, миновали Момпессон-Хаус, построенный в восемнадцатом веке, и другие здания — бережно хранимые жителями города памятники архитектуры. Огромные деревянные ворота Норт-Кэнонри на этот раз были открыты. Мой взгляд мельком уловил внутри красную машину. Быстро темнело, в первые недели весны вечер наступает рано. В окнах наверху горел свет, как бы ожидая новых жильцов, которых, в отличие от меня, не будут беспокоить отголоски прошлого. Я всегда тонко чувствовала это место, окрестности собора, сам Солсбери. Я возвратилась сюда после учебы и стала работать в клинике, чтобы быть рядом с отцом и присматривать за ним до его смерти. Поженившись, мы с Нейтаном остались жить в моем отчем доме. Это было не бог весть какое приключение, как я теперь понимаю, но Нейтан был не против, а я вечно занята и благодарна ему за понимание. Я управлялась со всем: работала полный день, занималась домом, руководила семьей. Я не возражала, мне даже в голову не приходило возражать, но, по мнению Лиззи, это и было проблемой. Я должна была протестовать. Я хваталась за все сразу и в итоге ничего не делала хорошо. Лиззи собиралась жить совсем иначе.

Когда мы подошли к кустам, Пеппер начал скулить. Я отпустила его с поводка, чтобы дать покопаться в листьях, и пошла вперед, погруженная в воспоминания о былых годах, о компромиссах и ошибках, о любви и усталости. Я не задумывалась в ту пору о том, что что-то упускаю. Это было нечто другое — какая-то иная грань жизни, которая ускользала от меня в повседневной рутине. Я была слишком уставшей, слишком занятой.

Гравий похрустывал под ногами, и вдруг я услышала позади такой же тихий хруст — будто эхом отдавались мои шаги. Я не сильно встревожилась — не больше, чем в случае с машиной. Было еще не так поздно, и поблизости находились люди. Они возвращались через Подворье домой после вечерней молитвы. Я не испугалась. Мне просто стало не по себе, вот и все.

— Пеппер, иди сюда, глупый пес! Живо!

Раздался громкий шорох, заросли зашевелились, Пеппер выскочил из кустов и подбежал ко мне, виляя хвостом. Ветки позади него снова стали неподвижными. Я огляделась. За спиной никого не было, в поле зрения тоже. Шаги оказались воображаемыми. Я все выдумала; мой разум сыграл со мною злую шутку. Я взяла Пеппера на поводок и поспешила к выходу с территории собора; пес бежал рядом со мной. Больше я не оглядывалась.

Дровяная печь, похоже, погасла, в доме было прохладно. Витая ваза Лиззи смотрелась вспышкой цвета на столе, ярким пятном на сером фоне. Вошел Нейтан, держа в руках тетрадь и на ходу исправляя в ней что-то красной ручкой — воскресными вечерами он обычно проверял домашние работы. Муж включил чайник.

— Что-то ты запыхалась, — заметил он, взглянув на меня поверх своих очков-полумесяцев.

— Последние ярды я пробежала. Мне послышались чьи-то шаги позади.

— Ты видела, кто это был?

— Никого там не было, мне почудилось.

Я не призналась, что не перестала слышать те шаги и ощущать угрозу, которая их сопровождала. Нейтан налил чай и протянул мне кружку.

— Обычное дело, когда устанешь под конец дня.

«Он просто добр ко мне, не выискивай в его словах снисходительность», — сказала я себе.

— У тебя щеки порозовели! — продолжал муж, одобрительно улыбаясь. — Выглядишь на десяток лет моложе!

Я обхватила кружку ледяными руками. Я не мечтала помолодеть. Я думала, что зрелость станет началом чего-то нового. Я надеялась, что буду отличаться от женщин, приходивших ко мне в клинику. Я ожидала, что почувствую освобождение, но вместо этого стала пугливой. Бывший парень Лиззи сказал бы, что шаги за спиной символизируют догоняющее меня прошлое, дела, которые я не сделала или хотела бы сделать лучше, альтернативные варианты поступков, которые я могла бы совершить.

Аромат нарциссов наполнял кухню. Я дотронулась до бледного лепестка.

— Лиззи любила тебе помогать, когда ты высаживал луковицы.

— Она это переросла. Думаю, она уже сто лет не прикасалась к лопате. — Нейтан набрал охапку дров из стопки у комода. — Я разожгу огонь, ты дрожишь.

— Спасибо, — улыбнулась я ему.

Он взял спички и, насвистывая, вышел за дверь.

Разве можно перерасти то, что любил когда-то в юности? Ты просто зарываешь его поглубже, как Нейтан свои луковицы, и оно ждет там, в темноте, возвращения теплых дней. Когда-то я любила путешествия, радовалась, открывая для себя новые места. Я любила рисовать, мои старые альбомы для эскизов лежали в нижнем ящике моего стола. Я не переросла все это, я просто похоронила его, у меня больше не было времени.

Позже, когда я уже дремала в постели, Нейтан пробормотал:

— Я отметил в календаре дату. Нас пригласили на новоселье в каких-то числах апреля.

— На какое новоселье?

«Что вылетело у меня из головы на этот раз?»

— Новые жильцы въезжают в Норт-Кэнонри; приглашение лежало утром на коврике у двери. Белая карточка из плотной бумаги. Я думал, ты видела.

Вот почему горел свет в тех окнах сегодня вечером — новые обитатели, должно быть, уже заселились.

— И что там было?

— Какая-то двойная фамилия, Офелия Форбс… что-то там… почтет за честь видеть вас… В таком духе. Канапе и шампанское.

Офелия. Бледное тело и запрокинутая голова. Офелия с картины Милле с раскинутыми в стороны руками и открытым ртом, в мокрой одежде, с цветами в волосах. Утопленница. Ее лицо проникло в мой сон, превращаясь в бледное лицо Лиззи, наполовину скрытое водой. Глаза дочери смотрели на меня все еще яростно. Я проснулась в ужасе, хватая ртом воздух, но мерное дыхание Нейтана меня успокоило. Я положила руку на его спину. Страсть не имеет значения; солидарность, поддержка — вот что главное в долгом браке. И верность.

— Мне повезло, — прошептала я. — Я счастливица.

Глава 5

Апрель 2017 года

Раскинутые руки и цветы оказались вещими. Офелия стояла в широко распахнутых дубовых дверях, приветствуя гостей. Большой холл позади нее был залит светом, вдоль стены красовались белые цветы. Тепло и разговоры разливались в воздухе благоухающей волной; Нейтан вскинул лицо, будто впитывая этот аромат.

— Добро пожаловать в наш дом!

Она не назвала себя, считая само собой разумеющимся, что мы сами поймем, кто здесь хозяйка, и мы, конечно, поняли. Она быстро скользнула глазами по нашим лицам и постаралась расположить нас к себе. Ее красота была холодной и отточенной, как у кинозвезды пятидесятых, вроде Грейс Келли или Типпи Хедрен — старомодный гламур в духе Хичкока. Ее свободно уложенные светлые волосы были унизаны цветами, что выглядело бы смешно на мне, но на ней смотрелось потрясающе. Она была одета в платье-футляр из сливового бархата, искрящегося золотыми переливами; в своем коричневом одеянии я почувствовала себя воробьем рядом с райской птицей.

Нейтан уговорил Лиззи тоже прийти; она написала, что задержится, и присоединилась к нам уже у входа. На ней были джинсы и черный свитер, на шее висели металлические цепочки; в сочетании с алой помадой и косой челкой это выглядело эффектно. Враждебность в ее взгляде была заметна только мне.

— Рэйчел и Нейтан Гудчайлд и наша дочь Лиззи, — представился Нейтан, пожимая протянутую Офелией руку; его серо-голубые глаза блестели, как галька, только что омытая морской волной. — Мы живем сразу за Северными воротами на Де Вокс Плейс.

— Ах, в этом милом маленьком ряду домов? Вам очень повезло!

Определив наше место, по крайней мере в географическом смысле, она поцеловала Нейтана, а затем меня. Я уловила аромат фрезий.

Лиззи отступила на шаг.

— Я живу на Миллфорд-Хилл, на другом конце города, — сказала она. — Отдельно от родителей.

— Мы разослали приглашения всем, кому смогли, — улыбнулась Офелия, скользнув по Лиззи взглядом. — Это меньшее, что мы могли сделать после стольких месяцев ремонта и строительных лесов. Вы, наверное, нас ненавидели!

Ее американский акцент был легким, но очаровательным. Во всяком случае, Нейтан явно был им покорен.

— Вовсе нет, — пробормотал он. — Всем не терпелось поскорей познакомиться с новыми соседями.

— А вы, вероятно, викарий?

Епископ Солсберийский стоял в холле, болтая с деканом и каноником, так что это было правомерное предположение.

— Я работаю учителем в школе через дорогу. — Нейтан обнял меня за плечи, но не спускал глаз с Офелии. — Рэйчел врач, а Лиззи работает в городской библиотеке.

Офелия придвинулась к нему ближе, ее улыбка стала шире. Она выглядела такой довольной, будто была именинницей и только что получила подарок, о котором мечтала.

— Мне, кажется, знакомо ваше имя! Вы учитель в Кафедральной школе, я читала на сайте. Преподаете историю, верно?

Нейтан кивнул со счастливой улыбкой.

— Какое совпадение! Наш сын Оскар идет в вашу школу на следующей неделе. — Она не упустила возможность и с легким смешком взяла Нейтана под руку. — История — его любимый предмет! Я вас познакомлю. Он приступает к учебе с понедельника, посреди семестра. Он такой нервный, с моей стороны было жестоко переводить его из лондонской школы, но увы, пришла пора переезжать в этот дом.

Ее изящные ногти впились в рукав Нейтана. Было что-то жесткое в ее гладком молодом лице, за блеском в глазах скрывалась твердость, она была из тех женщин, которые не боятся воплощать свои планы в жизнь. В этот момент кто-то окликнул ее по имени.

— Напитки в библиотеке, — сказала она. — Мой муж где-то рядом, вы сразу его узнаете — он не слишком опрятный и очень много говорит. Я подойду к вам попозже.

Она отвернулась, приветствуя очередного только что прибывшего гостя, высокого рыжеволосого курчавого мужчину в жилете и с галстуком-бабочкой.

— Генри! — Улыбка снова засияла на ее красивом лице.

В библиотеке в глубоком камине пылал огонь; язычки пламени плясали, отражаясь в старинных многоугольных окнах. Ряды книг в кожаных переплетах выстроились на полированных полках, доходящих до потолка; стены были отделаны красным шелком; под ногами лежал толстый персидский ковер. На круглом столе расположился бюстик какого-то ребенка, на другом — старый глобус. В углу тикали изящные напольные часы. В толпе я заметила Эбби — одетая у униформу с наколкой, она лавировала между гостями с подносом в руках. Несколько прядей выбились из ее прически и прилипли к раскрасневшимся щекам. Она выглядела сосредоточенно-озабоченной. Офелия как-то нашла подход к уборщице Виктории; очевидно, она умела получать все, что хотела. Я помахала Эбби рукой, но та собирала пустые бокалы и меня не заметила.

— Это все суета, — прошептал Нейтан. — Давай выпьем, а потом уйдем.

Он был очарован Офелией, но, непривычный к такому окружению, чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, как и я, только с той разницей, что у меня не было ощущения паники или скуки. Мне нравились общество и блеск; я соскучилась по этому.

Нейтан начал было проталкиваться через толпу, но перед ним возник директор Кафедральной школы Саймон Холмс — Офелии следовало поставить высший балл за расторопность! Своим тупым лицом и острыми зубами Саймон напоминал мне бобра. Он быстро двигался в нашу сторону, пробираясь сквозь толпу, словно сквозь бурный поток.

— Хоть одно знакомое лицо! — проговорил он с облегчением, хлопнув Нейтана по плечу.

Его жена улыбнулась мне. Если Саймон был похож на бобра, то Сара — на лошадь, но симпатичную и в красной блузке с белым отложным воротничком.

— Я так рада, что вы здесь, Рэйчел. Мы были немного растеряны. Понятия не имели, что это официальный прием.

До последнего момента я тоже. Я огляделась — большинство мужчин были в строгих костюмах, а женщины — в шелках или бархате. Мой взгляд остановился на Лиззи — ее лицо сияло, она смеялась. Она была с высоким мужчиной, который прислонился к стене спиной к нам, его светлые кудри касались воротника. Пока я наблюдала, он обернулся, махнув рукой кому-то в зале, и показал свой гладкий красивый профиль.

«Американец, как и наша хозяйка», — догадалась я, судя по его росту, загару и расслабленной позе.

Он огляделся по сторонам, как делают люди, почувствовав чей-то взгляд, и улыбнулся, заметив меня. Его зубы были очень белыми, как в рекламе зубной пасты. Сказав что-то Лиззи, он взял со столика бутылку шампанского и направился к нашей группе.

— Всем привет! — Он ухмыльнулся. Я оказалась права, американец. — Я Блейк, бедный родственник и приживальщик.

— Добро пожаловать в Солсбери! — Я подняла свой бокал, размышляя, как бы отправить Блейка обратно к Лиззи — рядом с ним она выглядела такой счастливой. Через его плечо я видела, что дочь сделала шаг в нашу сторону, но ее перехватил епископ, тут же приступивший к громогласному допросу: «Как тебе в родном городе? Нашла работу? Много ли подруг? А парень есть?» Счастливое выражение стерлось с ее лица. Некоторые старики обожают бесцеремонно лезть не в свое дело. Разве она обязана рассказывать, что не ей удалось получить работу в лондонском издательстве, пришлось вернуться в город, где выросла, и переквалифицироваться в библиотекаря? Что ей одиноко, что все школьные друзья разъехались, а парень недавно бросил ее, что она живет одна и, по мнению ее отца, мечтает сбежать отсюда?

Блейк наполнил мой бокал шампанским.

— Я брат Офелии. За свои грехи наказан тем, что занимаюсь перестройкой домов, но здесь, увы, мне развернуться не дали. — Он покачал головой, в его голосе звучало сожаление. — Это здание неприкосновенно, декан и совет каноников вцепились в него мертвой хваткой.

— И что бы вы с ним сделали? — Нейтан возник за моим плечом. Как историку, ему была невыносима мысль о любой модернизации. Он самозабвенно почитал прошлое.

— Вообще ничего. Все и так прекрасно. — На обеих щеках Блейка появились ямочки. — Я здесь, чтобы помочь сестре устроиться в новом доме. Мы с ее мужем работаем вместе. — Он наполнил бокал Нейтана так быстро, что шампанское потекло через край, а затем долил свой. — А вы кто такой?

Вопросы в лоб, которые среднестатистический англичанин не удостаивает ответом, американцам часто сходят с рук.

— Местный учитель, — сухо ответил Нейтан, стряхивая шампанское с пальцев.

— О, моя сестра будет рада познакомиться с вами.

— Она уже это сделала.

— Значит, вы уже в курсе, что нам повезло и Оскар будет учиться в вашем замечательном заведении.

Нейтан кивнул, начиная оттаивать. Краем глаза я заметила мерцание золота. Виктория! На ней было блестящее платье в восточном стиле, купленное на марокканском базаре, и туфли на высочайшем каблуке. Она явно прочитала приглашение.

— Наконец-то! — Она наклонилась меня поцеловать, от нее восхитительно повеяло ароматом роз и пряностей. — В последнее время тебя совсем не видно.

— Я тебя тоже потеряла! — Я обняла ее. — Слава богу, ты вернулась, мне надоело смотреть на твои пустые окна.

— Приходи ко мне завтра.

— Ко мне записалась куча народу. Больше только у Роджера, я не знаю, когда…

— Скоро я снова уеду. — Она прищурилась, будто желая услышать оправдание поуважительней.

— Может, в выходные?

Она часто путешествовала. Ее фотоработы публиковали «Нэшнл Географик», «Конде Наст» и «Вог». Ее дом был полон памятных сокровищ; из каждой поездки она привозила то нигерийскую маску, то жезл для предсказаний от ботсванского колдуна, то молитвенные коврики из Пакистана. Она знала несколько языков, пережила любимого мужа и могла работать целыми сутками; в свои семьдесят лет она обладала гораздо большей энергией, чем многие мои знакомые.

— Не смеши, дорогая. Ты же знаешь, у меня не бывает выходных. Завтра в пять?

— Виктория! — Из толпы возник декан и подхватил ее под локоть; на его круглом лице блестели бисеринки пота. — Нам нужно поговорить о фотографиях для приходского журнала.

Подруга подмигнула мне: «Увидимся позже».

Теперь зал был набит битком. Похоже, Офелия пригласила и лондонских друзей. Столичный гламур сверкал то здесь, то там, как золотая нить в рулоне твида. Я заметила одного или двух своих пациентов. Прежде я беспокоилась, что наши встречи в обществе будут вызывать у них неловкость, ведь я выслушивала их страхи, видела их плачущими и обнаженными. Но мои опасения оказались напрасны: не смущаясь, они сами подходили ко мне на вечеринках или караулили на кассе в супермаркете, желая посвятить в новый набор своих жалоб.

Я повернулась к столику с напитками в тот момент, когда в дверях показался ребенок в пижаме, его рука лежала на дверной ручке, а голова была склонена к плечу. Красивый мальчик лет восьми-десяти, со светлыми кудрями, веснушчатый и босой. Он спокойно огляделся вокруг, прежде чем шагнуть в зал, и, потянувшись к блюду на столе, взял несколько маленьких канапе с икрой, запихнул их в рот и уже подносил к губам бокал с вином, когда появилась Офелия. Она с улыбкой забрала у него бокал и слегка потрепала рукой по кудрям. В следующую секунду он скрылся с глаз.

Сын Офелии. Я думала, что он гораздо младше — лет четырех, не более. Офелия выглядела слишком молодой, чтобы иметь десятилетнего сына. Вероятно, она была из тех женщин, которые стараются сохранить свою молодость, или унаследовала хорошие гены. Встретившись со мной взглядом, она перестала улыбаться и пошла прочь. Я наблюдала слишком личный момент. Взяв со стола пару бокалов, я повернулась, чтобы подойти к Лиззи. И увидела своего французского пациента.

Меня затрясло. Это было нелепо. Неудивительно, что мы встретились здесь — он говорил, что восстанавливал дом в Уилтшире, должно быть, этот самый.

Он стоял в центре небольшой группы и что-то говорил. Гости завороженно слушали его. Знакомых лиц среди них я не обнаружила. Все были слишком молоды, вряд ли я могла сталкиваться с ними по работе; молодежи доктора нужны не так часто, как старикам.

На нем был черный галстук, повязанный так небрежно, будто во время одевания был забыт на полпути. Следов слез на лице не было, а копна волос отросла еще длиннее, почти до плеч. В этой глянцевой обстановке он выглядел дико, расхаживая взад-вперед, как загнанный в клетку зверь. Я попятилась. Мне не хотелось, чтобы он заметил, что я пялюсь на него, будто девочка-подросток на главного мачо класса, но этим движением я привлекла его внимание. Он поднял взгляд, улыбнулся и направился ко мне, не оглядываясь, словно наконец нашел выход из клетки. В этот момент я уже должна была понять, должна была почувствовать предупреждение. Гости поворачивались ему вслед и замечали меня.

— Я не знал, что вы тоже будете здесь.

— Как ваши дела? — Я надеялась, он не заметит, как дрожит вино в моих бокалах. Неожиданная встреча. Я почти забыла его французский акцент и теплоту голоса.

— Если бы я знал, что вы придете, я ждал бы вас.

— Я тут за компанию. — Я старалась говорить беззаботно. — Им нужен мой муж, а не я.

— Почему не вы? — Произнося это, он приподнял бокал, будто благодаря меня безмолвным тостом за тот час в моем кабинете.

— Муж — полезное знакомство, он учитель в школе, где будет учиться их сын. Мамаша уже произвела разведку боем.

— Какое точное выражение. — Его темные глаза сверкнули.

— Выходит, вы тот архитектор, который занимался реставрацией здания?

— Моя роль была проста. Проследить, чтобы ничего не изменилось.

— Думаю, вы сделали больше. — Я обвела взглядом безупречные потолки, очищенные каменные подоконники и глубокие оконные проемы. — Я бывала в этом доме много лет назад. Теперь он выглядит лучше. Прежде в комнатах было очень мрачно.

— А я жалею, что мрачность исчезла. На мой взгляд, дома в наши дни недостаточно мрачны. — Он допил вино и улыбнулся мне. Я и забыла, как улыбка преображает его лицо. — Мой доктор сейчас сказал бы, что не стоит пить спиртное одновременно с лекарствами.

— Я бы тоже, но я не ваш доктор.

Наверное, из-за выпитого алкоголя мне показалось, будто мы не беседовали, а танцевали, двигаясь друг другу в такт.

— Думаю, вы снова им станете. — Он поставил бокал на стол. — Я перестал принимать таблетки. Я хотел сказать вам…

— Вот ты где, пупсик! — Офелия отделилась от толпы и взяла его под руку.

Пазл сложился, в нем было не так уж много элементов. Удивительно, что я до сих пор не сообразила. Ее лицо светилось триумфом — прием проходил хорошо.

— Вижу, ты уже познакомился с женой будущего учителя нашего сына? — Быстрая улыбка сверкнула в мою сторону. — Иди представься ему самому, он потрясающий!

— Увы, Офелия, тебе придется меня извинить. — Он высвободил локоть. — Жена учителя оказалась моим врачом, ее зовут Рэйчел. Мне важно узнать ее мнение как специалиста.

— Только не слишком долго, Люк. — Крошечная морщинка появилась на ее гладком лбу. — Нам нужно поговорить.

Офелия кивнула мне. Я не представляла собой никакой угрозы, а была лишь досадной помехой. Она повернулась и наткнулась на массивную фигуру епископа, это вызвало у нее очередное радостное восклицание. Укол вины, который я почувствовала от того, что по незнанию критиковала жену Люка при нем самом, бесследно растворился, когда тот посмотрел на меня. В это мгновение Виктория положила ладонь мне на плечо.

— Я уже ухожу, дорогая. — Она поцеловала меня и бросила взгляд на Люка, в ее глазах светился живой интерес.

Мне не хотелось представлять ее как свою ближайшую соседку, хоть это было так — понятие «сосед» подразумевает дружеские отношения, которые вы не выбирали, а Виктория выбрала меня, и это до сих пор казалось мне чудом.

— Ви, это Люк Лефевр, наш хозяин. Люк, это Виктория Джексон.

Я старалась говорить непринужденным тоном, но фотографа не обманешь; Виктория замечала все. Она видела, как пульсирует жилка у меня на шее, как мои пальцы вцепились в ножку бокала. Люк наклонился и поцеловал ей руку. Она наверняка оценила его привлекательность и необычайно выразительный взгляд, но даже ей не пришло бы в голову, что два месяца назад он сидел передо мной и по его лицу текли слезы. Интересно, что увидел Люк при взгляде на нее? Гламурную семидесятилетнюю даму с розовыми прядями в волосах и ничего не упускающими подведенными глазами? Это вряд ли. Мне кажется, он вообще на нее не смотрел.

— Пока, мои дорогие! — Виктория одарила нас общей улыбкой. — Желаю хорошо повеселиться! — И она исчезла, оставив в воздухе аромат роз.

Люк взял бокал из моих рук, поставил его на стол и наклонился ближе.

— Идите за мной. — От тепла его дыхания возле моего уха по коже побежали мурашки.

Я мельком увидела Нейтана с Сарой, они были полностью поглощены беседой. Вокруг все пили и болтали. Казалось, никто не заметил, как мы выскользнули из комнаты. Люк спустился по ступенькам, прошел по выложенному камнем коридору и открыл боковую дверь. Мы окунулись в вечернюю прохладу. Лужайка освещалась фонариками, воткнутыми в землю.

Люк опустил взгляд:

— Вы сегодня обуты? Это хорошо.

Меня охватило волнение, я ощутила покалывающее тепло, поднимающееся от пальцев моих ног. В окнах были видны склоненные друг к другу или откинутые назад в смехе головы гостей. Я надеялась, что Нейтан будет настолько увлечен разговором с Сарой, что ему не придет в голову меня искать, а Блейк вернулся к Лиззи и спасает ее от скуки. Никто не знал, что мы здесь.

«Не будь дурой, — говорила я себе, идя вслед за Люком по большой квадратной лужайке. — Ты, должно быть, пьяна. Не воображай, что ты ему интересна; у него очаровательная жена вдвое моложе тебя. Ты стареющая женщина с морщинами на лице и взрослым ребенком. Ты двадцать пять лет в браке. И к тому же он пациент, а ты врач. Нельзя нарушать границы».

Я споткнулась о каменный бордюр на краю лужайки. Люк меня поддержал, и тепло его руки показалось мне обжигающим. Я засунула ладони поглубже в карманы. Мне следовало вернуться на вечеринку, найти мужа, вникнуть в его беседу с Сарой, присоединиться и смеяться в нужные моменты, но я продолжала идти, глядя на тени, которые бежали впереди нас по траве. Тень Люка была высокой, а моя, колышущаяся рядом, намного меньше.

Он провел меня через железную калитку в старом каменном заборе, а затем вниз по широкой травяной дорожке с клумбами по обеим сторонам, пустыми в это время года. Мы не разговаривали. Он шагал быстро, и приходилось торопиться, чтобы не отстать. Журчащий звук доносился до нас из темноты, становясь все громче и ближе. Впереди показалась темная живая изгородь, через проделанный в ней проход сверкала водная гладь. Мы вышли к реке, текущей между высокими берегами, ее поверхность блестела в лунном свете. Шум воды был громче, чем можно было ожидать, будто под спокойной поверхностью скрывались невидимые водовороты и подспудные течения, более быстрые и дикие. В детстве моя мать поскорей увела бы меня с такого места.

— Там заливные луга. — Люк указал на пространство на другом берегу реки и вереницу огней вдалеке. — А то освещенное место — ресторан, который обожает Офелия.

Не было нужды пояснять. Я знала ресторан «Старая мельница», знала эти заливные луга и эту реку. Я бывала там прежде. Мы с Кэти во время летних каникул сооружали на реке маленькие островки из водорослей, а теперь мимо лугов и ресторана, огни которого пронизывали темноту, пролегал маршрут моей вечерней пробежки. На участке между мельницей и рекой обычно пасся скот. Я прожила здесь всю жизнь, но не стала рассказывать Люку — это было бы слишком скучно. К тому же в темноте пейзаж выглядел по-другому, будто я очутилась в незнакомом месте, где никогда прежде не была.

— Вот почему в конце концов я и согласился на этот дом. Здесь, на берегу, возникает видимость полного покоя, особенно по вечерам. — Его глаза сияли в лунном свете. — Вы спасли мне жизнь. Для вас, вероятно, в этом нет ничего особенного. Уверен, вы делаете это каждый день, но мне захотелось поблагодарить вас где-то в тишине, а не посреди вечеринки, где любой может вклиниться в наш разговор.

— Каждый врач на моем месте…

— Это неправда, не каждый. Поверьте, я знаю. Врачи на самом деле не слушают, но вы выслушали. Вы дали мне выговориться. Я почувствовал себя возрожденным. Мне показалось, что мир, в котором существует такая доброта, как ваша, не может быть плохим местом.

Было ли это проявлением моей доброты? Или просто случаем, для которого нашлось достаточно времени, и меня привлек человек и его история?

— Я пытался рассказать о вас Офелии и Блейку, но они тоже не слушали. Они никогда не слушают. Я был на грани нервного срыва. У меня они уже бывали раньше, я вам говорил. Все могло кончиться намного печальней. А теперь мне лучше, вы меня исцелили. Почему вы улыбаетесь? Не верите мне?

— Вы выглядите довольно хорошо, но вряд ли это моя заслуга.

— А вы совсем другая, когда улыбаетесь.

Обычно я не воспринимала всерьез комплименты от пациентов, но этот был мне приятен — и я испугалась. Будто рухнул один из защитных барьеров, которые меня окружали, и я оказалась на краю обрыва. Я не ответила; я не знала, что сказать.

— Простите. — Было слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица Люка, но в его голосе не слышалось сожаления. — Вероятно, я ужасный пациент?

Я покачала головой и попыталась рассмеяться, но от последних слов мне стало не по себе. Они вызвали в памяти образ Брайана, его полуулыбку и шепчущий голос; даже звуки вокруг теперь казались шепчущими: шелест деревьев, тихие шорохи в камышах. В таких местах на берег в поисках пропитания могут выходить водяные крысы; возможно, это их хвосты шуршали в траве.

Я вздрогнула. Люк снял и накинул мне на плечи свой пиджак; тот был тяжелым, шелковая подкладка еще хранила тепло хозяина.

— Нам пора возвращаться, — сказала я. — Вы хозяин вечеринки, гости будут гадать, куда вы делись.

Люк покачал головой:

— Это вечеринка Офелии, уж точно не моя.

Мы бок о бок пошли обратно к горящим фонарикам и дому. Шум реки затихал позади нас.

— Это была ее задумка, — продолжал он. — Люди, цветы, декор. Я просил ее ничего не затевать, я не выношу подобных вещей.

Он снова пренебрег правилами, как тогда в клинике, как будто обычный путь к дружеским отношениям казался ему слишком долгим.

— Проигнорировать все это оказалось труднее, чем я предполагал. — Он повернулся ко мне, его лицо белело в лунном свете. — Как только Офелия с Блейком обнаружили это место, они загорелись желанием жить здесь. Я был слишком занят, чтобы хорошенько все обдумать, и это было ошибкой. Я не хочу так жить, никогда не имел подобной цели.

Мы приближались к дому, который предстал перед нами во всем своем сияющем огнями великолепии. Шпиль собора уходил в небо, возвышаясь над древними стенами и двускатной крышей этого сказочного сооружения, тонкого и изящного, словно сделанного из сахарной глазури. «Неужели Люк решил искать у меня сочувствия посреди такого великолепия?» Должно быть, он почувствовал мой безмолвный вопрос.

— Это, конечно, потрясающе, но дом строили для какого-то богатея или в лучшем случае как церковное имущество. Люди, которые его возвели, остались за его стенами. Я предпочел бы жить как они. Пустая комната, лист бумаги, открытое пространство за окнами.

— У строителей, о которых вы говорите, не было открытого пространства за окнами, — заметила я, не удержавшись. — В их хижинах и окон-то не было.

— Конечно, вы правы. Я имел в виду, что хотел бы довольствоваться малым.

— А что бы вы нарисовали на своем листе бумаги? — «Наверное, дом его мечты, современное сооружение, которое он жаждал построить всю жизнь».

— Деревья, горы и небо.

— Почему не дома?

— Дом, который мне нужен, уже построен. Он во Франции, помните? Вам стоило бы съездить взглянуть на него. Вы бы поехали, если бы я предложил?

Это было приглашение из тех, которыми разбрасываются, не подумав. Представляю, как бы он был ошарашен, прими я его. Я на мгновение вообразила себя на пороге красивой виллы на Лазурном Берегу. Люк открывает дверь, вежливо маскируя удивление и тот факт, что совершенно забыл мое имя. Остальные члены семьи и друзья, потягивая напитки, сидят во дворе на солнышке, мальчик плещется в бассейне с другими детьми. Блейк появляется со стаканом чего-то прохладительного и демонстрирует дружелюбие, но Офелия смотрит со скукой. Меня, конечно, приглашают войти, но атмосфера остается неловкой. И я сбегаю при первом удобном моменте.

Мы наконец подошли к дому; кто-то запер боковую дверь, и нам пришлось воспользоваться парадным входом. Гости уже начинали расходиться. Когда мы поднимались по ступеням, я услышала смех Офелии и краем глаза заметила, как повернулась в нашу сторону ее светловолосая голова. Она разговаривала с епископом. Не думаю, что она обратила на меня внимание. Она сразу взяла Люка под руку и увлекла его в толпу гостей.

Нейтана я нашла в библиотеке; он все еще разговаривал с Сарой, они почти соприкасались головами. Лиззи нигде не было видно. Я сняла пиджак Люка и повесила на стул.

— А вот и я! — Мой голос прозвучал громче, чем обычно. — Извини.

Нейтан удивленно поднял глаза.

— За что?

— Я потеряла счет времени. Слишком долго любовалась садом.

Сара бросила на меня рассеянный взгляд с оттенком неприязни. Они с Нейтаном увлеклись беседой и не заметили моего отсутствия. Не стоило уходить последними.

— Боже, точно. Кажется, пора идти. — Нейтан улыбнулся Саре. — Увидимся завтра в школе.

Офелия стояла возле парадной двери. Люк исчез, но рядом был Блейк с бокалом в руке. Крепко сжимая локоть сестры, другой рукой он поддерживал ее, будто она была так измучена, что могла упасть.

— Вы с Люком, я вижу, сбежали от этого всего, — шепнул он мне, пока Нейтан благодарил Офелию. — Неплохая мысль.

— Это была короткая экскурсия, — улыбнулась я, гадая, кто еще мог заметить наше отсутствие. — Я бывала здесь в детстве. Все очень изменилось, я не могу найти тут даже своего ребенка. — Надеясь увидеть дочь, я перевела взгляд через холл в сторону кухни.

— О, Лиззи ушла домой, она устала. Какая милая девушка. Очень похожа на вас.

Я сохранила на лице улыбку, но острый коготок беспокойства царапнул по сердцу. Мне захотелось сказать Лиззи, что не следует так поздно ходить по улицам одной, даже в столь тихом городке, как Солсбери, что мы собирались проводить ее до квартиры, что мне хотелось поболтать с ней о вечеринке и обменяться впечатлениями об Офелии и Блейке. Почему она не подождала?

Но я уже знала ответ. Все было просто. Она демонстрировала нам и, возможно, Блейку свою независимость. «Да, я вернулась в родной город, но отнюдь не под родительское крыло».

Блейк, рассмеявшись, нарушил тишину. Качнувшись вперед, он поцеловал меня, и я повеселела. Пусть это была суета, как сказал бы мой муж, но она восхитительно освежала. Я ощутила теплоту — Блейк запомнил имя Лиззи.

— Пора идти, дорогая. — Нейтан потянул меня за руку. Он кивнул Блейку, который улыбался, опустошая свой бокал.

Снаружи оказалось холоднее и темнее, чем прежде. Я оглянулась на свет, который лился из окон, — отсюда дом выглядел волшебно, будто заколдованный замок из старой сказки. Мы шли быстро, пар от нашего дыхания растворялся в холодном воздухе.

Нейтан взял меня под руку.

— А мне понравилось, я даже не ожидал.

— Но ты общался только с теми, кого и так видишь каждый день.

— Должно быть, потому и понравилось, — миролюбиво ответил он. — Мой круг. А ты нашла своих?

Кто, по его мнению, были для меня «своими»? Другие врачи? Стареющие женщины? Жены учителей? Он ошибался в любом случае. Я не искала «своих». Я искала нечто совсем иное. Я не могла описать это словами, но его частью были сад в лунном свете, тепло руки Люка и шум реки, бурлящей в темноте.

— Не думаю, что у нас много общего с хозяевами, — весело продолжал Нейтан, пока мы шли по дороге. — Офелия, конечно, очень красива — типичная «жена-трофей», какими любят обзаводиться богатые мужчины. Мне не понравился блондин, который крутился возле нее, он слишком много улыбался.

— Ты имеешь в виду ее брата?

— Мне показалось, он злорадствует — столько денег выброшено на показуху.

Когда мы проходили через ворота на нашу тихую улочку, муж обнял меня за плечи. Мы прошли мимо кустарника, и я его даже не заметила. Возможно, потому что со мной был кто-то, не позволявший моему воображению разыграться.

— Нам не стоит беспокоиться. — Нейтан отпер дверь и отступил в сторону, пропуская меня. — Не думаю, что нам придется видеть их слишком часто.

Как будто моя мать возникла позади, оттаскивая меня от бурной реки.

Глава 6

Июнь 2017 года

Все звуки казались угрожающими. Шаги, приближающиеся по утрам, поворот ключа в замке. Скрип открываемой двери и, что еще хуже, стук ее закрытия. Сама я почти не производила шума, только мягкое постукивание босых ног по полу, чуть более громкое, если я надевала обувь, поскрипывание стула, когда я садилась, шорох карандаша по бумаге. Время в одиночестве тянулось медленно, но мне самой хотелось быть одной. Мысль о посетителях была невыносима. Я не просила встреч даже с Нейтаном и Лиззи. Честно говоря, мне было стыдно.

Когда пришло время допроса, меня повели по узкому коридору в другое помещение. Сопровождавшая меня женщина-шриланкийка была выше, чем я, и моложе. Она казалась доброй, и я стала раздумывать, что привело меня к такому заключению. Возможно, ее мягкая манера говорить или деликатность, с которой она ко мне прикасалась, а может, спокойная улыбка на лице. Я подмечала все эти тонкости, они казались мне более важными, чем прежде.

Прибывший полицейский сразу представился:

— Детектив-инспектор Уэйнрайт.

Все у него было квадратным: обветренное лицо, жесткая копна светлых волос, широкие ладони. Он устроился в кресле лицом ко мне, и вид у него был отнюдь не добрый.

Темные глаза Люка были похожи на таинственные воды озера Лох-Несс. У Нейтана они имели цвет морской воды. Его мысли были прозрачны до самого дна, во всяком случае, создавалось такое впечатление. Глаза инспектора были непроницаемы, как вода в пруду — серо-зеленая илистая жижа, покрытая ледяной коркой.

Мой адвокат, Джуди Бернс, приехала с опозданием. Я уловила химический запах дезодоранта. Должно быть, она распылила его в подмышках, прежде чем с таким же хмурым выражением лица, что и сейчас, вытащить из шкафа свой черный костюм. Пребывание в камере обострило мое обоняние и все остальные чувства. Глазки на одутловатом лице Джуди напоминали ягоды смородины. Костюм был на размер меньше, чем нужно, а колготки собрались гармошкой на одной из лодыжек. Все это меня беспокоило. Мне хотелось видеть на ее месте кого-то более ухоженного, потому что, в моем представлении, интеллекту и успеху всегда сопутствует аккуратный внешний вид. Сама я всегда выглядела на работе опрятно, хотя в последнее время и поменяла стиль.

Любовь изменила меня. После Франции я будто отпустила вожжи, в которых всегда себя держала. Я позволяла себе больше вина перед сном и ежедневно пользовалась духами. Я меньше работала по вечерам, вместо этого читая книги — романы моей юности: «Анну Каренину», «Влюбленных женщин», «Ветер перемен». Я поглощала их с жадностью и оставляла раскрытыми на полу. Я стала носить на работу одежду, которую не надела бы прежде: платья без рукавов, короткие юбки, ботильоны, шелковое нижнее белье. Я отказалась от колготок. Некоторые из моих пациентов ощутили разницу и говорили, что я стала ярче и моднее. Брайан стал приходить еще чаще, как пес, почуявший течную суку. Он придвигался ближе, так близко, что становилась видна грязь в его ушах и перхоть вдоль линии волос. Эти мелкие детали, которые врач отмечает не ради критики, а машинально, говорят о пациенте многое, хотя в данном случае все и так читалось между строк.

Джуди улыбнулась мне, когда вошла, словно хотела проявить сочувствие. На вид ей было лет двадцать пять — примерно столько, сколько Лиззи. Я подумала, что, глядя на меня, она невольно станет представлять свою мать и может сконфузиться, когда начнут задавать вопросы, касающиеся секса. «Секс в таком возрасте?» — подумает она, слегка содрогнувшись. Я сама когда-то с трудом представляла своих родителей в постели, хотя в детстве мои мысли снова и снова блуждали вокруг этого и были похожи на болезненное прикосновение к ссадине, которую тебя постоянно тянет ковырять. Мой отец, викарий, судя по фотографиям, в молодости был привлекательным мужчиной. Мать работала физиотерапевтом и тоже была красивой и стройной. И все-таки секс между ними представлялся мне нелепым. Что касается викариев, любая мысль об этом выглядит смешно.

Думала ли Лиззи о сексе между мной и Нейтаном как о чем-то смешном? Мои мысли вернулись к дочери и тайне, которую та хранила. Новой, удивительной тайне. Интимная жизнь родителей — бесспорно последнее, что с недавнего времени ее волновало. Да и секса у нас давно уже не было. Хорошего, по крайней мере. В последний раз, когда Нейтан занимался со мной любовью, это скорее напоминало изнасилование, и тут было не до смеха.

— Итак, вернемся к самому началу, — подался вперед инспектор Уэйнрайт.

Я рассказала про вечер, когда Люк пришел в клинику, но похоже, Уэйнрайта это не устроило. Я описала прием по случаю новоселья, однако при этом он смотрел в сторону и почесывал затылок. Внимательно наблюдая за ним, я видела, что он недоволен. Хорошо читать по лицам — моя работа. Как, впрочем, и его. Но мое дело — лечить людей, а его — ловить их. Я была готова сказать что угодно, лишь бы ему угодить и таким образом заслужить свободу, пусть и под залог.

Настоящее начало скрывалось слишком глубоко и не могло его заинтересовать. Оно было в далеком прошлом — там, где детские ножки в резиновых сапожках звонко топали по мосту над сверкающими струями воды. Старую мельницу в те дни еще не превратили в ресторан. Я радостно сжимала в руке пакет с хлебными корочками и спешила к мельничному пруду. Удивительно, как четко все сохранилось в памяти, а мне ведь было всего пять лет. Я кормила гусей и уток, которые сгрудились у моих ног, а мама неподвижно стояла позади в черном пальто, застегнутом под самый подбородок. Когда я сунулась так глубоко, что вода залилась мне в сапоги, мама оттащила меня назад.

Путь домой замыкал круговой маршрут нашей прогулки. Он пролегал через тихие улицы Харнхэма, мимо спортивных площадок и промышленной зоны. Дома мама со вздохом сняла пальто. Теперь я знаю, что это был вздох облегчения. Годы спустя Джеймс, мой двоюродный брат, объяснил, почему она так тщательно стерегла меня у воды. Мы курили в саду за сараем, пока родителей не было дома, и он рассказал мне историю того моста. Прежде мост был подвесной и хлипкий, сколоченный из тонких досок. Страшно представить, как сильно он раскачивался на ветру. Однажды разгулялась непогода. Цепи, на которых держался мост, проржавели в местах, где их заливала вода, а маленькая девочка обогнала свою мать, которая повела ее после школы покормить уток. Светловолосая малышка, любимое и единственное дитя.

Накануне ночью была буря, и река разлилась. Ребенок побежал вперед, а мать встретила подругу и болтала. Она не заметила, как поднялась вода в реке, а когда перевела взгляд, чтобы проследить, где дочь, увидела, что та взлетела вверх.

Мать, должно быть, сначала растерялась, не понимая, что мост вырвался из креплений и подбросил девочку в воздух, как птицу. Она протянула руки с берега, но не могла достать дочь. Тогда она прыгнула в воду, но было уже поздно.

А что стало с девочкой? Мне хотелось думать о ее последних мгновениях как о чем-то волшебном. Слушая эту историю, я представляла на месте погибшей себя. Мысленно я взлетала в воздух, а затем проваливалась сквозь сверкающую поверхность воды на самую глубину. Я хотела почувствовать темную силу увлекающего меня течения, снова и снова биться в объятиях чего-то большего, чем я сама. Я представляла, как холодная вода заполняет мой нос и горло. Мне хотелось знать, что происходит за пределами разрывающего грудь ощущения, когда ты задерживаешь дыхание так долго, как только можешь.

Именно это и было началом. Но не тем началом, которого ждал детектив. Ему, как большинству людей, хотелось услышать о страхе, опасности и сексе.

Ну что ж, я решила начать со страха и опасности. А потом уж добраться до секса.

Глава 7

Май 2017 года

Влажный асфальт блестел у меня под ногами. Во время пробежки я видела только коров на заливных лугах по ту сторону реки и шпиль собора, рассекающий небо вдали. Я остановилась поправить шнурки на кроссовках и снова услышала тот звук — тихий шорох шагов за спиной.

Я вышла на пробежку позднее обычного, засидевшись за чаем с Викторией, которая собиралась лететь в Нью-Йорк, чтобы навестить свою девяностопятилетнюю мать. Глэдис переехала в Штаты тридцать лет назад, выйдя замуж. Ее второй муж был богатым бизнесменом. Когда он умер, мать Виктории осталась жить в их квартире с окнами, выходившими на Центральный парк. Однажды я гостила у нее, виды были великолепны. Теперь Глэдис мучилась кашлем, от которого никак не могла избавиться. Виктория изо всех сил старалась уговорить меня поехать вместе с ней.

— Видит бог, тебе нужен отдых, ты выглядишь измученной, — твердила она, с прищуром глядя на меня, хотя наверняка сама устала гораздо больше.

Она провела весь день, поднявшись к шпилю собора, чтобы запечатлеть виды Подворья для приходского журнала. Мы пили чай в ее саду, сидя за зеленым жестяным столом, как обычно делали, когда она не была в отъезде, а мне удавалось выкроить немного свободного времени. В начале мая было еще прохладно. Укутавшись в пледы, мы сидели в окружении кадок с розовыми и оранжевыми лакфиолями. Через открытые двери гостиной слышались льющиеся из CD-плеера звуки виолончели.

— В парке будут цвести цветы, мы сможем сходить в Музей современного искусства, ведь в прошлый раз нам не хватило времени.

— Если Глэдис себя плохо чувствует, ей не до гостей. К тому же я уезжаю на конференцию в Париж, а тут еще Лиззи… Она скучает по Майку. Я не могу лететь на край света, вдруг ей потребуется моя помощь. Это маловероятно, но если она все же позвонит, из Франции я смогу вернуться быстрее.

— Вчера она болтала с каким-то парнем в машине и выглядела вполне счастливой, — улыбнулась Виктория. — Расслабься ты хоть раз в жизни!

— С парнем в машине? — Я ощутила укол беспокойства, грозившего перерасти в панику. — Ты видела, кто это был?

— Только его затылок. Знаешь, в такой шапочке. Они, похоже, ничего не замечали, глядя друг на друга.

«Это кто-то из библиотеки? А может, они познакомились через Интернет?»

— Надеюсь, Лиззи будет осторожна, ведь она только что перенесла разрыв…

— Если бы твоя дочь до сих пор жила в Лондоне, ты бы понятия не имела, с кем она встречается. Так и должно быть. Следует радоваться, что у нее появляются новые друзья. Я позвоню ей, когда вернусь. В «Алмейде» идет новый спектакль, думаю, ей понравится.

Виктория стала крестной матерью Лиззи, они всегда были близки. Лиззи рассказывала ей то, чем не делилась со мной. Я не возражала и на самом деле даже была благодарна. В шестидесятые годы молодой женщине было непросто профессионально заниматься фотографией. Тогда в этой области доминировали мужчины. Виктория никогда не говорила об агрессивном сексизме, с которым сталкивалась, о неприязненных замечаниях и взглядах, но я видела все это сама даже в наши дни. Она знала все, что нужно, чтобы смело бороться за место под солнцем. Лиззи повезло с наставницей.

— Спасибо, Ви.

Обнимая подругу на прощание, я почувствовала острые очертания ее лопаток. Она была более хрупкой, чем казалась. Ее идеальный отдых представлялся мне полностью противоположным моему — ей следовало бы остаться дома и расслабиться, в то время как мне хотелось сбежать.

Прохладный вечерний воздух выветрил из моей головы все мысли. Я дважды пробежалась по дорожке вдоль реки. В первый раз мне еще встречались пассажиры, которые возвращались домой со станции с портфелями в руках. Во второй — все они уже исчезли. Я была на полпути между городом и «Старой мельницей», когда начался дождь. Заметив, что развязался шнурок, я остановилась и в этот миг услышала те шаги. Я быстро выпрямилась и огляделась с покалывающим чувством беспокойства. Я выбросила из головы воспоминания о прошлом случае, но теперь по коже от страха забегали мурашки. На этот раз тревога усилилась — я была вдалеке от дома, и уже почти стемнело.

На дорожке лежали тени, более темные между деревьями, выстроившимися живой стеной, вода в реке казалась черной. Я затаила дыхание, прислушиваясь, но теперь не было слышно ни звука. Неужели мне показалось, как в прошлый раз? Я снова побежала и тут же опять услышала звуки, похожие на старушечье шарканье позади меня. Мгновенно обернувшись, я заметила темную фигуру, исчезнувшую в тени за деревом.

От шока меня чуть не стошнило.

Секунду спустя я уже мчалась так, будто спасала свою жизнь. Ноги стучали по асфальту, воздух с хрипом вырывался из груди, страх захлестывал разум. Дорожка заканчивалась мостом, я пронеслась по нему мимо боковой стены «Старой мельницы», повернула за угол направо и налетела прямо на крепкого мужчину. Тот любовался через ограждение на пруд, стоя в нескольких ярдах от входной двери ресторана с зонтиком в руке. Он пошатнулся, затем выпрямился и одновременно протянул руку, чтобы меня поддержать, иначе я бы упала.

— Рэйчел!

Это был Люк. Его лицо озарилось улыбкой, будто он только и мечтал, чтобы я сломя голову выбежала из-за угла в этот дождливый майский вечер. На секунду я усомнилась, не вызвала ли его образ из своего подсознания, но рука, сжимающая мое предплечье, была очень теплой, а хватка крепкой.

— Простите, — выдохнула я.

— Вы от кого-то бежите или просто бегаете? — Люк окинул взглядом мое лицо, легинсы в брызгах грязи, мокрую футболку. Он выглядел заинтересованным, удивленным и обеспокоенным одновременно.

Я с трудом перевела дыхание.

— У вас все в порядке? — Его улыбка исчезла, он почувствовал неладное.

— За мной кто-то следил… — Я едва могла говорить.

— Вы уверены?

— Я услышала шаги, потом увидела кого-то. Или чью-то тень. — Мои слова звучали безумно даже для меня самой, но Люк серьезно кивнул. Он явно не считал, что мне почудилось.

— Ждите здесь. — Он вручил мне свой зонт и, побежав за угол «Старой мельницы», быстро исчез из виду. Когда звук его шагов затих, наступила тишина. Только дождь барабанил по куполу зонта. Я слышала, как под мостом журчит вода. Камыши у края пруда шуршали, будто кто-то дышал во мраке. От воды несло сыростью, чувствовался запах плесени и гниения. Тени под деревьями на берегу были достаточно глубоки, чтобы скрыть человека и даже группу людей. Внезапное кряканье утки заставило меня подпрыгнуть. Я начала дрожать.

Запыхавшийся Люк показался минут через десять.

— Я пробежал весь путь до конца дорожки и обратно. Кто бы там ни был, сейчас он исчез. — Люк взял меня за руку. — Вы замерзли. Пойдемте внутрь. Мы можем спросить, не шнырял ли кто поблизости, а потом позвонить в полицию.

— Нет. — Я убрала руку. Я не хотела заходить внутрь, не хотела звонить в полицию. Люк никого не обнаружил. Наверное, я снова все нафантазировала — в темноте легко поддаться беспокойству. Бывало, я наблюдала подобное, происходившее с другими: возвращаясь домой с поздних вызовов, мне иногда приходилось резко тормозить, чтобы не сбить одинокую женщину, перебегавшую на другую сторону улицы без видимой причины. Я понимала, почему так происходило — ей казалось, что ее преследовали, хотя, кроме нас, там не было ни души. Страх заставляет людей так себя вести.

— Вы видели его лицо? — спросил Люк.

— Он был слишком далеко. Возможно, я ошиблась. Это могли быть тени деревьев у тропы. — Я начинала чувствовать себя глупо, но было приятно стоять рядом с ним, успокаиваясь и смущаясь одновременно.

Люк был так близко, что тепло его кожи согревало мою.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, отворачиваясь, якобы взглянуть на воду, — так было легче говорить.

— Мы с друзьями сидели в ресторане, и мне захотелось подышать свежим воздухом. Я стоял здесь довольно долго. Звуки над рекой по вечерам слышатся отчетливее, каждый как отдельная ясная нота. Прислушайтесь.

Я услышала тихое постукивание дождя по воде, далекое мычание коров, бредущих по полям, хлопанье птичьих крыльев в камышах. Теперь все это звучало вполне дружелюбно. Я могла бы стоять рядом с ним и слушать часами.

— Давайте зайдем, поужинаем вместе.

Я обернулась и взглянула на окна позади нас. Свечи горели на столах, сервированных хрусталем и серебряными приборами. На стенах плясали отблески пламени из камина. Там было тепло, в воздухе витали аппетитные ароматы.

— А Блейк с вами?

— Вы согласитесь только в этом случае?

— Он показался мне таким пофигистом, единственный не заметил бы, что я одета неподобающе.

— Никто не заметит.

— Разумеется, заметят все.

— Вы можете сесть рядом со мной. Я вас прикрою.

Я представила, что было бы, войди я вместе с Люком. Мысленно увидела Офелию, охваченную хорошо замаскированным раздражением, оживившихся друзей, их вскинутые брови и подавленные смешки. Люк посадил бы меня в угол рядом с собой и попытался оградить от любопытных взглядов, но мне все равно было бы неловко в их маленькой незнакомой компании.

— Меня все равно не пустят дальше двери.

— Тогда я провожу вас домой, чтобы вы чувствовали себя в безопасности.

В этот момент дверь ресторана открылась.

На пороге появилась Офелия. Ее светлые волосы, подсвеченные сзади, развевались на ветру, будто облако, парившее вокруг головы. Она была безупречна в облегающем черном платье и на высоких каблуках. Офелия достала телефон и набрала номер. Я услышала вибрацию в кармане Люка.

— Люк, где тебя черти носят? — Голос Офелии прозвучал взвинченно. Мы стояли всего в паре метров, но ее обзор с обеих сторон был ограничен дверным проемом. — Джеймс и Тилли умирают с голоду, нам уже принесли заказ!

Я не знала, почему мы молчали, как непослушные дети, прячущиеся от взрослых. У меня возникло абсурдное желание хихикнуть.

— Бога ради, поторопись! — Офелия спрятала телефон в карман, вернулась в ресторан и закрыла дверь.

— Мне пора, — прошептала я, снова наклоняясь, чтобы завязать шнурок. — Вам нужно вернуться к друзьям, а мне упаковать багаж.

— Багаж? Вы куда-то уезжаете?

— Во Францию. — Я выпрямилась и отступила назад. Следовало поспешить, Нейтан, наверное, уже заждался.

— Куда именно? — Люк выглядел заинтригованным.

— В Париж, на медицинскую конференцию.

— Завтра и я буду во Франции. — Его шепот звучал громче моего. — Блейк захотел там погостить.

— Звучит забавно.

На самом деле так оно и было. Я поняла, почему Люку нравилось, когда шурин рядом. Блейк был способен превратить любую встречу в вечеринку. Разливал вино, организовывал пикники, отпускал забавные шуточки и никого не напрягал.

— Спасибо за помощь! — Я коснулась его руки и быстро побежала прочь.

Я солгала. Не было необходимости экстренно собирать вещи — конференция начиналась через два дня. Я просто не хотела, чтобы Офелия снова вышла и застукала нас шепчущимися в темноте. Существовала еще одна причина, по которой я убежала. Разговаривать с Люком, стоя к нему вплотную, было так соблазнительно-приятно, как пить дурманящий ликер, которым не стоит увлекаться, несмотря на то что он очень легко скользит по языку и наполняет тело пьянящим теплом.

Мой путь домой пролегал по освещенным тротуарам, но страх вернулся, и я рванула быстрее, всматриваясь в каждый сад, мимо которого пробегала, почти уверенная, что увижу кого-то, притаившегося в тени. Добравшись до дома, я нашла Нейтана на кухне. Он склонился над столом, разложив перед собой два куска лосося, и всецело сосредоточился на готовке. Я проскользнула руками вокруг его талии, прижалась к спине и перевела дух.

— Господи, Рэйчел! — Нейтан отодвинулся. — Ты же вся мокрая!

— Кто-то следил за мной на пробежке.

Я опустилась на стул, мой голос звучал слишком ровно даже для меня самой. Здесь, на нашей маленькой тихой кухне, случившееся казалось нереальным.

Нейтан выбирал из лосося крошечные косточки и не поднимал глаз.

— Видела кого-нибудь на этот раз?

— Я услышала шаги. Мне показалось, что кто-то скрылся за деревом. — Мое сердце заколотилось так гулко, как в тот момент, когда я заметила фигуру, нырнувшую в тень. — Завтра сообщу в полицию, это уже второй случай.

— Да, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. — Муж одну за другой складывал косточки в аккуратную горку. — Только не удивляйся, если они не помогут — трудно вести расследование, если заявитель сам ни в чем не уверен. — Он выпрямился. — Оба раза это было вечером, в темноте. — Нейтан рассек лимон пополам выверенным движением ножа. Превосходный кулинар, он, в отличие от меня, всегда подходил к делу с точностью и терпением. — Ты сама говорила, что галлюцинации случаются чаще, чем люди это осознают. — Он выдавил лимонный сок на розовую мякоть.

Я как-то сказала ему, что галлюцинации могут быть вызваны гормональными изменениями: беременностью, родами, менопаузой. Привела в пример пятидесятилетнюю пациентку, которая утверждала, что в ее квартире прятался злоумышленник, которого никак не могла обнаружить полиция. Симптомы исчезли после назначения гормонозаместительной терапии. Теперь эту интересную историю Нейтан примерял на меня.

— Хорошо, что ты скоро едешь во Францию, — продолжал он тоном учителя, которым и был. — Передышка и немного солнца — именно то, что доктор прописал.

— Не надо разговаривать со мной как с маленькой, Нейтан. Я уверена в том, что видела.

Но было совсем не так, в этом и заключалась проблема.

Нейтан мыл руки, я не поняла, услышал ли он. Если бы услышал, то был бы недоволен — он любил, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Я пошла наверх, чтобы принять душ.

Мои глаза сверкнули на меня из зеркала в ванной. Я вспомнила, что Люк поверил и побежал посмотреть, кто прятался в тени. Я стянула мокрую одежду, оставив ее грязной кучей на полу, и шагнула под душ. Струи горячей воды застучали по моему телу, и через некоторое время я почувствовала себя спокойнее. Я подумала, что странные типы постоянно шастают то здесь, то там. Прячутся в укромных местах, следят за женщинами просто из любопытства или скуки, но никогда не причиняют настоящего вреда. Поэтому не стоило заявлять в полицию. Какой в этом был смысл? Даже если они решили бы провести расследование, этот человек давно уже скрылся.

Конференция стала для меня шансом взять себя в руки, сменить обстановку, встряхнуться. Эти слова Нейтан постоянно повторял своим ученикам. Возможно, после небольшой разлуки я стала бы больше ценить мужа, его тщательное внимание к мелочам, его верность, его дружеское отношение — все то, что я воспринимала как должное. Я простояла под душем много времени, гораздо дольше, чем обычно. Я смывала грязь, но мне казалось, что я смываю что-то еще, прилипшее ко мне, — какой-то незнакомый запах, запретный, экзотический, тревожащий.

Глава 8

Май 2017 года

Стеклянные двери библиотеки Солсбери вели в главный вестибюль, внутри здания кипела жизнь. За столами расположились школьники, старик с седой бородой читал газету на диване, три матери с малышами устролись на креслах-мешках в детском отделе. Одна из них тихонько читала вслух, ее мальчик, положив руки на колени, смотрел ей в лицо, не замечая ничего вокруг.

Лиззи сидела за стойкой на втором этаже, беседуя с небольшой группой студентов, которые делали заметки в своих блокнотах. Позади группы высокий темноволосый парень в очках раздавал бумагу и ручки тем, у кого их не было. Студенты слушали с восторженным вниманием. Я не могла разобрать слов, но в голосе Лиззи чувствовались интонации хорошего гида, ее слушатели были явно заворожены. Во время разговора она радушно поводила вокруг руками и, бесспорно, находилась в своей стихии. Ее обязанностью было объяснять посетителям, как получить доступ к библиотечным ресурсам, и она превращала это в увлекательное путешествие к новым открытиям.

Она стала выглядеть по-другому в новой кожаной куртке и красивой юбке. Ее волосы отсвечивали мелированными прядями, а ногти вспыхивали красным лаком, когда она указывала на экран. Лиззи прежде не красила ногти. Я прислонилась к стене и с одобрением наблюдала, понимая, что поступаю не слишком хорошо. Сама я, глядя в маленькое зеркало в своем больничном кабинете, видела неухоженные волосы и смазанный или вовсе отсутствующий макияж. Трудно хорошо выглядеть, когда ты так занята, да и по сравнению с работой, с необходимостью спешить от пациента к пациенту, это казалось мне неважным. И все же я обрадовалась, что дочь обеспокоилась своим внешним видом. Я подумала, что годы спустя она увидит себя в зеркале и обнаружит, что былая красота исчезла. Наверное, ей будет трудно поверить, что усталое лицо перед ней — ее собственное. И тогда она порадуется, что максимально использовала свою внешность, пока еще могла.

Минут через пять студенты поблагодарили ее и ушли, а темноволосый парень — видимо, молодой преподаватель — задержался и что-то говорил ей с серьезным видом. Лиззи проводила его до двери, а затем обернулась с улыбкой, которая длилась до тех пор, пока взгляд дочери не уперся в меня.

— Что ты здесь делаешь, мама? — спросила она, когда я приблизилась. — Шпионишь за мной?

Это звучало как шутка, но ее губы сжались.

— У меня перерыв. Ты отлично разобралась с этими ребятами…

— Мне некогда. — Лиззи взглянула по сторонам, а затем снова на меня. — Я работаю.

— А мне захотелось пригласить тебя пообедать вместе. — Я начала жалеть, что пришла. Я ее смущала. Мне тоже не понравилось бы, если бы моя мать подсматривала за мной на работе. Я поступила глупо. — Завтра я уезжаю…

— Счастливого пути! — Дочь не отрывала взгляда от стола.

— На конференцию в Париж, — продолжала я, хотя она не спрашивала. — Надолго. Меня не будет десять дней, поэтому я подумала, что мы могли бы пообедать сегодня.

— У меня уже назначена встреча.

«Вот причина мелирования и макияжа», — догадалась я.

Лиззи села перед компьютером и уставилась в экран.

— Лиззи…

Я уже собралась предложить ей съездить куда-нибудь на выходные после моего возвращения. В любое модное место. Я бы все устроила. Девчачий уик-энд, это было бы весело. Только мы. Но тут она вскинула брови и подняла взгляд, в ее глазах читалась враждебность.

— Что?

— Э-э… Да так, мне показалось, кто-то следил за мной вчера на пробежке. Вокруг постоянно ошиваются всякие странные типы, будь осторожна.

— Спасибо. Я сама могу о себе позаботиться.

Она давно уже уклонялась от моих поцелуев. Некоторые матери подходят и обнимают дочерей, не обращая внимания на то, что те против. Я шагнула вперед, но Лиззи придвинулась ближе к столу, ножки стула скрипнули по полу. Старик оторвал взгляд от газеты. Я пошла к двери и обернулась помахать на прощание, но Лиззи стучала по клавиатуре и не поднимала глаз.

По дороге домой мне встретились две женщины. Одна была в годах, другая много моложе. Возможно, это были мать и дочь. Они ели чипсы из одного пакета и болтали с набитыми ртами, прижимаясь друг к другу, полностью поглощенные разговором. Я наблюдала за ними, чувствуя зависть. Я была вечно занята, когда Лиззи нуждалась во мне, и не могла ожидать от нее отклика теперь. Я не заслужила подобной близости.

Одно время, когда дочь училась в университете, мне казалось, что наши отношения улучшились. Лиззи обожала свой факультет английской литературы и была на хорошем счету в Кингсе[6], но с тех пор, как она вернулась в Солсбери, что бы я ни сказала — все было ей не так. Я постоянно ощущала ее скрытое недовольство, оно напоминало подводный камень, форму которого ты не можешь разглядеть, но рискуешь больно удариться при неосторожности. Мне следовало помнить, что Лиззи вернулась в город своего детства как раз в ту пору, когда обретала собственные крылья. Возможно, Нейтан был прав — она нуждалась в свободе, а я постоянно находилась рядом и только стояла у нее на пути.

После ужина Нейтан заснул на диване перед телевизором. Его очки-полумесяцы сползли на кончик носа, я сняла их и положила на стол. Черты его лица обострились во сне; между бровями проявились новые морщины, отчего он выглядел слегка сердито. Мы не обсуждали мою завтрашнюю поездку. Много лет назад мы бы сделали это. Мы уверили бы друг друга, что будем скучать, и запланировали ужин в ресторане после моего возвращения. Мы могли бы заняться любовью. Теперь мы редко куда-то выбирались и еще реже занимались любовью. Мы не обменивались сообщениями, когда были порознь и заняты. Мы стали похожи на деловых партнеров — хорошо изучивших друг друга, дружелюбных, разделяющих проблемы на работе, с общими дочерью, домом, садом, мамой Нейтана и собакой Лиззи. Мы жили будто параллельной жизнью — не конфликтуя, но никогда по-настоящему не пересекаясь.

Голова Нейтана свесилась набок, и он захрапел.

Нам подошло бы многое из того, что я рекомендовала своим пациентам: совместные вечерние прогулки, ужины при свечах, объятия в постели, пусть даже и без секса. Я еще ни разу не пользовалась вагинальным гелем с эстрогенами, который Дебби прописала мне от болезненных ощущений. Я поднялась наверх, достала его из шкафчика в ванной и сунула в свой чемодан. Я подумала, что у меня будет в запасе несколько дней. Мы сможем заняться любовью, когда я вернусь, и наш секс превратится в одно из тех рутинных действий, которые необходимы, чтобы поддерживать жизнь в нужном русле, вроде приготовления ужина или стирки одежды.

Я начала собирать вещи: что-нибудь красивое на вечер, костюмы на день, джинсы для прогулок по Парижу и купальник — при конференц-центре имелся развлекательный комплекс с бассейном. Не забыла и голубое хлопковое платье — Виктория сказала, что в Париже бывает жарко в мае. Мне уже сейчас было жарко — горячая волна начинала подниматься от моей груди к лицу и выше, под линию волос. Такое со мной в последнее время случалось часто.

Я открыла окно и выглянула в темноту. Я могла бы организовать поход к семейному психологу или вызвать мужа на откровенный разговор, несмотря на его сопротивление. Я рассказывала своим пациенткам об этих вариантах, и они слушали, потому что я была профессионалом в опрятной одежде и со спокойной улыбкой, потому что выслушивала их истории и обследовала их тела, потому что имела мужа и дочь, и иногда меня можно было увидеть на прогулке с собакой или на пробежке. Я была женщиной, чья жизнь выглядела полноценной.

Сверкающий шпиль собора возвышался над стенами Подворья. Красный огонек на его вершине казался всевидящим оком, наблюдавшим за цивилизованной жизнью в нашем милом респектабельном городке, где дни протекали без излишнего драматизма и все мы играли по правилам.

Я вспомнила об этом неделю спустя, когда мое цивилизованное «я» наблюдало за моим первобытным «я» в спальне на юге Франции, а бесстыжее горячее солнце, проникая сквозь ставни, ласкало мою кожу и кожу моего любовника.

Вот мы и добрались до секса.

Глава 9

Май 2017 года

В фильмах музыка меняется, когда должно произойти нечто важное; она становится быстрее или громче, часто гремит барабанная дробь. Звуковая дорожка реальной жизни обычно тише: двери открываются бесшумно, кто-то шепчет тебе на ухо, телефон безмолвно принимает текстовое сообщение.

К середине утра второго дня парижской конференции в зале стояла духота — сломался кондиционер. Темой доклада являлись ранние предвестники будущего биполярного расстройства у детей. Мне было интересно, я даже увлекалась, но мысль о том, что еще восемь дней придется провести в компании посторонних людей в раскаленной аудитории, приводила меня в уныние. Конференция оказалась довольно продолжительной даже по международным стандартам. Я уже начинала думать, что совершила ошибку, приехав сюда.

Ужин накануне был обильным и утомительным; я сидела, зажатая между нейрохирургом из Техаса и французским неврологом, голова кружилась от усталости. После я возвращалась обратно в номер пешком, рассматривая в освещенных окнах уличных кафе болтающие парочки и то и дело оглядываясь через плечо. Я находилась в другой стране и на оживленной улице, но не могла избавиться от чувства, что за мной следят. Прошлой ночью я снова слышала шаги, они преследовали меня во сне, и я не выспалась.

Голос лектора звучал монотонно, вскоре я почувствовала, что засыпаю, и не сразу поняла, что мой телефон вибрирует от пришедшего сообщения. Женщина в соседнем кресле неодобрительно фыркнула, когда я с чувством беспокойства вытащила его из кармана. Я подумала, что сообщение от Нейтана, и оно связано с Лиззи. Она могла заболеть. В любом случае это было что-то важное — мы переписывались только в экстренных случаях. Я вспомнила о том таинственном мужчине в машине, и тревога усилилась. Я испугалась, что Лиззи влипла в такие серьезные неприятности, как побои, насилие и даже похищение. Могло быть все что угодно.

— C’est mon mari, — прошептала я своей соседке. — L’urgence[7].

Та снова перевела взгляд на лектора, равнодушная к моим объяснениям.

Я положила телефон на колени и посмотрела на экран.

«Пожалуйста, помогите мне с проектом дома, пока не приехал Блейк. Высылаю билет на поезд до Арля, отправление сегодня днем. Подробности позже.

Люк».

Чтобы понять, пришлось перечитать сообщение дважды — мое сердце замирало. Сообщение не было от Нейтана, с Лиззи ничего не случилось. Я зря предполагала худшее. Люк приглашал меня к себе. Он сохранил мой номер, запомнил, что я собиралась во Францию. Ему нужна была помощь, чтобы сделать сюрприз шурину.

К сообщению прилагалась нечеткая фотография: серое строение, окруженное травой, сломанная крыша, окна в ряд, криво висящие ставни. Горы вдали, голубое небо. Арль, далекий юг, край подсолнухов.

Будто солнечный свет просочился сквозь щели в дверях лекционного зала. Это был тот самый вызов судьбы, о котором я мечтала. То, на что перестала было надеяться. Женщина рядом снова фыркнула, покосившись на меня и на мой телефон, но я уже поднялась с места, решив, что довольно ее соседства, довольно лекций и выступлений, что я сбегу на день или на два, а потом вернусь.

Я спотыкалась в темноте о чужие ноги и извинялась шепотом.

Выйдя на улицу, я побежала прочь от конференц-центра, лавируя между покупателями и прогуливавшимися туристами. Люди глазели на меня; шел дождь, легкий летний дождь, но мне было все равно. Я чувствовала себя такой легкомысленной, будто вернулась в собственную молодость и летела навстречу какому-то безумному приключению.

Нейтан сказал, что мне нужен отдых, и он знал, что я любила посещать загородные дома, особенно старые. Он советовал мне больше быть на солнце, и я уже ощущала его лучи, разливавшие южное тепло по моей коже.

Я вбежала в парадную дверь отеля и пронеслась мимо девушки-администратора. Та оторвала взгляд от экрана, удивленно приподняв выщипанные брови — постояльцы обычно отсутствовали весь день, а я нарушила привычный распорядок. Поднимаясь в лифте, я получила еще одно сообщение. Поезд с Лионского вокзала отправлялся через полтора часа, и Люк прислал билет на мой телефон. Этот поступок был рискованным для нас обоих.

Когда я вошла, горничная убирала номер. Она удивленно оторвала взгляд от пылесоса. Я сказала, что уезжаю и ей нет нужды утруждать себя уборкой сейчас, чтобы не пришлось повторять все заново, когда я вернусь. Она пожала плечами и вышла — усталая женщина средних лет с потрескавшейся кожей на ладонях. Не то чтобы непривлекательная, просто измученная. Моя ровесница, она, должно быть, тоже ощущала безысходность, но имела для этого гораздо больше причин.

Когда я затолкала свою одежду в чемодан, возбуждение несколько улеглось. Подсознательно заглушая чувство вины, я положила под лампу на столе несколько купюр. Я спешила на юг Франции, чтобы встретиться со своим пациентом — мужчиной, который мне нравился, был на девять лет моложе меня и состоял в браке, как и я. Я ломала запреты и нарушала все правила.

Я застегнула «молнию» на чемодане и окинула номер взглядом, осознавая, что скоро отрезок моей жизни в этом пустом маленьком пространстве будет зачеркнут, и эти простыни, полотенца, коробка из-под зубной пасты в корзине для мусора исчезнут, будто и не существовали. Я забуду все это; забуду усталую женщину, которая приходила убирать за мной.

Следующие пара дней с Люком тоже исчезнут, растворившись в других событиях моей поездки. Возможно, я расскажу о них Нейтану когда-нибудь потом. Скажу, что мне удалось выкроить время, чтобы отдохнуть и помочь знакомому с ремонтом дома; может, даже не скрою, что это был Люк. Муж притворится, что ревнует, мы оба посмеемся. К тому времени я уже забуду, как бьется сейчас мое сердце, забуду сладкое ощущение в животе, будто там трепещут крылья бабочек.

Поезд ждал меня у платформы. Все происходило легко, словно я бежала вниз по склону, ноги несли меня сами, и не было времени на раздумья. Я села в углу у окна; в поезде было тихо, как часто бывает в поездах, несмотря на то, что вокруг сидят люди.

Предместья Парижа вскоре остались позади; дождь, косыми струями стекавший по стеклу, размывал краски пейзажа, как акварель на холсте. Лимонно-зеленый цвет, полынно-зеленый, изумрудный. В окне мелькали голубятни и коровы — белые, с большими рогами. Бунгало, серые дороги, серое небо, женщины с зонтиками и дети, укутанные от непогоды. Аккуратные яблоневые сады сменились полями свеклы, окаймленными лентами лесополос; темно-зеленая листва выглядела ажурной, будто нарисованной остро отточенным карандашом.

Минут через пять я провалилась в сон.

Очнувшись с пересохшим ртом, я обнаружила, что в вагон набилось еще больше народа. Я оказалась зажата между окном и храпящим мужчиной, навалившимся на меня плечом. Свет за окном стал ярче и теплее. Теперь в садах вдоль дороги росли оливковые деревья, крыши домов были покрыты оранжевой черепицей. На сиденье напротив примостились две девушки-подростка, склонившие нежные лица к телефонам. Я снова отвернулась к окну. Волна жара прокатилась от груди к лицу. Пот заструился по шее. Мое лицо отражалось в стекле — морщины вокруг глаз и губ были предательски четкими. Я сделала ошибку. Люк, должно быть, уже сожалел о своем предложении — наверняка он ожидал, что я откажусь. Я позволила фантазиям взять над собой верх, забыв, что в моем возрасте не повторяют безумств молодости, не говоря уж о том, чтобы совершать новые.

Когда состав остановился в Арле, я поднялась с места и расправила свою смятую юбку. Подкладка прилипла к коже. В спешке я не нашла времени переодеться. Я решила сесть на ближайший обратный поезд и написать Люку из вагона, что мне пришлось вернуться из-за неотложного дела, а потом отправиться домой, погрузиться в свою прежнюю жизнь и почаще видеться с Лиззи, если она не будет против. Организовать обещанные выходные. Попытаться снова сблизиться с Нейтаном. Я могла бы побольше узнать о садоводстве, чтобы составить ему компанию, или снова заняться рисованием — посвящать время тем разумным делам, которыми занимаются женщины моего возраста.

Девушки с сиденья напротив выпрыгнули из дверей поезда на платформу; грациозно приземлившись, они вместе побежали в ее дальний конец. Я наблюдала, как они, хихикая, уворачивались от других пассажиров; возможно, у ограждения их ожидали парни. Милые девчонки — стройные, счастливые, совсем юные. Мне не нужно было идти далеко — обратный поезд стоял на другой стороне платформы. Можно было купить билет в вагоне, а потом пересесть на другой поезд. Я потащила свой чемодан через платформу; ручка скользила в ладони, я была вся мокрая из-за жары. Поднимаясь в вагон, я зацепилась каблуком за ступеньку. Пошатнулась и… чья-то рука сжала мой локоть, предотвратив падение.

Я подняла взгляд и посмотрела в глаза Люку.

Глава 10

Май 2017 года

В камере я могла представить лицо Люка только таким, каким видела в газете, когда за ним пришли несколько недель спустя. На тех зернистых снимках был отчетливо заметен синяк на лбу и кожа, забрызганная кровью. То, как он выглядел в тот день на вокзале Арля, выражение лица, с которым он смотрел на меня сверху вниз, исчезло из моей памяти, и это странно, потому что его голос звучал у меня в голове постоянно. За гомоном дежурных, хлопаньем дверей и свистками трудно было разобрать слова, но я чувствовала тепло его руки. Я догадывалась, что Люк приедет меня встречать, но не предполагала, что он выйдет на платформу. Он не спросил, почему я собиралась отправиться обратно в Париж. Поезд как раз трогался, и было слишком поздно менять решение, слишком поздно для побега.

Мы стояли очень тихо, глядя друг на друга. Женщина, спешившая мимо, задела Люка сумкой, но он не заметил. На нем была заляпанная краской рубаха с закатанными рукавами. Его кожа сильно загорела, будто все дни с тех пор, как мы виделись в последний раз, он провел на солнце, волоски на руках отливали золотом.

Потом он улыбнулся, и я тоже. Он подхватил мой чемодан, а другой рукой взял меня за руку. Это вышло совершенно естественно, будто так и было надо. Сплетение наших пальцев показалось мне центром вокзала, фокусом водоворота разноязыкой толпы вокруг, и мне захотелось смеяться. Меня охватило желание — горячее, новое и такое болезненное, будто я лишилась кожи. Казалось, даже свет обжигал. Густо накрашенная женщина-контролер равнодушно проверила билет в моем телефоне и кивнула нам, а затем неожиданно улыбнулась. Ее лицо мгновенно преобразилось. Несомненно, это было добрым предзнаменованием.

Мы вышли из здания вокзала на яркий солнечный свет. В моей памяти сохранились три женщины с объемными пластиковыми пакетами, перебегавшие через дорогу к остановке. Они, должно быть, ездили за покупками и вернулись на поезде, а теперь спешили сесть в пыльный синий автобус. Темноволосый мальчик взобрался следом за ними. Возле стоянки такси кого-то ожидал старик с букетом ярко-желтых роз в руке. Я подумала, что летом вокзал будет выглядеть по-другому, появятся толпы отдыхающих и очереди на такси, но сейчас здесь текла ничем не примечательная, размеренная жизнь. Было легко представить, будто я тоже здесь живу и мы с Люком пара. Будто он встречает меня после поездки по магазинам, я усаживаюсь в машину, мы обсуждаем наш день и решаем, что будет на ужин. При этом я не чувствую ни напряжения, ни беспокойства, ни болезненного покалывания под ложечкой, и он кладет мне руку на бедро, пока рулит, а я накрываю ее своей…

Мы подошли к зеленому пикапу. Звук отпираемого замка вырвал меня из моих грез. Этот потрепанный грузовичок выбирала явно не Офелия, но я отметила, что он идеально подходит Люку.

— Эта машина досталась мне три года назад вместе с домом, когда умер дедушка. — Люк распахнул дверцу. — Он все оставил мне. Блейк считает, что пора что-то делать с наследством.

В его словах прозвучала резкая нотка; видимо, Блейк занимал слишком много места в их жизни с Офелией. Я мало что знала о семейном соперничестве — ни у меня, ни у Нейтана не было братьев и сестер. Но мне всегда хотелось иметь сестру. Я почти могла понять Блейка; если бы у меня была любимая сестра, я бы точно ревновала ее к мужу.

Маленькая собачка, свернувшись крендельком, лежала на красной коже пассажирского сиденья — какой-то терьер черно-белой масти. Она проснулась, когда я открыла дверь.

— Знакомьтесь, это Коко. — Лицо Люка смягчилось, когда он спускал собачку на землю.

Та обнюхала его ноги, присела у колеса, сделала лужицу, а затем вскарабкалась по подножке обратно, забралась ко мне на колени и села прямо, глядя вперед. Одно ухо у нее было поднято, другое опущено. Я положила руку на ее теплую спинку и постаралась не шевелиться.

— Вы ей понравились.

Люк завел грузовик. В кузове за нашими спинами громоздились банки с краской, веревки, аккумуляторы, стремянка, ведра, молотки в коробке, ящик с вином и мольберт у борта. Оттуда попахивало скипидаром и доносился легкий, солоноватый, но не противный аромат свежевыловленной рыбы.

— Это собака моих соседей; она приходит, когда я приезжаю. Я бы с радостью завел собственную, но Офелия говорит, что мы слишком заняты. Наверное, она права.

В этот момент мне почудилось, будто в машине появилась Офелия — отстраненная, но настороженная, с откинутыми с лица, стянутыми на затылке волосами. Между нами возник некий, пока еще небольшой, барьер.

— Нейтан говорит то же самое. Мы иногда присматриваем за спаниелем нашей дочери. — Я тоже упомянула мужа, и барьер стал выше. Я склонила лицо к Коко. От нее пахло свежим воздухом и травой. Мои глаза наполнились внезапными слезами. — Я бы тоже хотела иметь свою.

— Сила наших желаний творит чудеса. — Люк повернулся ко мне, улыбнувшись такой щедрой улыбкой, что на нее невозможно было не ответить.

Я приободрилась. Да, мечты сбываются. Я подумала, что мое желание иметь собаку исполнится, когда мы с Нейтаном станем старше и выйдем на пенсию. Нейтан, наверное, выберет послушного и надежного лабрадора, хотя я предпочла бы пса из приюта, менее предсказуемого, нуждающегося в любви. Когда у нас появится время на заботу о собаке, мы оба засядем дома, будем готовить еду и слушать музыку. Я стану рисовать деревья, растущие у собора, монастыри летом и Одстокский лес весной, когда под деревьями расцветают колокольчики. Это будут безопасные, милые занятия. Меня больше не поманит ни темная вода реки, вышедшей из берегов, ни переполненный вокзал в Арле, ни мужчина, который сидит сейчас рядом со мной, положив свои крупные руки на руль. В погожие дни мы с Нейтаном будем выгуливать собаку в окрестностях «Старой мельницы». А если в памяти вдруг всплывет теплое ощущение от прикосновения руки Люка, поддержавшей меня у подножки вагона, я этим ни с кем не поделюсь, чтобы не нарушить покой. Мы будем жить тихой, размеренной жизнью и беречь наши незапятнанные репутации.

— Что-то вы молчите. — Люк следил за только что подрезавшим его мотоциклистом и не смотрел на меня. Мы проезжали через деревушку с каменными заборами, красивой церковью и узкими улицами, ему пришлось сосредоточиться на дороге. — Вам, должно быть, интересно, зачем я вас сюда пригласил.

Его голос звучал так, словно он говорил о чем-то обыденном, даже скучном. Я боялась услышать, что он сожалеет, что он совершил ошибку, что вызвал меня под влиянием момента и уже передумал. Я повернулась к нему со смехом, будто приехала просто прогуляться, чтобы скоротать время и развлечь приятеля, которого не слишком хорошо знала.

— Когда я вернусь, коллеги-медики захотят услышать хоть что-то интересное об этой поездке. Ума не приложу, что им рассказать.

— Расскажите про солнечный свет. — Он указал в окно на сияющие оливковые рощи, на блеск реки вдалеке. — Люди издавна приезжают сюда за ним; скажите, что он обладает целебными свойствами.

Мы свернули за угол. Переключая передачу, Люк задел рычагом мою ногу.

— Простите. — Он набрал скорость, улицы и церковь остались позади.

Чуть позже он стал рассказывать о доме, оставленном ему дедом и долгие годы не знавшем ремонта. Блейк собирался приехать через пять дней с экстравагантными планами реконструкции здания и сдачи его в аренду. Люк не мог смириться с мыслью о предстоящих переменах. Он был заинтересованным лицом и не мог судить объективно, ему нужен был независимый взгляд. Он улыбнулся и вильнул в сторону, чтобы обогнать тягач с прицепом, доверху набитым велосипедами. Это движение совпало с его ловким поворотом в разговоре, переходом на нейтральный тон, позволявший избежать неловкости. Но никакой неловкости не предвиделось. Люк хотел всего лишь оценить свой дом до приезда шурина. Я не интересовала его. Во всяком случае, в том смысле. Мне все привиделось.

Я взглянула в окно; мы проезжали поля подсолнухов с плотными зелеными сердцевинами, покрытыми бледно-лимонной пыльцой. Их желтые лепестки еще до конца не раскрылись. Я представила свой кабинет в клинике в тот вечер, когда впервые встретилась с Люком, и увидела там себя — слушавшую и утешавшую. Он ценил это; он так и сказал. Как глупо было вообразить себе что-то другое.

Мое лицо горело, я сидела, отвернувшись к окну.

— Я сделаю все, что в моих силах, но не смогу задержаться надолго.

«Улыбнись, — твердила я себе. — От этого голос будет звучать беззаботней».

— Знаете, ваше сообщение пришло в подходящее время, мне как раз хотелось сбежать. Я сидела на лекции.

— А что это была за лекция?

— О ранних признаках проблем с психическим здоровьем… — Я резко замолчала, ступив на тонкий лед. И снова мысленно вернулась в тот вечер в клинике.

Он коснулся моей руки коротким, обжигающим жестом.

— Вы хотели на время забыть о том, что вы доктор, а я только мешаю.

Напротив, я слишком легко отбросила прочь свое «второе я», пугающе легко. Я откинулась на спинку сиденья и погладила Коко по жесткой шерстке на голове. Я решила помочь Люку принять верное решение насчет дома и исчезнуть задолго до того, как приедет Блейк. Пропустить оставшуюся часть конференции и сразу отправиться домой, написав Нейтану, что возвращусь пораньше. Муж встретит меня на вокзале, он будет рад. Жизнь вернется в обычное русло, а боль воспоминаний скоро исчезнет.

Мы миновали указатель на Сен-Реми-де-Прованс. У резной каменной арки слева и входа в музей справа Люк свернул на дорогу поуже. Через полмили он притормозил, чтобы вновь повернуть направо, и мы проехали мимо кованых ворот, за которыми виднелся большой особняк. Я обратила внимание на остроконечную башню и закрытые ставнями окна. За высоким забором росли темно-зеленые кипарисы.

— Кто там живет?

Машина подпрыгивала на неровной дороге, в ящике громко дребезжали бутылки с вином, и Люк не услышал моего вопроса. Деревья по обеим сторонам росли все чаще, дорога сужалась между надвигающимися обочинами. Люк свернул налево, в просвет среди зарослей, и какое-то время мы тряслись по узкому проселку в золотисто-зеленой тени деревьев, темными стенами тянувшихся с обеих сторон. Жарища стояла неимоверная. Я опустила стекло, и в машину ворвался аромат горячих сосен. Еще один резкий поворот — и мы оказались на месте. Возле дома, спрятавшегося в изгибе ландшафта. Группа построек была расположена так, будто ею занимался ребенок. Два прямоугольника — один на боку, другой вертикально, а между ними — квадрат. Плющ расползался по серому камню густым зеленым треугольником, из глянцевых листьев выглядывали бутоны роз. Вдоль стен зеленела трава, вдали виднелись горы. Двигатель замолчал. Тишину нарушали лишь гортанные крики птицы, парящей высоко в небе, и частый щебет в листве деревьев.

— В Средние века тут располагался монастырь. — Люк указал на ряд окон высоко на стене, под крышей. Одно из них было распахнуто настежь, и я легко представила в нем молодую монахиню, которая облокотилась на подоконник и смотрела на горы, подставив лицо солнцу.

Я направилась вслед за Люком к полуоткрытой двери, Коко трусила за мной по пятам. Внутри под сводами порхали птицы. Воздух наполняло хлопанье крыльев, на полу лежали золотые квадраты солнечного света. Я увидела каменную полку под окном, умывальник, камин, похожий на пещеру, и подальше — стол, стулья и холодильник, а также плиту и старомодный металлический сейф, пристроенный вплотную к стене. Возле камина стояло потрепанное кожаное кресло с торчащей через прорехи набивкой. На сиденье лежала свернутая газета — должно быть, Люк сидел здесь по вечерам и читал, держа собаку на коленях. Высокие окна были распахнуты настежь, впуская запах травы и лаванды.

— Это потрясающе, Люк.

Его лицо расслабилось, и он снова взял меня за руку; на этот раз легко, по-дружески.

— Пойдемте со мной, я хочу показать вам вид сверху.

Обстановка в каждой спальне была простой и состояла из железной кровати и старого шкафа — вечных вещей, которые остаются после того, как жилище покидают обитатели. Казалось, будто монахини только что вышли из комнаты, спустились по лестнице и, шагнув за дверь, растворились в истории.

— Вот ваша спальня. — Он первым прошел в залитую солнцем комнату.

Кровать, расположенная в углу, была покрыта лоскутным одеялом; на подоконнике стояли полевые цветы в стеклянной банке; в открытом окне за оливковыми плантациями и виноградниками виднелись горы. К дому примыкала лужайка со старой голубятней, за деревьями поблескивала вода.

Люк встал рядом со мной у окна.

— Я спал на этой лужайке, когда был мальчиком. Дедушка любил готовить еду на улице. Он был художником, как и его дед; именно он привил мне страсть к рисованию. Родители оставляли меня здесь на лето — это были лучшие мои месяцы.

Плечо Люка касалось моего, тепло его кожи, проникающее через рубашку, сливалось в единое целое с пением птиц, стрекотом цикад, запахом травы. Я знала, он не хочет перемен; все должно было остаться так, как было испокон веков.

Люк немного помолчал, наблюдая за белым голубем, кружившим над голубятней.

— Офелия и Блейк хотят все обновить к следующему туристическому сезону.

— Разве вы обязаны с ними соглашаться?

— Нам нужны деньги. Офелия, как и Блейк, любит жить на широкую ногу. Необходимо платить за школу, а мы уже потратили мое наследство. Они думают, что мы сможем поправить дела, сдавая дом отдыхающим. Может, они и правы.

Я представила, как легко можно испортить этот дом: выровнять стены, вставить двойные зимние стеклопакеты. Убрать голубятню, чтобы освободить на лужайке место для бассейна, гул фильтров и насосов которого станет заглушать пение птиц.

— Будьте крайне аккуратны, — сказала я. — Ваш дом прекрасен таким, какой он есть.

Люк посмотрел на меня и задумчиво кивнул.

— Это все, что мне нужно было услышать. Спасибо. — Затем он улыбнулся. — Давайте поплаваем! Полотенце в шкафу. Спускайтесь, когда будете готовы.

Я наблюдала за ним из окна, пока переодевалась. Он перетаскивал бревна из штабеля у деревьев к яме за домом. Коко бегала за ним туда-сюда, виляя хвостом. Люк разделся до шортов, он был широкоплечим, загорелым, мускулистым и выглядел очень молодо. Сознавая, как бледна моя кожа, и то, что моя грудь уже не так упруга, как прежде, а бедра не идут ни в какое сравнение с бедрами молодой женщины вроде Офелии, я завернулась в большое полотенце. Красный педикюр придавал мне смелости.

Торопясь босиком по коридору, я проскочила мимо открытой двери в большую комнату слева, которую не заметила прежде. Там на полу и на столе лежали картины, на стенах и на ставнях висели приклеенные скотчем рисунки. Сотни работ в ярких красках, насыщенно-желтых и зеленых — сияющие оливы на переднем плане, горы позади, белевшие на фоне неба. Но большинство пейзажей было не закончено — где-то были прорисованы только деревья рядами, где-то — листья крупным планом. На одних — только мазки, другие тщательно детализированы. Множество изображений коры и ракушек перемежались с набросками Коко, дремлющей возле двери на солнышке. На одном листе бумаги прямоугольники разных оттенков зеленого составляли цветовую шкалу. На другом человек собирал вишни с невысокого дерева. Этот рисунок повторялся много раз, будто художник пытался добиться эффекта, которого никак не мог достичь.

— Я забыл закрыть дверь. — Очевидно, Люк поднялся наверх, ища меня; я не слышала, как он вошел в комнату. — Обычно я никому не показываю свои работы.

— Простите. — Я почувствовала, как вспыхнули щеки. — Меня привлекли яркие цвета, я не хотела совать нос не в свое дело.

— Смотрите, если хотите. Можете высказать свое мнение.

Я подошла к лежащему на столе у окна листу бумаги с изображением лимонов в глиняной миске на голубой скатерти. Цвета были настолько сочными, что я почти ощутила кислый вкус во рту.

— У вас настоящий дар, Люк. Вам следует заниматься живописью, а не проектировать дома.

— Скажите это моей жене. — Он улыбнулся с легкой грустью.

Офелия снова была с нами — так явно, будто стояла рядом с мужем, положив руку ему на плечо и встряхивая блестящими на солнце светлыми волосами. «Моей жене». Сомнения и желания, тепло его руки, адресованные мне улыбки — все это не имело значения. И как я выгляжу по сравнению с ней — тоже. Люк был несвободен. Сердце защемило от разочарования, и это было безумием — он все равно меня не хотел. А если бы и хотел — я тоже была несвободна.

— Где сейчас Офелия?

— Она не приезжает сюда так часто, как я; ей нужно присматривать за художественной галереей, которой она помогает управлять, а ведь есть еще и Оскар. Думаю, они будут здесь в августе, на школьных каникулах. — Люк улыбнулся. — Ну, идемте же купаться!

Коко сидела в тени, но подбежала ко мне, как к давней подруге. Я подхватила собачку на руки, от ее маленького крепкого тела исходило необъяснимым образом успокаивающее тепло.

Мы пересекли лужайку и пошли между соснами, под ногами хрустели сухие иголки. Пруд был совсем рядом, большой и круглый, какие бывают в английской деревне. Его питали водой оросительные каналы с полевыми цветами по берегам. Я почти ожидала увидеть уток, выплывающих из камышей.

Безмятежная гладь пруда отражала траву, деревья и небо. Я сбросила полотенце и соскользнула с берега в воду. Лягушка прыгнула и проскочила под моим локтем, мелькнув радужной кожей и перепончатыми лапками. Вода была прохладной, мы плавали на спине, подставив лица солнцу, а Коко устроилась на берегу, намереваясь поспать. Жаркие лучи согревали кожу, стрекотание цикад и пение птиц умиротворяли. В моей голове ничего не осталось: ни темного лекционного зала, из которого я сбежала, ни мыслей об Офелии, Нейтане и даже Лиззи. Это были мгновения одних лишь ощущений, пролетавшие под солнечным светом.

Когда мы вернулись, Люк показал мне, где находится летний душ. Тот был за домом, под деревянным навесом, от которого пахло нагретой сосной. Я вошла внутрь, и откуда-то сверху выпорхнула ласточка, похожая на зазубренную темно-синюю стрелу. В осколке зеркала, пристроенном на перекладине, я увидела свои глаза, покрасневшие и опухшие от воды. Я обгорела на солнце, все тело покалывало — оно будто возвращалось к жизни. Поднявшись в спальню, я достала голубое платье. Расчесывая волосы, я услышала тихие скрипучие звуки. Даже здесь, даже сейчас я вздрогнула от страха.

Люк насвистывал в саду, расстилая пледы, расставляя стаканы на низкой каменной загородке, разжигая поленья под грилем. Рядом стояло ведро с рыбой. Я поспешила вниз. Он налил вина, и мы подняли бокалы.

— Я только что слышала, как затихает дом, он будто разговаривал сам с собой.

Я не сказала, что испугалась. Люк, должно быть, уже забыл и про шаги, и про тень на дорожке.

— Это были призраки. — Люк подмигнул мне, потягивая вино. Он ничего не забыл; он превращал это в шутку, и я расслабилась. — Они сбегут первыми, если Блейк добьется своего.

— Он американец, разве его соотечественники не готовы платить большие деньги, чтобы увидеть дома с привидениями? — откликнулась я, но знала, что Люк прав; Блейк вполне способен угробить здесь дух тайны и старины, пусть даже ненамеренно.

Из-за шрама губы Люка слегка кривились, когда он улыбался. У него была довольно широкая нижняя часть лица, отчего оно казалось более открытым. Возможно, это был всего лишь оптический обман. От вина у меня кружилась голова. Я уселась на коврик, пока Люк раскладывал рыбу на решетке и сбрызгивал ее золотистым маслом, вспыхивавшим на раскаленных углях.

За едой он поведал мне о хрупких с виду, но полных силы местах, которые любил и где прошлое дышало сквозь древние камни: о Хаддон-холле в Дербишире, о Парфеноне ранним утром, о доме Цецилия в Помпеях с мозаичной собакой на полу и с печатью вечности в каждой просевшей ступеньке и в каждом пятне на кухонном столе, столетия служившем хлебопекам, месившим на нем тесто.

— Дома, которые ты любишь, любят тебя в ответ. Я всегда чувствовал это здесь, даже когда был мальчишкой. — Люк взглянул на меня. — Звучит глупо?

Я хорошо понимала, что он имел в виду. Приходя по вечерам с работы, я невольно останавливала взгляд то на пятнах света, играющих на полированной поверхности комода, то на полке со старыми кулинарными книгами мамы, то на изгибе стены в месте, где она переходит в потолок. Знакомые вещи будто обнимали меня; это был дом, где я выросла и где чувствовала себя в безопасности, моя крепость.

— Здесь я рисую лучше, чем где-либо в другом месте. — Люк налил мне еще один бокал вина. — Здание вашей клиники, вероятно, давит на вас. Все эти низкие потолки и длинные коридоры. Будь я на вашем месте, со мной бы давно случился приступ клаустрофобии.

В этот момент мое «второе я» опять напомнило о себе. Я подумала, что не следует забывать о работе, что именно в ней смысл моей жизни, а все остальное не должно меня отвлекать, что надо сосредоточиться на пациентах, нуждавшихся в моей помощи, как Люк. И равняться на Роджера, о его преданности делу ходили легенды. Что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас?

Я оглядела темные деревья и подумала, что в эту минуту Нейтан, наверное, уже наливает себе одинокий бокал, прежде чем выйти в сад и проверить свои цветы. Потом он разогреет что-нибудь из морозильника, поест на тихой кухне и сядет один у телевизора. Он не станет звонить, как мы и договаривались, но будет думать обо мне. Быть может, ему интересно, чем я сейчас занята, и он скучает по мне, как и Офелия, возможно, скучает по Люку.

— Давайте не будем говорить о моей работе.

— Потому что я был вашим пациентом? Но сейчас мной занимается доктор Моррис.

— И тем не менее вы пациент нашей клиники.

В небе низко носились летучие мыши, накреняясь и ныряя прямо над нами. Огонь под грилем погас, становилось холодно. Вблизи Средиземного моря так часто бывает — температура резко падает после жаркого дня. Мне не стоило сюда приезжать. Я поддалась безумному порыву, который простителен только в молодости. Позволила себе забыть и про собственную семью, и про семью Люка, про свою работу и возраст.

— Это был долгий день. — Я улыбнулась, хотя мои губы дрожали. — Завтра мне нужно выехать пораньше. Надеюсь, вы подвезете меня до вокзала? — Мой голос звучал до смешного официально, но я уже достаточное время побыла посмешищем, теперь следовало придерживаться правил. — Желаю вам спокойной ночи. Не провожайте меня, увидимся утром.

— Подождите! — Люк придвинулся ближе, и наши глаза оказались на одном уровне. Мое вино, опрокинутое его коленом, пролилось на траву. Тепло его тела было столь обжигающим, что мне захотелось закрыть глаза. Я вдохнула его запах — дымный аромат костра.

— Я солгал. Я не нуждался в советах по поводу дома, хотя Блейк приезжает, это чистая правда.

Мое сердце заколотилось, все поплыло перед глазами. Я оперлась ладонью о шероховатую стену рядом со мной, теплую от дневной жары. Я помню, как машинально отмечала и звуки цикад, и сладкий перечный аромат лаванды, более сильный в темноте, — все эти несущественные мелочи, которые органы чувств воспринимают независимо от того, что происходит.

— Это была уловка. Предлог, чтобы привезти вас сюда.

Вот это и случилось — Люк выложил правду.

Мне хотелось крикнуть: «Но я старше тебя! Я далеко не такая, как те девчонки в поезде, не такая упругая, как они. Моя кожа увядает, все увядает. Я не могу тебе ответить, мне страшно».

— Я влюбился в тот миг, когда вы сняли свои туфли в кабинете. — Люк взял меня за руки. — Мне нравится, как вы слушаете, будто не хотите пропустить ни слова. — Теперь он был так близко, что я не видела ничего, кроме его лица. — Я люблю ваши глаза и форму губ.

«Люблю». Сильно сказано. Так я не называла это даже про себя. Я почувствовала некую связь между нами во время первой встречи, а потом — волнение на вечеринке и бессознательное влечение, когда он взял меня за руку на вокзале. Любовь вызревает постепенно, с годами; она сдержаннее, стабильнее, надежней. В ней нет этой болезненной неопределенности, этого желания, этого бешеного сердцебиения.

Я не запомнила, что было дальше, в каком порядке все происходило. Сама ли я сделала первый шаг? Это я положила ладонь на его руку или он коснулся моего лица? Какие слова мы говорили или шептали? Или вовсе не было слов, а только тепло его кожи, блеск его глаз, прикосновения тела и рук? Его губы были горячими. Это было опасно и безопасно, правильно и неправильно одновременно. Это ждало меня с тех пор, как я обнаружила его плачущим в своем кабинете. Я одна была виновата в том, что случилось. Я была старше и должна была быть осмотрительней. Я не вспоминала о Нейтане, и о Лиззи тоже. Мысли об Офелии испарились. Все исчезло. Я вернулась далеко в прошлое, как это бывает во сне. Высвободилась из маминой руки и шагнула с обрыва в реку.

Глава 11

Июнь 2017 года

— В каких отношениях вы были с обвиняемым?

Инспектор Уэйнрайт рылся в куче документов на столе между нами. Его пальцы, нетерпеливо перебиравшие бумаги, были покрыты веснушками и песочно-желтыми волосками. Ногти были обломаны, губы выглядели обветренными. Вероятно, выходные он провел на солнце. Я представила его квадратную фигуру на палубе парусной лодки: держа в руках удочку, он выкрикивал команды своей жене. Интересно, стала бы она сопротивляться, забившись вместе с детьми в угол на корме, или сделала бы все, что велено, поскольку давно поняла, что так проще?

— Смотря что вы имеете в виду, — ответила я.

Детектив поднял глаза.

— Он был вашим партнером какое-то время, не так ли?

Уэйнрайт постепенно выводил меня на откровенный разговор. В его голосе не слышалось нетерпения, словно он обладал неограниченным временем, но Джуди сообщила мне, что это не так. Он мог задержать меня только на девяносто шесть часов, по истечении которых обязан был предъявить обвинение. Через два дня меня должны были перевести в тюрьму до суда или выпустить под залог.

Я отрицательно покачала головой. Понятие «партнер» было применимо скорее к работе, к моим коллегам Роджеру и Дебби. Мы поддерживали друг друга, ломали голову над сложными случаями, перешучивались за кофе, подтверждали диагнозы, общались семьями. Я не любила их в том смысле, который имел в виду инспектор, но я им доверяла. С Люком все было наоборот. Я не знала точно, доверяю ли ему, но это не имело значения; доверие ушло на второй план, на первом было желание.

Безучастное выражение лица инспектора Уэйнрайта могло скрывать любые мысли, проскакивавшие в его мозгу, как, впрочем, и в моем. Он мог думать об очередной морской прогулке в предстоявшие выходные, о налоге на машину или о том, как быстрее продвинуться по карьерной лестнице. Однако его пронизывающий взгляд говорил, что в основном он размышлял, как искусней заманить меня в ловушку.

— Тогда опишите ваши отношения так, как вы их видите.

Глубокие, теплые, открытые. Эти слова инспектор, наверное, посчитал бы слишком простыми. Мы с Люком были открыты друг другу душой и телом. Когда мы общались, между нами возникало согревающее нас тепло. Не говоря уже о сексе; о глубине наслаждения, о той высшей точке, когда мы были полностью распахнуты и опустошены, превратившись в единое целое. Я и прежде я не имела недостатка в откровенных разговорах, общении и уважении. Во всяком случае, мне так казалось. Но то, что зародилось между мной и Люком, было другим. Вроде тем же самым, но гораздо значительнее. Если инспектор хотел услышать одно обобщающее слово, то подошло бы, наверное, «волшебство», только он бы не понял.

— Мы были друзьями, — сказала я, и это было правдой. Друзья нужны для того, чтобы спасать, и я была спасена. Спасена от чувства неуверенности в себе. Глядя в зеркало, я сознавала, что меня, сорокадевятилетнюю женщину, предпочли, пусть и ненадолго, очаровательной и гораздо более молодой жене.

— «Друзьями». — В голосе инспектора прозвучал сарказм. — Ваши отношения были гораздо ближе, разве не так?

Он хотел, чтобы я призналась, но шел по ложному пути. Слово «близость» тоже подходило, но не вполне передавало суть. После той первой ночи мы стали неразделимы. Не помню, чтобы мы шли куда-то и при этом не касались друг друга; мы наверстывали упущенное в прошлом и потерянное в будущем.

В жизни случаются моменты, которые смакуешь, как вино. Я все еще чувствовала их вкус. Моя голова у Люка на плече, тепло его ладони на моей груди. Его дымный запах, сплетение наших рук. Его жаркие губы. Тяжесть его тела на моем, сладкая боль позднее. Секреты, которыми мы делились. Я рассказала ему все о своей жизни, а он мне то, о чем прежде никому не говорил: как он чуть не сошел с ума от горя, когда умер его дедушка, и прятался дома или шатался по пляжам Камарга[8].

Именно там он и встретил Офелию, которая сидела на берегу и смотрела на волны, будто ожидая его. Ее сын кувыркался рядом на песке. Она путешествовала и хотела снять комнату. На следующий день она появилась у Люка вместе с ребенком. Имя его отца так и осталось тайной, сквозь ее завесу проглядывала какая-то беда.

Оскар привязался к Люку. Казалось, всем стало лучше — Люк перестал быть таким одиноким, а Офелия, видимо, стала счастливее. Они превратились в пару. Люк не мог припомнить, как именно это случилось — тогда он все еще был охвачен горем. Когда Офелия сделала ему предложение, все завертелось с ошеломляющей быстротой — по крайней мере, он был сбит с толку. Он сам не понял, что согласился, но потом приехали ее друзья, начались вечеринки, празднования, подарки. Затем появился Блейк. Отец Люка одобрил компанию гламурных американцев, ему льстили их восторги по поводу дома, земли, мебели, работы Люка и даже старой фамильной картины, сто лет висевшей на стене. Была назначена дата свадьбы; путь назад оказался отрезан.

Позднее ту фамильную картину и несколько своих работ Люк передал мне, я спрятала их на видном месте, но никто не смог бы их найти, а я хранила эту тайну.

— Я хочу, чтоб они были у тебя, — сказал Люк.

Мы очень спешили. Я провела в его доме пять дней, намного больше, чем планировала, и вдруг оказалось, что Блейк приезжает через несколько часов. Мне пришлось бежать. Мы опаздывали к поезду, но Люк настоял на том, чтобы я взяла с собой его картины. «Они будут напоминать тебе о наших днях здесь, — сказал он. — Не хочу, чтобы ты их забыла». Он выбрал мои любимые: дом с голубятней, несколько видов из окна с оливковыми деревьями на фоне гор, лимоны в миске, полевые цветы у пруда, два рисунка с Коко. Набрав цифры на кодовом замке в двери сейфа, Люк открыл его, достал кожаный кофр с наплечным ремнем, сунул в него картины и протянул мне. Кофр оказался странно тяжелым, я заглянула внутрь и увидела плоский металлический футляр, закрытый на защелки.

— Ты в курсе, что у тебя тут что-то лежит? — спросила я.

— Конечно. Это пейзаж, написанный моим прапрадедом. — Зелень в глазах Люка, казалось, стала темнее. — Он был психиатром, одним из первых. Семейное предание гласит, что, состарившись, он занялся живописью, чтобы бороться со стрессом, который вызывала его работа. Он рисовал часами с бокалом вина под рукой, кошкой в ногах и репродукциями картин Ван Гога, расставленными вокруг для вдохновения. Он боготворил Ван Гога и использовал те же цвета, ты увидишь. — Люк понизил голос, будто опасался, что кто-то может подслушать: — Я не доверяю Блейку. Он знает, что я люблю эту картину, что она висела на кухне много лет, но его это не остановит. Я видел, как он отправлял на помойку все, что попало ему под руку. Сбереги ее для меня.

Пришла пора бежать к машине.

— Ты сможешь рассмотреть картину дома, — сказал Люк. — Без спешки.

— Буду говорить без экивоков. — Громкий голос инспектора заполнил тесную комнату целиком. Джуди шевельнулась рядом со мной; возможно, она решила, что Уэйнрайт на меня давит. — У вас был роман.

И это слово показалось мне неточным. Инспектор ничего о нас не знал. И Люк, и я считали, что между нами не просто интрижка.

Мы стояли рядом на платформе вокзала в Арле, недалеко от торговой тележки, на жестяной вывеске было написано Glaces à Vendre[9]. Мороженое томилось под тенью полосатого зонтика: лимонное и фисташковое, манговое и ярко-красное малиновое, похожее на пакеты с замороженной кровью для пациентов с кровопотерей. Люк повесил кофр мне на плечо, и ремень слегка натянул мою обгорелую кожу. Мы обнялись.

— У нас не банальный короткий роман, — сказал Люк. — Все только начинается.

— Нет, любимый, это конец. Так тому и быть. — Мои глаза наполнились слезами.

Мы проговорили всю прошлую ночь; о его браке и моем, о наших детях, о моей карьере и его. О том, что невозможно построить будущее, не разрушив прошлого. Я думала, что мы пришли к согласию. Мы выстирали простыни и почистили гриль, я сняла с веревки еще влажный купальник и уложила его в чемодан. Снова, несмотря на жару, надела юбку от костюма и перекинула через руку жакет. Я собиралась сразу отправиться на конференцию, которая должна была продлиться еще три дня, а Люк намеревался купить продуктов и встретить Блейка на вокзале через два часа после моего отъезда. Мы тщательно все продумали. Блейк понятия не имел о моем визите, и никто никогда не должен был о нем узнать. Все было кончено. Мы подвели четкую черту; решили, что не станем больше встречаться, разговаривать и даже переписываться, что так будет проще обоим.

— Ты думаешь, что разрушаешь идеальный брак, но это не так! — Люк говорил быстро, у нас не хватало времени. — Мы с Офелией никогда…

— Не надо. — Я отвернулась; я уже слышала приближавшийся поезд. Оставались секунды, мне не хотелось тратить их впустую; если мы стали бы перечислять все, что не казалось нам идеальным в наших браках, они грозили бы превратиться в нечто невыносимое, и нам пришлось бы терпеть это всю оставшуюся жизнь. Я не могла отнять Люка у его жены и пасынка. Я одолжила его на некоторое время, а потом пришла пора возвращать.

— У нас было пять невероятных дней. — Я коснулась его щеки. — Я никогда их не забуду.

Он закрыл глаза, и я по ошибке решила, что это означало согласие с тем, что все кончено.

— Ладно. — Инспектор Уэйнрайт взглянул на часы, отодвинул свой стул и встал. — Подведем итоги. Вы признаете, что у вас был роман?

Я отрицательно качнула головой. Я была согласна с Люком — это слово звучало невыносимо банально.

Инспектор вздохнул и вышел из комнаты. Это выглядело как признание поражения. Тогда я еще не знала, что он только начал.

Глава 12

Июнь 2017 года

— Прекрасно выглядишь! — Нейтан поцеловал меня и взял мой чемодан.

Я не только выглядела, но и чувствовала себя прекрасно. Прошло уже три дня с тех пор, как мы расстались с Люком, но я все еще была погружена в воспоминания о проведенном с ним времени и не начала скучать по нему.

— Как дела у Лиззи?

— Нормально.

Пока меня не было, май плавно перетек в июнь. Солнце низко висело в небе, моросил слепой дождик. На платформе вокзала Солсбери толпились туристы в ярких куртках, указывая друг другу на шпиль собора над деревьями. Возможно, они увидели рядом с ним радугу, но я не стала проверять. Я старалась не отставать от Нейтана, который шагал очень быстро, его походка казалась более бодрой, чем обычно. Мы поспешили проскочить подземный переход, где, как всегда, пахло металлом, сырым кирпичом и мочой.

— Не ожидала, что ты меня встретишь, — заметила я, когда мы подошли к машине Нейтана, аккуратно припаркованной на краткосрочной стоянке.

— Сара меня подменила, но мне придется вернуться в школу. — Он положил чемодан в багажник. Кожаный кофр был спрятан глубоко внутри, иначе муж обратил бы на него внимание. Нейтан замечал все, пришлось бы объяснять, откуда взялся потрепанный старый кофр, совсем непохожий на подарки, которые я получала от спонсировавших конференцию фармацевтических компаний, на все те шариковые ручки, фонарики и неврологические молоточки.

— Какая-то ты молчаливая. — Выруливая с парковки, Нейтан окинул меня быстрым взглядом.

— Устала с дороги.

— Удачно съездила?

— Очень.

— Ты загорела. — Он бросил на меня еще один косой взгляд. Если мне показалось, что он меня изучал, то это потому, что я сознавала свою вину и счастье, пытаясь скрыть и то и другое.

— Мы каждый день обедали на улице, было солнечно. — Удивительно, как легко избежать прямой лжи, если придерживаться голых фактов.

— Ты, должно быть, многое узнала за десять дней.

Муж смотрел на дорогу и, казалось, не нуждался в ответе, что было большой удачей, поскольку я бы прокололась. То, что я познала, не имело ничего общего с медициной. Я не могла рассказать о костяшках пальцев Люка, которые перебирала, как четки; о форме его ногтей, о выпуклой мякоти под большим пальцем руки. О том, как красиво его бицепсы переходили в дельтовидные мышцы. О впадинке на носу, оставшейся со времен занятий боксом в школе. О его широких ладонях, уверенной походке и умении молчать в нужный момент, о том, как он брал Коко на колени и гладил ее. Чувство потери охватило меня, как головная боль, грозившая стать постоянной, как у страдающих мигренью.

Я повернулась к Нейтану:

— Расскажи мне побольше про Лиззи.

В поезде по дроге домой я погуглила греческие спа-курорты. Мы бы уехали на долгие выходные, только Лиззи и я. Мы бы плавали и загорали, заказывали вкусную еду. Было бы время поговорить.

— Я не виделся с ней, но она мне писала. Занята, конечно. И счастлива, я думаю.

— Я надеюсь уговорить ее поехать со мной в маленький отпуск. Я нашла тут один отель на Корфу, с пляжем…

— У нее уже заказаны билеты. Через месяц она отправляется в какую-то поездку с другом. — Муж включил «дворники» — дождь припустил сильнее.

— Ах, вот как… — Наши с Лиззи фигуры, залитые солнцем на пляже, постепенно исчезли в моем воображении. — С каким другом?

— Я ее не допрашивал, это по твоей части.

Я пропустила его шпильку мимо ушей. В конце концов, не имело значения, будет с ней кто-то из ее старых друзей или этот новый. Мне следовало порадоваться за нее — ей предстояло нечто более веселое, чем поездка вдвоем с матерью. Нейтан сосредоточился на дороге, но его глаза блестели, губы были сжаты, словно он сдерживал улыбку. Вероятно, меня ждал сюрприз, что-то такое, что он приберегал на десерт.

— Как дела на работе? — поинтересовалась я.

— Должность директора освободится в конце года. Саймон намекнул, что назначат меня.

Так вот в чем было дело.

— Как чудесно.

Муж кивнул и взглянул на меня, приподняв брови и будто ожидая более бурной реакции.

— Ты уверен, что хочешь именно этого, Нейтан?

— Ты же знаешь, что да. — Он посмотрел на дорогу в зеркало заднего вида, его голос звучал тихо, словно с разочарованием.

— Конечно, извини. Поздравляю, дорогой!

Эта работа была именно тем, чего он всегда хотел. Он долгое время стремился к этой должности. И нашу жизнь он представлял себе на долгие годы вперед — одни и те же привычки, пища, прогулки и время отхода ко сну. Я опустила глаза, чтобы скрыть панику, и заметила тусклый отблеск золота в углублении пассажирского сиденья. Сдвинув ногу, я вытащила закатившуюся туда цилиндрическую зажигалку.

— Только не говори мне, что Лиззи начала курить.

— Вчера я подвозил компанию парней на футбольный матч. — Нейтан резко затормозил, едва не врезавшись в машину впереди, остановившуюся на «зебре». — Наверное, кто-то из них потерял.

Это была красивая вещица с твердым рифленым корпусом и узким красным ободком по верхнему краю.

— Не слишком похоже на зажигалку парня.

— Стащил у матери, надо полагать.

Нейтан не умел лгать, у него даже уши порозовели. Возможно, он защищал Лиззи, но мне ли было обвинять его в обмане? Зажигалка могла принадлежать и кому-то другому. Мои мысли метнулись к Саре, в памяти возникли ситуации, которым я прежде не придавала значения: Нейтан, склонившийся к ней на вечеринке у Офелии, ее взгляд на меня, ее голос по телефону, когда она просила позвать мужа. Она была первой, кто спешил помочь решить его проблемы на работе, к кому он всегда обращался. Сара подменяла Нейтана и теперь.

По мере того как дорога с односторонним движением приближала нас к Подворью, улицы Солсбери становились все уже, а паутина лжи затягивалась вокруг нас все сильнее и сильнее. Я лгала Нейтану, но выходило, что и он мне тоже? Я взглянула на его лицо, удивившись своему удивлению. Теперь все казалось таким очевидным. Они точно не спали вместе, я это знала. Мой муж был амбициозен, а роман с женой директора школы положил бы конец его карьере. Возможно, они целовались, дальше этого дело не зашло. Они оба были слишком осторожны. Я испытывала потрясение, но не злость — я была гораздо более виновата, чем он.

Де Вокс Плейс показалась мне короче, чем прежде. Нейтан остановился возле нашего дома, который выглядел более чем обыденно. Когда мы парковались, Хелен Деншем открывала свою дверь. Она помахала нам и улыбнулась, держа в руке сумку с покупками. Я помахала в ответ и подумала, что Колин, должно быть, ждет ее на кухне. Он отложит газету, поставит чайник, и они вместе распакуют продукты. Хелен посетует на толкотню в магазинах, а ее муж сообщит, что звонил их сын. Наши соседи; нормальная, счастливая пара. И никаких секретов между ними.

В нашем дворе распустилась магнолия. Несколько цветков — розовые пятна на фоне кирпича. Нейтан занес мой чемодан в дом; если муж и заметил, что тот тяжелее, чем десять дней назад, когда он провожал меня на поезд, то ничего не сказал. Кухня выглядела так же, как всегда, — те же кухонные полотенца у плиты, те же чашки вверх дном на сушилке.

«Это дом, который ты любишь. Твоя безопасная нора», — напомнила я себе, но так и не смогла справиться с ощущением, подобным тому, какое возникает при встрече со старым другом, которого не видела много лет, а теперь обнаружила, что между вами почти не осталось ничего общего.

Корзинка Пеппера была пуста — видимо, Лиззи забрала его сама. Нейтан прошел в свой кабинет, а я распаковала вещи. Кофр я повесила на крючок за дверью спальни и набросила на него халат, который теперь почти не носила. Нейтан считал недопустимой манеру разгуливать по дому в халате, да у меня и не было на это времени. После утреннего душа я быстро вытиралась полотенцем и влезала в рабочую одежду, а после вечернего — переодевалась в пижаму и сразу же шла в постель. Насколько мне было известно, за двадцать пять лет Нейтан ни разу не прикоснулся к этому халату, возможно, он вообще его не замечал. Я провела ладонью по обвисшему рукаву; халат был мягким, сшитым из махровой ткани со старомодным узором из роз. Мама подарила мне его незадолго до кончины, на обручение. Возможно, она представляла, как Нейтан будет нежно накидывать его мне на плечи или даже снимать. Она понятия не имела, насколько невероятным это казалось сейчас. Я решила, что кофр повисит в безопасности под этими складками, пока я не подыщу для него место получше.

Мое голубое платье было перепачкано травой. Я положила его в кухонную раковину, чтобы замочить, а затем вытерла руки и достала телефон. Экран был пуст, никаких сообщений не поступало. Люк не стал нарушать установленных мною правил. Я подавила вздох разочарования и сунула телефон обратно в карман, заслышав шаги в коридоре.

— Мне надо заскочить обратно в школу. — Нейтан появился в дверях кухни с портфелем в руке. — Методический час.

У него был усталый вид. Он распланировал день так, чтобы успеть встретить свою неверную жену на вокзале, а теперь был вынужден вернуться на работу, хотя день уже клонился к вечеру и темнело.

— Пойду прогуляюсь вместе с тобой.

Он начал было что-то говорить, но остановился на полуслове и кивнул; возможно, ему не терпелось увидеть Сару. Я накинула плащ, взяла мужа под руку, и мы вместе отправились на территорию Подворья. Любой сторонний наблюдатель подумал бы, что я просто вернулась на свое законное место, что ничего особенного с нами не случилось. Возможно, так оно и было. Я по-прежнему была женой Нейтана, и я собиралась остаться его женой, а также матерью и врачом. Я могла измениться, он тоже, но представления окружающих о нас — никогда.

Мы прошли по дорожке, обрамленной кустарником, миновали ворота и лужайку, а затем, выбрав кратчайший путь ко входу в Кафедральную школу, повернули направо и двинулись по траве вдоль западного фасада собора к дальним ступеням за невысокой оградой в углу. Все еще моросил тот легкий дождь, который выбивает запах лета из земли. Все туристы давно ушли, и на Подворье было пусто. Прекрасные здания, которые всю жизнь были мне как друзья, стояли в темноте, будто на страже, скорее недоверчивые, чем дружелюбные.

У школьных ворот мы попрощались. Я потянулась с поцелуем, но в этот момент Нейтан отвернулся — и мои губы скользнули по его подбородку. Он неловко кивнул, и мы расстались.

На обратном пути я шла вплотную к собору — так близко, что задевала плечом его каменную стену. Я взглянула вверх, на шпиль с красным огоньком в высшей точке. Он нависал, будто кренясь в мою сторону. В детстве шпиль наводил на меня ужас, мне постоянно казалось, что он вот-вот упадет и раздавит меня. Я положила ладонь на стену. Когда-то я воображала, что, трогая кончиками пальцев шероховатые края этих камней, можно почувствовать тайны, которые кто-то шепотом отдал им на хранение. Тогда я и представить не могла, что у меня появятся свои секреты, которые нужно будет скрывать, и какой виноватой при этом я себя буду чувствовать.

Гид возле дверей собора протянул мне листовку, и я машинально взяла ее. Я не заходила сюда вот уже несколько месяцев. Часы четырнадцатого века с вращающимися шестеренками отбивали секунды, как огромное железное сердце. Вечерний свет проникал сквозь темно-синее стекло часовни Богоматери в дальнем конце нефа за алтарем. Здесь мы венчались. Тогда пришлось ограничиться малой службой — мои родители умерли в тот год.

Я села на один из старинных стульев и, потеряв счет времени, принялась вспоминать тот день. Мы стояли у алтаря. Нейтан поддерживал меня, сжимая мою ладонь. Он был спокоен, как всегда. Каменный пол под моими ногами отливал синим. Синий — цвет верности. Семейная жизнь должна быть священна. Я никогда не думала, что смогу изменить мужу или переступить глубокую пропасть, разделяющую врача и пациента, но и то и другое оказалось чрезвычайно легко, когда дошло до дела. В решающий момент я перепрыгнула через эту пропасть, не раздумывая ни секунды. Нейтан бы так не поступил, я знала. Какая же из меня после этого жена, какой врач?

Жар начал подниматься от моей шеи к лицу. Ко мне подошла знакомая женщина с вазой в руках. Кажется, ее звали Маргарет. Она расставляла цветы в соборе. Любопытным выражением лица она напоминала белку, Лиззи любила пародировать стремительные движения ее головы. Приблизившись, женщина с лицом белки пристально посмотрела на меня. Вероятно, мои щеки были уже ярко-красными и пошли пятнами от жара. Я встала и вышла из часовни. Мои каблуки звонко простучали по камню, когда я выскочила из большой западной двери под дождь. Пока я была внутри, включились прожекторы. Из каменных ртов горгулий, обрамлявших арочный проем поверху, стекала вода; их гротескные лица смотрели вниз, словно издеваясь надо мной.

Ветер швырял струи дождя мне в лицо; я шла в сторону кустарника уже остывшая и более спокойная. Нарушенные клятвы я поместила в отдельный отсек своей жизни. Я могла спрятать туда же и те пять дней и хранить их, как скряга свои драгоценности — под замком и в тайне. Время от времени любоваться ими, подносить к свету, поворачивать, чтобы поймать солнце, а затем класть обратно.

Я взглянула на Норт-Кэнонри, и в тот же миг, пронзая вечернюю темноту, в его окнах загорелся свет — веселый, домашний и чистый. Я не хотела разбивать семью Люка и не должна была рушить свою. Возможно, Нейтан почувствовал во мне перемены. Это расстроило его, он обратил внимание на кого-то еще, и наша семья оказалась под угрозой.

Совсем стемнело, я провела в соборе больше времени, чем думала. Возможно, Нейтан уже вернулся домой. Глупо было снова идти одной по этому отрезку пути.

Чужие шаги были едва различимы за шумом барабанящего по листьям дождя, вздыхающих на ветру ветвей, грохочущего грузовика, проехавшего вдалеке по Блендфорд-роуд. Мне казалось, что я снова слышала то, чего, по словам Нейтана, на самом деле не было.

Я заторопилась; приближавшиеся шаги зазвучали громче. Они казались совершенно реальными. По коже поползли мурашки — будто множество муравьев пробиралось от воротничка к волосам. Мне захотелось провести по шее ладонью, но я боялась наткнуться на чужие пальцы, протянувшиеся к моему горлу.

Я обошла лужу, а через несколько секунд раздался тихий всплеск — чья-то тяжелая нога ступила в воду. И тогда я побежала, хотя едва могла дышать от страха, сжимавшего мою грудь, как тисками. Я проскочила через ворота Подворья так быстро, что поскользнулась на мокрых булыжниках под аркой.

И упала на колени.

Глава 13

Июнь 2017 года

Я вскочила на ноги и секунду спустя уже была возле нашей двери. Мои мокрые пальцы едва справились с замком. Когда он наконец поддался, я вбежала внутрь и захлопнула за собой дверь.

В доме стояла тишина. Мне до боли в груди захотелось поговорить с Люком, но как я могла ему позвонить, если сама просила со мной не общаться? И к нему наверняка уже приехал Блейк, который мог нас подслушать. Я набрала номер Нейтана, но тот не взял трубку. Тогда я позвонила Лиззи. Я не собиралась рассказывать ей о шагах, но хотела попросить не выходить на улицу в одиночку после наступления темноты. Лиззи тоже не ответила. Я налила себе чай. Добавляя молоко, я расплескала его на буфет и с грохотом поставила бутылку назад в холодильник. Обычно я предпочитала чай без сахара, но сейчас почувствовала, что он необходим. Сахар рассыпался по столу, когда я набирала его дрожавшей рукой.

Я вызвала полицию и встала за полуоткрытой дверью гостиной, наблюдая в окно за тыльной стороной дома, чтобы сразу увидеть того, кто за мной следил, если бы он пробрался в сад. Когда на мой звонок ответили и я объяснила, в чем проблема, мне снова пришлось ждать. Трубку взял другой человек, у него был добрый, слегка снисходительный голос; нюансы легче замечать, когда говоришь по телефону. Он спросил, в безопасности ли я. Я ответила, что да, хотя и не чувствовала себя в безопасности. Человек на том конце линии осведомился, знаю ли я своего преследователя. Именно так он его назвал — «преследователь». Это слово звучало хуже, чем «следящий», и подразумевало наличие недобрых намерений.

Когда я призналась, что понятия не имела, кто он такой, меня спросили, были ли телефонные звонки с угрозами или записки под дверью, случаи запугивания или насилия в прошлом, мог ли кто-то затаить на меня обиду. Отвечая «нет» на все вопросы, я чувствовала, что голос собеседника постепенно менялся, и мое обращение опускалось в списке вызовов от срочных к менее срочным. Происходил обычный процесс сортировки на тех, кто может ждать, и тех, кто не может. Бывало, тем же самым я занималась на работе. У женщины, на которую меня переключили потом, был легкий ирландский акцент. Она спросила, напугана ли я, а выяснив, кто я по профессии, поинтересовалась, не было ли среди моих пациентов кого-то озлобленного, мстительного, проявлявшего признаки одержимости или наркозависимости. Она велела мне все записать и выйти на связь, если мне начнут угрожать. Когда я ответила, что уже почувствовала угрозу, ее тон стал более официальным, и она принялась уточнять, наносили ли мне оскорбления и ущерб здоровью, случались ли стычки и применение оружия, после чего объявила, что на самом деле мне не угрожали, а только напугали. Она пообещала, что специально обученный полицейский свяжется со мной, и сказала, что произошедшее — тревожащая, но не чрезвычайная ситуация, непохожая на те, в которые попадают женщины, выбранные конкретной мишенью и преследуемые известными, в прошлом уже судимыми за насильственные действия преступниками — одержимыми извращенцами. Вероятно, она надеялась таким образом меня утешить. Она дала мне номер телефона, по которому можно было позвонить для консультации.

Нейтан вернулся через час; в его телефоне разрядилась батарея. К тому времени я уже выпила два бокала красного вина, и мой страх притупился. Мы сидели за кухонным столом, бутылка стояла между нами. За прошедшие годы мы сидели так тысячу раз, обсуждая то и дело возникавшие проблемы: череду детских болезней Лиззи, неизбежных и пугающих одновременно; ее адаптацию в школе; ее друзей, экзамены, выбор университета. Мы обсуждали работу Нейтана и мою, любые служебные вопросы, с которыми сталкивались. Сидя здесь, мы были уверены, что справимся вместе с чем угодно.

— Давай рассуждать логически. — Нейтан подлил мне вина; оно было достаточно плотным и оставляло на бокале вязкий вишневый след. — В полиции предположили, что тебя могли преследовать, чтобы добраться до наркотиков. Думаю, это звучит вполне разумно. Подобное случалось с Роджером или Дебби?

— Однажды Роджера проследили до его дома в Харнхэме какие-то подростки. Им удалось вырвать из его рук сумку.

— Значит, полиция может оказаться права — тот, кто следил за тобой, охотился за лекарствами.

— У меня не было с собой сумки.

— Возможно, он думал, что ты хранишь лекарства дома. Среди твоих пациентов есть наркоманы?

— Мы сотрудничаем с клиникой для наркозависимых, но я ими не занимаюсь.

— Может, кто-то затаил обиду?

— Ничего из ряда вон выходящего.

Я никогда не думала, что мои пациенты могут быть опасны, полагая, что между ними и мной всегда существовало взаимопонимание.

— Тебя спросили об «одержимых», кто-нибудь подходит под это определение?

Брайан с его жуткой улыбочкой, манерой садиться слишком близко, языком, как у ящерицы, шепчущим голосом всплыл в моей памяти, как утопленник, который внезапно отцепился от коряги.

— Есть пациент по имени Брайан, он то и дело записывается ко мне на прием с разными симптомами. Иногда мне кажется, что он выдумывает их как предлог, чтобы прийти.

— Ты рассказала о нем полиции?

Я отрицательно покачала головой.

— Если вдуматься, даже не знаю, почему я вспомнила о нем. Брайан не стал бы никого преследовать.

Нейтан отхлебнул вина, скептически глядя на меня:

— С чего ты так решила?

— Для начала, он близорук и полноват. Он в лучшей форме, чем пытается продемонстрировать, но я не представляю его бегущим.

— Сообщи полиции.

— Они не заинтересуются таким человеком, как Брайан.

— Он может быть опасен. Сообщи им, а затем откажись его принимать. И не ходи по вечерам гулять в одиночку.

«Мой муж так заботлив, — сказала я себе. — Я не заслуживаю его доброты».

Я встала и обняла его.

— Прости меня.

— За что? — Нейтан откинул голову назад и посмотрел на меня с искрой любопытства в глазах, будто ожидая, что я расскажу ему что-то интересное.

Я почти призналась, я уже хотела это сделать, потому что устала и была пьяна. Но, видимо, недостаточно.

— За то, что гружу тебя своими проблемами и не спрашиваю о твоих. Ты закончил свои дела в школе?

Он кивнул, и вдруг из ниоткуда в моем сознании возник образ Сары. Нейтана с Сарой. Они стояли в пустом классе чуть поодаль друг от друга. Нейтан говорил обо мне, о том что скучал по мне, что прекращает отношения, потому что любит свою жену и свою дочь. И ни слова не проронил о настоящей причине — нежелании разрушить карьеру.

Я снова позвонила Лиззи — стремление уберечь ее занимало все мои мысли. Я смотрела, как Нейтан взбивал яйца, добавляя соль, перец, несколько измельченных листочков тимьяна. Его лицо выглядело спокойным, но время от времени он бросал на меня быстрые взгляды. Мне казалось, что муж что-то скрывал — нечто такое, что трудно было высказать. Возможно, моя излишняя подозрительность объяснялась тем, что я и сама кое-что утаивала.

На телефоне Лиззи включился автоответчик, ее голос звучал непривычно весело. Я наговорила приглашение на завтрашний обед, решив напомнить о необходимости быть осторожной при личной встрече — так было бы менее драматично. Я надеялась, что Лиззи поделится новостями о том загадочном парне в машине. Ее счастье я стала бы носить в груди как компенсацию за отсутствие своего.

Нейтан накрыл на стол, разрезал омлет пополам и положил идеально ровный желтый полумесяц в тарелку передо мной. Я не чувствовала голода, хотя последние три дня почти ничего не ела. Я все еще ощущала вкус еды, которой мы наслаждались в Провансе: белых волокон запеченной рыбы; персиков, таких спелых, что сок ручьями стекал по нашим локтям; абрикосового джема на теплых круассанах под лучами утреннего солнца; нежной терпкости красного вина.

Закончилось тем, что Нейтан съел все сам, списав мой отказ от еды на беспокойство. Вместо ужина я выпила чаю. Я предполагала, что муж захочет заняться любовью, как мы обычно делали после его или моих поездок; но оказалось, что у него раскалывается голова. Это был предлог, которым я сама собиралась воспользоваться.

— Слишком много вина, — пробормотал он, отворачиваясь.

Я была скорее рада, чем удивлена. Я предала своего мужа, но секс с ним представлялся мне предательством по отношению к Люку, и это было еще хуже.

Я неподвижно лежала в постели, охваченная воспоминаниями. Цветы, взбиравшиеся по стенам дома во Франции, показались мне в них настолько реальными, что я почти ощутила их запах. На меня нахлынула тоска. Ничто в тишине не могло остановить ее поток. Я видела и осязала в мельчайших подробностях все: руки Люка, когда он рубил дрова; улыбку, которая играла на его губах по утрам, когда он открывал глаза и осознавал, что я рядом; тепло его кожи; наши сливавшиеся воедино тела, когда мы занимались любовью. Часы на соборе отбивали каждую четверть часа, минуты между ударами тянулись медленно. Жар все нарастал, простыни подо мной совсем промокли. Я услышала глухой стук хлопающей на ветру створки окна, взяла телефон и крадучись спустилась по лестнице. Окно гостиной было открыто, внутрь врывался легкий ветерок, наполнявший комнату приятной прохладой. Снаружи, за стеклянными дверями, в саду светила луна. Качавшиеся ветви деревьев отбрасывали на землю причудливые тени. За сотни миль отсюда Люк думал обо мне. Я шепотом пожелала ему спокойной ночи и представила, как он пожелал мне того же в ответ. Я решила пережить время, пока не утихнет горечь потери, вот так — с помощью воображения и фантазий. Держа телефон, словно это была рука Люка, я легла на диван и подложила под голову подушку.

Я погружалась в сон, как сквозь воду на дно, но какой-то треск заставил меня встрепенуться. Я приподнялась на локтях, сбитая с толку непривычной обстановкой в комнате, не понимая, где находилась — у Люка в Провансе или в парижском отеле. Лишь через пару секунд до меня дошло, что я дома, но внизу. Я предположила, что шум издала кошка или лиса, но пока я смотрела в сад, ожидая появления животного из кустов, под яблоней шевельнулась и начала расти тень.

Мурашки пробежали по моим рукам, когда сидевшая на корточках фигура выпрямилась и превратилась в мужской силуэт. Мой преследователь находился по другую сторону стеклянной двери.

Ослабевшая от ужаса, я вскочила, выкрикивая имя Нейтана и пятясь от окна, пока не наткнулась на стену. Ноги подо мной подкосились, и я соскользнула на пол. Я слышала, как муж, спотыкаясь, бежал по лестнице вниз. Он влетел в комнату, в темноте ударившись ногой о стул.

— О черт! Что случилось, Рэйч?

Я указала в сад дрожавшей рукой:

— Там под деревом человек!

— Что? Где? — Он отпер дверь и выскочил наружу босиком. — Я ни черта не вижу.

— Погоди! — Я выхватила из камина кочергу и встала рядом с ним на ступеньке. — Прислушайся.

В саду было тихо, если не считать шуршания какой-то мелкой живности в кустах. Серебристые березы сверкали под луной. Мы не заметили ни одного движения. Нейтан взял у меня кочергу и обошел вокруг каждый куст и каждое дерево. Ненадолго исчезнув за сараем, он вернулся, затворил за нами двери и снова запер их.

— Там никого нет. Как ты вообще оказалась внизу?

— Я не могла заснуть и спустилась. Очевидно, задремала на диване, но меня разбудил какой-то шум. — У меня пересохло во рту. — Он стоял там и будто хотел, чтобы я его увидела.

— Кто «он»?

— Человек, который следил за мной. Мой преследователь.

— Куда же он делся?

— Не знаю. Я не видела.

— Сейчас там никого нет. — Нейтан покачал головой. — И вряд ли кто-то был, если честно. Мы окружены садами со всех сторон, а забор сзади в десять футов высотой. Надо быть скалолазом, чтобы взобраться на него.

— Клянусь, я видела там мужчину!

— Может, стоит позвонить в полицию. Посмотрим, что они скажут.

Нейтан поставил кочергу на место и заварил мне чашку чая, пока я говорила с полицией. У снявшего трубку дежурного было отмечено, что я уже звонила, но его реакция оказалась противоположной той, на которую я рассчитывала, — он будто решил, что я склонна к фантазиям, и это был очередной случай их проявления. Осторожно, словно разговаривая с ребенком, которому приснился кошмар, он спросил, вижу ли я до сих пор те движущиеся тени. Узнав, что Нейтан выходил наружу и никого там не нашел, он посоветовал убедиться, что двери заперты, и перезвонить утром. Он явно посчитал, что мне привиделось. Я и сама не была до конца уверена. Ведь я проснулась в непривычном месте и действительно растерялась. Но человек в саду показался мне совершенно реальным.

— Я устал, Рэйчел. Пойдем спать.

Я поднялась наверх вслед за мужем. Он заснул через пять минут, а я продолжила лежать без сна, пытаясь разобраться, что было более реальным и пугало меня сильнее: преследователь, наблюдающий за мной из сада в предрассветные часы, или я сама, по предположению полицейского, страдавшая галлюцинациями.

Глава 14

Июнь 2017 года

— Придется ехать. Похоже, все хуже, чем обычно.

Я уже начала набирать номер полиции Уилтшира, но Нейтан говорил таким несчастным голосом, что я положила трубку и включила чайник. Пришло время завтрака, муж сидел за столом, но не притрагивался к своему тосту.

Ранним утром в саду было тихо и мирно. С восходом солнца я обошла его, но не обнаружила никаких признаков вторжения — ни следов, ни сломанных веток, ни поврежденных цветочных горшков. Трудно было поверить, что всего несколько часов назад под деревьями прятался человек. Нейтан был прав, никто не смог бы перелезть через десятифутовый забор. И его мать, конечно, была на первом месте; если с ней случилась беда, он обязательно должен был ехать.

— Из-за чего она упала?

— Бог знает, у нее путаются мысли. Энни нашла ее. Она пролежала на полу несколько часов.

Энни работала у его матери приходящей уборщицей. Она присматривала за Адой уже два года — с тех пор, как умер Питер и постепенно стала прогрессировать ее деменция. Я налила Нейтану кофе и поправила его наполовину развязанный галстук — новый, из серого шелка с маленькими звездочками, выглядевший гораздо лучше, чем повседневный полосатый. Должно быть, этот галстук прислала ему мать, и он надел его в знак уважения, хотя вряд ли в памяти Ады сохранился этот факт.

— Она оставила плиту включенной на всю ночь, на кухне стояла жарища.

— У нее мерцательная аритмия. — Я накрыла ладонью его руку. — Наверно, ей стало плохо с сердцем; мы должны отправить ее на обследование. Ее врач…

— Спасибо, Рэйч, не нужно медицинских лекций. Я разберусь.

Он выдернул руку и встал. Это был новый Нейтан, раздраженный и будто виноватый. Ада жила в Рединге одна, и он давно ее не навещал.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Ты? Ничем. — Его голос звучал непривычно резко. — К счастью, сегодня пятница. Я договорюсь, чтобы меня подменили. Сара, вероятно, не откажет.

Снова Сара. Нейтан вышел из кухни, набирая ее номер. Я вымыла чашки, поставила их сушиться и к тому времени, как он вернулся, нашла свой плащ. Его хмурый взгляд исчез.

— Сара согласна. Я сейчас соберу вещи и поеду.

Конечно, она была рада помочь. И могла подарить этот галстук как тайный призыв к тому, чего ей не хватало.

— Нейтан…

— Чтобы все уладить, мне нужно несколько дней. Сара сказала, что я могу взять столько отгулов, сколько понадобится для того, чтобы выбрать пансионат получше.

— Может, нам стоит сделать это вместе? Завтра выходной. Сегодня я могла бы уйти пораньше, если ты согласишься подождать несколько часов.

— Я справлюсь сам, так быстрее.

Наверное, он заметил изумление на моем лице, и его тон смягчился. Коснувшись моего плеча, он добавил:

— У тебя полно пациентов, ведь Дебби в декретном отпуске, а мне необходимо ехать прямо сейчас. — Он направился к лестнице и вдруг обернулся. — А еще я слышал, что ты вчера пригласила Лиззи на обед.

Обед с Лиззи совершенно вылетел у меня из головы, как и то, что Дебби в декретном отпуске. Меня кольнуло беспокойство — для забывчивости время было неподходящее.

— Не рассказывай ей о бабушке, пока мы не узнаем, что к чему. — Нейтан покачал головой. — Не надо ее расстраивать. — Его взгляд скользнул по мне. — Ты сегодня какая-то не такая, не могу понять, в чем дело.

Я надела летний сарафан из зеленого льна, отказавшись от костюма и колготок, которые обычно носила на работу, — они стали казаться мне безликой униформой, принадлежавшей кому-то другому. Для разнообразия я оставила волосы распущенными, мне стало нравиться ощущать их на моих плечах.

— Сексуальнее выглядишь, — уточнил Нейтан, и легкая улыбка тронула его лицо. Он продолжил меня рассматривать, вероятно, считая, что я так оделась ради него.

Я поцеловала мужа в щеку:

— Удачи с Адой, передавай ей привет.

Я вышла из дома раньше него. По дороге на работу я притормозила, чтобы проверить телефон. Не было ни одного сообщения. Меня пронзило разочарование, острое, как укол иглы для биопсии печени. Во время этой процедуры пациенты кричали от боли и недоверия, и сейчас мне хотелось закричать точно так же. На что я надеялась? Я сама установила правила. Мы не должны были общаться. Мне следовало вести себя так, будто ничего не случилось, хотя случилось все. Люк перевернул мой мир с ног на голову, и теперь придется ждать, пока все не возвратится на место. Я откинулась назад, закрыла глаза и сидела так, сдерживая слезы, пока сзади не засигналила машина. Женщина за рулем яростно жестикулировала, объезжая меня; ее губы сердито кривились.

Утро выдалось напряженным, запись на мой прием пополнилась за счет пациентов Дебби. Астма, больничные листы, гипертония, женщина с опухолью в груди, которую требовалось срочно направить к онкологу, мигрень. Я принимала быстро, довольная, что рабочие вопросы занимали все мои мысли, но тут появился Брайан. Он был последним пациентом в списке. Он всегда старался записаться последним. Вероятно, он думал, что так я смогу уделить ему больше времени. На этот раз он жаловался на одышку. Он сгорбился, приложив руку к груди, его ногти стали еще длиннее и грязнее.

— Что-то мешает мне дышать. — Он облизнул губы быстрым движением рептилии. — Я не могу нормально вдохнуть, грудь как будто сопротивляется.

Я осмотрела его; большинство пациентов избегали зрительного контакта, глядя куда-то через мое плечо, но Брайан таращился прямо на меня, улыбаясь своей жуткой полуулыбкой. Я отвела взгляд, не желая, чтобы он увидел страх в моих глазах, и постаралась сосредоточиться, погружая металлический диск стетоскопа в рыхлую плоть его груди. Легкие Брайана оказались чисты.

Я положила стетоскоп на стол, и петля трубки свесилась с его края. Когда Брайан сел, он взял стетоскоп своими бледными пальцами, плотно свернул его и втиснул в чехол, не переставая улыбаться понимающей улыбочкой. По моей коже пробежали мурашки. Неужели Нейтан был прав насчет него?

Я быстро пролистала карточку. Изначально Брайан был пациентом Роджера; я впервые встретилась с ним около трех месяцев назад, замещая Роджера, когда тот был в отъезде. С тех пор Брайан приходил каждую неделю, и количество его визитов все росло. Я решила попросить Кэрол снова перевести его к Роджеру.

— Беспокоиться о своем дыхании нормально, — сказала я. — Дискомфорт в грудной клетке мог оказаться признаком заболевания. К счастью, в настоящее время нет никаких предпосылок для того, чтобы назначить вам какое-либо лечение.

Уходя, Брайан обернулся у двери и достал свой телефон.

— Вы сегодня очень красивая. — Его лицо раскраснелось. — Можно вас сфотографировать?

— Конечно, нельзя, Брайан! В таких местах, как это, существуют правила приватности.

Я понятия не имела, существовали ли они, но если не существовали, следовало бы их ввести. Он сунул телефон в карман, слегка пожав плечами, и тихо закрыл за собой дверь. Я в очередной раз раздвинула планки жалюзи и стала наблюдать, как он пересекал парковку. Почему-то мне самой сдавило грудь. Неужели я ошибалась, посчитав его безобидным? Брайан вполне мог залезть в наш сад прошлой ночью; трудно было представить, как это ему удалось, но люди, одержимые навязчивыми идеями, способны вытворять трюки, которые кажутся невозможными другим.

Кэрол ворвалась без стука, она пришла забрать карточки принятых мной пациентов и заполнила кабинет резким ароматом ландыша. Она взглянула на меня, и я опустила жалюзи.

— Сегодня был только один вызов, но его пришлось взять Роджеру, потому что твой прием затянулся. — Она оглядела кабинет, будто ожидая увидеть со мной кого-то еще.

— На последнего пациента нужно было потратить больше времени, чем обычно. — Я выключила компьютер, удивляясь тому, что мои слова были похожи на оправдания.

Кэрол скрестила руки на груди:

— Наверное, не стоит уделять столько времени явному ипохондрику.

Я поперхнулась от неожиданности:

— У Брайана сложные проблемы; его психическое здоровье…

— Настоящие проблемы с психическим здоровьем были у Лиама Чемберса, но ты выпроводила его четко по времени. С тех пор, я заметила, ты больше так не поступаешь. Я сочувствую Роджеру, он уже не мальчик на побегушках.

Каре ее волос покачивалось, когда она, прихватив карточки, выбегала из кабинета. Дверь захлопнулась. Жестокая правда застала меня врасплох: я слишком усердствовала в стремлении компенсировать свою вину. Я бросила стетоскоп в сумку и встала. Мне захотелось поскорей вернуться домой. Я прошла мимо Кэрол, не попрощавшись, готовая расплакаться. Она смотрела в свои записи и не подняла глаз. Трудно было разглядеть выражение ее лица, но щеки Кэрол раскраснелись. Вероятно, она торжествовала, но ее слова задели меня сильнее, чем она предполагала. Удели я Лиаму больше времени, парень, возможно, остался бы жив. Чувство вины горечью разлилось у меня во рту.

Солнце уже светило вовсю, вокруг было полно туристов, толпившихся на тротуарах. Растоптанные ими бутерброды валялись на булыжной мостовой пешеходной Хай-стрит. Всего несколько дней назад, во Франции, в этот час мы с Люком уже покидали сад и, ступив в прохладную тень, поднимались по лестнице в спальню. Моя рука покоилась на его плече, дыхание замирало от предвкушения. Это был другой мир и другая я. Я все бы отдала, чтобы Люк был со мной. Волна тоски накатила так сильно, что пришлось опереться рукой о стеклянную витрину магазина. Вот тогда я и увидела отражение темной фигуры, мелькнувшей между туристами — кто-то, пытаясь быть незаметным, пробирался через толпу по направлению ко мне.

Я обернулась, чтобы разглядеть моего преследователя в море лиц, но тот уже исчез. Я пошла быстрее и в спешке натолкнулась на плечо какого-то мужчины. Тот повернулся ко мне лицом, походившим на бычью морду, обрамленную соломенными кудрями, и удивленно взревел. В знак извинения я прижала руку к груди и, обогнув его, прошла через ворота с Хай-стрит, влекомая толпой, направлявшейся к собору. Я снова оглянулась и на этот раз обнаружила среди туристов человека в низко надвинутой шляпе и с шарфом, скрывающим лицо.

Я метнулась наперерез толпе к будке констебля и дернула дверь, однако та была заперта. Я посмотрела назад, но мой преследователь исчез, словно его и не было. Мое сердце билось так сильно, что его стук отдавался в голове, не позволяя мне услышать свое имя, пока оно не прозвучало прямо над моим ухом.

Я повернулась, вскинув руку и готовясь отразить нападение.

Глава 15

Июнь 2017 года

— Ого! — услышала я знакомый голос с американским акцентом.

Сперва я не сообразила, чей именно, а затем поняла, что это был брат Офелии, Блейк. Он улыбался так же беззаботно, как на вечеринке, где мы познакомились.

— Блейк! — Обрадовавшись встрече, я чуть не бросилась ему на шею. В тот момент мне показалось, что Люк тоже был где-то рядом, просто вне поля зрения, и мог вот-вот появиться, раскрыв мне свои объятия. Я еле сдержалась, чтобы не начать оглядываться по сторонам.

— А я стою, отправляю письмо, вдруг гляжу: вы несетесь мимо. Вы что, не слышали, как я вас окликнул?

Я отрицательно покачала головой:

— Очень рада вас видеть!

Я была удивлена, ведь он должен был уехать во Францию, но постаралась это скрыть.

— Куда вы так спешите? — Американский акцент придавал его голосу мужественности; Блейк напоминал немногословного героя в ковбойском фильме, спасающего мир с помощью лассо и кривой ухмылки.

— Домой. — Мой голос дрогнул на этом слове. Блейк приблизился на шаг и взял меня за руки. Его ладони были небольшими, гладкими и прохладными, в отличие от ладоней Люка, крупных, с грубой кожей и очень теплых.

— Что-то случилось? — Он выглядел искренне заинтересованным. А я и забыла, насколько он был дружелюбен.

Мне захотелось рассказать ему о том, что сейчас произошло, но я побоялась, что он передаст все Офелии. Я представила ее холодное удивление, покачала головой и попыталась улыбнуться.

— Вы бледная как полотно. Вы что, увидели привидение? — Он исследовал мое лицо своими голубыми глазами, такими яркими, как калифорнийские плавательные бассейны. Я представила его в шезлонге возле овала сверкающей на солнце воды, потягивающим вино в окружении женщин. — Почему бы нам не пойти выпить?

— Сейчас?

— Конечно, сейчас. — Одна из ямочек на его щеках была глубже другой, это добавляло ему очарования. — Я хотел зайти в букмекерскую контору, но предпочту выпить с прекрасным доктором.

В отличие от Блейка, для которого, как и для многих других, бокал вина или кружка пива в обед не были чем-то из ряда вон выходящим, я не имела подобной привычки. Но дома не было ни души, Нейтан уехал к своей матери, Виктория — в Нью-Йорк, а Пеппера забрала Лиззи. Я задумалась, что сказал бы Роджер, если бы узнал, что я пошла в паб. Сейчас он у кого-то на вызове старательно заполнял историю болезни, неуклюже примостившись в кресле. Однако, глядя на улыбавшееся лицо Блейка, я решила, что не должна чувствовать себя виноватой. Его компания была именно тем, в чем я в данный момент нуждалась.

— А почему бы и нет?

— Пойдемте в «Олений окорок», там подают отличные сэндвичи.

В Солсбери, городе старых пабов, «Олений окорок» был наистарейшим. Я не посещала его уже много лет, но не забыла его темный интерьер, деревянные панели и огромные камины.

Мы пошли в обратном направлении — через ворота с территории Подворья в город; Блейк весело болтал рядом, и с ним я чувствовала себя в безопасности. Он всю дорогу расспрашивал о клинике и о людях, с которыми я работала. Едкие замечания Кэрол эхом отдавались у меня в голове, и я нерешительно начала рассказывать о ней. Блейк слушал, понимающе кивая, и слова полились из меня потоком. Я рассказала, как Кэрол превозносила Роджера и критиковала меня, про ее шпильки по поводу распределения моего рабочего времени, про обидные реплики этим утром. Я больше не могла сдерживаться. Это нарушало правила профессиональной этики, но доставляло невыразимое удовольствие. Как мои распущенные волосы, летнее платье и ощущение солнца на обнаженных руках и ногах.

— Она ведет себя как стерва. — Глаза Блейка были полны сочувствия. — А что говорят ваши пациенты?

— О, они все жалеют меня.

Блейк рассмеялся. Я ощутила не только облегчение, но и вину: Кэрол была предана общему делу, ее уважали пациенты, а Роджер просто обожал. Мне следовало почаще общаться с ней и находить точки соприкосновения, а не жаловаться на ее поведение. И все же к тому времени, как мы добрались до «Оленьего окорока», я почувствовала себя намного лучше, потому что выговорилась.

В пабе было немноголюдно — посетители сидели в основном под зонтиками от солнца в саду на заднем дворе. Я уселась в большое кожаное кресло и принялась наблюдать, как Блейк заказывает выпивку у бара. Мне показалось, что он слегка флиртовал с молодой девушкой, которая его обслуживала, — ее симпатичное веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке. Мне вспомнилось, как выглядела Лиззи, когда познакомилась с ним; Блейк был из тех мужчин, которые заставляют женщин улыбаться.

Он принес напитки: белое вино для меня и три больших бокала пива себе. В пабе было темно и прохладно. Пожилая пара, потягивая пиво, разгадывала кроссворд за столиком в углу. Три женщины смотрели по телевизору футбольный матч, возле их ног спал маленький терьер. Он уютно зарыл нос в лапы, совсем как Коко. У меня навернулись слезы, и я поспешно отвернулась.

— А здесь довольно мило, — улыбнулась я Блейку через стол. — Совсем забыла атмосферу в пабах, мы их нечасто посещаем.

— Тогда чем же в этом городе доктор вроде вас может развлечь себя в свободное время? — Блейк выпил пиво залпом, отставил пустой бокал и откинулся на спинку стула, с любопытством глядя на меня.

— Гуляю с собакой, готовлю, читаю. Иногда рисую. Нейтан любит копаться в саду.

Слова об этих обычных, повседневных занятиях прозвучали скучно даже для меня самой. Я задумалась — не эта ли унылая жизнь стареющей женщины вызвала жалость лощеного американца? У меня возникло тут же подавленное мной желание сказать ему, что безотрадный мирок, который я описывала, неделю назад дал широкую трещину, открывшую мне другой мир, полный тепла, солнечного света, нежности, секса и любви.

— А как развлекаются реставраторы, оказавшись в Солсбери? — поинтересовалась я, когда на стол принесли сэндвичи и еще один бокал пива для Блейка.

— Надеюсь получить несколько советов от вас.

— Здесь хороший театр, в соборе устраивают концерты и литературные фестивали. — Вино бодрило меня; я почувствовала себя лучше, даже почти нормально. — В городе множество старых домов, вам на радость.

— Я уже нашел тот, которым займусь. — Блейк принялся за следующий бокал.

— О, вот как? И где же? — Я поставила свой бокал на стол, испугавшись, что Блейк заметит, как задрожала моя рука.

— La belle Provence, — ответил он, вновь откинувшись назад, так расслабленно, будто сидел, прислонившись к каменной стене дома Люка, и глядел на сияющие вдалеке за оливковыми деревьями горы. — Люк унаследовал кучу развалин, там полный беспорядок, но при верном подходе они могут принести нам серьезные деньги.

— «Нам»?

— Люку, Офелии и вашему покорному слуге. — Он наклонился вперед. — Там нужно все вычистить, поставить новые перегородки и окна, настелить другие полы и все такое прочее. Несколько сараев нужно будет снести.

Я попробовала свой сэндвич и снова положила его на тарелку. Хлеб показался мне сухим и неаппетитным.

— Клиенты, на которых мы ориентируемся, привыкли к роскоши, — продолжил Блейк. Его голос потеплел. — Я подумываю сделать больше ванных комнат, современную кухню. И тренажерный зал с бассейном, конечно же…

Дверь паба открылась и с грохотом захлопнулась. Я подняла глаза, пригляделась получше и замерла как громом пораженная. В зал зашел Брайан. О стоял, склонив голову набок, с этой своей полуулыбочкой на лице, хоть и не смотрел в мою сторону. Блейк продолжал что-то говорить, но теперь его голос доносился будто откуда-то издалека. К горлу подступила тошнота. Мне следовало прислушаться к словам Нейтана. Сегодня на приеме Брайан вел себя немного иначе, и это должно было меня насторожить. Вероятно, он вернулся и слонялся у клиники, а когда я вышла, отправился за мной. Он видел, как я встретила Блейка и проследил за нами до паба. Я отпрянула, когда он пробрался к столику у окна, плюхнулся в кресло и, будто застолбив территорию, положил газету на столешницу.

— А вы что думаете? — Блейк смотрел на меня, выжидательно вздернув подбородок.

Я подвинула кресло ближе к нему, закрывшись от Брайана.

— По поводу чего?

— Вы что же, совсем меня не слушали? — Блейк с улыбкой покачал головой, осушил второй бокал пива и принялся за третий. Похоже, он был из тех людей, которые способны много пить, оставаясь при этом трезвыми с виду. — Я говорю, через несколько лет мы могли бы продать эту недвижимость, в Штатах к ней уже проявили интерес.

Раздался громкий скрип отодвигаемого кресла, Брайан прошаркал к бару. Я отвернула лицо, когда он проходил мимо нас на обратном пути с пивом в одной руке и тремя пакетами чипсов в другой.

— Да что с вами? — встревоженно спросил Блейк.

Я колебалась, не зная, говорить или нет. Но Брайан следил за мной, он первым нарушил правила отношений между врачом и пациентом, стало быть, теперь их могла нарушить и я.

— Только не смотрите сразу! — прошептала я. — Видите того типа, который только что сел? В углу, читает газету. Это мой пациент. Нейтан считает, что он одержим мною. Я чувствую, что за мной следят. Скорее всего, это он.

На щеках Блейка вновь показались ямочки.

— Не могу его за это осуждать.

— Блейк, будьте серьезней! — По моей коже снова пробежали мурашки. — Брайан жуткий. Он приходит ко мне несколько раз в неделю. Сегодня утром он был последним пациентом на приеме, потом меня кто-то преследовал на улице, а теперь он заявился сюда! Я не верю в подобные совпадения.

— Таким людям нужно противостоять и пресекать все их поползновения. Если бы кто-то преследовал мою сестру, я надрал бы ему задницу. Я поговорю с ним. — В голосе Блейка звучала холодная решимость, которой он заразил и меня. Мой страх исчез. Блейк был прав, это следовало прекратить.

— Я сама это сделаю. — Я встала и двинулась к столу Брайана. Тот читал газету. При моем приближении он поднял глаза и уставился на меня. Его лицо стало покрываться розовыми пятнами.

— Какая встреча, Брайан. Мне нужно сказать вам пару слов. — Я выдвинула табурет и уселась напротив.

— Я догадываюсь, что вы хотите сказать. — Брайан неуклюже поставил свой бокал, пролив пиво на газету. Он понизил голос: — Я не должен сидеть в пабе, пить пиво и есть чипсы.

— Зачем вы меня преследуете?

— Вы о чем? — Брайан выглядел смущенным. — Я прихожу сюда каждый день с тех пор, как умерла мама. Это мой район. Спросите посетителей, меня здесь все знают. — Он покраснел еще сильнее. — Сюда каждый день ходят одни и те же люди. Я думал, что однажды кто-нибудь со мной поздоровается, мы сможем поболтать, и у меня появится друг.

— А прежде вы за мной следили?

Брайан начал ковырять кожу вокруг ногтя большого пальца. Она выглядела воспаленной; наверное, он всегда так делал в состоянии стресса.

— Я не замышлял ничего плохого…

— Когда именно это было?

Я строго смотрела на него; добиться признания оказалось так просто. Если бы я прижала его к стенке раньше, этому давно был бы положен конец.

— Однажды я ехал за вами через Подворье на машине. Потом я чувствовал себя ужасно, ведь я вас чуть не сбил. А еще как-то в воскресенье шел за вами по гравийной дорожке — той, что под деревьями у собора. С вами тогда была собака. И еще раз — по тропинке к «Старой мельнице».

— Но ведь были и другие случаи, правда?

Он помотал головой и поднял три пальца:

— Я пообещал себе, что после третьего раза с этим завяжу.

— Зачем вы это делали?

— Я хотел посмотреть, где вы живете. Вы мой друг, у меня не так много друзей, только врачи из клиники. — Он понизил голос до шепота: — Моя мама говорила: «Сынок, нужно знать, как живут твои друзья».

Мне стало зябко. Лучше бы мы сели снаружи под теплым июньским солнцем.

— Я ваш доктор, Брайан, а это совсем другое.

Он продолжал ковырять больное место вокруг ногтя, оно начало кровоточить.

— Зачем вы преследовали меня у «Старой мельницы»?

— Я был в Елизаветинском саду и кормил уток, когда вы пробежали мимо. Уже темнело. Я забеспокоился, что с вами может случиться какая-то неприятность. Я попытался вас догнать, но вы бежали слишком быстро, а я не привык бегать. Когда вы обернулись, я спрятался — побоялся, что вы на меня рассердитесь.

— Вы меня напугали. Я звонила в полицию.

— Я ничего такого не имел в виду и с тех пор больше так не делал, честно. — На его лбу выступили капельки пота.

— Это неправда. Вы снова следили за мной на Подворье. — Я старалась говорить спокойно, как врач с пациентом. — И я видела вас у себя в саду прошлой ночью. А только что вы опять выследили меня. Если это повторится еще хоть однажды, я сообщу в полицию, и вас арестуют.

Я не была уверена, что так сделаю, однако он этого не знал.

Брайан покачал головой, но его глаза заблестели.

— Иногда я сижу в своей машине возле клиники и жду, пока вы не уедете домой, но это только для того, чтобы убедиться, что с вами все в порядке. Я бы никогда вас не обидел. Мне больше не о ком заботиться, кроме вас, Кэрол и медсестер. И это не потому, что я на что-то там рассчитываю…

Ладонь Блейка легко коснулась моего плеча. Он посмотрел на Брайана сверху вниз:

— Привет, приятель. Я Блейк. — Он протянул руку, сверкнув голубыми глазами. — Отличный выбор паба.

Брайан покраснел и не ответил на его жест.

— Я живу тут неподалеку.

— Я тоже. — Блейк взял меня под локоть. — А теперь я собираюсь проводить своего любимого доктора домой.

Брайан потупился и снова принялся ковырять кожу вокруг ногтя.

Когда мы вышли, Блейк спросил:

— И что он сказал?

— Он признался, что следил за мной. Что беспокоился о моей безопасности, не больше. Он кажется достаточно безобидным, я невольно ощутила жалость. Ему ничего не нужно.

— Каждому что-то нужно. — Голос Блейка стал жестче. — И обычно это власть. Как врач, вы выше по положению, и его это бесит. Пугая вас, он чувствует себя доминирующим. Мужчины причиняют женщинам боль с той же целью. Это не так уж трудно понять.

Мы шли бок о бок в молчании, пока не добрались до Подворья. Когда мы проходили мимо собора, я ощутила его силу, проникавшую в меня; даже воздух показался заряженным по-другому, как бывает вблизи скалы или большого дерева. Люди, стекаясь к собору, жались поближе к его стенам, будто в поисках утешения, но для меня это было тревожное место. В детстве меня пугали огромная высота здания, ухмылявшиеся горгульи, зиявший вход, темная тишина внутри. И теперь собор выглядел сурово и грозно. Мог ли Брайан напасть на меня?

— И какие у вас планы на сегодня? — Мне хотелось сменить тему, страх меня доконал.

— У меня? — Голубые глаза Блейка сверкнули. — Буду играть в крикет со своим племянником.

Сын Офелии, пасынок Люка; маленькая семья, в которую я так нелепо влезла. Чтобы Блейк не заметил виноватое выражение моих глаз, я взглянула на шпиль, сиявший под жарким послеполуденным солнцем, как меч.

— Я видела его на новоселье. — Я заставила себя улыбнуться. — Сколько ему, десять? Офелия выглядит слишком молодой, чтобы быть его матерью.

— Обязательно передам сестре ваши слова, ей понравится. Она старше, чем выглядит, но не позволяет говорить об этом.

И тем не менее Офелия была намного моложе меня. Люк наверняка сравнивал нас, пусть даже подсознательно. Если бы мы соревновались во внешности, я проиграла бы вчистую. Но теперь это не имело значения — я вернула его, хотя он никогда не был моим настолько, чтобы возвращать.

— Она очень милая, — сказала я и подумала, не удивил ли Блейка мой излишне ровный голос.

— Оскар весь в нее. — Лицо Блейка словно растаяло. — Я до неприличия горжусь этим сорванцом, он — одна из причин, почему я держусь поблизости.

Оскар выглядел счастливым; ему явно повезло иметь такого дядюшку, как Блейк. Имей я брата, Лиззи, быть может, была бы счастливее. Ее окружала бы большая семья, которая компенсировала бы мои ошибки.

Мы шли мимо ряда темных деревьев — высоких сосен и теснившегося под ними низкорослого кустарника. То давнее убийство произошло в темноте, но даже при солнечном свете это место вызывало тревогу. Тень под деревьями лежала очень плотно — идеально для того, чтобы спрятаться. Я придвинулась ближе к Блейку, и он обнял меня, будто почувствовав мой страх. Офелии повезло иметь такого брата. Повезло больше, чем она сама осознавала. Он уже вел себя как мой старинный друг, подоспевший в нужное время со всем своим беззаботным великодушием человека, выросшего в богатстве.

У двери дома я повернулась к Блейку лицом. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Его жизнерадостность и непринужденность успокаивали меня, убеждая, что все закончится хорошо и не стоит придавать произошедшему со мной большого значения.

— Хотите выпить кофе?

Блейк взглянул на часы.

— К сожалению, после крикета я сразу же возвращаюсь во Францию, на этот раз вместе с Офелией; мы хотим окончательно определиться с планом ремонта. По пути мы завезем Оскара к друзьям.

Когда Блейк уехал, Люк, должно быть, решил, что опасность миновала, и теперь они собирались застать его врасплох, но вряд ли могли бы заставить сделать то, чего он не хотел.

На прощание Блейк дважды поцеловал меня — сперва в одну щеку, затем в другую. От него пахло лимоном и корицей.

— Спасибо за паб. — Я благодарно положила ладонь ему на рукав. — И за то, что помогли.

— Всегда к вашим услугам. Не волнуйтесь. Думаю, впредь Брайан будет вести себя хорошо.

Он хотел меня приободрить, но во мне снова зашевелился червячок беспокойства. Я проводила Блейка взглядом. Проходя через ворота, он, не оборачиваясь, вскинул руку в салюте. Непринужденный, очаровательный Блейк, высокий и золотоволосый, как кинозвезда, направлялся поиграть в крикет со своим племянником. Он показался мне еще приятнее, еще удачливее — этаким баловнем судьбы, который шел по жизни, наслаждаясь всеми удовольствиями, которые та ему подбрасывала.

Они с Офелией собирались лететь во Францию. Я представила, как они будут ходить по дому Люка: Офелия — открывать шкафы, а Блейк — ощупывать стены на предмет сырости. Потом они поднимутся наверх и увидят вазу на подоконнике в той комнате, где мы спали. Цветы в ней наверняка уже завяли. Они постоят у окна, любуясь видом, как это делали мы. Люк что-нибудь приготовит — возможно, на гриле. Блейк станет донимать его своими возмутительными идеями улучшения, а Люк улыбаться в ответ и качать головой, разжигая огонь и наливая вино. Вероятно, он расстелет пледы на лужайке, как делал это для нас.

Меня охватила такая неистовая тоска, что на глазах навернулись слезы. Мне нужно было взять себя в руки и войти в дом.

Вставив ключ в замок, я почувствовала на своей шее теплое дыхание и в тот же момент увидела чье-то темное отражение в полированном дереве двери.

Глава 16

Июнь 2017 года

Я резко обернулась. Это была Лиззи, подошедшая почти вплотную.

— Господи, Лиззи! Ты меня напугала.

Дочь стояла так близко, что я могла разглядеть неровности неумело нанесенного на лицо тонального крема и вкрапления блесток в темных тенях для век. Она выглядела одновременно и знакомой, и чужой.

Когда Лиззи была ребенком, она несколько раз прибегала ко мне на работу. Кэрол заводила ее в мой кабинет, семилетнюю, заплаканную. Лиззи хотела быть со мной и не понимала, почему не могла остаться. Это было так давно, что я почти забыла. Неужели подобное началось снова?

— Ты следила за мной, дорогая?

— Разумеется, нет! — Дочь отступила на шаг, скривив лицо от отвращения. — Ты хоть понимаешь, как нелепо выглядела? Этот мужчина вдвое моложе тебя.

— Блейк? Но ведь ты его знаешь, вы познакомились на вечеринке у Офелии. — Я была в замешательстве. — Мы просто пообедали в пабе.

— Ты пригласила на обед меня! Я уже долго тут жду. — Ее лицо раскраснелось под макияжем, голос дрожал от гнева.

— Боже… — Я потрясенно уставилась на нее. — Я совсем забыла.

— Ты звонила мне вчера вечером.

— Дело в том, что меня преследовали.

— Кто, Блейк?

— Нет, конечно. Я наткнулась на него, когда убегала. Я была так напугана, что не могла толком соображать. Он решил, что выпивка и сэндвич приведут меня в чувство, вот и все.

— Ты цеплялась за его рукав.

— Я просто его поблагодарила.

— Больше не зови меня обедать, если не будешь уверена, что сможешь уделить мне время.

— Милая, давай зайдем и сварим кофе. Я объясню, что произошло. Это по-настоящему серьезно, я хотела тебя предупредить…

Лиззи отвернулась, шагнула к своей машине, скользнула за руль и громко хлопнула дверцей, уже отъезжая. Она не поверила ни одному моему слову.

Ее витая вазочка все еще стояла на кухонном столе, на этот раз Нейтан наполнил ее белыми розами. Я устало опустилась на стул и стала убеждать себя, что пора посмотреть правде в глаза — маленькая любительница книжек, которая дарила мне свои поделки и бегала за мной на работу, навсегда исчезла. От нее не осталось и следа, повзрослевшая Лиззи стала совершенно другой. Она сердилась при каждой встрече, но на этот раз я не могла ее винить. Она пришла по моей просьбе, а я забыла о ней и, что еще хуже, вела себя глупо и лишилась последнего шанса наладить отношения.

На вечернем приеме я радовалась большому количеству пациентов и бумаг, которые должна была заполнить. Как обычно, я уходила последней. Кит, муж Кэрол, — отставной военный, одетый в блейзер и прямой как палка — листал потрепанный номер «Кантри Лайф». Я задержалась у регистратуры, где Кэрол вычеркивала выполненные задачи из своего списка.

— Кэрол, я хотела бы поговорить о Брайане…

— Прием закончен, верно? — Она взяла карточки у меня из рук и, стуча каблуками, скрылась между полками.

Я подумала, что после выходных она, возможно, будет в лучшем настроении, и я смогу рассказать ей, что Брайан следил за мной, и попросить перевести его к Роджеру, хотя она вряд ли поверит, что у меня есть веские причины для беспокойства. Я поздоровалась с Китом, который стоял с усталым видом, перекинув пальто жены через руку. В другой он держал большой коричневый конверт с ее именем, проштампованным синими чернилами. Я ощутила приступ сочувствия к Кэрол; вероятно, она нарушает правила, таская бумаги домой, чтобы разобраться с ними в свободное время. Она работала усерднее, чем большинство из нас. Кит, должно быть, сбился со счета, сколько раз ему приходилось ждать ее вот так, с вещами, чтобы отвезти домой в конце дня. Он нахмурился, словно считал меня виноватой в ее частых задержках. Впрочем, очень часто так оно и было.

Дома я налила себе большой бокал красного вина и позвонила Нейтану. Я хотела рассказать ему о слежке и о Лиззи. Нейтан не отвечал, поэтому я набрала номер его матери.

— Как приятно тебя слышать! — Голос Ады дрожал. — Когда ты приедешь меня проведать?

— Скоро, Ада. — Я представила свою скромную и милую свекровь с ее венчиком седых волос, бледно-молочными глазами и неизменным нежно-розовым кардиганом. — Вам получше?

— Получше?

— После падения.

— А я что, падала?

— Поэтому Нейтан и поехал к вам, дорогая. Могу я с ним поговорить?

— А он здесь? — Голос Ады звучал одновременно испуганно и виновато, как будто она потеряла сына по недосмотру.

— Должен быть. Сегодня утром он поехал вас навестить.

— Боже мой, он, наверное, заблудился! — Ада была готова заплакать.

— Возможно, он на кухне, дорогая. Можете попросить его перезвонить мне?

— Конечно, милая. Сейчас я посмотрю.

Я снова наполнила бокал. Деменция Ады прогрессировала. План Нейтана подобрать для матери хороший пансионат имел смысл. Вокруг стояла тишина. Виктория пока не вернулась, чтобы составить мне компанию и наполнить дом музыкой виолончели. Я бродила по комнатам, поглядывая в сад через стеклянные двери. Снаружи постепенно темнело. Я не включала свет, опасаясь, что Брайан, вопреки обещаниям, мог снова подглядывать за мной. Возможно, Блейк был прав и в нем таилось скрытое второе «я» — буйный человек внутри робкого. Я сидела в темноте, ожидая звонка Нейтана. У меня не было настроения читать или смотреть телевизор. Вместо этого я набрала на своем телефоне длинное сообщение Люку. Я написала, что скучаю по нему, нуждаюсь в нем, жажду его и телом, и душой, постоянно о нем думаю. Призналась, что он был прав, а я совершила ошибку — теперь стало ясно, что мы должны быть вместе.

Потом я удалила все до последнего слова, убедив себя, что лучше просто вспоминать о том моменте, когда мы встретились, и обо всех моментах позже, о тех прекрасных солнечных днях и теплых ночах. Я проживала их мысленно снова и снова, пока мне не стало казаться, что меня покидает рассудок.

Наконец я поняла, что слишком устала, чтобы наблюдать за садом, легла в постель и стала читать «Анну Каренину», пока не уснула. Я встрепенулась лишь один раз, ближе к утру, услышав звук затухающей полицейской сирены, а затем снова провалилась в сон.

Проснулась я от жары. Солнечный свет падал на кровать широкими полосами. Было уже поздно, но наступила суббота, и это не имело никакого значения. Я взглянула на телефон. Там не было ничего от Люка и даже от Нейтана — ни сообщений, ни пропущенных звонков. Я встала и приняла душ, а затем, щурясь от солнечного света, вышла в сад с книгой и кофе.

Стояло знойное и тихое июньское утро. Листья деревьев обвисли под палящим солнцем, розы поникли. У меня начала болеть голова, я ощущала легкий озноб, какой бывает в первые дни гриппа. Меня это не слишком обеспокоило; я привыкла постоянно цеплять вирусы на работе. Я подумала, что за выходные успею отлежаться, почитаю и отдохну. Услышав трель телефона, я быстро схватила его, но это был не Люк. Я поборола разочарование.

— Рэйчел? — Голос Нейтана звучал по-другому — странно и расстроенно.

— У тебя все хорошо? Ада вчера сказала, что не видела тебя…

— Она забывает обо мне, как только я выхожу из комнаты. — Нейтан помолчал, а затем продолжил, слегка торопливо: — Ты слышала новости?

— Какие новости? — У меня пересохло во рту, тон мужа настораживал. — С Лиззи все в порядке?

— У нее все хорошо. Лучше присядь, детка. Это по всему Интернету. Я удивлен, что ты не в курсе.

— Не в курсе чего?

Нейтан никогда не называл меня деткой; видимо, он старался сообщить мне что-то неприятное помягче. У меня перехватило дыхание. Сразу возникла мысль об автомобильной аварии во Франции, о перевернутом недалеко от Сен-Реми-де-Прованс зеленом пикапе. Но разве это могло стать поводом для сенсации в Интернете? Даже если и могло, Нейтан не понял бы, что это значило бы для меня. Я опустилась на нижнюю ступеньку лестницы, крепко вцепившись в перила.

— Это случилось на территории Подворья кое с кем из твоих знакомых. Мне очень жаль, все плохо.

Почему людям внушают, что сообщать плохие новости нужно постепенно? Лучше услышать их сразу, как только ты узнаешь, что они есть.

— Бога ради, Нейтан, говори уже!

Кровь стучала у меня в ушах так громко, что я сперва не расслышала имя.

Глава17

Июнь 2017 года

— …Убили прошлой ночью.

— Кого?

— Кэрол.

Кэрол? Мою Кэрол? Как же так? Я видела ее вчера. Она выглядела полной жизни со своей безупречной прической, высокими каблуками и красной авторучкой. Это просто не могло быть правдой. В голове у меня все перемешалось, я попыталась собраться с мыслями. Было невозможно представить, как тяжело будет перенести эту потерю Киту, как будет потрясен Роджер.

— Сегодня утром ее нашел какой-то прохожий с собакой. Почему тела всегда находят собачники? Неужели только мы ходим на прогулки?

Я знала ответ: собаки пытливы, они шастают по кустам, чувствуют необычный запах и раскапывают труп под листьями. Пытаются лизнуть бледную руку…

— Уже известно, как это произошло?

— В Интернете полно слухов. Похоже, он накинул ей на голову мешок, а потом исколол всю спину ножом. Он… он отрезал ей четыре пальца. Говорят, по следам видно, что она поднималась и снова падала.

Однажды меня опрокинуло огромной волной и, обессиленную, выбросило на берег. Сейчас я чувствовала себя так же — я пыталась сориентироваться.

— Нам нужно предупредить Лиззи! Если убийца разгуливает на свободе…

— Мы только что разговаривали, с ней все в порядке. Она в своей квартире с другом.

Я с облегчением закрыла глаза, но мой внутренний взор настойчиво рисовал в сознании яркий образ страдающей, израненной и истекавшей кровью Кэрол.

Нейтан продолжал говорить:

— …думаю, они были знакомы, отсюда и мешок на голове. Он не хотел, чтобы Кэрол его опознала и сообщила в полицию. Отсюда следует и то, что он не собирался ее убивать. Если бы хотел, ему было бы наплевать, видит она его или нет.

Кэрол вела совершенно обычную жизнь; ее жуткую смерть невозможно было осмыслить.

— Надо думать, полиция уже несколько часов обшаривает Подворье. Удивительно, что ты ничего не слышала.

Я вспомнила затихающий вой сирены ранним утром — помощь, которая была так нужна, но пришла слишком поздно. Страх и мучения Кэрол трудно было себе представить. Должно быть, он отсек ей пальцы после того, как пырнул ножом, чтобы она не могла сопротивляться. Возможно, шок от первой раны притупил боль от последующих.

— Где ее нашли? — спросила я, но догадывалась, каким будет ответ, еще до того, как он прозвучал.

— В кустарнике.

Я снова вспомнила те деревья и угрожающие тени под ними. Я точно знала, каково это: слышать за собой чужие шаги, шуршащие по гравию. Кэрол было страшно до тошноты.

— Ты должна рассказать полиции, что за тобой в том же месте следил твой пациент. — Нейтан поспевал в ногу с моими мыслями.

— От полиции никакого толку. Ты был рядом, когда я туда звонила, и сам все слышал.

— Теперь другое дело, они воспримут твои слова всерьез.

Я подумала, что тогда полицейские опросят моих пациентов и выйдут на Брайана, который под давлением может признаться, что следил за мной. Его могли арестовать, обвинить и разрушить его жизнь, хотя он не был ни в чем не виноват. Я была уверена, что мой жуткий Брайан совсем не способен на убийство.

— Я постараюсь поскорее вернуться, чтобы ты не оставалась одна, — произнес Нейтан после короткой паузы.

— Ты уже подобрал подходящий пансионат?

— Боже, нет, конечно! Чтобы объехать их все, нужно дня четыре.

— Тогда ты должен остаться. Ада нуждается в твоей помощи больше, чем я. Со мной все будет хорошо.

— Ну раз ты так уверена… — Нейтан с облегчением вздохнул; вряд ли его отпустили бы с работы еще раз. — Обещай, что не будешь выходить одна.

— Обещаю. Только вот Лиззи…

— Я же сказал, она в курсе. С ней все в порядке, оставь ее в покое. Мама зовет, мне пора идти. Расскажи полиции о своем пациенте. — И он повесил трубку.

Я осталась сидеть там, где была, на нижней ступеньке крыльца. Нейтан в спешке резко прервал разговор, но я его понимала. Он беспокоился и об Аде, и обо мне. Следовало встать, но у меня слишком кружилась голова.

Вероятно, Кэрол убегала недостаточно быстро, а может, она оказалась храбрей меня. Попыталась обернуться, и тогда убийца накинул ей на голову мешок и толкнул в кусты. Она ударилась лицом о грязную землю, камни расцарапали кожу. Ветки цеплялись за ее колготки. Возможно, она успела об этом подумать — об испачканной одежде и порванных колготках, — но тут же почувствовала нож в спине. Каждый вдох после этого был мучительным. Она не смогла закричать, даже когда преступник резал ей пальцы, но мысленно звала на помощь в последние секунды своей жизни.

В моей руке зажужжал телефон.

— Как ты? — Роджер говорил другим голосом, не таким, как всегда. Более глухим и хриплым, скрывая слезы. По его понятиям, мужчины должны быть стойкими и защищать женщин. Он и защищал. Меня от Кэрол, Кэрол от меня. — Нейтан с тобой?

— Он уже на пути домой. — Я солгала по необходимости, иначе Роджер взволновался бы и предложил приехать к нему.

— Я с Китом с тех пор, как узнал о Кэрол из новостей. Он пьет чай. Чашку за чашкой. Кажется, он еще не верит в случившееся.

Я отчетливо представила мужа Кэрол, сидевшего в растерянности на ситцевом диване в их гостиной, где все еще пахло ландышем, и понадеялась, что Роджер добавил виски в его чай.

— На следующей неделе регистратурой займется Бетти, — с грустью продолжил Роджер.

Бетти, жена Роджера, была его тихой гаванью. Слегка полноватая, она выглядела по-домашнему и не стремилась быть в центре внимания на вечеринках, оставаясь почти незаметной, но вкусно и с фантазией готовила, старалась подбодрить беседой сидевших в сторонке застенчивых стажеров и никогда не забывала поздравить меня с днем рождения. Сегодня я в очередной раз оценила тот факт, что в жизни Роджера была такая женщина.

Нейтан не велел беспокоить Лиззи, но я все-таки написала ей. Я просто не могла удержаться.

«Надеюсь, с тобой все в порядке, дорогая. Не выходи на улицу одна».

Тоска по Люку прочно засела внутри и совсем не собиралась ослабевать. Вдобавок у меня ужасно разболелась голова и стало ломить суставы. Я поступила так, как моя чистоплотная мама, когда бывала чем-то огорчена, — устроила генеральную уборку. Все казалось бессмысленным, и я попыталась навести порядок хотя бы в вещах. Я начала с чердака и двигалась вниз, избавляясь от старой одежды и протирая пустые шкафы после нее. Выбросила все детские вещи, студенческую форму Лиззи и платья, которые носила беременной. Мода давно переменилась, глупо было думать, что они еще пригодятся. Открыв старую картонную коробку, я обнаружила в ней крестильную рубашку дочери, сшитую из тонкой шерсти и теперь изъеденную молью. С ней мне было трудно расстаться. Лиззи была такой крошечной, я прижимала ее к себе в нашем огромном соборе, испытывая один из тех моментов, в которые ощущаешь всю полноту жизни, слияние счастья и любви. Нейтан сделал снимок, но я давным-давно отдала его Лиззи и не видела много лет. Скорее всего, дочь его потеряла: близость со мной — это последнее, что могло ее теперь волновать; во всяком случае, она старалась держаться от меня подальше.

Я сунула испорченную рубашку в пакет с прочей ненужной одеждой и столкнула его вниз по лестнице, а потом пропылесосила чердак и взялась за свою комнату. Я очистила шкаф от севших от стирки кардиганов и старых кроссовок, протерла полированные поверхности и дверные ручки, но когда добралась до обратной стороны двери в спальню, застыла на месте. Кофр все еще висел под моим халатом — в таком идеальном тайнике, что я сама о нем забыла. Я сдернула халат, сняла кофр с крючка и, охваченная неодолимым желанием немедленно увидеть картины Люка, села на кровать и стала доставать их одну другой. Дом и солнце, освещающее ряд его окон, спящая Коко, оливковые деревья, ласточки в небе, лимоны в миске. Вид на горы. Как будто Люк снова стоял рядом со мной у окна спальни и касался меня плечом. Когда я убирала картины обратно в кофр, мои пальцы наткнулись на футляр с фамильной реликвией — картиной прапрадеда Люка. О ней я тоже забыла. Я достала футляр и расстегнула застежки. Содержимое было упаковано в несколько слоев черной бумаги и полиэтилена. Я развернула картину. На ней был изображен вид из окна, выполненный в стиле Ван Гога и совсем непохожий на тот, что написал Люк. Оливковые деревья изгибались вдалеке, но не зеленые и серые, как у него, а в виде вытянутых вширь синих окружностей, расположенных на охряных стволах. Горы цвета слоновой кости вздымались на фоне желтого неба. Трава была голубой, фиолетовой, красной и зеленой. Между мазками проглядывал голый холст, словно художник торопился запечатлеть эту сцену до того, как изменится освещение. Картина производила захватывающе-мощное, почти гипнотическое впечатление.

Когда в дверь позвонили, я не открыла — я была далеко, в прованской жаре. Слушала шелест ветра в оливковых деревьях и наблюдала за игрой света на их листьях, трепетавших, как язычки пламени. Через какое-то время я снова обернула картину черной бумагой и полиэтиленовой пленкой и вернула ее в футряр, а футляр — в кофр. Я повесила кофр обратно на крючок, аккуратно накинула сверху халат и пошла убирать бывшую комнату Лиззи, хотя та давно уже была пуста. Дочь освободила свой туалетный столик и гардероб, забрав с собой всю одежду. Остались только вещи из ее детства: плюшевый медвежонок с оторванным ухом, набросок собора, который я сделала для нее много лет назад, ожерелье из ракушек, подаренное бабушкой Адой. Я взяла мишку в руки и держала, пока снова набирала сообщение дочери.

«Береги себя, Лиззи. Пожалуйста, не выходи одна».

Ответное сообщение пришло мгновенно:

«Мам, выдохни и прекрати писать мне одно и то же!»

Я отложила телефон. Чего я ожидала? Нейтан просил оставить дочь в покое, надо было прислушаться к нему. Лиззи в порядке, а это главное.

Я убрала все комнаты и, дрожа от усталости, вычистила последний шкафчик на кухне. В дверь позвонили снова, когда я выливала мыльную воду из ведра. Виктория стояла на пороге и рассматривала мой пыльный рабочий комбинезон и заплаканное лицо. Она была в широких брюках и простой темно-синей штормовке. Сам ее вид успокаивал.

— Я только что вернулась. Сегодня ты ужинаешь со мной, — спокойно объявила она. — Эбби рассказала мне, что случилось.

— Похоже, у меня начинается грипп, Ви. Вдруг ты его подцепишь?

— Мой иммунитет крепче скалы, дорогая, так что не отвертишься.

Багаж Виктории все еще стоял в ее прихожей, сверху лежала небольшая косметичка, которую она всегда брала в поездки, чтобы держать под рукой самое необходимое: алую помаду, духи, зубную щетку, мыло и крем для лица.

— Как твоя мама?

— Хорошие новости. — Улыбка Виктории была бодрой, слишком бодрой. — Оказалось, что это всего лишь крошечный рак в ее правом легком, и он излечим.

Новости о раке легких никогда не бывают хорошими.

— Я могу чем-то помочь?

— Ничем. Доктор сказал, что не стоит волноваться. — Виктория рассмеялась своим характерным гортанным смехом. — Она нас всех переживет.

— Если ты захочешь перевезти ее к себе, мы с коллегами из клиники позаботимся о ней, найдем онколога…

— Спасибо, дорогая, но ей лучше там, где она сейчас. Она уже проходит курс лечения, и все ее подруги рядом. Я поеду к ней, когда буду нужна. — Виктория вручила мне бокал с вином и провела в гостиную. — А теперь расскажи, как ты перенесла этот ужас.

Пока она зажигала свечи и застилала стол кружевной скатертью, я, слегка путаясь в словах, рассказала все, что знала о смерти Кэрол.

— Вряд ли она успела что-то понять, — сказала Виктория, когда мы сели за стол. Она подала ароматное, щедро посыпанное кориандром карри из морского окуня и креветок, но мне не хотелось есть. Мое лицо начинало гореть, озноб усиливался. — Страх ускорил процесс, для нее все закончилось быстро.

Виктория наполнила мой бокал вином.

Я не могла с ней согласиться. По моим собственным ощущениям, время как бы останавливается, когда человек охвачен страхом. Все чувства обостряются, и ты более четко видишь силуэт изогнутой ветки, металлический блеск лужи, темный край тени. Хруст шагов по гравию и треск сучка под ногой оглушают, как пистолетный выстрел. Что уж говорить о лезвии ножа? Оно обожгло Кэрол, скользнув между ребер, кровь заклокотала в ее горле, во рту появился привкус железа.

Я отодвинула тарелку в сторону и потянулась за бокалом.

После ужина, сидя на брошенных на пол мягких подушках, Виктория закурила самокрутку с турецким табаком; его резкий аромат быстро наполнил комнату.

— Ты не обязана рассказывать о твоих переживаниях, милая, но если захочешь поделиться, то давай.

Мы сидели в уютно освещенной комнате, через открытую дверь из сада доносились крики стрижей. И я рассказала все, от первой встречи с Люком в клинике до поездки во Францию и событий, случившихся со мной с тех пор: о падении Ады и отъезде Нейтана; о том, как Брайан следил за мной, а Блейк пришел на помощь; о недовольстве Лиззи.

Виктория выслушала и снова зажгла самокрутку.

— Тебе выпало пережить незабываемое чувство, а это большая редкость. Не всякому так везет.

Мы немного помолчали. Виктория прожила с мужем тридцать счастливых лет, до самой его смерти. Они никогда не расставались, повсюду путешествовали вместе и обожали друг друга. Ей пришлось собрать все силы, чтобы продолжить жить, но мало кто это понимал.

— А меж тем, не люби я тебя так сильно, я бы безумно взревновала. — Она снова рассмеялась своим гортанным смехом. — Что касается остального, то следил за тобой именно тот безобидный пациент, а моя крестница сердится, потому что, как любая выросшая дочь, хочет освободиться от опеки матери, но пока не придумала, как это сделать. — Виктория закашлялась и затушила самокрутку в привезенной из России эмалированной пепельнице.

— Тебе нужно бросить курить, Ви. — Диагноз ее матери незримо напомнил о себе.

— Ох уж эти чертовы врачи! — Она слегка подмигнула. — Завтра я уезжаю в Эдинбург снимать интерьеры для «Вог», вернусь через несколько дней и проверю, как твои дела.

Когда я пришла домой, уже стемнело. Мысли о Кэрол снова закружились в моей голове. Несмотря на теплый вечер, меня охватила дрожь. Вирус в моем организме набирал силу, мои ладони стали ледяными. Я открыла кран и подставила их под горячую воду, но тут на телефон пришло сообщение.

«Только что услышал ужасную новость. Посылаю лучи поддержки из Франции. Крепитесь! Блейк ххх»[10].

Я порадовалась, что Блейк в отъезде, иначе он мог заявиться сюда. Каким бы дружелюбным он ни был, мне хотелось покоя и нужно было собраться с мыслями. Но двадцать минут спустя тишину разорвал дверной звонок. Я чувствовала себя совсем больной и не хотела открывать, но звонки продолжались. После третьего мне пришло в голову, что это может быть Лиззи, забывшая об обещании сидеть дома, приехавшая в поисках утешения или чтобы утешить меня. Эту мысль заглушал другой, здравый, голос, который шепотом запрещал мне открывать двери в полночь, когда поблизости мог разгуливать убийца, но я его не послушала.

Я распахнула калитку, будто это был ясный день, будто я встречала свою дочь. Снаружи никого не было. Я поняла, что сглупила, отступила назад во двор и собралась запереть засов. И тут мне навстречу шагнул Люк.

Глава 18

Июнь 2017 года

Он был тем же самым и в то же время другим — измученным, похудевшим и даже выше ростом. У него слегка дергалось левое нижнее веко. Он не улыбался, я тоже. Я старалась не заплакать.

— Пойдем в дом.

Мы пересекли двор, я завела Люка в прихожую и закрыла дверь; мне и в голову не приходило, что я рисковала, заперев ее за собой. Позже я поняла, что так оно и было. Мы прошли на кухню, и я наполнила бокалы, почти не отдавая отчет своим действиям, расплескав вино на стол. Люк озирался вокруг, словно недоумевая, почему мой муж отсутствует так поздно вечером в субботу.

— Нейтан у своей матери в Рединге.

Мы стояли по разные стороны стола как незнакомцы. Хотя, будь мы незнакомцами, непременно обменялись бы улыбками. Я знала его глубоко, до мелочей, но инстинктивно, сердцем, как чувствуют друг друга животные. В прямом же смысле этого слова я не знала его совсем. На выяснение подробностей, мелочей, тайных слабостей, которые доверяют друг другу друзья, у нас просто не было времени.

— Прости. — Голос Люка звучал так знакомо, так тепло, что мне захотелось плакать.

— За что? — растерянно спросила я.

— За то, что не писал и не звонил, а теперь еще и нагрянул так внезапно. — Он обошел стол, чтобы быть ближе. — Меня терзает мысль, что тот прохожий с собакой мог найти тебя.

От него исходило тепло и знакомый запах табака. Я больше не ощущала ничего, кроме его присутствия рядом. Я закрыла глаза, и способность воспринимать что-то другое вернулась. Я почувствовала, как часто забилось сердце, что пересохло во рту и ладони стали скользкими от пота. Мое дыхание перехватило.

Люк обнял меня, когда от озноба я уже начала стучать зубами. Он буквально на руках отнес меня к дивану. Он был таким горячим, а я совсем замерзла. Прижавшись к нему, я почувствовала бешеное сердцебиение, будто его сердце колотилось в моей груди. Он стал целовать меня. Когда мы утонули в любви, я потеряла счет времени. Наверное, прошли часы.

— Почему ты вернулся? — Я провела ладонью по его щеке, кожа была влажной от пота. — Ты должен быть во Франции, не следовало приезжать.

— Сама подумай, Блейк сказал, что за тобой опять следили.

— Почему он об этом заговорил? — Я удивленно привстала. — Он знает о нас?

— Нет, конечно. Он вспомнил, что я был твоим пациентом, и рассказал, как случайно встретил тебя, что ты была напугана, что за тобой увязался какой-то псих. — Люк резко встал и зашагал к окну и обратно. Он говорил быстрее, чем обычно. — Я сразу почувствовал неладное. Я боялся, что ты не ответишь на звонок, и прилетел вчера вечерним рейсом. Хотел напомнить тебе об осторожности. Утром я услышал новости и подумал, что мои опасения оправдались. Я уже приходил, но ты не открыла. — Он подошел ко мне. — Разве ты не понимаешь? Убийцей может быть человек, который следил за тобой, твой пациент. Это случилось на том же самом месте, разве не так? Возле тех деревьев! Как его зовут?

Слова лились из него с такой скоростью, что я еле поспевала за ними.

— Это Брайан, но он безобидный. Кэрол была его хорошей знакомой, одной из немногих, кто с ним общался. — Меня снова знобило, зубы стучали. Я стянула покрывало со спинки дивана и завернулась в него. — Прекрати расхаживать туда-сюда, Люк, ты меня пугаешь!

— Откуда ты знаешь, что это не он?

— Он просто не из того теста.

— Однако он сумел тебя напугать.

— Я запугала себя сама. — Я дотянулась до Люка рукой и увлекла на диван рядом с собой. Чтобы его успокоить, я старалась говорить помедленнее. — Брайан очень одинокий человек. Он всего лишь прошелся за мной несколько раз, ни на что другое он не способен. Не думаю, что он вообще понимал, как страшно мне было слышать его шаги за спиной. Я вообразила, что мне угрожает опасность, и убежала…

— А она — нет.

— Кто?

— Твоя коллега из регистратуры. Она не побежала, и он поймал ее.

Люк, весь мокрый от пота, шарил по комнате диким взглядом и пребывал в своем выдуманном мире, воображая убийцей того, кого я знала как совершенно безобидного человека.

Я взяла его за руку.

— Ты меня совсем не слушаешь. Брайан не мог убить Кэрол. Он не причинил бы вреда и мне, хоть и сумел напугать. Представь, на днях мне показалось, что в наш сад залез мужчина. Страх заставляет видеть то, чего нет. — Пока я это говорила, мне на ум пришел один из пациентов. Не знаю, почему я не вспомнила о нем раньше. — Такое может мерещиться, если появились проблемы со зрением. Знаю случай с больным, который видел краем глаза чей-то силуэт, когда двигал головой. Оказалось, что у него отслоение сетчатки. — Я быстро повернула голову, чтобы продемонстрировать подобное движение, и чуть не вскрикнула. В саду была тень. Тень человека, присевшего под яблоней в том же месте, где я недавно видела такую же.

Я не понимала, что сводило меня с ума, страх или отслоение сетчатки, и решила при первой же возможности проверить зрение. Я встала, медленно и осторожно, будто ступая по болоту, подошла к окну и задернула занавески. Я их не любила, мне больше нравилось видеть ничем не прикрытые очертания старых окон и беспрепятственно проникающий в них солнечный свет. Но в тот момент солнца не было. Стояла ночь, и мои глаза играли со мною злые шутки. Теперь я была даже рада, что Нейтан выбрал такие плотные и темные шторы. Я включила свет, и полумрак в комнате рассеялся. Мое тело сотрясала дрожь, лицо горело.

— Я не хочу, чтобы ты заразился от меня этой дрянью. Тебе лучше уйти.

— В этом нет необходимости. Дома у меня ни души.

Мои мысли беспорядочно метались. Я безмолвно просила его уйти, ведь мы как-то жили прежде, не зная друг друга, а значит, должны были выжить и теперь. Но вслух мне хотелось сказать совсем другое. Я была готова умолять его остаться, но в конце концов я не сказала ничего.

Люк придвинулся ближе и обнял меня. И тогда я заплакала. Лихорадка, страх и желание слились во мне воедино.

Глава 19

Июнь 2017 года

Мы проснулись поздним воскресным утром, свет резал глаза. За ночь у меня поднялась температура, сердцебиение отдавалось в ушах, простыни будто царапали кожу, появился кашель. Попытавшись подняться, я снова упала без сил, но все же дотянулась до телефона и отправила Нейтану сообщение, в котором просила не звонить без крайней необходимости, потому что устала и хочу выспаться.

Люк встал, но я не сдвинулась с места. Я не валялась днем в постели с детства и теперь сделала себе поблажку, отодвинув повседневные хлопоты на второй план. Окно было открыто, и в комнату врывался теплый воздух. Раздался телефонный звонок, но я оставила его без внимания, зарылась в подушку и снова начала погружаться в сон. Временами я выныривала из дремоты, испугавшись, что Люк ушел. Мир вокруг, казалось, замер, как остановившиеся часы, пока какой-нибудь шум не запускал его снова: свист чайника, звон столовых приборов, когда Люк искал чайную ложку, звук его шагов из комнаты в комнату. Он приносил мне воду, чай, лимонад, лимоны в коричневой миске. Я слышала его бормотание. Иногда он ложился рядом и брал меня за руку. Я не могла разобрать, от кого исходит этот жар, от меня или от него, ощущала его пульс, более быстрый, чем мой, а может, это было наше общее сердцебиение, одно на двоих.

Когда снова наступила ночь, я попыталась удержать его в постели.

— Не вставай, — сказала я ему. — Ты, наверное, вымотался.

— Совсем наоборот, — возразил Люк. — Я чувствую себя как готовый к взлету самолет. — Его глаза сверкнули в темноте. — Разгоняюсь по взлетной полосе и вот-вот оторвусь.

Мне было знакомо подобное ощущение. Бывало, после ночных дежурств в травмпункте меня охватывало возбуждение, я чувствовала себя бодрой и сильной, и мой разум мчался куда-то на всех парах, пока меня не одолевала усталость и мысли не начинали путаться.

— Спи, Люк.

Но он снова встал. Ему захотелось увидеть картину прапрадеда, и я сказала, где она. Люк нашел ее и, развернув, положил на кровать. Мы оба завороженно засмотрелись на пейзаж.

— Я рад, что картина в надежном месте, — прошептал Люк. — В ней сама суть стиля Винсента, ты чувствуешь это? — Он сжал мою ладонь, его рука горела. — Обрати внимание на размер и характер мазков, почувствуй энергию и поразительный свет. Ощути цвета, взгляни на небо. Эту желтизну я видел над Сен-Реми, и он был первым, кто ее запечатлел. — Люк снова завернул картину и повесил обратно, снова замаскировав кофр складками халата.

— Он будто наблюдает за мной из угла комнаты. — Люк огляделся и покачал головой. — Нет, не так. Я будто впитал его в себя.

— Кого?

— Винсента, конечно. Я хочу рисовать. Можно воспользоваться свободной комнатой?

— В доме нет красок. — Я слишком устала и не могла воспринимать его слова всерьез. — Ты говоришь как безумец, любимый. Лучше поспи.

Меня снова окутала умиротворяющая дремота. Если Люк и ответил, я его не услышала.

Потеряв счет времени, я очнулась через несколько часов, когда за окном уже светало. Прошла целая ночь, но я чувствовала себя хуже. Наступило утро понедельника. Дрожащей рукой я написала Роджеру, что заболела, но приду попозже. Тот прислал ответное сообщение со строгим требованием оставаться в постели. Прием во вторую смену все равно отменили, и он считал, что справится без меня.

В это время Люк передвигал мебель наверху в комнате Лиззи. Я слышала, как он бегал вверх-вниз по лестнице, что-то бормоча себе под нос. Через открытую дверь спальни я увидела пятно желтой краски на его руке, схватившейся за перила. У меня не хватило решимости спросить, что он затеял. Он был полон энергии и чрезвычайно оживлен, а я измотана и слишком больна.

Занавески в моей комнате переливались красными и синими цветами, которые то набухали, то съеживались по мере того, как у меня поднималась или падала температура. Вошел Люк, и я попыталась рассказать ему об этом. Держа в руках ножи, он сообщил, что собирается вырезать какие-то фигуры. Он положил мне на лоб влажную марлю и широко распахнул окно. Когда я снова очнулась, было уже поздно, в комнате стало прохладнее и горел свет. Занавески колыхались на ветру, то вздуваясь, то опадая. Сумерки сгущались. И тут я увидела, что занавески не расправились в очередной раз, им что-то мешало. Нечто формой и размером похожее на человека.

Я вскинулась на постели, ничего не соображая от страха. Та темная фигура из сада проникла в дом! Кровь стучала в висках барабанной дробью.

Мой преследователь находился со мной в одной комнате.

— Кто здесь? — От ужаса я охрипла. — Брайан, это ты?

Фигура не издавала ни звука, но я различала очертания головы и туловища, линию рук. Я ошибалась, благодушно решив, что никакой угрозы нет, и все это время пребывала в опасности. Я скатилась с кровати, поползла по полу и стала карабкаться на четвереньках по лестнице, призывая Люка на помощь. Он распахнул дверь, сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки, поднял меня на руки и отнес обратно в постель.

— Там, за шторами! — Я указала на окно, обессилев от страха.

Люк раздвинул занавески с такой силой, что одна из них сорвалась с крючков.

За ними ничего не было. И никого.

Люк выглянул в окно.

— Не думаю, что кто-то забрался бы так высоко.

— Я его видела, уверена, что видела. Брайан знает, где я живу. Похоже, ты был прав насчет него.

Люк погладил меня по волосам:

— Это все из-за лихорадки, невозможно залезть сюда и так быстро сбежать.

— Я позвоню в полицию, — прошептала я.

Люк промолчал. Мы оба понимали, что я этого не сделаю, ведь наша тайна может быть раскрыта, наши семьи разрушены, а моя карьера закончена. Люк спустился вниз, чтобы посмотреть, нет ли следов взлома. Я сидела очень тихо, обхватив себя руками и стуча зубами. Я слышала, как он запирает окна и проверяет двери. Наконец он вернулся, качая головой.

— Ничего. Это все твое воображение, любовь моя.

— Не уходи, — прошептала я. — Останься со мной.

Я взяла Люка за руку и, стараясь удержать, переплела свои дрожащие пальцы с его. Он стал гладить мой лоб, и я все же уснула, хоть и не думала, что смогу. Мне приснилась Кэрол. Она хмуро смотрела на меня, сжимала в руке красную ручку и непрестанно чертила линии на листе бумаги — глубокие царапины, похожие на кровавые следы. Ее макияж был размазан, вокруг глаз лежали темные круги. Какие-то черные силуэты надвинулись на нее сзади, и она начала кричать. Я проснулась, дернувшись так, что содрогнулся каркас кровати. Простыни были мокрыми от пота. Окно теперь было заперто, незадернутые занавески безвольно болтались на нескольких крючках. Люк был наверху, я слышала, как он ходит по комнате. Я лежала, истекая потом, повернув лицо к двери. Я могла различить только очертания кофра под моим халатом, но одно это уже успокаивало.

Люк прилег рядом со мной лишь около полуночи.

— Я так рада, что ты здесь, — прошептала я, но вряд ли он услышал. Перебирая пальцами мои волосы, он что-то бормотал, будто разговаривал с кем-то.

На следующее утро он исчез.

Глава 20

Июнь 2017 года

Худшее в полицейской камере — не то, о чем вы могли бы подумать. Не жесткая койка и не скудная еда. И даже не запертая дверь. Это мысли в вашей голове. Люди вечно твердят, что одиночество несет покой, но они сами не ведают, что говорят. В тишине мысли звучат громче, воображение мучает злее.

Когда настало время встретиться с инспектором Уэйнрайтом в третий раз, я была почти рада, ведь это означало хоть какую-то компанию. Он не сообщил мне никаких новостей. Это была традиционная, но все же сбивающая с толку уловка. Кажется, он хотел сохранить бесстрастное выражение лица, но не смог скрыть воодушевления, с которым подался вперед и посмотрел на меня, извлекая фотографию из пластикового бумажника в своей руке. Качество снимка не было столь идеальным, как у Виктории. Ее фотографии всегда отличались продуманной композицией, и глаза зрителя сами стремились к центральной точке, в которой начинался увлекательный сюжет. И все же на фото, лежавшем передо мной, можно было разглядеть начало некой истории. На нем было изображено уставленное книгами и переполненное людьми помещение. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы узнать библиотеку Норт-Кэнонри. Люк стоял в центре кадра, а слева виднелся мой профиль. В отличие от окружающих, Люк не смотрел в камеру, а устремил взгляд на меня, а я — на него в ответ. Это было похоже на танец или на приглашение к нему, и я вспомнила, что тогда почувствовала. Именно в тот момент я осознала, что влюбилась. Это случилось очень просто. Так нередко бывает, но иногда требуется время, чтобы во всем разобраться. Я надеялась, что инспектор Уэйнрайт не заметит того, что было так очевидно: фотограф невольно запечатлел начало любовной истории, хотя никто тогда не понимал, что происходит, и меньше всего — главные герои этой пьесы.

Глава 21

Июнь 2017 года

О наступлении следующего утра объявило нарушившее тишину радио. Я окликнула Люка по имени, но уже знала, что он ушел — дом казался пустым.

Когда я позвонила в клинику, трубку взяла Бетти. Мою утреннюю консультацию для беременных уже отменили. Роджер настоятельно рекомендовал мне не возвращаться, пока не поправлюсь.

Двери и окна были заперты, в доме не хватало свежего воздуха, но я чувствовала себя в безопасности, хоть и была слишком измучена, истощена и устала, чтобы о чем-либо думать.

Я проспала весь день. Нейтан прислал сообщение, что занимается выбором пансионата. В среду утром я вытолкнула себя из постели и отправилась в ванную. Мое лицо в зеркале выглядело похудевшим, волосы слиплись сальными сосульками. Я открыла краны и села на край ванны, вцепившись в эмалированный бортик. Холод пробежал по моим ладоням, по запястьям и выше. Ванна набиралась, минуты бежали, а я сидела совершенно неподвижно. Я представила Кэрол, та убеждала меня взять себя в руки, напоминала, что Роджер нуждается в помощи, что уже образовалась очередь из пациентов. «Ты справишься, — говорила она, не поднимая глаз и продолжая водить красной ручкой по своему списку. — Ты всегда справляешься, Рэйчел».

Я приняла ванну, вымыла голову, надела темно-синее льняное платье, сделала макияж и побрызгалась духами, будто следовала приказу Кэрол продолжать жить. Мое лицо побледнело, под глазами пролегли светло-лиловые морщины, но я все еще была — или притворялась — доктором, контролирующим собственную жизнь. Я стянула с кровати, заменила свежими пропитанные потом простыни и разглаживала их рукой, пока они не легли идеально ровно. Нейтан не должен был узнать о том, что здесь произошло. Я решила держать визит Люка в своем сердце как тайну, которая будет меня утешать. Люк не вернется. Мы снова пошли на риск, но ничего не изменилось — мы должны были продолжить жизнь, которую каждый из нас выбрал до того, как мы встретились, и не нарушать наши обязательства. По счастливой случайности нам все сошло с рук, но я знала, что мы никогда не будем вместе.

Кухня выглядела безупречно чистой, как после уборки, которую я сделала четыре дня назад, только в раковине стояла пара бокалов. Люк либо все убрал, либо ничего не ел. На полу валялась почта за два дня: счета, белый конверт с логотипом Кафедральной школы, адресованный Нейтану, листовка с расписанием служб в соборе и коричневый конверт формата А4 для меня. На конверте виднелся слабый отпечаток мужского ботинка. Люк, должно быть, наступил на него вчера, когда уходил, ничего не замечая вокруг, озабоченный и измученный. Я отложила счета в сторону и сунула конверт в свою сумку, чтобы открыть его на работе; я подумала, что пришли результаты моей аттестации — их всегда присылали в это время года.

День выдался жаркий. Когда я проезжала через Подворье, садовники подстригали траву. Косилки ездили взад-вперед и оставляли за собой светлые и темные изумрудные полосы. В машину проникал сырой аромат — резкий экстракт английского лета.

Здание Норт-Кэнонри выглядело безмятежно, когда я проезжала мимо. Я окинула взглядом верхние окна, отыскав одно открытое. Возможно, это была комната Люка — больного, истощенного, почти потерявшего над собой контроль. Я представила, как он спит там наверху — растянувшись на кровати, отключившись от всего мира. Лицо повернуто в сторону, одна рука под щекой, из окна доносится пение птиц, на прикроватном столике стоит стакан воды. Я надеялась, что он проснется, восстановив силы, и будет вспоминать дни, которые мы только что провели вместе, как сон — яркий, но безвозвратный. Он поймет, что ничего не вернуть, что мы больше не должны встречаться, что это слишком опасно для нас обоих.

Бетти сидела в регистратуре, сортируя почту по стопкам. Ее седые волосы были коротко подстрижены в виде аккуратной шапочки; одетая в бежевую блузку и твидовую юбку, она излучала материнское спокойствие. Ее дочь Роза, миловидная студентка-медик, молодая копия матери, разговаривала по телефону. Они подняли глаза, когда я вошла, и Бетти выскользнула из-за стойки, чтобы меня обнять. Я попросила ее позвонить Брайану и пригласить его на прием. Я решила наедине поговорить с ним о недавнем проникновении в мой дом и сообщить, что больше не буду с ним работать.

Атмосфера в клинике казалась на удивление обыденной, как будто наступил еще один рабочий день, и Кэрол только что скрылась за полками, чтобы расставить карточки.

В моем кабинете было убрано тщательнее, чем обычно. Кто-то, вероятно Бетти, аккуратно сложил бумаги и записи в стопки и приготовил документы для печати. Почта была рассортирована. Я вспомнила о конверте и, вытащив его из сумки, разрезала ножом для бумаг, который держала на столе в стаканчике со скрепками и резинками. В этот момент зазвонил телефон, и конверт вернулся обратно в сумку, отложенный на потом, когда для него найдется время.

Список пациентов был длинным, некоторые приходили, чтобы выразить соболезнования, но Брайана среди них не оказалось. Видимо, пристыженный, он притаился дома. Наверное, понял, что зашел слишком далеко. Нейтан был прав, а я ошибалась. Даже Люк меня предупреждал. Бетти сообщила, что не смогла дозвониться. Я и сама несколько раз безуспешно набирала номер Брайана и в конце концов оставила ему сообщение, в котором объявила, что отказываюсь с ним работать, а если он не свяжется со мной в самое ближайшее время, буду вынуждена сообщить полиции, что он следил за мной и даже проник в мой дом.

— Ну как ты? — Бетти, коснувшись моего плеча, поставила передо мной чашку кофе. — Старайся не утомляться, ты только что после болезни.

У меня возникло неодолимое желание во всем ей признаться. Я могла бы попросить ее задержаться, и она присела бы на стул, сложив пухлые руки на коленях, слегка озадаченная, но с улыбкой на губах и готовая помочь. Ее безымянный палец распух вокруг золотого обручального кольца. Оно буквально впивалось в кожу, Бетти не смогла бы снять его даже при желании. Я представила, как придвинусь к ней и выложу, что спала с пациентом, обратившимся ко мне за помощью, мужчиной моложе меня и состоящим в браке, и ее лицо тут же изменится. Она не поймет моих попыток объяснить захлестнувшую меня волну чувств, не похожих ни на что испытанное прежде. Ее улыбка увянет. Она встанет и тихо уйдет. А потом меня тактично попросят оставить клинику. Затем придет письмо из Главного медицинского совета, и моя карьера будет закончена.

Спустя некоторое время я разыскала Роджера. Беспорядка в его кабинете было больше чем обычно. Роджер пытался разгрести бумаги на рабочем столе. Когда я вошла, он встал и случайно зацепил одной рукой стопку документов, которые соскользнули на пол. Я наклонилась, чтобы помочь их собрать, но когда выпрямилась, комната поплыла у меня перед глазами. Я кое-как нащупала стул. Роджер налил стакан воды и протянул его мне.

— Ты слишком рано вернулась к работе. — Вблизи он выглядел постаревшим, его лицо было изрезано морщинами, глаза за стеклами очков полны слез.

— Все нормально, Роджер, я в порядке.

— Кэрол не выходит у меня из головы. — Он снял очки и вытер глаза тыльной стороной запястья. — Она не заслужила такой смерти. Конечно, никто не заслуживает, но почему-то Кэрол особеннно жаль… — Роджер нащупал в кармане пиджака скомканный носовой платок и шумно высморкался. — Полиция считает, что ее убили по ошибке.

— Нейтан говорит то же самое, но ее намеренно били ножом и, вероятно, повредили легкие.

— Он оставил ее еще живой. Говорят, если бы хотел убить сразу, так и сделал бы.

— У них есть версии, кто бы это мог быть?

— Только та, что он не дружит с головой. — Роджер расправил плечи и снова надел очки. — Я отменил обеденное собрание в среду. Собираюсь вернуться к Киту, чтобы он не сидел один.

Вызовов не было. Я записалась на прием к офтальмологу, а затем пешком отправилась в библиотеку. Влажный тротуар скрипел под ногами. Мне отчаянно хотелось увидеть Лиззи, вдохнуть ее запах. Я постаралась бы не ворчать и не задержаться надолго. Я все время оглядывалась назад, страх колотил молотком в моей голове, перекрывая шум уличного движения. Я боялась убийцы и боялась Брайана. Я вглядывалась в лица прохожих в поисках темной челки и очков с толстыми стеклами. Когда я написала Брайану, что подозреваю его в проникновении в дом, он, наверное, испугался последствий. Кто знает, к чему мог его подтолкнуть страх? Каждый извилистый переулок теперь казался мне мрачным и угрожающим.

Когда я добралась до библиотеки, моя спина была мокрой от пота. Еле передвигая ноги, я медленно поднялась по лестнице — все еще не прошедшая болезнь давала о себе знать. Лиззи сидела за своим столом на втором этаже. С ней был высокий темноволосый парень — тот, с которым она, улыбаясь, болтала в прошлый раз. Тогда я решила, что он молодой учитель. Сейчас они оба склонились над столом. Лиззи в поисках чего-то быстро листала книгу, прядь волос упала ей на щеку. Парень казался немного моложе моей дочери и с благоговением смотрел на нее, стараясь не пропустить ни слова. Лиззи выглядела великолепно. Она слегка пополнела, но это ей шло — она всегда была слишком худой. Все, что было на ней надето, выглядело новым, во всяком случае, для меня: свободное клетчатое платье, ковбойские сапоги, непривычные серьги-кольца. Она откинула волосы назад и одарила собеседника широкой незнакомой улыбкой, а потом положила ладонь ему на предплечье и снова заговорила, а тот внимательно слушал. Они были совершенно поглощены друг другом. Я давно не видела дочь такой переполненной счастьем.

Я развернулась и вышла. Я не должна была вторгаться в этот их обособленный мир. В клинику я возвращалась, по-прежнему оглядываясь по сторонам и всматриваясь в лица мужчин, которые шли позади меня или по противоположной стороне улицы, но теперь чувствовала себя немного приободренной. Моя дочь была влюблена, и, несмотря на мой страх и печаль, я начинала надеяться на лучшее.

Когда я вернулась, пришло сообщение от Нейтана. Он написал, что приедет вечером, но пока не знал в котором часу.

Несколько пациентов уже ожидали в приемной. Бетти передала мне карточки, которые я, обернувшись, чуть не выронила из рук. В одном из кресел сидели Офелия с сыном. На ней было светло-голубое платье-рубашка, шею обвивала массивная серебряная цепочка. Слегка улыбаясь, Офелия листала журнал, светлые волосы были собраны сзади в гладкий «конский хвост», одна загорелая нога закинута на другую. Я попыталась представить, как изменилось бы ее лицо, узнай она, что я занималась любовью с ее мужем в их французском доме, что мы провели неразлучно пять дней, делясь всеми своими секретами, что он и после навещал меня и ушел только вчера. Не думаю, что она поверила бы; она бы только рассмеялась, сочтя это шуткой, пусть и безвкусной.

На Оскаре были красные шорты и темно-синяя майка. Облокотившись на плечо матери, он играл на своем телефоне, его кудряшки, казалось, светились изнутри. Он что-то прошептал Офелии, та спокойно кивнула. Во мне росло чувство вины: они были членами семьи, которая имела репутацию нерушимой. Мне захотелось сбежать, но отступать было некуда — через несколько минут начинался мой прием.

Пришлось к ним подойти, мое сердце учащенно билось.

— Добро пожаловать в нашу клинику! — воскликнула я более высоким, чем обычно, голосом. — Вы ко мне?

Офелия подняла взгляд, ее лицо осталось безмятежным. Она покачала головой, и на меня повеяло легким ароматом фрезий. И она, и ее сын так ровно загорели, что казались смазанными медом. В отличие от бледной женщины, сидевшей с закрытыми глазами в следующем ряду кресел, и ее детей, которые ссорились из-за айпада, Офелия и Оскар буквально лучились здоровьем и элитарностью. Казалось, от всех остальных ожидающих их огораживала невидимая стена.

Оскар соскользнул со своего места и, вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал:

— Мы к доктору Моррису, потому что у меня болит голова. Наверно, мне нужны очки!

Его глаза сверкали, как у дяди Блейка; даже его улыбка была такой же.

— Сядь, Оскар. — Офелия положила руку ему на спину. Ее длинные пальцы с алыми ногтями были унизаны бриллиантами; мне стало любопытно, сама ли она их купила или когда-то подарил Люк. — Доктору Гудчайлд некогда. — Офелия улыбнулась сыну, игнорируя меня.

— Тебе понравится доктор Моррис, он очень хороший, — пообещала я. — Уверена, он быстро разберется, в чем дело.

Мальчик энергично кивнул, сел рядом с матерью, прислонившись к ней, и снова уткнулся в свой телефон.

— Удачи с очками. Надеюсь, они избавят тебя от головной боли.

Оскар улыбнулся, обнажив брекеты. Офелия так и не подняла глаз.

Я прошла в свой кабинет и села за стол. Сердце постепенно успокаивалось. Офелия не могла ничего знать. Мы вели себя очень осторожно и не оставили следов. Эта стильная, надушенная женщина понятия не имела, что ее муж был моим любовником. Теперь все было кончено. Пострадали только мы с Люком, меня не должно было мучить чувство вины. Несколько минут спустя я опять набрала номер Брайана, но тот не ответил. Вошла первая пациентка: женщина, чьи дети ссорились. Она с ходу заплакала, и вечерний прием начался.

К тому времени, как я вышла из кабинета, приемная была уже пуста. Роджер сидел вместе с Бетти в регистратуре. Он выглядел усталым и хмурился, глядя на пачку карточек в своих руках, жена тихо суетилась рядом. Я подумала, что скоро они отправятся домой и сядут за ужин, который Бетти приготовила заранее. Возможно, их дочь тоже придет. Потом Роджер переместится в кресло, ему принесут выпить и оставят в покое слушать блюз, его любимую музыку. Он закроет глаза, и дневные заботы постепенно начнут его отпускать.

А меня ожидало совсем другое. После работы я вернулась в пустынный, мрачный и тихий дом. Чувство одиночества нахлынуло с новой силой, но потом я ощутила призрачное присутствие Люка; казалось, стоит обернуться, и я увижу, как он стоит у стены и глядит на меня своими темными глазами. Я включила чайник и уронила сумку к ногам. Я очень устала. В холле витал слабый запах краски. Я налила себе бокал вина, медленно поднялась по лестнице и открыла дверь в комнату Лиззи.

Глава 22

Июнь 2017 года

Сначала я подумала, что светит солнце — желтый цвет был повсюду: на разрезанных газетах, приклеенных к полу, на рваной бумаге, наполовину прикрывавшей окна. Открытый учебник истории — одна из книг Нейтана — был брошен на стул. Он тоже был густо вымазан желтой краской. Люк вырвал из него страницы, вырезал угловатые фигуры и, выкрасив их в черный цвет, подвесил на нитках к абажуру в центре комнаты. Очевидно, он нашел банки с краской в чулане под лестницей, где мы хранили старую утварь. Теперь они стояли на полу, использованные кисти остались лежать на крышках.

Когда Лиззи была маленькой, я собиралась покрасить ее комнату в желтый цвет, но Нейтану он не понравился, и краска осталась неизрасходованной. И эта желтизна, и вся эта безумная инсталляция в целом кричали о сумасшествии и свободе. Обернувшись, я увидела, что стена позади меня покрыта черными треугольниками из разрезанных листов бумаги. Я будто оказалась в каком-то другом месте: то ли на солнечном пляже с черными скалами по краю, то ли на кукурузном поле Ван Гога с воронами над ним, то ли в пустыне с резкими острыми тенями. Я не знала, было ли так задумано и Люк хотел с помощью цвета и формы увести меня куда-то далеко отсюда, или это бессонница свела его с ума.

Моя голова пошла кругом от беспокойства. Я обнаружила признаки явного безумия, но все-таки в увиденном мною прослеживался и некий смысл. Ван Гог, кумир прадеда Люка, бывало, вел себя как психопат, когда писал свои картины. Возможно, Люк решил, что тоже должен выйти за рамки нормальности, чтобы создать свою лучшую работу. У меня не было времени на размышления, нужно было поскорее все убрать, соскрести желтую бумагу со стен и краску с окон, выскоблить пол.

Почему Люк не рассказал мне, что он тут устроил? Это почти уничтожило комнату Лиззи и могло разрушить наши семьи. Моя злость усиливалась по мере того, как я, задыхаясь, бегала вверх-вниз по лестнице с ведрами воды в руках. Я скребла и драила. Чтобы удалить все следы, мне потребовалось два часа. Я содрала руки в кровь. Вся разорванная мокрая бумага была засунута в черные пластиковые мешки, нитки с абажура оборваны, стул протерт. Когда я закончила, окна выглядели тусклыми, но были хотя бы отмыты от краски, половицы — влажными, но чистыми. На стенах еще оставались мокрые пятна, но они быстро высыхали.

Уже начинало темнеть, приходилось спешить. Зазвонил домашний телефон, но я не ответила, не было времени. Нейтан мог вернуться в любой момент. Я стащила мешки вниз и сложила в мусорные баки во дворе. Я была в ванной и чистила ногти, когда услышала, как открылась калитка и кто-то прошел к входной двери. Мое сердце заколотилось, по коже от страха пробежали мурашки. Я прокралась вниз, взяла из гостиной кочергу и, ощущая тошноту, на цыпочках подошла к двери.

Секунду спустя в замке загремел ключ и вошел Нейтан.

Мы удивленно уставились друг на друга, будто каждый столкнулся с незнакомцем, затем я выронила кочергу и шагнула вперед, чтобы обнять мужа. Он казался другим — стройнее, что ли; от него даже пахло по-другому.

— Похоже, тебя не на шутку тряхнуло. — Нейтан отстранился и внимательно посмотрел мне в лицо. — С тобой все в порядке?

Я никогда не понимала, почему очевидно невредимых людей спрашивают, в порядке ли они, в то время как беда случилась с кем-то другим. Это не меня затащили в кусты, изрезали, изуродовали и оставили умирать.

Не дождавшись ответа, Нейтан взял меня за руку и повел на кухню.

— Я очень волновался за тебя. — Он выпустил мою руку, открыл холодильник и достал недопитую бутылку белого вина. Налил нам по стакану и сел. — Я звонил несколько раз, но ты не брала трубку.

— Я плохо себя чувствовала.

— Ты рассказала полиции, что за тобой следили именно в том месте, где была убита Кэрол? Сейчас это чрезвычайно важно.

Я села напротив него и сделала глоток. Вино легко скользнуло внутрь, холодное и чуть кисловатое. Я еще не звонила в полицию, но кивнула. У меня не было сил выслушивать упреки, к тому же я почти не солгала — я собиралась сходить в полицейский участок завтра.

— Ты выбрал пансионат?

Муж выпил вино и аккуратно поставил бокал на стол.

— Ада не поедет в пансионат.

— Но ты ведь для этого задержался? — Я удивленно взглянула на него.

— Выяснилось, что она не хочет покидать дом, в котором прожила всю жизнь. И это можно понять.

— Ее деменция прогрессирует, Нейтан. Когда я звонила, она не помнила даже то, что ты приехал.

— Я организую ей хороший уход и дома, можешь не сомневаться. — Теперь пришел его черед изучать меня, оценивающе прищурив глаза. — Ты как-то по-другому выглядишь. Похудела вроде.

— Я же болела, — напомнила я. — Но сейчас мне гораздо лучше.

— Если бы я знал, вернулся бы побыстрее.

— Я не хотела тебя напрягать, матери ты был нужнее, чем мне.

Нейтан налил себе второй бокал вина, опустошив бутылку, и встал, чтобы достать еще одну из холодильника. Он двигался ловко и тоже как-то по-другому. Если бы я не знала, что он провел несколько дней со своей выжившей из ума матерью, сказала бы, что он стал здоровее и будто помолодел. На мгновение я задумалась, не ездила ли Сара вместе с ним. Он снова посмотрел на меня, почувствовав мой пристальный взгляд:

— Что?

— Ты выглядишь намного свежее, чем раньше.

— Отдохнул, наверное.

— Разве уход за Адой можно назвать отдыхом?

— От работы, я имел в виду. Кстати, хорошо, что ты напомнила — мне нужно позвонить в школу. — Он натянул куртку. — Матрона[11] болеет, и Сара замещает ее с тех пор, как я уехал. Я обещал, что возьмусь за дело, как только вернусь. Ужинай без меня.

Сара не сопровождала его в поездке, она не могла. Я изменила Нейтану, но это не означало, что он тоже способен изменять. Я встала и коснулась его руки:

— Будь осторожен, поблизости бродит убийца.

— Ты беспокоишься обо мне?

Муж улыбнулся и на секунду стал прежним Нейтаном, Нейтаном из давних времен. До сих пор я не задумывалась, как редко он в последнее время улыбался. Выйдя во двор, он обернулся к окну, из которого я выглянула, и помахал мне рукой.

Наша семейная фотография стояла в рамке на кухонном подоконнике так долго, что я перестала ее замечать. Сполоснув бокалы, я взяла ее и поднесла к свету. Лиззи примостилась между нами с Пеппером на руках. Тогда, лет десять назад, он был еще щенком. Лиззи смеялась, Нейтан ухмылялся в камеру, а я улыбалась Лиззи. Мы выглядели крепкой семьей. Я села на стул с фотографией в руках и попыталась вспомнить, о чем думала в тот момент, но это напрочь стерлось из памяти.

Люк появился слишком поздно. Моя жизнь принадлежала моей семье. Так было, и я знала, что так будет всегда. Нейтан мог флиртовать с Сарой, Лиззи — думать только о своем парне, но это не уничтожило бы существующую между нами связь. Она прервалась бы, если бы продолжился наш роман с Люком. Лиззи окончательно разочаровалась бы и во мне, и в самом понятии брака. Офелия бы пострадала, Оскар тоже. Распались бы сразу две семьи.

Я поставила фото на место. Моя прежняя жизнь победила в поединке с той, о которой я мечтала. Я поднялась и, ощутив головокружение, оперлась о стену. Нужно было соблюдать осторожность — не вставать со стула слишком резко, не гулять в темноте в одиночку и не следовать зову сердца. Счастье Лиззи и Нейтана оказалось важнее моего собственного. У Лиззи впереди была целая жизнь, замужество и дети. Какой пример я бы ей подала, если бы продолжила изменять? Я перешла в гостиную, села в кресло у окна и оставалась так, пока совсем не стемнело. Когда Нейтан вернулся, он включил свет, и я вздрогнула.

— Извини, что так долго. — Мне показалось, он бежал и запыхался. — Ученики совсем отбились от рук.

— Ничего страшного, я нашла чем себя занять. Время пролетело незаметно.

Сейчас это странно осознавать, но мы оба солгали.

Глава 23

Июнь 2017 года

Нейтан лег в постель позже меня. Я слышала, как он открывал и закрывал шкафчики на кухне — то ли убирал, то ли искал что-то. Наконец он поднялся наверх, от него сильно разило вином. Поначалу его присутствие рядом меня не беспокоило. Я давно привыкла к нему, тело мужа под боком и звуки его дыхания были так же знакомы, как мебель в комнате.

Я отвернулась, но на этот раз он придвинулся ко мне и, прижавшись сзади, притянул к себе. Я удивилась. Неужели ему захотелось нежности? Или он почувствовал во мне изменения, уловил скрытый жар моего пробудившегося тела? Он просунул руку под мою пижаму и сильно сжал мне грудь. Я протестующе забормотала и начала с ним бороться, но он не обратил на это внимания — возможно, решил, что так я включилась в любовную игру. Повернул меня на спину, грубо стянул мои пижамные штаны и, целуя в шею, раздвинул мне ноги коленом. Я отворачивалась, но он, будто не замечая этого, елозил лицом то по одной, то по другой моей груди. Его слюна была мокрой и холодной. Я попыталась оттолкнуть его, но он держал меня крепко. Все происходило очень быстро. Я была скорее ошарашена, чем возмущена. Казалось, он напился до помутнения рассудка. Прижимаясь ко мне тазом сильнее и жестче, чем бывало прежде, он глубоко проникал в меня и стонал. Стиснув зубы, я пыталась убедить себя, что это не насилие, а то, с чем иногда приходится мириться в браке. Сотни женщин претерпевают то же самое после того, как приготовят ужин, вымоют посуду, развесят постиранное белье и запрут на ночь двери. Нежеланный секс с мужем — последний пункт в ежедневном списке их хозяйственных дел. Существуют даже анекдоты на эту тему, хотя и ничуть не смешные. Нейтан был подобен не мужу, а скорее незнакомцу, вломившемуся в дом. Я хотела сбросить его с себя, но это лишь продлило бы происходившее. Когда все закончилось, он сам откатился в сторону.

— Тебе понравилось? — Теперь его голос звучал сонно, лениво и удовлетворенно.

Я ничего не ответила и отвернулась. Неужели он вообразил, что такое могло быть приятным? Или я просто забыла, на что похож секс с Нейтаном? После того, что я испытывала с Люком, он был равен изнасилованию.

Через пять минут Нейтан уже храпел. Я еле сдержалась, чтобы не встать и не уйти от него, мне хотелось сбежать из дома.

На следующее утро муж собрался на работу пораньше — по четвергам проводились школьные собрания, на которые он старался не опаздывать. Прежде чем уйти, он поставил мне чашку чая у кровати. Он выглядел вполне довольным, как будто ничего особенного не произошло. Я не разговаривала с ним, но он, казалось, не заметил. Как только он вышел, я встала с кровати. Ходить было больно, и я слегка спотыкалась. Я долго стояла под душем, разглядывая свои синяки: несколько на руке, один на левой груди. По ноге стекала струйка крови. Пока теплая вода барабанила по моей голове, меня осенило — я могла бы сфотографировать синяки и кровь, пойти в полицию и написать заявление о том, что муж изнасиловал меня. По крайней мере, чувствовала я себя именно так. Он, конечно, стал бы все отрицать и нанял адвокатов, а те раскопали бы доказательства моего романа с Люком, хотя и без того у газетчиков началась бы урожайная пора. Я представила заголовки желтой прессы и то, как все это отразилось бы на Лиззи. Такая цена показалась мне слишком высокой.

Хороший адвокат по разводам предложил бы нам подождать и поговорить друг с другом. Он посоветовал бы спокойно все обсудить, возможно, в присутствии семейного психолога. Я бы сказала, что в последнее время Нейтан изменился, стал отстраненным и раздражительным. Муж бы ответил, что я тоже, что все произошло по моей вине, потому что я слишком долго отказывала ему в сексе. Что это был акт отчаяния, которым он хотел шокировать меня и таким образом вернуть. Я не смогла бы сразу возразить, хотя ясно понимала, что произошедшее прошлой ночью разъединило нас окончательно. Трещина между нами превратилась в раскол, тарелка развалилась на части. Даже заново склеенная, она никогда бы не стала такой, как прежде.

Я нашла гигиеническую прокладку в комоде у Лиззи и надела хлопковое платье песочного цвета с тонким кожаным пояском. Синяки на руке я скрыла под летним кардиганом.

Я решила оставить все в прошлом или притвориться, что оставила. Нетвердыми руками я нанесла макияж — подводку для глаз, тушь, губную помаду — и побрызгалась духами. Ради нашей дочери я решила, что останусь женой Нейтана, по крайней мере, формально, но перейду спать в свободную комнату, и мы будем вести себя как цивилизованные люди. Я яростно расчесала волосы и велела себе сосредоточься на предстоящем дне, вспомнить о Кэрол и о том, что она вынесла. Она была уверена, что я справлюсь. «Ты всегда справляешься, Рэйчел».

Я взяла чашку кофе и вышла в сад. Уже потеплело, но небо не было голубым, как вчера; за ночь на нем появились серые облака, разделенные тонкими малиновыми полосками. Я предположила, что наконец пойдет дождь. Вернувшись в дом, я заперла дверь в сад и сполоснула чашку. Нейтан, как обычно, оставил кухню в порядке, только стул стоял не на своем месте, а был придвинут к высокому шкафу, будто с него пытались дотянуться до самого верха. Я переместила стул обратно к столу и отнесла свою сумку в машину. Когда я открывала дверцу, меня хлопнули по плечу. Это была Виктория!

— Привет! — Она поцеловала меня в щеку. — Выглядишь уставшей, дорогая. Неплохо, но как-то помято. — Виктория сунула мне в руки букет оранжевых роз.

Я спрятала лицо в еще покрытые росой цветы и почувствовала, как подступают слезы. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не выложить то, что произошло ночью.

— Я болела, но мне уже лучше. Эти розы великолепны.

— Хочу тебе кое-что сказать. Или ты уже в курсе?

Мое сердце болезненно сжалось.

— Это связано с Лиззи?

— Нет, — торопливо ответила она. — С Лиззи все в порядке, я пригласила ее на ужин сегодня вечером. Вы с Нейтаном тоже обязательно приходите. Еще будут Деншемы.

Виктория провела меня к себе во двор. На брусчатке стояли два синих пластиковых стула — на случай, если явившимся гостям сначала потребуется отдышаться. Я считала это очень предусмотрительным со стороны хозяйки. В ожидании того, что она скажет, я оперлась рукой на спинку одного из них.

— Прошу тебя, Ви, не тяни.

— Звонила Эбби, это было в новостях. — Виктория накрыла ладонью мое запястье. — Убит пациент вашей клиники. Тело обнаружили вчера поздно вечером, но полиция считает, что все произошло пару дней назад. Доктор Моррис слышал лично.

— Кто это был?

— Некий Брайан Олдер.

— Это невозможно, — нелепо возразила я. — Вчера была среда, я несколько раз звонила ему с работы!

Он не отвечал, но я решила, что он просто не хотел брать трубку. Это не мог быть Брайан, он был не из тех, кого убивают, никто не желал его смерти. Убили кого-то другого с похожим именем, у нас ведь сотни пациентов, тысячи!

— Мне очень жаль, дорогая, но все подтвердилось.

Герань во дворе расплылась у меня перед глазами, превратившись в пунцовое облако. Я почувствовала руку Виктории на своем плече — подруга усаживала меня на стул.

— …найден у себя дома. Я пыталась с тобой связаться, звонила несколько дней. Я волновалась, все ли с тобой в порядке.

— Вчера я слышала звонок, но не успела подойти. А перед тем я болела, но со мной был Люк. Нейтан вернулся только вчера вечером. — Я взглянула на нее снизу вверх. — Как это произошло?

Виктория опустилась на соседний стул.

— Не нашли никаких признаков взлома. Полицейские считают, что он знал нападавшего.

Должно быть, Брайан широко распахнул дверь, радуясь, что в кои-то веки к нему пришли, и предложил убийце чашку чая. Я надеялась, что все произошло быстро — с помощью пистолета или ножа.

— Как его убили?

— Говорят, это дело рук какого-то психа.

— Почему?

— Лицо было изуродовано до неузнаваемости. — Виктория помолчала. — И отрублена кисть. — Она продолжала говорить, но ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека. — Полиция считает, что это случилось поздно вечером во вторник. Вчера утром он не появился с газетой, и дочь соседей заглянула к нему через щель между занавесками. Стены были в крови. Бедняжка испугалась, что ее отругают, и рассказала об этом матери только вечером.

Вчера я звонила и тщетно надеялась, что Брайан возьмет трубку, а его тело уже лежало на полу. Рассеченные сухожилия белели на обрубке запястья, вокруг лужей растеклась кровь. Он не любил сдавать кровь на анализы. Говорил, что ему от этого дурно.

— У полиции нет никаких зацепок, но они связывают эту смерть с гибелью Кэрол — оба раза убийца забирал с собой трофей. — В голосе Виктории послышалась забота. — Я ужасно напугала тебя, дорогая, прости. Я хотела успеть, прежде чем ты услышала бы это по радио, но получилось слишком неожиданно.

— Нужно рассказать Лиззи. — Я нащупала свой телефон. — Она должна оставаться дома.

— Я ей сообщила, когда приглашала на ужин. Она ответила, что способна сама о себе позаботиться, хотя ее голос показался мне слегка рассеянным. Она обещала прийти сегодня вечером.

Я встала, и двор словно накренился. Пришлось ухватиться за спинку стула.

— Ты выглядишь так, будто вот-вот хлопнешься в обморок. Тебе обязательно идти на работу?

— Конечно. Со мной все будет хорошо. — Двор постепенно принимал горизонтальное положение.

Виктория дошла со мной до машины.

— Поезжай осторожно и не забудь, я жду вас к ужину. Мы все сейчас нужны друг другу.

Через Подворье я ехала очень медленно, ничего вокруг не замечая, не в силах ясно соображать. Я не сразу обратила внимание на скорую помощь и три полицейские машины, стоявшие в линию возле Норт-Кэнонри. Я едва не проехала мимо.

Глава 24

Июнь 2017 года

Я остановила машину и вышла. Эта картина испугала меня. Перед глазами невольно возник образ Люка, лежащего на полу с ужасными ранами, с отрубленной рукой или даже двумя, ведь размер трофеев с каждым разом увеличивался. Мне было трудно идти, трудно дышать. «Нет, только не это, пусть будет что-то другое!» — мысленно кричала я. Блейк мог разбить машину и кого-то покалечить. Это было вполне вероятно, ведь он не знал меры, когда пил. Или Оскар мог упасть с велосипеда, а Офелия слишком бурно отреагировать на это. Я предложила бы помощь, от которой вежливо отказались бы, а затем тихо ретировалась. Я толчком открыла ворота пошире, и по подъездной дорожке направилась к дому.

Шок был внезапным, как удар в живот.

Трое полицейских пытались удержать человека, вырывавшегося из их рук. Тот издавал низкое, звериное рычание. Потребовалось время, чтобы узнать в нем Люка — грязного, босого, в брюках, испачканных в промежности, и с оскалом на лице. На лбу у него был синяк, на щеке кровь. Всего за два дня он изменился до неузнаваемости. Пока я справлялась с потрясением, Люк высвободил одну руку и с силой ударил самого высокого полисмена. Тот отшатнулся, прижав ладонь к носу, кровь заструилась между его пальцами. Другой тут же обхватил Люка за шею, а третий завернул ему руки за спину, защелкнул наручники и, навалившись сверху, поставил на колени. Не помню, как я подбежала, но секунду спустя оказалась рядом с самым крупным полицейским — коренастым мужчиной в потемневшей от пота рубашке.

— Этот человек — мой пациент! Он болен. Отпустите его!

Люк больше не был моим пациентом, но какое это имело значение?

— Леди, прошу вас отойти.

— У него явный психоз, и вы его только усугубляете!

Как я могла не предвидеть это? Задним умом я осознала то, что было до боли очевидно. Бессонница Люка, его отчаянное беспокойство, потливость, тахикардия, та сумасшедшая комната из желтой бумаги — все указывало на наступление маниакальной фазы. Любой врач заметил бы это. Любой, кроме того, который был в него влюблен.

— Вы обязаны действовать в соответствии с параграфом 135 закона о психическом здоровье!

— Все согласовано. — Полицейский с новой силой надавил на плечи Люка.

— Необходимо присутствие двух медицинских работников, вы должны их дождаться!

Это было все, что я могла сделать. Я с трудом сдерживалась, чтобы не оторвать руки этого человека от Люка и не оттолкнуть его в сторону.

— Мы дождались, — резко оборвал меня полицейский, не отводя глаз от задержанного.

Я посмотрела на крыльцо, где плечом к плечу стояли Офелия и Блейк. Они выглядели печальными. Врач, который подписал согласие, вероятно, уже уехал или был где-то внутри.

Я опустилась на колени рядом с Люком, его дикий взгляд пронзал как меч.

— Я найду тебя, — прошептала я всего за несколько секунд до того, как полицейские оттеснили меня в сторону. — Найду, где бы ты ни оказался.

— Прочь! — Полисмен говорил со мной, как с преступницей. Люка подняли на ноги и поволокли к полицейской машине. Ему пригнули голову, когда заталкивали на заднее сиденье. Два полисмена сели рядом по обе стороны, и машина отъехала. За ней еще одна, а затем скорая помощь.

Офелия застыла на крыльце. Ее лицо ничего не выражало. Таким оно бывает у человека, перенесшего глубокое потрясение или, напротив, не испытывающего абсолютно никаких чувств. Она была одета в шелковый халат с рельефным рисунком в виде павлинов, волосы были собраны сзади в «конский хвост». Даже без макияжа она выглядела идеально. Блейк стоял рядом с сестрой, обняв ее за плечи так крепко, что она кренилась к нему, привстав на цыпочки, и ее ноги почти отрывались от земли. Мне подумалось, что я впервые вижу Блейка без улыбки.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила я, подойдя к ним.

— Я просто счастлива, что Оскара здесь нет и он ничего не видел. — Голос Офелии звучал ровно.

— Доктор только что ушел, — сказал мне Блейк. — Это личный врач Офелии, отличный парень. А Генри в доме. Пойдемте, я вас познакомлю.

«Что еще за Генри?» — подумала я и последовала за Блейком, который вошел первым, все еще поддерживая Офелию. Мне казалось, что мое лицо выражало естественное беспокойство, а не смятение, но при виде заплаканной Эбби, стоявшей в холле, моя уверенность в этом дала трещину. Я было направилась к ней, но она взглянула на Офелию и начала подбирать перевернутые стулья, разбросанную обувь и рваную бумагу, покрывавшую пол, как конфетти.

Блейк обернулся ко мне:

— Люк возвратился из Франции раньше нас. Сказал, что у него здесь дела. Мы прилетели вчера, но его нигде не было видно, а Оскара нужно было показать врачу. Вероятно, Люк объявился рано утром, когда мы еще спали. Мы проснулись уже в этом разгроме.

Офелия первой прошла в гостиную, где из глубокого кожаного кресла нам навстречу поднялся высокий мужчина лет шестидесяти, с беспорядочно вьющимися рыжими кудрями, в жилете и галстуке-бабочке, которые, казалось, были взяты из гардероба семейного доктора девятнадцатого века. Я узнала его. Он пришел на вечеринку Офелии вслед за нами. В тот день я во второй раз увиделась с Люком.

— Знакомьтесь, Генри. — Офелия приблизилась к нему и кивнула в мою сторону. — Это доктор Рэйчел Гудчайлд, она принимала Люка в своей клинике несколько месяцев назад.

Генри крепко пожал мне руку. Его ладонь была сухой и прохладной, а моя — влажной.

— Я психиатр Люка, — любезно пояснил он, разглядывая меня сквозь бифокальные очки. — Я наблюдаю его уже несколько лет.

Люк не говорил, что у него был психиатр.

— Генри приехал час назад. — Офелия выбрала стул с высокой спинкой и села прямо, как королева среди своих придворных. — Мы заподозрили у Люка очередное обострение, когда увидели, в каком состоянии дом. А как только заметили кровь на его рубашке, поняли уже наверняка. Мы позвонили Генри, и он примчался так быстро, как только смог.

— Кровь на рубашке?

«Что я пропустила?»

Я присела на краешек дивана, надеясь, что никто не заметил дрожь в моем голосе.

— Блейк помог его переодеть, это было непросто.

«Неужели он поранился?»

Никто не озаботился ранами Люка, вместо этого его затолкали в машину, как преступника.

Блейк налил всем виски, доверху наполнив хрустальные стаканы темно-янтарной жидкостью. Генри принял свой с улыбкой, но когда Блейк направился ко мне, Офелия нахмурилась.

— Не глупи, Блейк, — произнесла она ровным тоном. — Рэйчел, должно быть, зашла к нам по пути на работу.

— Люк не сказал, что наблюдается у психиатра, когда приходил к нам в клинику.

Я была потрясена, убита горем и страдала от чувства вины, но старалась не показывать этого. Он упомянул о прошлых нервных срывах на вечеринке Офелии, но легко, мимоходом, будто о пустяке. Я и представить не могла, что его дела настолько плохи.

— У Люка нет привычки выкладывать всю подноготную посторонним людям, — сказал Блейк. — Даже таким очаровательным докторам, как вы. — Он отсалютовал мне стаканом, но в этот раз без улыбки.

Генри наклонился вперед, устремив на меня пристальный взгляд.

— У Люка уже много лет биполярное расстройство, но он скрывает свой диагноз. — Психиатр говорил очень спокойно, словно обсуждал погоду. — Ему стыдно. Как большинство больных с маниакально-депрессивным психозом, он стремится держать свое состояние в секрете.

«И от меня тоже?»

— Последний эпизод случился после смерти его дедушки, около трех лет назад, — холодно проговорила Офелия, не сводя глаз с моего лица. — В последнее время он был чересчур возбужден, но я понятия не имела, что приближается приступ. Он прятался в соборе пять дней, с тех пор, как вернулся из Франции. Кто знает, чем он занимался все это время.

Тут она ошибалась. Если он и скрывался там, то максимум два дня, предыдущие три он провел со мной, беспокойный, сумасбродный, одержимый. У него развивалась маниакальная стадия, теперь я это понимала, а тогда мой рассудок затуманили болезнь, лихорадка и любовь. Я не задавала ему вопросов и не анализировала поведение, я не смогла применить свои знания.

Офелия перевела взгляд на Генри:

— Полиция нашла его спальный мешок за штабелем досок в углу галереи. Он ночевал там, пока нас не было, хотя непонятно, как он ухитрился так долго не попадаться на глаза.

— Он явно был напуган. — Я обвела взглядом нашу маленькую компанию. Все выглядели слишком невозмутимыми. Генри потягивал виски. Блейк, перегнувшись сзади через спинку стула Офелии, смотрел на нее сверху вниз, будто лично отвечал за ее благополучие, а сама она спокойно изучала меня. Казалось, никто не был расстроен тем, что Люка только что вытащили из дома, как собаку. — Мы должны ему помочь!

— «Мы»? — Голос Офелии прозвучал чрезвычайно холодно. — Очень любезно с вашей стороны было включить в этот список и себя, Рэйчел, но это не ваша забота.

Я вскочила на ноги слишком быстро, комната закружилась перед глазами.

— Как врач я…

— Но вы ведь не его врач, не так ли?

На самом деле я совершенно не знала Офелию. Я только думала, что знаю, потому что она была замужем за мужчиной, которого я любила, и ее образ преследовал меня во сне. Для нее же я была соседкой, которая по случайности оказалась врачом и однажды, несколько месяцев назад, приняла ее мужа в клинике. Она не была обязана считаться с моими чувствами.

— Пожалуйста, дайте мне знать, если понадобится моя помощь.

— Вы помогли достаточно, — ответила Офелия. — Даже больше, чем можно было ожидать.

Я взглянула на нее, но она уже снова смотрела на Генри.

Блейк проводил меня до входной двери, где на время оставил, сбежав по ступенькам к полицейскому, который ждал у ворот с сумкой в руках. Прежде чем Блейк поспешил обратно, они тихо перекинулись несколькими словами.

— Что происходит? — спросила я.

Блейк проследил взглядом за полицейским, который укладывал сумку в багажник машины.

— Когда Эбби провела полицию в комнату Люка, чтобы передать ему смену одежды, те нашли на полу окровавленную рубашку и насторожились. Эксперты вернутся с криминалистическим чемоданчиком, чтобы забрать ее и произвести обыск как положено. Они хотят выяснить, чем он занимался.

Блейк смотрел с печалью.

— С криминалистическим чемоданчиком? Что вы хотите этим сказать? Кровь — забота врачей, но никак не полиции. Вы что, совсем не беспокоитесь о нем?

Блейк улыбнулся и обнял меня за плечи:

— Вы так же носитесь и с остальными вашими бывшими пациентами?

— Нет, но…

— Не волнуйтесь. Он сильный, он поправится, как бывало и раньше.

Если бы я знала о болезни Люка, я бы успокоила его, помогла заснуть и предложила бы записаться на прием к Роджеру, чтобы получить лекарства и направление к психиатру. Но я не знала и даже не догадывалась. Я не могла поделиться своими мыслями с Блейком, но его объятие успокаивало, и мне не хотелось из него высвобождаться.

— Я дам вам знать, чем закончится. — Блейк сжал мое плечо еще крепче. — Люк слишком много работал, в будущем мы должны обеспечить ему жизнь попроще.

Он отпустил меня и направился было к дому, но обернулся и сказал:

— Простите мою сестру, она выглядит несколько холодной, когда волнуется.

Добравшись до клиники, я припарковала машину, но осталась внутри. Розы Виктории на соседнем сиденье поникли, потеряв свою свежесть. Мне не хватало воздуха, я дышала часто и неровно, кончики пальцев покалывало. Это была паническая атака, я знала все признаки, я наблюдала их у своих пациентов множество раз. Всего несколько месяцев назад моя жизнь была другой. Я спешила в клинику, кивала Кэрол, готовая услышать ее очередную шпильку, и внутренне стонала, увидев имя Брайана в списке пациентов. Еще несколько месяцев назад я слыхом не слыхивала о Люке.

Глава 25

Июнь 2017 года

Инспектор Уэйнрайт поудобнее устроился в кресле. Я уже до малейших деталей разбиралась в каждом его жесте, в том числе в манере сидеть, широко расставив ноги, и в угловатых движениях квадратных плеч, когда он менял позу. Мне почему-то подумалось, что так бывает, когда досконально изучишь любовника. Нейтан всегда сидел ссутулившись, а Люк, в отличие от него, неизменно был расслаблен и располагался раскинув руки с открытыми ладонями на спинке кресла, словно полностью доверял пространству вокруг себя.

Уэйнрайт сидел прямо, положив локти на стол и сжав кулаки. Он не собирался доверять пространству, он хотел доминировать в нем.

— В каких отношениях вы состояли с Брайаном Олдером?

— В сугубо профессиональных. Он был моим пациентом.

— Он следил за вами два раза как минимум.

«Кто ему рассказал? Нейтан? Блейк? Люк?»

Больше не знал никто. Когда я сообщила полиции, что за мной следили возле кустов, я понятия не имела, что это был Брайан.

— Вы можете не отвечать, — вмешалась Джуди.

— Вы не сказали полиции, что Олдер следил за вами, даже после того, как тело Кэрол Уайт было обнаружено в том же месте. Почему вы этого не сделали?

— И на этот вопрос вы можете не отвечать. — Джуди наклонилась ко мне так близко, что я ощутила запах ее помады. — Вы не обязаны отвечать, если не хотите.

Она была права, и на несколько минут я почувствовала себя в безопасности. Я чувствовала себя так, даже когда инспектор Уэйнрайт наклонился к сумке возле своих ног и достал из нее коричневый конверт. В конверте была пачка фотографий, которую он веером разложил на столе, будто открыв выигрышную карточную комбинацию.

На снимках я увидела себя и Люка — обнаженных, вместе. У меня закружилась голова, мне захотелось закрыть фотографии руками и спрятать. То, что на них было, принадлежало лишь нам одним.

— Вы, конечно, уже их видели. — Инспектор внимательно наблюдал за мной.

Я отрицательно покачала головой.

— Они лежали в конверте, который мы нашли в сумке у вас дома. Он адресован вам и, судя по почтовому штемпелю, отправлен в прошлый понедельник. Конверт был вскрыт, вы наверняка их видели.

Я снова посмотрела на конверт и на этот раз увидела тот слабый отпечаток ботинка, менее заметный, чем раньше, но довольно отчетливый.

— Вы отчасти правы, — медленно проговорила я. Мне казалось опасным соглашаться с инспектором, будто я ненароком могла признать свою вину. — Этот конверт доставили мне домой, но я не знаю точно, когда. Я увидела его только в среду утром, подняла с пола и взяла с собой на работу. Я даже вскрыла его, когда туда добралась, но внутрь не заглядывала. У меня уже начинался прием, поэтому я положила его назад в сумку, а потом совершенно забыла.

Та среда длилась долго. После клиники я приехала домой и обнаружила комнату, вымазанную желтой краской, привела ее в порядок, а позже муж занимался со мной сексом, который напоминал изнасилование, и конверт напрочь вылетел у меня из головы. Но это были не те оправдания, которые можно было использовать в защиту.

— Пожалуйста, изучите фотографии хотя бы теперь. — В голосе инспектора звучало презрение. Было ясно, что он мне не верит. — И подтвердите, что между вами и обвиняемым была интимная связь.

Качество снимков было идеальным. Мы с Люком лежали на диване у меня в гостиной и занимались любовью, но не выглядели порочно, как сказала бы моя мать, или непристойно, как мог думать детектив. Мое тело было наполовину прикрыто телом Люка, я выгибала шею назад, а он склонялся надо мной. Объятия внутри объятий, дуги и круги: изгиб его спины, обрамленный обручем моих ног, его шея в кольце моих рук. Даже сейчас, даже здесь меня переполнило то глубокое любовное переживание. Были и другие снимки: Люк, гладящий меня по волосам, его губы, касающиеся моего уха. Если фотограф хотел добиться скандального эффекта, у него ничего не вышло: снимки излучали нежность. Мои глаза наполнились слезами.

— Да, это мы с Люком.

Инспектор Уэйнрайт сложил фотографии и убрал их обратно в конверт. Он опустил подбородок, но не сумел скрыть промелькнувшего удовлетворения. Пришла пора позвать укрывавшихся от солнца на корме жену и детей и похвастать перед ними уловом — рыбой, которая наконец попалась и лежала перед ним на палубе, беспомощно хватая воздух ртом.

Глава 26

Июнь 2017 года

Двойные двери в сад Виктории были широко распахнуты, медовый аромат роз проникал в гостиную вместе с мелодичным пением дрозда. Вечер выдался жарким и предгрозовым. Духота нарастала весь день. Виктория гремела кастрюлями на кухне. Прошло двенадцать часов с тех пор, как я сидела на синем стуле в ее дворе, пытаясь переварить новость о Брайане, и чуть меньше с того момента, как Люка запихнули в полицейскую машину. Багаж Виктории был заново упакован и возвращен в холл, косметичка лежала сверху. Утром она отправлялась в Стоунтаун на Занзибаре фотографировать двери с арабской вязью для «Санди таймс», но все же решила перед отъездом собрать нас вместе.

Обжигающий вкус виски немного облегчил боль в моем горле. Весь день, сдерживая слезы, я выслушивала и осматривала пациентов, отвечала на телефонные звонки и выезжала на дом, но сейчас на меня волной нахлынули воспоминания о событиях последних двадцати четырех часов. Я беспрестанно думала о жестокости Нейтана в постели, убийстве Брайана и срыве Люка.

Днем за кофе Роджер поделился со мной слухами, которые узнал от одного из пациентов. Поговаривали, что Брайан был богат и прятал свои деньги дома. Роджер не слишком верил в это, но проворчал, помешивая кофе, что большинству людей всегда есть что скрывать, только правда в конце концов выплывает наружу. Бетти, собиравшая чашки, успокаивающе положила ладонь ему на плечо. О Люке мы не говорили: новости о нем сюда еще не дошли. Проверив в компьютере списки пациентов, я узнала, что Люка перевели к Роджеру четыре месяца назад, но больше он в нашу клинику не возвращался.

Весть об убийстве Брайана распространялась со скоростью лесного пожара. Люди были напуганы: погибли уже два человека, а маньяк не был найден. Жестокие смерти Брайана и Кэрол связывали воедино, о них говорили по радио в машине и с экранов телевизоров в домах пациентов, которых я посещала. Когда я ехала с работы, на улицах было тихо, но в воздухе висело напряжение. Полицейские были повсюду, они ходили от дома к дому, их машины выстроились вдоль обочин, слышалось стрекотание вертолета. Дом Брайана показали в вечерних новостях, сине-белая лента пересекала дверь, вход охраняла полиция.

Виктория поставила передо мной освежающий напиток, лед звякнул в стакане среди веточек мяты. Она присела на подлокотник дивана напротив меня, разгладила свой пятнистый фартук и заправила за ухо выбившуюся прядь розовых волос.

— Эбби звонила. Меня поражает, что Офелия с Блейком обсуждают все при ней. Похоже, они ее вообще не замечают. После того как Люка увезли, Офелию опрашивали полицейские. — Виктория запнулась и посмотрела на меня.

— Все в порядке. — Я отхлебнула коктейль. Казалось, алкоголь проникал до самых костей и постепенно восстанавливал мои силы. — Ты можешь рассказать мне все как есть.

— Они собираются выявить связь между Люком и этими убийствами.

Воцарилась тишина, только дрозд пел в саду как ни в чем не бывало. Я поставила стакан на стол. Мне и в голову не приходило, что у полиции может возникнуть идея о причастности Люка. Она была абсурдна.

— Он был вне себя от страха, — сказала я. — Не понимал, что творит. Как можно подозревать его в убийствах?

Причины для подозрений, конечно, имелись. Я понимала это, хоть и возражала. Полицейским было известно, на что может толкнуть психопата страх. Но они рассматривали болезнь, а не конкретного больного. В отличие от меня, они не знали, что Люк не способен никому навредить — при обострении он становился еще нежнее. Нежным, как никто другой.

— Эбби говорит, он был как зверь, когда его забирали. Должно быть, они подумали… — медленно начала Виктория.

— На него навалились, — быстро перебила я. — При остром психозе так бывает. Его окружили, и он защищался, потому что был в ужасе. Но это не значит, что он убийца.

— Эбби еще сказала, что изъяли его окровавленную рубашку. — Виктория взглянула на меня. — Не волнуйся, в каком-то смысле это даже хорошо. Сделают анализ и поймут, что взяли не того человека.

Она была права — если на рубашке кровь, то она его собственная. Их версия рассыплется в прах, Люк никогда не встречался ни с Брайаном, ни с Кэрол.

— …кажется, сегодня утром ты сказала, что он ночевал у тебя? — спросила Виктория. — А это значит, что у него есть алиби.

Я тут же вскочила на ноги. Люк не мог ничего рассказать, зато я могла.

— Я пойду и заявлю об этом прямо сейчас! Им придется немедленно прекратить расследование.

Это было важнее, чем необходимость хранить наш роман в секрете. Я выхватила из сумки ключи от машины, шагнула к двери, но вдруг поняла, что все напрасно.

— Нет, не сработает. Люк ушел от меня поздно вечером в понедельник или рано утром во вторник, а Брайана убили в среду. — Я растерянно огляделась по сторонам, словно искала поддержки у шаманской маски или маленькой статуэтки Будды на журнальном столике. — Я даже не могу солгать, что он ушел позже. В среду уже вернулся Нейтан, он заявит, что это неправда. — Слезы жгли мне глаза; видимо, сказывалось напряжение дня и беспомощность, которую я сейчас чувствовала. Я яростно смахнула их кулаком. — Легко свалить все на Люка. Он не в состоянии себя защитить, а я ничего не могу для него сделать.

— Сможешь, если останешься сильной. Ты способна на это, ты сильнее всех, кого я знаю. — Виктория крепко обняла меня. — А теперь иди умойся, тебе полегчает. Скоро придут остальные. Я включу музыку, не торопись. Мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо, правда найдет себе дорожку, так всегда бывает.

Ее ванная комната, выкрашенная в нежно-зеленый полынный цвет, благоухала лавандой, пучки которой свисали с потолка, подвешенные на крючках. Я ополоснула лицо под доносившиеся через дверь виолончельные аккорды «Лебедя» Сен-Санса. Мое отражение в зеркале выглядело смертельно усталым. Я должна была держать себя в руках. Лиззи собиралась прийти, Нейтан тоже. Этот кошмар когда-то должен был закончиться, справедливость — восторжествовать. Настоящего убийцу найдут, им окажется жестокий незнакомец, о котором никто из нас пока не знает. Он будет из тех одиночек, обиженных на жизнь, которые наносят удары наугад. Я вытерла лицо, расчесала волосы и нанесла на веки рассыпчатые голубые тени из маленькой баночки на умывальнике. Когда я спускалась по лестнице, до меня донеслись теплые ароматы вина и приправленного специями мяса. Виктория на кухне нарезала помидоры для салата. На каминной полке стояла новая открытка — цветущий Центральный парк с высоты птичьего полета.

— Как твоя мама?

— Держится. Я проведу на Занзибаре неделю, а потом вернусь сюда и буду ждать от нее новостей.

— Могу я как-то помочь?

— Абсолютно никак. — Она покачала головой с улыбкой, которая могла ввести в заблуждение многих, но только не меня. — Этот голубой цвет идеально подходит к твоим глазам.

Увидев, что я взяла в руки кухонное полотенце, Виктория меня остановила:

— Не смей ничего делать, у меня все под контролем!

Я прислонилась к дверному косяку и стала наблюдать, как умело она чистила авокадо. Она не хотела говорить о матери, приготовление еды для друзей было ее спасением, способом справиться со всеми горестями. Мне захотелось, чтобы Люк тоже оказался здесь. Таким, как в его лучшие времена. Он взял бы Викторию за руку и поцеловал в щеку, его тепло исцелило бы ее, как оно исцелило меня. Но Люк сидел под замком, он был напуган, растерян и голоден, хоть и не знал об этом. Должно быть, ему предложили еду, но он швырнул ее в стену — психоз заставляет делать такие вещи. У персонала иссякло терпение, и его связали. Я ощутила озноб, хотя воздух в маленькой кухне был обжигающе горячим.

— Ты очень любишь его, дорогая? — Виктория смотрела на меня, посыпая салат кедровыми орешками.

Люк стал для меня центром мира, как солнце. Когда подставляешь солнцу лицо, его лучи согревают кожу. Свет такой яркий, что ты закрываешь глаза, но он все равно проникает сквозь веки. Ты не можешь думать ни о чем другом, тепло подчиняет себе твое тело и разум, как наркотик. Что это, любовь или безумие? Или болезнь, подобная той, что держит Люка в своих тисках?

Я кивнула. Так было проще, чем пытаться объяснить.

— Думаю, наша Лиззи влюблена, — прошептала Виктория, когда моя дочь вошла в дом. Она улыбнулась нам и подставила лицо для поцелуев. Этот день был омрачен ужасом и горечью, но вечер, похоже, обещал оказаться светлее. Щека дочери была нежной и теплой, как персик. Свои блестящие волосы она собрала в небольшой пучок и нарядилась в темно-красное платье с глубоким вырезом, свободно расклешенное от лифа. Губная помада была подобрана в тон платью, глаза подкрашены яркими оттенками коричневого и зеленого. Моя Лиззи, которая никогда не была любительницей духов, восхитительно пахла розами и корицей.

— Чудесно выглядишь, — сказала я ей.

Она посмотрела в сторону сада и улыбнулась скромной, таинственной улыбкой.

— Посиди со мной.

— Лучше пройдемся. У меня болит спина, я слишком много сижу.

Мы под руку стали бродить по комнате. Мы не ходили так уже много лет, и я хотела, чтобы это длилось вечно.

— У тебя все хорошо, дорогая?

Лиззи снова посмотрела в сад и не ответила.

— Ты соблюдаешь осторожность? Полиция еще никого не поймала, так что…

— Я уже взрослая девочка, мама. — Этим вечером она явно не хотела разговаривать об убийствах. Мне не стоило поднимать эту тему.

— Ну ладно. А как твои дела на работе?

— Ты можешь говорить о чем-нибудь, кроме работы? — Голос Лиззи стал резким, настроение переменилось. Она выдернула руку и окинула комнату раздраженным взглядом — стол, сервированный красивыми цветными бокалами и серебром, мебель и сад за окнами. Встряхнула головой и быстро прошла на кухню.

Я хотела откусить себе язык. Теперь все было так очевидно. Она устала от моих расспросов, ей надоели и я, и эти знакомые комнаты, и, конечно, сам Солсбери. Ей хотелось перемен. Нейтан понял это раньше меня, увидел несколько месяцев назад. Я только сделала хуже. Я пыталась до нее достучаться, сначала расспрашивая о работе, постепенно продвигаясь от второстепенного к главному, и выбрала неверный способ. На самом деле мне хотелось разузнать о парне, которого я видела в библиотеке. У меня накопилось множество вопросов, но я не могла задать их в лоб. Как долго она его знает? Кто он? Добрый ли он человек? Любит ли она его? Я не слышала, о чем говорили на кухне, до меня доносились лишь смех и звон тарелок. Слава богу, у меня была Виктория.

Я встала у окна, глядя на лепестки роз, которые унесло ветром на газон — брызги темно-красного на зеленом. Ужасные картины снова замелькали передо мной: изуродованное тело Брайана в кровавой луже, красное пятно, пропитавшее блузку Кэрол около воротничка с танцующими ягнятами, кровь на испуганном лице Люка.

Я вздрогнула от прикосновения к моему локтю. Нейтан тихо вошел в комнату и теперь смотрел на меня сверху вниз. Я будто столкнулась с незнакомцем — чужим, вызывающим беспокойство. Он позвал меня в сад; Лиззи смотрела на нас из кухни, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Нежные трели дрозда прекратились, по пасмурному небу с пронзительными криками носились стрижи.

— То, что случилось с твоим пациентом, ужасно. Я тебе очень сочувствую. — Нейтан наклонился, чтобы меня поцеловать, но я увернулась. Его губы скользнули по моим волосам, но, кажется, он даже не заметил, он рассматривал мое лицо. — А как Лиззи? Надеюсь, не слишком напугана?

Он делал вид, что между нами ничего не произошло. Мне пришлось проглотить негодование — я не могла высказать ему все, что думала по поводу вчерашнего, ведь мы находились в саду Виктории, а хозяйка с Лиззи поблизости. Пришлось отложить разговор до окончания вечеринки, когда мы вернемся к себе на кухню и сядем за стол лицом к лицу.

— Мы это не обсуждали, — ответила я. — Я даже не уверена, что ей известно о втором убийстве.

— Лиззи здорово умеет притворяться. — Нейтан следил глазами за дочерью, пока та ходила по комнате, зажигая свечи по просьбе Виктории, и в его голосе слышалась улыбка. — Моя хитрая девочка хорошо хранит свои секреты.

Я удивленно посмотрела на него:

— Какие еще секреты?

Нейтан молча взглянул на небо, провожая взглядом стрижей. Я тоже посмотрела на них, ожидая ответа, и несколько капель теплого дождя упали на мое лицо.

— Я слышал, ты утром заходила в Норт-Кэнонри и застала момент, когда с Люком случилась неприятная история. Ты смогла как-то помочь? — спросил он, так и не ответив на мой вопрос.

— Откуда ты узнал?

— Сара мне сказала. А ей, видимо, Оскар. Думаю, он был здорово расстроен. — Нейтан продолжал разглядывать птиц, круживших над нами.

Это звучало странно. Когда все случилось, Оскар уже был в школе и Офелия радовалась, что он ничего не видел. Я всегда считала Подворье лучшим местом, чтобы жить обособленно. Дома были расположены на приличном расстоянии друг от друга, каждый — словно закрытый маленький мирок. Нервный срыв Люка должен был остаться сугубо семейным делом, но тайны имеют обыкновение просачиваться наружу.

Виктория позвала нас в дом. Деншемы уже пришли, и настало время ужина. Мы вернулись в комнату. Я уже несколько недель толком не видела наших соседей по другую сторону. После работы я иногда завозила Колину лекарства или, не заходя, оставляла во дворе его любимый пирог по-пастушьи, когда пекла его для нас. Хелен со вздохом облегчения уселась рядом со мной и тут же принялась рассказывать о своих внуках. Ее непрерывный щебет не нуждался в ответах. Капли дождя забарабанили в окна, послышались раскаты грома. Наконец-то разразилась гроза, и я помню, как радовалась этому — мы соскучились по дождю. В комнате было спокойно, мы все сидели рядом, отгородившись от внешнего мира, но мое сердце оставалось с Люком.

Сотейник с главным блюдом переходил из рук в руки — нежная баранина под ароматным соусом, посыпанная миндалем. Я встала, чтобы принять его, и увидела наши отражения в большом зеркале, висевшем напротив. Виктория наклонилась вперед и объясняла Колину, как сажать тюльпаны, показывая руками размер ямок, которые следовало вырыть для каждой луковицы. Хелен продолжала тихо бормотать рядом со мной. Если бы отражение в зеркале превратилось в картину, любой взглянувший на нее увидел бы собравшихся вместе и мирно беседующих друзей. Он не ощутил бы висевшее в воздухе напряжение, если не обратил бы внимание на мои стиснутые зубы. Он, как и я, удивился бы таинственному выражению лица Лиззи, которая что-то шептала Нейтану, и тому, как тот взглянул на меня и тут же отвел взгляд, будто ему было что скрывать. Зеркало постепенно запотевало, и эта сцена со всеми ее тайнами становилась все туманней. Я положила баранины Хелен и себе и снова села.

Я убеждала себя, что смогу это вытерпеть, что будет не так уж сложно. Я должна была пережить и этот вечер, и завтрашний день, и послезавтрашний. Убийцу поймают, а Люка освободят. Я твердила себе, что больше никогда его не увижу, но не должна об этом думать, иначе сойду с ума. Я решила сделать все для того, чтобы снова стать тем, кем была в начале года: матерью, врачом, женой — по крайней мере, формально. Мне нужно было держаться в рамках приличий и не оглядываться назад.

Я все еще давала себе эти обещания, когда раздался звонок в дверь. Хелен от неожиданности уронила вилку на тарелку, и этот легкий стук прозвучал в тишине раскатом грома. Обычно такой поздний звонок означал всего лишь неправильную доставку пиццы, заказанной кем-то с территории Подворья до того, как ворота запирали на ночь. Я не знаю, почему мы все замолчали.

Виктория исчезла, чтобы открыть дверь. Я не расслышала, что она там сказала — она говорила очень тихо, и это должно было меня насторожить. В критических ситуациях Виктория всегда понижала голос. Когда она вернулась, в ее глазах мелькнуло нечто вроде предупреждения для меня, а секундой позже в комнату вошли двое полицейских — грузный мужчина средних лет и женщина помоложе вслед за ним. Их темно-синяя униформа смотрелась нелепо в этой комнате с ее диковинками. Лица полицейских были мокрыми от дождя и странно невыразительными, а руки слегка расставлены в стороны, словно для предотвращения попытки побега.

Все заговорили хором: Нейтан вежливо поинтересовался, с чем они пожаловали, Хелен растерянно запричитала, но ее слова потонули в громких возмущениях Колина, желавшего узнать, что здесь, черт возьми, происходит. Все возгласы перекрыл спокойный голос женщины-полицейского, выступившей вперед. Ее гладкое лицо было серьезным, темные брови нахмурены.

— Доктор Гудчайлд, вы арестованы по подозрению в том, что являлись соучастницей убийства Брайана Олдера. Вы имеете право хранить молчание, но вашей защите повредит, если при допросе вы скроете факты, на которые позже сможете опереться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Сначала я подумала, что это актриса, нанятая чтобы меня разыграть. Ее слова были точно такими, как у полицейских в телевизионных сериалах. Я не могла воспринять их всерьез, даже когда она достала наручники и холодная сталь охватила мои запястья.

Лиззи, наверное, тоже не верила, что все по-настоящему, она смотрела то на полицейских, то на меня. На ее лице отражалось недоумение, словно она тоже думала, что это розыгрыш, но не могла понять, в чем его суть. Я хотела сказать, чтобы она не волновалась, и шагнула к ней, но полицейский преградил мне путь. Он объявил присутствующим, что я взята под стражу и буду содержаться в полицейском участке Мелкшема, поскольку в Солсбери для этого не было соответствующих условий. Все молчали. Нейтан побелел от шока, а Колин снова стал возмущаться. Я попыталась сказать ему, чтобы он успокоился, что не стоит поднимать шум, что полиция поймет свою ошибку, как только меня привезут в участок, но времени на это уже не было. Меня подталкивали к двери. Виктория была единственной, кто сохранил способность мыслить ясно. Она схватила свою дорожную косметичку и сунула ее мне под мышку, когда я выходила.

— Не волнуйся, — шепнула она. — Дурацкая ошибка, обычное дело, черт бы их побрал. Все будет хорошо.

Последнее, что я запомнила, врезалось в мою память на всю жизнь. Лиззи. Не столько ее лицо, сколько тело. Когда меня поспешно вели через двор, я оглянулась назад. Дочь стояла в освещенном проеме двери. Она прислонилась к стене, словно хотела облегчить боль в спине. Ее свободное платье обрисовывало живот, выдавая небольшую, но явную выпуклость, до сих пор не замеченную никем, кроме меня — врача и ее матери.

Моя стройная дочь была беременна.

Глава 27

Июнь 2017 года

Новый день едва наступил, но инспектор Уэйнрайт явно выглядел уставшим. Девяносто часов моего задержания — долгий срок. Его плечи поникли, глаза покраснели. Вероятно, как и я, этой ночью он плохо спал. Он, как и я, понимал, что через несколько часов должен будет предъявить мне обвинение или отпустить под залог. Напряжение в комнате сгущалось, я чувствовала это. Сегодня Уэйнрайт говорил тише, чем обычно, и от этого казался еще суровее и грознее.

Он снова вынул конверт и разложил его содержимое на столе между нами. На снимках мы с Люком по-прежнему занимались любовью, прекрасные и обличающие сами себя.

— Я еще вчера сказала, что не видела их прежде. — Я смотрела инспектору прямо в глаза и надеялась, что тот поймет, что я говорю правду, хотя знала, как легко ошибиться в человеке. Я сама ошибалась не раз. Я сомневалась в Брайане и доверяла мужу, однако Брайан оказался безобидным, а Нейтан набросился на меня в постели как насильник. Я не разобралась в болезни Люка. Если я не могла прочитать мысли людей, которых знала, разве мог инспектор прочитать мои?

— В квартире Брайана Олдера найдена та же серия снимков, — продолжал Уэйнрайт, словно не слыша меня. — Полагаю, он сделал их на свой телефон, хотя сам аппарат пока не обнаружен. Вероятно, были распечатаны два комплекта — один мы нашли в квартире Олдера, а другой он в прошлый понедельник отослал вам. Нетрудно понять его мотивы — чаще всего шантажом занимаются ради финансовой выгоды, а Брайан Олдер потерял работу и нуждался в деньгах. Видимо, вы получили фотографии во вторник и сразу сообщили о них Люку Лефевру, который спустя несколько часов и убил Олдера.

— Это неправда!

«Так вот как люди попадают за решетку? По догадкам и предположениям?»

Инспектор продолжал, не обращая внимания на мои слова:

— Давайте взглянем на факты. Вместе. — Его тон стал мягче, словно он разговаривал с ребенком. — Нам известно, что у вас с Лефевром был роман. Вы сами признались, и перед нами лежат неопровержимые доказательства — эти фотоснимки. Мы также знаем, что Олдер вам угрожал.

— Это тоже неправда. Он никогда мне не угрожал.

— Он признался, что следил за вами.

«Кто ему об этом рассказал? Нейтан? Люк?»

— Слежка не является угрозой, — фыркнула Джуди. Она тоже устала, в ней росло нетерпение. Ее лицо было бледным, под глазами появились темные круги. Наверное, она допоздна готовилась к этому допросу. А может, разом навалились неотложные заботы — например, пришлось выслушивать претензии детей или уделить время мужу и вытерпеть секс, которого она не хотела.

— Я просто ставлю вас перед фактом. — Уэйнрайт проигнорировал реплику Джуди, но сохранил дружелюбный тон. — На снимках вы в постели с подозреваемым.

— Не поддавайтесь, он давит на вас. — Джуди поймала мой взгляд и покачала головой.

— Вы их увидели, — Уэнрайт кивнул на снимки, лежавшие перед ним, — и поняли, что проблему нужно решить безотлагательно. Олдер должен был замолчать. На карте стояла ваша репутация.

— Я даже не заглянула в конверт! — Но инспектор не хотел ничего слышать. — Я решила сделать это на работе, но не нашла времени. До вчерашнего дня я даже не подозревала об их существовании.

Я сознавала, что мои оправдания звучали неправдоподобно. Инспектор смотрел на меня с иронией, даже с любопытством. Он мне не верил. Не понимал, насколько напряженным может быть рабочий день врача. Он не имел ни малейшего представления, какие задачи ежеминутно приходится решать одну за другой: прием пациентов, выбор правильного лечения, срочные случаи, телефонные звонки, выдача рецептов и направлений, общие собрания и вызовы на дом. Непрерывный стресс — вот что такое мой обычный день. А когда он наконец заканчивается, ты просто бросаешь сумку на кухне, забывая о ней до следующего утра, и открываешь бутылку вина.

Джуди подалась вперед:

— Фотографии сами по себе не являются доказательством наличия мотива к убийству. Записок с угрозами их опубликовать также не найдено.

— В них нет необходимости. В конверте вместе с фотографиями обнаружен бумажный листок с напечатанным на нем именем Брайана Олдера. Доктор Гудчайлд сочла, что Олдер чрезвычайно опасен, и сообщила об этом Люку Лефевру, который пришел к тому же выводу.

— Но доказательств того, что они видели фотографии, нет!

— Брайан Олдер был одержим доктором Гудчайлд. — Инспектор Уэйнрайт ловко сменил галс, как бывалый моряк, направляющий свое судно в порт. Теперь попутный ветер дул ему прямо в корму. — Должно быть, это тревожило ее, даже пугало. Коллеги из клиники, безусловно, тоже были обеспокоены.

— Они не знали. — Я удивленно уставилась на инспектора. — Брайан неоправданно часто приходил ко мне на прием, но никто не предполагал…

— Кэрол Уайт неоднократно обсуждала с доктором Моррисом нездоровую тягу Брайана Олдера постоянно видеться с вами. Тот не придал ее словам большого значения и теперь жалеет об этом.

Кэрол беспокоилась обо мне. Меня пронзило запоздалое раскаяние — еще одного человека я не сумела понять. К бесконечной череде моих ошибок добавилась еще одна.

А инспектор уже летел на всех парусах:

— Миссис Уайт тоже получила фотографию от мистера Олдера. По крайней мере, мы полагаем, что от него. Этот снимок идентичен тому, что мы нашли в комнате Люка Лефевра, и сделан ранее тех, что прислали вам. Он тоже несколько компрометирующего плана, на нем вы с Лефевром в пока неизвестном нам месте. — Уэйнрайт бесстрастно взглянул на меня. — Мы считаем, что Кэрол Уайт направлялась к вам домой, чтобы рассказать об этой фотографии, и по дороге ее убили. Убийца не успел убрать все улики, на месте преступления остались конверт и эта разорванная фотография.

Инспектор подтолкнул ко мне очередной снимок. Край был надорван, словно кто-то пытался вытащить его из конверта, но не успел или отвлекся. Я стала рассматривать фотографию: лицо Люка напротив моего, мои полные слез глаза, мокрые щеки, свет вокруг ярче, но фон размыт и состоит из одних цветных пятен — вероятно, мы были где-то под открытым небом, но что это за место, я не разобрала.

Конверт, из которого инспектор извлек снимок, лежал на столе. Он был подписан синими чернилами. Именно его держал в руках муж Кэрол, пока ждал ее в клинике. Кэрол вскрыла конверт и решила меня предупредить, но по дороге встретила убийцу. Меня замутило от чувства вины.

— Этот конверт был в руках у мужа Кэрол, Кита, — медленно проговорила я. — Тогда я видела ее в последний раз. Он должен что-то знать.

— У нас имеются подробные показания Кита Уайта. Конверт доставили утром в день убийства — это все, что он смог рассказать. Он понятия не имеет, когда и кем была сделана фотография. Я надеялся, что вы это знаете и поясните. — Инспектор выдержал паузу в ожидании моего ответа, но мне нечего было ему сказать. Я тоже не имела ни малейшего понятия.

У Джуди, похоже, лопнуло терпение. Она выпрямилась на стуле и, вздернув подбородок, отчетливо проговорила:

— Вы показали нам некие фотографии, надеясь добиться признания от моей клиентки, но фотографии не являются доказательством преступления. Ваш трюк не сработал, поскольку она невиновна. — Джуди перевела дыхание, но еще не закончила. — Уверена, у вас нет никаких улик даже против самого обвиняемого.

— Они есть. — Уэйнрайт спокойно откинулся на спинку кресла. — После того как Люка Лефевра увезли из Норт-Кэнонри, криминалисты изъяли из его спальни окровавленную рубашку. На ней обнаружена кровь той же группы, что у Брайана Олдера. Мы ждем результата анализа ДНК. Позже всплыли и другие подтверждающие его вину факты, которые я пока не вправе разглашать.

«Другие факты? Он намекнул, что они как-то связаны со мной? Или с Люком?»

Но Джуди не сдавалась:

— История с группой крови — отдельная тема, но убийство Кэрол ни на мою клиентку, ни на Люка Лефевра вы не повесите. Люк не мог знать, что Кэрол получила фотографию.

— Я же сказал, ему прислали такую же. Мы нашли ее в его комнате.

Инспектор достал из сумки еще один конверт, на этот раз белый. Снимок, который в нем был, оказался абсолютной копией предыдущего — наши лица рядом в ярком свете и размытый цветной фон. Вместе с фотографией Уэйнрайт подтолкнул ко мне прозрачную целлофановую папку с вложенной в нее напечатанной на машинке запиской. Всего два слова: «Кэрол знает».

— Между Кэрол Уайт и подозреваемой были трения, — продолжал инспектор. — Мы узнали о них, побеседовав с доктором Моррисом. Доктор Гудчайлд наверняка рассказала о конфликте своему любовнику. Брайан Олдер, частый посетитель клиники, тоже не мог его не заметить. Очевидно, он решил сделать Кэрол Уайт своей союзницей. Он надеялся обезопасить себя, поделившись с ней информацией и сообщив Лефевру, что сделал это, но не предполагал, что тем самым подписал несчастной смертный приговор.

Цепочка событий, которую описал инспектор, была почти невозможной: Люк вернулся из Франции вечером. Он должен был успеть увидеть фотографию, прочитать записку, найти Кэрол, выследить ее, ударить ножом и оставить умирать в тех кустах, где ее тело обнаружили следующим утром — ранним утром того дня, когда он пришел ко мне. Я закрыла глаза. Я не могла представить такое даже на секунду. Это выглядело полной бессмыслицей, но инспектору, похоже, было все равно. Открыв глаза, я обнаружила на себе его пристальный, изучающий взгляд. Наконец он шлепнул по столу ладонями. С похожим звуком мясник швыряет на прилавок кусок мяса.

— Вы устали и явно запутались, хотя дело довольно простое. — Уэйнрайт посмотрел на Джуди. Его голос стал монотонно-безличным, как у человека, который излагает факты в последний раз. — Брайан Олдер преследовал доктора Гудчайлд, чем доставлял ей немалое беспокойство. Она поделилась со своим любовником, которым, как мы твердо знаем, являлся Люк Лефевр, неуравновешенный человек, лечившийся в прошлом у психиатра. Нетрудно догадаться, как он это воспринял. В дальнейшем Лефевр получил от Олдера фотографию с запиской о том, что Кэрол Уайт знает о романе, и его неустойчивый разум перемкнуло. Он знал, как сильно миссис Уайт расстраивала его любовницу — все это знали, — а теперь получил доказательство того, что ей известно об их связи. Прогрессировавший психоз Лефевра мог привести к непредсказуемым последствиям, и доктор Гудчайлд воспользовалась этим. — Детектив взглянул на меня, затем снова на Джуди. — Они вместе решили: Кэрол должна умереть. Какое-то время спустя доктор Гудчайлд сообщила Лефевру о существовании и более… э-э… интимных снимков, которые Брайан Олдер отправил ей по почте. В результе он тоже был зверски убит.

— Все ваши странные обвинения основаны на домыслах. — В тоне Джуди звучало презрение. — Не найдено орудие убийства.

— На коже обеих жертв абсолютно идентичные повреждения.

— То есть?

— В обоих случаях убийца использовал зазубренный нож и каждый раз забирал с собой трофей. Это означает, что преступник один и тот же человек. В поисках орудия преступления полиция произвела обыски в домах Люка Лефевра и доктора Гудчайлд. Как я уже сказал, теперь у нас имеется больше доказательств.

Я стала лихорадочно вспоминать, когда в последний раз видела хлебный нож, который всегда хранился в ножевом блоке у нас дома. Люк брал оттуда ножи и положил их обратно. Но положил ли? Я чувствовала, что должна прекратить сомневаться и удержать дурные мысли, летевшие со скоростью света по рельсам, которые инспектор специально проложил, чтоб завести меня в ловушку.

— Моя клиентка не имеет отношения ни к одному из этих убийств — ни преднамеренного, ни случайного. — Джуди говорила тихо, тем голосом, который заставляет прислушиваться. — Все, что вы упомянули в связи с ее именем, смехотворно. У вас нет доказательств ее причастности. Я подаю ходатайство о ее немедленном освобождении.

— Она сможет выйти отсюда утром, — мрачно произнес инспектор Уэйнрайт.

Он старался не подавать виду, что раздосадован неудачей. Я не попалась на его удочку — по крайней мере, пока. Он был мастером своего дела, но чтобы вырвать признание так, как пытался, выбрал не того человека: врачи умеют хранить тайны, это первое, чему нас обучают.

Джуди сжала мое плечо, скрывая в опущенном взгляде торжество:

— Еще одна короткая ночь, и все. К утру вы вас выпустят под залог.

Инспектор Уэйнрайт покинул комнату с выражением спокойствия на лице. У него имелся козырь, о котором он не сказал, и я тревожилась, что это могло оказаться опасным.

Мне не спалось, в камере было душно. Я вся вспотела, простыня промокла и скомкалась под моей спиной, но не было окна, которое я могла бы открыть, чтобы впустить ночную прохладу и взглянуть на звездное небо.

Чтобы скоротать время, я затеяла игру «Что, если бы». Что, если бы тем февральским вечером я не стала бы возвращать карточки в клинику, а сразу поехала домой? Люка приняла бы Дебби, а не я. Мы познакомились бы позже, на вечеринке Офелии, и даже поболтали бы, но причин гулять по саду не нашлось бы. Люк не пригласил бы меня посмотреть дом во Франции, и я не осталась бы с ним на пять дней. Возможно, однажды я увидела бы его на Подворье гуляющим под руку с женой. Встретившись, мы остановились бы и поболтали, Нейтан и я, Люк и Офелия. Я могла бы впечатлиться его внешностью и теплотой, но ко времени, когда добралась бы домой и включила чайник, уже забыла бы о нем. И он был бы сейчас со своей семьей во Франции, а не сидел бы под замком, обвиненный в ужасных убийствах моих воображаемых врагов. У меня по-прежнему была бы моя работа, и муж доверял бы мне. Не отвлекаясь на личную жизнь, я могла бы сблизиться с дочерью и наладить с ней отношения. Она рассказала бы мне о молодом человеке из библиотеки и поделилась бы новостью о своей беременности. Кому, как не матери, полагается узнать об этом первой?

Моя душевная боль непрерывно нарастала, пока не заполнила собой все пространство камеры.

Утром приехала Джуди. Меня освободили под залог, но могли по мере продвижения расследования в любой момент отменить это решение. Потребовалось некоторое время, чтобы утрясти все формальности. Я была обязана оставаться дома или в непосредственной близости от него, не имела права поддерживать связь с клиникой и общаться со свидетелями и должна была отмечаться в полиции. Мне пришлось сдать свой паспорт. Я согласилась на все, лишь бы поскорее вернуться домой.

Я отчаянно хотела увидеть Лиззи.

Глава 28

Июнь 2017 года

Нейтан ждал меня на парковке возле полицейского участка Мелшхема, прислонившись к машине. Когда я показалась, он быстро направился навстречу, и тут же ко мне с телефонами наготове рванула группа журналистов. Раздались крики:

— Привет, док. Скажите, когда вы впервые встретились с Люком Лефевром?

— Рэйчел, неужели вы забыли о правилах, запрещающих соблазнять пациентов?

— Ответьте, это вы подтолкнули своего любовника к убийству?

Вспотевший мужчина в тесноватом костюме тыкал микрофоном мне в лицо. Невысокая женщина с рыжим конским хвостом на затылке и мрачной решимостью во взгляде щелкала камерой, остальные толпились позади них. Я отвернулась от леса рук с телефонами, Нейтан затолкал меня в машину и быстро выехал со стоянки; покрышки взвизгнули на повороте. Губы мужа были сжаты в тонкую линию.

— Боже, Нейтан. Откуда они узнали, что я выйду сегодня?

— Они и не знали, просто дежурили здесь. Рядом с домом то же самое. Они подстерегают Лиззи. Газеты пишут только о нас. Это было в национальных новостях, чего ты ожидала, черт побери?

Я ничего не ожидала, особенно такого. Я старалась сосредоточиться на вопросах Уэйнрайта, думала о Люке и Лиззи. Я совершенно забыла о внешнем мире, жаждущем пикантных подробностей.

— Как Лиззи?

— Прячется.

— Она в порядке?

— Да.

— Ты говорил с ней?

Нейтан резко притормозил, оказавшись в опасной близости от фургона перед нами. Его руки крепче сжали руль.

— А можно подождать с вопросами, пока мы не доедем до Солсбери? Я очень устал и паршиво сплю.

Очевидно, по ночам его, как и меня, одолевали разные мысли. Он тоже часами не мог заснуть, и все по моей вине. Я закрыла глаза. По крайней мере, с дочерью все было в порядке. Теперь Нейтан вел машину более плавно. Я согрелась и, хоть и пыталась сопротивляться дремоте, постепенно погружалась в глубокий сон.

Вскрикнув, я очнулась от толчка, когда машина притормозила у светофора. Мы уже были на въезде в Солсбери, возле моста на Уилтон-роуд. За футбольными полями и городскими крышами виднелся шпиль собора. Я поняла, что проспала почти час, и выпрямилась на сиденье. Нейтан смотрел на меня.

— Я видел те снимки. — Он перевел взгляд на дорогу, его голос звучал очень тихо.

Я не хотела, чтобы фотографии попались ему на глаза, прежде чем появится возможность с ним поговорить, а теперь они будут всплывать в его сознании годами, ведь такое не забыть. Лицо Нейтана было спокойным. Если бы не его руки, судорожно сжимавшие руль, все выглядело бы как наша обычная поездка по магазинам.

— Кто их тебе показал?

— Я сам нашел. В твоей медицинской сумке.

— Когда?

— В тот вечер, когда тебя арестовали. Чуть ранее полиция обнаружила такие же у Брайана. Они пришли, когда мы ужинали у Виктории. Не застав нас, они взломали замок и все перерыли, а потом отправились за тобой. После обыска дом выглядел как место преступления. Твоя медицинская сумка лежала нараспашку, второпях они оставили в ней пару фотографий. Если только не хотели порадовать меня намеренно.

Я представила этот момент: потрясенный моим арестом, Нейтан попрощался с Викторией, вернулся в наш дом и обнаружил разбросанные бумаги и книги, вываленные из шкафов, а посреди всего этого — мою открытую сумку с фотографиями, на которых я занималась любовью с Люком.

— Я положила конверт в сумку, но понятия не имела, что внутри. Прости, что тебе пришлось их увидеть.

— Если бы не твой арест, ты рассказала бы мне об измене? — В его голосе одновременно звучали и горечь, и желание знать.

— Между мной и Люком все кончено, Нейтан. Все в прошлом, я обещаю.

Он не получил ответа на свой вопрос, но не стал настаивать и круто поменял тему:

— Какие выводы сделало следствие?

— Инспектор считает, что Люк убил Кэрол, а затем и Брайана, чтобы уничтожить доказательства нашей связи. Они признают его болезнь, но уверены, что я подстрекала его, поскольку обе жертвы якобы были моими врагами.

Мне самой не верилось в реальность моих слов. Повсюду были люди, они входили и выходили из аптеки, книжного магазина и лавки «Все по одному фунту». Женщина наклонилась к плачущему ребенку, группа подростков перебегала дорогу, уткнувшись в телефоны. Нейтан ударил по тормозам, увидев перед машиной старика, который толкал рядом с собой велосипед и улыбался сам себе, совершенно не думая об опасности. Штанины его желтых брюк были зажаты прищепками возле лодыжек. Всех этих людей никогда не обвиняли ни в убийстве, ни в соучастии в убийстве. Между ними и мной пролегла граница, такая же прозрачная и непроницаемая, как лобовое стекло машины, в которой я сидела.

— Они отпустили тебя, значит, на самом деле так не думают. — Голос мужа был ровным.

— Меня освободили под залог, я должна сидеть дома.

— Если бы нашлись убедительные доказательства, тебя оставили бы под стражей. Соучастие в убийстве — серьезное обвинение.

— Вероятно, они считают, что это вопрос времени.

— А что у них есть на Лефевра?

— На одной из его рубашек обнаружена кровь той же группы, что у Брайана. Он психически нездоров, и это, по их мнению, превращает его в виновного.

Я замолчала — мои слова увлекали в глубины, в которые мне не хотелось погружаться, ведь для меня они уже перестали существовать.

Психически больные люди могут совершать ужасные поступки из страха и отчаяния, но настоящая склонность к насилию у них встречается крайне редко. Люк не стал бы убивать Кэрол и Брайана, как бы ни был болен или напуган. Я знала это сердцем, за это и должна была держаться.

— Расскажи мне побольше о Лиззи. — Я повернулась к мужу, пытаясь отвлечься от своих мыслей.

— Что именно ты хочешь знать?

— Случилось кое-что волнующее и одновременно тревожное. Мне не терпится с ней поговорить. Она тебе рассказала?

— Она не хочет встречаться с тобой.

Я не плакала в камере и запретила плакать впредь. Слишком много было поводов для слез. Если бы я начала плакать, то не смогла бы остановиться. Люк был серьезно болен и ложно обвинен. Кэрол жестоко убита, Брайан тоже. Мой муж превратился в чужого человека, а дочь полностью отстранилась от меня.

Мы медленно продвигались через Подворье. Собор возвышался, как грозный, бесстрастный утес. Я не взглянула на Норт-Кэнонри, проезжая мимо, — Нейтан следил за каждым моим движением. Когда мы приблизились к нашему дому, я обратила внимание на дрогнувшие занавески в верхнем окне Деншемов и мельком увидела быстро скрывшееся лицо Колина. Я все поняла. Теперь люди будут смотреть на меня по-другому. Количество друзей сократится. А потом они вовсе исчезнут.

Возле дома была припаркована пара машин, и из них выскочили репортеры с направленными на нас телефонами. Они выкрикивали мое имя и имя Люка. Нейтан быстро провел меня внутрь и запер дверь. В доме пахло по-другому. Этот цветочный аромат будто вернул меня на вечеринку Офелии, и на кухне я поняла, почему. На кухонном столе в незнакомой стеклянной колбе стояли фрезии.

Пытаясь улыбнуться, я кивнула на цветы:

— Они напоминают мне Офелию.

— Зачем ты это говоришь? — Нейтан, поджав губы, взглянул на цветы, а затем на меня. Я по недомыслию напомнила о месте, где он познакомился с Люком.

— Ох, я не знаю.

Я не должна была упоминать белые цветы, стоявшие позади Офелии в тот вечер, аромат, который мы вдыхали, толпу людей в холле. Чуть позже Люк отделился от этой толпы и увел меня прочь.

Я попыталась ухватиться за что-то другое, приятное, без опасного шлейфа воспоминаний.

— Офелия недавно приводила в клинику сына. От нее пахло фрезиями. — Я увидела, как расслабились губы мужа. — Она даже похожа на них — высокая, бледная, очень красивая.

— Об этом я не подумал. — Нейтан улыбнулся, и я вспомнила, как он смотрел на Офелию при первой их встрече, как та его очаровала. Эти фрезии он мог срезать в ее честь — неосознанно, конечно. Муж отвернулся, чтобы заварить чай.

Мы сели за стол друг напротив друга. Мне захотелось спросить, помнил ли он тот последний раз, когда мы спали вместе в этом доме и как он набросился на меня в постели.

— Нейтан…

— Как думаешь, что будет дальше? — Он поставил передо мной чашку с чаем, но его голос звучал жестко. Была моя очередь чувствовать себя виноватой. Разговор, который я планировала, пришлось отложить.

— Мне не сказали. Полагаю, меня вызовут, когда соберут все доказательства.

— Они забрали твой ноутбук и все бумаги со стола.

— Они ничего не найдут, там нечего искать.

— Они нашли фотографии.

— Так себе улики.

Легкая судорога пробежала по лицу Нейтана и исчезла, будто он подавил боль или гнев. Он встал из-за стола и принялся вынимать тарелки из посудомоечной машины. Зазвонил домашний телефон, но мы оба не обратили на него внимания.

— Ты веришь мне, Нейтан?

— Хочешь, чтобы я ответил? — Прежде чем повернуться ко мне, он повесил кружки на крючки, сложил тарелки в шкаф и протер сушильную доску. — Если на то пошло, я не думаю, что ты имеешь отношение к убийствам, но верю в виновность Лефевра, хотя он явно был болен, когда их совершал. Ты была втянута в его жизнь, и в этом твоя беда.

На самом деле все было наоборот: это Люк встретил меня, себе на беду. Он потерял здоровье и свободу. Любовь и чувство вины вызвали стресс, спровоцировавший обострение его болезни. Если бы не я, он был бы в безопасности.

— Это пришло вчера. — Нейтан достал из буфета тонкий белый конверт, положил его передо мной и снова сел.

Я вскрыла письмо. В нем говорилось, что Трибунал практикующих врачей приостановил действие моей лицензии на оказание медицинских услуг и это решение уже вступило в силу. Я знала, что так будет, но слова, которые я читала, тонули в моем сознании, как камни в воде, не оставляя следа. Я вообще не понимала их значения.

— Меня отстранили от работы, — произнесла я, складывая листок все более и более мелким квадратиком. — Но мне неясно, по какой причине именно.

Нейтан уставился на меня:

— Неясно?

— Здесь не написано, за что отстранили. За связь с пациентом или за то, что уговорила его убить регистратора и другого пациента. — Это прозвучало настолько нелепо, что я рассмеялась.

— Лиззи беременна. — Голос мужа прорвался сквозь мой смех.

Я перестала смеяться.

— Я знаю.

— И что ты об этом думаешь?

— Я счастлива. — Это было правдой. Пока я говорила, я почти физически ощущала, как во мне прорастают семена счастья. Ребенок мог изменить жизнь каждого из нас. В безликой камере я запрещала себе радоваться, но дома все было по-другому. Теперь я могла представить ребенка Лиззи на высоком стульчике на кухне или в детской коляске в саду. Я бы баюкала его на руках. Впервые за несколько дней я улыбнулась по-настоящему. — Жаль, что она от нас скрывает. Подобной новостью следует делиться, как только узнаешь.

— Мне она сказала. — Самодовольство мужа было почти незаметным.

— Когда?

— Несколько недель назад.

Я опустила взгляд в чашку. Чай уже остыл, на поверхности плавали молочные разводы. Нужно было выплеснуть его и налить свежего. Глупо было печалиться, я должна была радоваться, что она рассказала Нейтану, что по-прежнему поддерживала связь, пусть и не со мной.

— Что касается отца… — Нейтан пожал плечами.

— О, мне кажется, я его видела.

Муж резко вскинул голову, на его лице застыл немой вопрос.

— По крайней мере, я предполагаю, кто он. Это молодой учитель, возможно, немного моложе нее, трудно сказать. Она не в курсе, что я видела их вместе в библиотеке. Он выглядел довольно добрым и явно потерявшим от нее голову, а она — очень счастливой.

Нейтан покачал головой. Я хотела добавить, что разница в возрасте не имеет значения, но побоялась, что это снова приведет его к мысли о Люке. Он мог разозлиться и замкнуться, а мне хотелось узнать о Лиззи больше.

— Я позвоню ей. — Я бросила взгляд на фото дочери, стоявшее на подоконнике.

— Сомневаюсь, что Лиззи возьмет трубку. Она тебе не доверяет, ты слишком многое от нас скрывала.

— Теперь у меня не осталось секретов. — Я решила не принимать близко к сердцу слова Нейтана. В нем говорила обида, поэтому он и пытался меня уязвить. — Что именно ты хочешь знать?

— Все. — Его голос звучал холодно.

Я стала говорить, что мои отношения с Люком ничего не значили, что это была банальная интрижка, что у меня был трудный жизненный период, гормональный всплеск. Мне не хватало уверенности в себе, вот и все. Было немного одиноко, и я ухватилась за шанс хоть как-то встряхнуться. Я не упомянула о влечении, страсти и сексе. Не сказала ни слова о любви. Муж слушал, склонив голову и с тем же спокойным выражением лица, с каким слушал указания спутникового навигатора в машине. Он словно впитывал информацию и составлял план дальнейших действий.

Потом он встал и взглянул через кухонное окно на наш небольшой двор. Магнолия уже отцвела, ее высохшие лепестки бурыми клочками лежали там, где упали на брусчатку.

— И что теперь? — спросил он.

— Я уже сказала, все кончено.

— То есть вы больше не будете встречаться?

— Когда мы виделись в последний раз, Люк был болен и очень напуган. Я обещала, что найду его. Я должна сдержать свое слово, хотя бы чтобы попрощаться.

Нейтан пожал плечами и ничего не сказал.

— Ты знаешь, куда его увезли? — спросила я.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Но семья наверняка его навещает?

— Полагаю, Офелии сообщили, где его содержат, но тебе следует оставить его в покое.

Мне было больно, но я не имела права винить мужа в жестокости. По отношению к нему я вела себя гораздо хуже.

— И что мы будем делать дальше? — спросила я его.

— Я хотел бы вернуться к тому, что было. — Нейтан снова сел напротив и положил ладонь на мое запястье.

— Не уверена, что это возможно.

— Зато я уверен. — Его хватка была жесткой, почти болезненной.

Это значило, что моим наказанием станет притворство в красивой обертке. Мне придется делать вид, что ничего не случилось, хотя мы оба будем помнить, что было все. Но я уже привыкла: я поступала так последние несколько месяцев.

Муж отправился спать, а я какое-то время искала свою пижаму. Она нашлась не там, где я обычно ее оставляла, не в сушильном шкафу, а в нижнем ящике моего комода, куда я, видимо, засунула ее по ошибке или в спешке. Я неторопливо поднялась по лестнице, прошла мимо нашей спальни и, преодолев еще один пролет, направилась в свободную комнату рядом с комнатой Лиззи. Мы ничего здесь не меняли со времен моих родителей. Остались и желто-коричневые обои, и кровать с изголовьем из темного дерева, и маленький гардероб. Пустой книжный шкаф Лиззи сиротливо приткнулся в углу. Комната казалась неуютной, немного заброшенной, но я решила принести книги и всю свою одежду и постепенно сделать ее обжитой.

Я разделась, натянула пижаму и скользнула под холодную простыню. Я решила не упоминать при муже об этих поисках. Глупо признаваться в том, что у тебя провалы в памяти и ты не можешь найти свою вещь. Вскоре мне предстояло выступать перед судом, давать клятву говорить только правду. Если станет известно, что память меня подводит, никто не поверит моим словам.

Глава 29

Июнь 2017 года

— Время сейчас неподходящее, но я уезжаю всего на несколько дней, — сказал Нейтан, готовя две чашки кофе. Он уже позавтракал и убрал со стола.

Саймон попросил Нейтана сопровождать его на конференции директоров школ в Праге.

Меня отпустили всего неделю назад. Я ничего не слышала ни о Люке, ни о предстоявшем процессе. Лиззи на связь не выходила.

Нейтан взял меня за подбородок и не спеша поцеловал; его хватка причиняла боль, даже поцелуи казались болезненными. Он не спрашивал, почему мы стали спать раздельно. Я собиралась поговорить с ним об этом, но не смогла — все его мысли занимала карьера.

— Для меня это большая честь. — Голос Нейтана впервые за несколько дней звучал бодро, его настроение улучшилось.

Он считал эту поездку подтверждением скорого повышения. На следующий день после предварительных встреч в Лондоне он вылетал ранним рейсом в Прагу. Он проснулся ни свет ни заря, прибрал на кухне и поставил на стол розы. Букет фрезий исчез после моего возвращения, как ошибка ребенка в домашнем задании, которую его заставили стереть.

— Роджер сказал, что сегодня полиция собирается посетить клинику, — сообщила я, попробовав свой кофе. — Они будут копаться во всех моих бумагах и проверять мои дела.

— Ты говорила, что тут тебе не о чем беспокоиться, так что и не волнуйся. — В этих словах была торопливая логика вечно спешащего школьного учителя. Возможно, он даже не сознавал, как пренебрежительно они прозвучали. — Займись чем-нибудь.

— Пока я под залогом, мне запрещено выходить за пределы ближайших окрестностей.

Нейтан оглядел кухню.

— Тогда убери в доме.

— Я это уже сделала.

— Сделай еще раз. — Он словно велел ученику переписать сочинение, в котором обнаружилось слишком много недочетов.

Я наблюдала, как он укладывал сумку в машину и устраивался за рулем поудобней. Он с нетерпением предвкушал поездку и ради такого случая даже надел серый галстук. Его глаза горели от возбуждения, которое казалось почти сексуальным. Было понятно, что он стремился поскорее убраться отсюда. Я задумалась, едет ли с ними Сара и позволит ли он себе с ней переспать теперь, но пришла к выводу, что вряд ли. Если не что-то другое, так честолюбие уж точно остановит его на полпути. Да и Саймон там будет.

Нейтан отъехал, даже не оглянувшись. Я повернулась, чтобы уйти, и услышала очередь щелчков: мужчина средних лет стоял рядом со своим автомобилем, направив телефон на мое лицо. Ощутив дурноту, я закрыла за собой калитку.

Я начала со спальни: собрала носки Нейтана, вытерла пыль, пропылесосила, до блеска отполировала старую древесину комода и шкафа. Когда я закончила, комната выглядела безупречно. Теперь это была только его спальня, а не наша общая.

Позже я собиралась отнести наверх всю свою одежду. Поправляя занавески, я заметила Викторию, срезавшую цветы в своем саду. Она вернулась! Я рывком распахнула окно:

— Ты уже дома!

— Ненадолго. — Она улыбнулась. На ней было пальто, в руках охапка душистого горошка. — Это для тебя! Я как раз собиралась зайти.

— Не уходи! — Я с грохотом сбежала по лестнице, пронеслась через гостиную, больно стукнувшись ступней о стул, который был сдвинут со своего обычного места под моим письменным столом, отперла заднюю дверь, распахнула ее и поспешила в сад. Виктория протянула мне цветы через забор.

— Мои любимые. Спасибо, Ви! — Мои глаза наполнились слезами.

— Прости, что меня не было рядом, когда ты особенно во мне нуждалась. Ты как, в порядке?

— Нормально. — Стандартный ответ, который дают даже умирающие пациенты. Честно говоря, я так давно не была в порядке, что уже забыла, как оно бывает. — Ты все равно не могла бы меня навещать, да и времени прошло не так уж много. — Это было правдой, хотя совсем недавно срок моего заключения казался мне бесконечным.

— Приходи ко мне прямо сейчас, кофе готов.

Я вернулась в дом и оставила цветы в раковине. Выходя, я закрыла за собой калитку, а Виктория одновременно открыла свою, но тот же самый репортер успел выскочить из машины и снова защелкать телефоном. Виктория втащила меня к себе прямо у него перед носом. Вблизи я заметила, что ее волосы еще больше поседели. Она похудела и выглядела уставшей — как яркая птица, сбросившая оперение.

— А ты похудела, Ви. — Я обняла ее.

— Всегда мечтала это услышать!

— Как дела у Глэдис?

— Не слишком хорошо. Сегодня днем я улетаю в Нью-Йорк. За последние две недели ей стало хуже, и мне нужно быть рядом.

— Ох, извини.

— Не стоит, мы ведь давно уже готовы к тому, что произойдет. — Ее глаза блеснули, когда она оглядела меня. — Ты, как всегда, великолепна. Бог знает, как тебе это удается. Ну и как там, в темнице?

— Пустая маленькая камера. Они, наверное, все одинаковые.

Мы вошли в дом и проследовали в гостиную. Когда я была здесь в последний раз, снаружи гремел гром, а внутрь ворвалась полиция. Сегодня двери в сад были открыты, и комнату наполнял солнечный свет.

— Присаживайся. — Виктория похлопала по дивану, заваленному бархатными подушками разных цветов, яркими, как драгоценные камни. — Я принесу кофе. Мне рассказали кое-какие новости.

— Кто?

— Эбби! — крикнула она из кухни. — Когда забирала меня с вокзала сегодня утром.

Виктория появилась снова и вручила мне теплую кружку. Ореховый аромат кофе наполнил комнату.

— Итак, — подруга предостерегающе посмотрела на меня, — услышать это будет тяжело.

— Говори.

— Первое. Люка перевели в Бродмур.

Я поставила кофе на стол:

— Это тюрьма.

Виктория отрицательно покачала головой:

— Психиатрическая больница строгого режима.

— Это то же самое.

— Взгляни сюда. — Виктория взяла с письменного стола лист бумаги и передала его мне. Я увидела аэрофотоснимок викторианских зданий из красного кирпича в окружении современных кварталов. Моя подруга специально его распечатала, чтобы меня успокоить. Больница выглядела мирно, но так же выглядит снаружи и военный завод, только не секрет, что все его шумное оборудование спрятано внутри. На этом снимке не было видно ни заборов, ни собак, ни колючей проволоки, ни полицейских по периметру, ни скрытых от посторонних глаз коридоров, где крики эхом отражались от стен. И точно нельзя было заглянуть в камеры, в каждой из которых только пластиковый матрас лежал в углу, отсутствовали окна, а с пола поднимался запах мочи.

— За ним будут присматривать лучшие психиатры страны, — сказала Виктория. — Он будет в безопасности, и о нем позаботятся до суда.

Да неужели? На персонал больницы оказывалось постоянное давление, а после произведенных сокращений нормальный уход за пациентами был невозможен. В этот момент я почувствовала, что в комнату прокрался страх.

— Ты знаешь, какие обвинения ему предъявят?

— Эбби слышала, как Офелия с Блейком обсуждали это вчера за завтраком. — Виктория накрыла мою ладонь своей. — Они думают, что Люка обвинят в обоих убийствах.

— Но это абсурд! — Я должна была предвидеть подобное, именно об этом твердил Уэйнрайт. — Он психически болен. Ему прислали несколько фотографий, но это не означает, что он убийца! Нет никаких доказательств!

— Следующая новость тебе не понравится…

— Я знаю, они нашли в комнате Люка окровавленную рубашку, но даже если ДНК совпадет, этого недостаточно! Ее могли подбросить…

— Все еще хуже, дорогая.

— Рассказывай.

— Они нашли в его машине недостающие фрагменты.

— Недостающие фрагменты в машине? — Я уставилась на нее в замешательстве. Что-то из терминологии автомехаников? И тут до меня дошло. Пальцы Кэрол и рука Брайана. Фрагменты человеческих тел, части людей, которых я знала. Мне стало очень плохо.

— Они лежали в коробке в багажнике спортивного автомобиля Люка. — Голос Виктории звучал все глуше. — Завернутые в пищевую пленку и спрятанные под архитектурными чертежами.

В тишине, последовавшей за этими словами, в комнату ворвалось птичье пение — чистый поток мелодичных нот. Через дверь в сад я увидела на лужайке дрозда: красивая пестрая птица грелась на солнышке, склонив голову набок — видимо, прислушиваясь к копошению червяков. А Виктория продолжала говорить:

— …скорее всего, срок ему сократят, потому что на момент преступления он был очень болен. Эбби слышала, как Блейк говорил о непредумышленном убийстве, при котором ответственность ниже.

— Люк не делал этого, Ви. Его вообще не должны судить. Это не он, что бы там ни нашли в его машине…

— Я знаю. — Виктория сжала мою руку крепче. — Конечно, я знаю.

— Если его невиновность не смогут доказать, сколько ему дадут? — Мои мысли путались от страха, но я сохранила способность говорить членораздельно.

— Офелия задавала Блейку тот же вопрос, и он ответил, что от семи до двенадцати лет.

В песне дрозда теперь появились скрипучие ноты, перемежавшиеся с прежними трелями, — небольшая серия резких звуков, а затем снова мелодия, и так по кругу.

— До суда еще далеко, им придется ждать, пока его состояние не улучшится, — продолжала Виктория. — Вот увидишь, найдутся доказательства, которые его спасут. А пока все вилами по воде писано.

Но предположения могли посчитать правдой, а настоящую правду извратить независимо от того, как долго пришлось бы ждать. Людей часто сажают в тюрьму по ошибке, об этом то и дело пишут в газетах. Я снова посмотрела в сад, но песня прекратилась, а дрозд исчез. Я знала: двенадцать лет в четырех стенах, без птиц, деревьев и солнечного света Люк не сможет пережить.

— Тебе не стоит сейчас оставаться одной. — Виктория внимательно наблюдала за мной. — Может, позвоним Нейтану?

Я покачала головой:

— Нейтан сегодня допоздна в Лондоне, а завтра едет на конференцию в Прагу.

— Эбби сказала, что Офелия с Блейком обсуждали школу для Оскара в Штатах. В Калифорнии, кажется.

Я помнила, что Офелия не из тех женщин, которые отказываются от того, что им принадлежит. Она найдет способ держать Люка рядом с собой, если вернется в Америку. Она организует его перевод в аналогичное учреждение там. Наверное, их много, но она как-нибудь справится. У меня запершило в горле. Я думала, что Люк после освобождения вернется в Солсбери. Нам не быть вместе, я это знала, но мы ходили бы по одним и тем же улицам, дышали бы одним воздухом. А если бы он предпочел жить во Франции, я могла бы воображать, как он рисует у окна, рубит дрова в саду или сидит у огня. Если он уедет в Америку, я не смогу представлять, как он живет на другом конце света, и потеряю его навсегда.

Виктория взяла со стола брошюру, которую я прежде не замечала.

— Эбби нашла несколько таких у Офелии и принесла одну для тебя.

Подруга выдержала паузу, а потом, словно выполняя некий долг, неохотно передала брошюру мне. Толстая и глянцевая, с текстом на английском, французском и немецком языках, она была выпущена престижным агентством недвижимости с международным рынком сбыта. Блейк не терял времени даром. Дом Люка был представлен потенциальным покупателям более чем идеально. Снимки были сделаны с квадрокоптера в ракурсах, которые скрывали дыру в крыше и осыпавшиеся участки стен. Не видно было и пошедшую пузырями краску на ставнях.

Чрезвычайно привлекательное поместье в Провансе, расположенное на собственных обширных землях и выставленное на рынок впервые за двести пятьдесят лет. Широкий вид на Альпийские горы. Сен-Реми-де-Прованс неподалеку, железнодорожное сообщение с Парижем со станции Арль. Огромный потенциал для модернизации.

Глядя на фотографии, я снова почувствовала запах лаванды, услышала воркование голубей, увидела, как свет играет в листве оливковых деревьев.

— Дедушка Люка оставил этот дом ему, его семья владела им на протяжении многих поколений. Он принадлежит Люку! — Мои щеки горели. — Они не могут так поступить!

— Увы, могут, милая, если у них есть доверенность. Наверное, туго с деньгами. Сегодня утром Офелия уехала в Лондон, чтобы встретиться со своим адвокатом.

Я стала утешать себя тем, что при продаже дома могут возникнуть трудности. Когда приехавшие покупатели увидят, что изображения в брошюре не соответствуют действительности, они откажутся от покупки. Посчитают, что потребуется слишком много сделать самим. Люди, желающие приобрести дом на юге Франции, обычно ищут другой тип роскоши, а не сад, заросший полевыми цветами, и крошечный душ, в котором гнездятся ласточки. Блейк мог бы организовать душ с сильным напором воды, горячую ванну с гидромассажем и бассейн, но деньги понадобились именно сейчас, и он решил продать все как есть.

Виктория пошла на кухню, я вслед за ней. Она сняла с плиты кофейник и улыбнулась, пытаясь меня подбодрить:

— Ты слышала новости о Лиззи?

Я кивнула:

— Нейтан сказал, она меня еще не простила.

— Простит. — Виктория налила кофе в свежую кружку и протянула мне. — Конечно, сначала она бежит к Нейтану, ведь она всегда была папиной дочкой. Но очень скоро ей понадобишься именно ты.

— Она сказала, кто отец ребенка? — спросила я.

— Похоже, это тайна за семью печатями.

— Я видела его случайно. Симпатичный, чуть моложе нее.

— Молодость — это хорошо, — глубокомысленно кивнула Виктория, наливая кофе себе.

Мне вспомнилось тело Люка, его красота и сила. Легкая походка, уверенность во взгляде. Теперь все было по-другому — скованность, устремленный в себя взгляд, расколотый разум. У меня застучало в висках, я сделала большой глоток кофе и обожгла себе язык.

— А я свой возраст ни на что не променяла бы. — Виктория усмехнулась. — Не хочу возвращаться в молодость.

Я точно знала, что она имела в виду, и чувствовала то же самое. Юность — это неуверенность и сомнения, множество вопросов, на которые тебе непременно нужны ответы, и терзания от неумения сделать правильный выбор. Лишь много лет спустя ты осознаешь, что любой выбор тогда был неправильным, а единственное, что имело значение, — любовь.

Уходя, я обняла подругу. Она уезжала ухаживать за матерью, которая боролась со своей последней болезнью. До нашей следующей встречи могли пройти месяцы. Зайдя домой, я услышала, что задняя дверь хлопает на ветру. Я забыла ее запереть и поэтому сразу поспешила задвинуть засов. В комнатах пахло по-другому, за время моего короткого отсутствия в дом занесло лепестки роз, которые разлетелись по всему ковру. Обычно к этому времени все наши розовые кусты уже были обрезаны, но с тех пор, как я вернулась, Нейтан еще ни разу не возился в саду.

В зеркале прихожей мое лицо выглядело старше, волосы тусклее, морщины заметней. Я поставила душистый горошек в вазу и отправилась наверх, в ванную. Одежда свободно упала к моим ногам. Я похудела, все лишние дюймы на талии и бедрах исчезли. Раньше я была бы рада, но теперь мне было все равно. Я долго стояла под душем, намыливая волосы шампунем и затем втирая в них кондиционер. Горячая вода лилась мне на голову, милосердно вымывая из нее все мысли. Я могла простоять так часами, но меня насторожил какой-то грохот, и я выключила душ. Заднюю дверь я закрыла, значит, скорее всего, это было хлопающее на ветру окно.

Я завернулась в полотенце, вышла из душа, отправилась в спальню и остановилась на пороге как вкопанная.

Комната была перевернута вверх дном.

Когда я увидела весь этот беспорядок, мое сердце бешено заколотилось. Ковер исчез под кучей одежды, разбросанной повсюду, словно в гневе. Колготки валялись на полу вперемешку с нижним бельем и скомканными брюками. Все ящики были выдвинуты, дверцы шкафа распахнуты, платья и костюмы выброшены, вешалки переломаны. Меня охватил страх, зазвеневший в голове, как сигнал тревоги. Должно быть, кто-то пробрался в дом, когда я выходила к Виктории. Но, судя по всему, пока я принимала душ, уже сбежал.

Снизу донесся еще один стук, будто на пол упал стул, и я услышала шаги в гостиной. Это не было звуком хлопающего на ветру окна.

Незваный гость все еще находился в доме.

Глава 30

Июнь 2017 года

Я отступила назад, побежала в ванную и защелкнула на двери щеколду. Эту хлипкую штуковину из тонкого металлического прутка любой сильный человек мог бы выломать в два счета. В кармане джинсов, которые сбросила на пол перед тем, как принять душ, я нащупала телефон. Я набрала номер полиции и отчаянным шепотом стала вызвать о помощи, хотя мне хотелось кричать.

— В моем доме незнакомец, он внизу! Я его слышу!

— Вы в безопасности?

— Я в ванной, дверь заперта, но он может вломиться. — У меня пересохло во рту, шептать было трудно.

— Назовите ваш адрес.

С невыносимой медлительностью женщина на линии повторила мои данные, а затем сказала что-то обнадеживавшее, но я пропустила это мимо ушей. Я могла слышать только пульсацию крови у себя в висках. Перед глазами возник образ Брайана, лежавшего на полу его дома. Казалось, по стенам ванной расплескалось что-то ярко-красное. Я посмотрела на свои ладони, запястья, переплетения вен, проглядывающие контуры костей. Каково это, когда твою кожу рассекают зазубренным ножом? Разделяют мышцы, режут сухожилия, раздвигают суставы. Интересно, какие при этом слышатся звуки.

Я ощутила рвотный позыв и сглотнула, чтобы его остановить. Нельзя было производить много шума. Пот струйками стекал по моей спине. Я набрала номер Нейтана, но тот не брал трубку. Мои руки слишком сильно дрожали, чтобы написать сообщение. Злоумышленник мог находиться прямо за дверью. Я напрягла слух, пытаясь услышать его дыхание, а он в это время, возможно, прислушивался к моему, и я ничего не услышала. Должно быть, он прикидывал, успеет ли ворваться и напасть на меня до прибытия полиции.

Через окно я услышала, как остановилось такси и хлопнула дверь. Виктория уезжала на вокзал. Мне хотелось позвать ее на помощь, и она прибежала бы без раздумий прямо в лапы злоумышленника. Я зажала рот ладонью. Такси отъехало, шум его двигателя затих вдали.

Прошло пять минут. Десять.

Я сидела на корточках, обливаясь потом, и молилась, чтобы Лиззи не приспичило именно в этот момент прийти и наконец поделиться со мной своей новостью — распахнуть дверь, позвать меня через лестничный пролет и тем самым привлечь к себе внимание незваного гостя. Стараясь справиться с дрожью в руках, я начала набирать ей сообщение, но тут услышала, как распахнулась калитка. Грохочущие шаги пересекли двор, в дверь замолотили кулаки.

Приехала полиция.

Дюйм за дюймом я медленно приоткрыла дверь ванной, а затем, отбросив осторожность, сбежала вниз по лестнице, споткнувшись на нижней ступеньке, и распахнула входную дверь. На пороге стояли двое полицейских — мужчина и женщина, а позади них еще трое. Женщина была коренастой и круглощекой, с пышным пучком волос на затылке. Она выглядела прилежной и доброй, как фермерская жена из детской книжки. Мне захотелось ее обнять. Она прошла внутрь, двигаясь нарочито неторопливо, чтобы меня успокоить, и заварила мне чай, пока ее коллеги осматривали дом. Я дрожала, все еще кутаясь в полотенце. Другая сотрудница принесла мой халат.

На меня посыпались вопросы:

— Вы его видели?

Я отрицательно покачала головой.

— Он разбил окно?

— Я зашла к соседке, а заднюю дверь оставила открытой. Должно быть, он прошел через нее.

— Что-нибудь пропало?

— У меня не было времени посмотреть. Мое нижнее белье разбросано по всему полу, одежда повсюду.

— В первую очередь воры заглядывают в бельевые ящики. — Молодой гладколицый полицейский уже вернулся на кухню; в его голосе слышались нотки веселья.

Он обошел со мной дом. Ящики моего письменного стола оказались слегка выдвинуты, но я не могла вспомнить, закрывала ли их. Бумаги на столе, возможно, лежали иначе, но ничего не пропало. Шкаф в прихожей был открыт, вся обувь сдвинута в одну сторону. Хранилась ли она так прежде, сказать я не смогла. Дверь кладовки на кухне была приоткрыта, но я не припомнила, в каком состоянии ее оставила. Офицер смотрел на меня как на сумасшедшую. Наверное, я и говорила, как сумасшедшая, и выглядела тоже — со спутанными волосами, бледным лицом, в халате во второй половине дня. Должно быть, он счел меня крайне забывчивой, но ужас всегда путает мысли. Я отвернулась, чтобы потуже затянуть пояс халата. Ему было чуть за двадцать; возможно, он еще не представлял, что бывает с людьми в те леденящие моменты изменяющего сознание страха, которые выпали на долю Кэрол и Брайана. Умирая, они от ужаса, должно быть, одновременно с жизнью теряли и рассудок.

Я рассказала сотруднице полиции о человеке, которого видела в саду, и о фигуре за занавеской. Та кивнула и спросила, видел ли это кто-нибудь еще. Я отрицательно покачала головой. Я промолчала о Люке, который был рядом в то время, хотя она должна была слышать о нашем романе. Весь Солсбери о нем знал, и за его пределами тоже знали. По совету Джуди я не слушала новости, не читала газеты и не заходила в социальные сети. Я захлопывала дверь перед носом каждого из дежуривших у моего дома репортеров.

— Проникновение в дом может существенно повлиять на дальнейшее расследование, — сказала мне женщина-полицейский, но не стала вдаваться в подробности.

Меня переполняли надежда и страх. Неужели они, как и я, предполагали, что незваный гость мог оказаться убийцей и Люка могут освободить?

Полицейские не ответили на эти вопросы, но забрали мое белье, чтобы проверить на ДНК злоумышленника. Мне посоветовали запереть двери на засов, не выходить из дома и никому не открывать. Для осмотра местности в воздух решили поднять вертолет, а в конце улицы поставить полицейскую машину. В отличие от тех полицейских, которые меня арестовывали, эти были вежливы и настороженны.

Я вернулась в спальню и быстро оделась. Прежде чем повесить халат на крючок, я сняла кожаный кофр, все еще висевший на двери. Он был мягким, знакомым и теплым, будто согретым солнцем. Я села на кровать, открыла его и достала рисунки. Я нуждалась в воспоминаниях, которыми они были пропитаны. Разложив перед собой работы Люка, я могла слышать его хриплый голос, тон, которым он произносил мое имя.

Спустя некоторое время я сложила рисунки обратно в кофр, достала футляр, развернула картину и положила ее на кровать. В этот раз деревья на ней казались измученными, они корчились, будто от боли. Трава выглядела примятой, словно от сильного ветра, красные полосы на земле были багрового оттенка крови, горы расколоты на отдельные скалы. От пейзажа веяло насилием и драмой.

Я аккуратно завернула картину в бумагу, гадая о том, каким человеком был художник, о чем он думал. Страхи, которые он изобразил, казались почти осязаемыми. Возможно, он тоже страдал маниакально-депрессивным психозом и передал свою болезнь правнуку по наследству. Этого мне не суждено было узнать, но пока картина принадлежала мне, она была моим тайным утешением, способом прикоснуться к Люку. Я положила ее обратно в футляр, а футляр в кофр под халатом, где он исчез из виду так же, как сам халат для моего мужа. По прошествии двадцати пяти лет тот просто перестал его замечать.

Нейтан, похоже, увидел пропущенный звонок — его сообщение всплыло на моем телефоне, когда я расправляла складки халата:

Не могу сейчас говорить, перезвоню позже.

Я знала, что он на собрании, чего я еще ожидала? Он понятия не имел о злоумышленнике. Если бы знал, то позвонил бы и проявил заботу. Он захотел бы вернуться, но я была бы против — если ближайший рейс только утром, чем он мог мне помочь?

Полицейская машина стояла в конце улицы, и тем не менее я была одна. Мне хотелось с кем-то поговорить, с другом, который бы меня подбодрил. Виктория, вероятно, была уже в воздухе. Следующим мне на ум пришел Блейк. Он уже помогал мне. И теперь он обнял бы меня и усмехнулся, садясь за кухонный стол. Налил бы вина и отпустил шуточку, нелепую и дерзкую, как обычно. И мне бы полегчало. Я могла бы попытаться убедить его приостановить продажу дома, по крайней мере, пока Люк не поправится. Блейк может быть корыстным, но не бездушным. Он бы выслушал, и он бы подождал. Если бы с ним пришла Офелия, та, конечно, не шутила бы. И она не стала бы слушать, ее холодный взгляд скользнул бы по моему лицу, а затем уплыл в сторону.

Но я не могла поговорить с Блейком. И уж тем более с Офелией. Наша связь прервалась. В их глазах я была абсолютным злом — гадиной, вырвавшей Люка из семьи, расстроившей его до нервного срыва. Если они считали его виновным в преступлениях, то были уверены, что он совершил их по моей вине, под моим влиянием. Чем бы ни закончилось, они никогда меня не простят.

Я убрала в спальне, а затем прошлась по дому, закрывая дверцы шкафчиков. Подняла стул, который валялся у моего стола, и уселась в гостиной возле окна, глядя в сад. Забор казался непреодолимым, но через него уже трижды перелезали. Оказалось, что нам нужны охранные прожектора и сигнализация. Следовало договориться об этом немедленно, но время шло, а я не двигалась с места. Я боялась, что, если перестану смотреть в окно, могу пропустить момент, когда чужак снова перелезет через забор, и на этот раз, возможно, с оружием.

В конце концов я, должно быть, заснула, потому что было уже совсем темно, когда меня разбудил домашний телефон. Мы сохранили аппарат, которым пользовались мои родители, — старомодный, из бакелита. Нельзя было посмотреть номер звонившего, но сейчас это не имело значения. Наверное, мне отвечал Нейтан. Я схватила трубку:

— Наконец-то! Ты можешь говорить?

Ответа не последовало.

— Нейтан? Это ты?

Голос, который я услышала, звучал очень холодно:

— Это Офелия.

Глава 31

Июнь 2017 года

— Оскар заболел. — Ее голос слегка дрогнул, совсем незаметно, но врачей учат улавливать мельчайшие признаки стресса. Офелия была напугана.

— Что с ним? — Я заставила себя сохранить профессиональное спокойствие, не спрашивать о Люке и даже не думать о нем.

— Жуткая головная боль. И вообще все болит. Сначала я думала, это грипп, но все гораздо хуже.

В клинике этот красивый, внешне здоровый мальчик объявил о своих головных болях, лучась гордостью. Возможно, он был предрасположен к детской мигрени, болезненной, но неопасной.

— Эти головные боли не похожи на то, что было у него прежде. — Офелия будто прочитала мои мысли.

— А сыпь есть?

— Нет.

Но люди часто не замечают сыпь.

— Его рвало?

— Один раз.

— Он может наклонить голову вперед?

— Он не делает ничего, о чем я прошу.

— Вы вызвали врача?

— Доктор отказалась прийти. Прошлым вечером Блейк дал Оскару водки, и она списала все на похмелье. А теперь, когда мне нужна помощь, этот мерзавец куда-то подевался.

Прежде я никогда не слышала от нее подобных выражений.

— Скорую вызвали?

— Час назад, но она пока не приехала. Видимо, мы в конце очереди, но вас послушают. Вы врач, если вы скажете, что все серьезно, они пошевелятся.

По всем признакам все было очень серьезно. Холодная, умевшая решать проблемы Офелия не позвонила бы мне, если бы это было не так. Любовница ее мужа стала для нее последней надеждой. Я ее понимала. Если бы Лиззи попала в беду и ее жизнь висела на волоске, я пошла бы на все что угодно. Я была в долгу перед семьей Люка, и он сам хотел бы, чтобы я помогла.

— Я приду, но вы должны знать, что я была под арестом и выпущена под залог. А еще мне запрещено заниматься медицинской деятельностью. Это означает, что мне нельзя посещать пациентов и лечить их…

— Я знаю все, что произошло, и в курсе, что это означает. Так вы придете?

Я догадывалась, как ей стало известно, что меня отстранили от работы. Она узнала оттуда, откуда и все. Средства массовой информации довольно подробно обсасывали мое низвержение. Оскару была нужна медицинская помощь, а я врач — вот и все, что имело для Офелии значение в настоящий момент.

— Пожалуйста, поторопитесь. — Ее голос дрогнул.

— Сейчас, только соберу сумку. Попробуйте еще раз позвонить в скорую.

В полночь ворота Подворья запираются. Я тихо открыла калитку, сжимая сумку в одной руке, а ключ от ворот в другой. Белая полицейская машина сверкала в конце дороги. Полицейские дежурили, чтобы обеспечить мою безопасность. По условиям освобождения мне запрещалось контактировать с потенциальными свидетелями. Офелия считалась одной из них, поэтому мне следовало соблюдать осторожность. Я прокралась вдоль забора, отперла ворота и проскользнула на Подворье. Там было тихо. Мне пришлось идти вдоль кустарника, другого пути не было. Ручка сумки норовила выскользнуть из моих вспотевших ладоней. С левой стороны, за лужайкой, уже виднелись огни Норт-Кэнонри, но в любой момент чья-то рука могла сжать мою шею, а нож вонзиться под ребра.

Моя кожа горела от страха. Мне хотелось вернуться, но передо мной стояли образы улыбавшегося Оскара и испуганного Люка, какими я их видела в последний раз. Я делала это ради них обоих.

Крепко сжав сумку и готовясь закрыться ею, если ко мне приблизятся, я рванула бегом. Сумка колотила меня по ногам, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Если меня и преследовали, то я не слышала шагов. Я промчалась, задыхаясь, по мокрой траве на лужайке, сквозь маленькую белую калитку, через дорогу налево, а затем оставшиеся несколько ядров до Норт-Кэнонри. Большие деревянные ворота были открыты, и я вбежала внутрь.

Красный «Мерседес» Люка исчез — видимо, его забрала полиция, и теперь он был у криминалистов. На месте был только черный «Астон Мартин» — Офелии или Блейка, я не знала, чей именно.

Все еще задыхаясь, я постучала в дверь. Офелия открыла мгновенно — должно быть, ожидала с другой стороны. Она жестом пригласила меня войти, ее лицо белело в полумраке. В холле за ее спиной стояли большие коробки — те, что используют компании по переезду.

— Оскару хуже. — Ее лицо было непроницаемым, но ладони крепко сжаты в кулаки. — Я была в Лондоне, когда мне позвонила Эбби. С тех пор все хуже и хуже.

Офелия повела меня вверх по ступеням, через лестничную площадку, мимо закрытых дверей. Я пересекала границы ее территории, хотя, конечно, уже делала это. Чувство вины словно витало в тени дверных проемов и в оконных нишах. Мы вошли в комнату в конце коридора. Возле окна стояла кровать, вдоль стен тяжеловесная мебель, на полу ведро. Пахло рвотой. Тонкая фигурка вытянулась под одеялом в тусклом свете прикроватной лампы, светлые волосы разметались по подушке.

Офелия включила верхний свет, но Оскар застонал, и она немедленно погасила его.

Глаза мальчика были закрыты, лицо имело оттенок глины. Я обхватила пальцем его запястье, кожа была горячей. Посчитать пульс было невозможно, он скакал галопом.

— Оскар, это доктор Гудчайлд. Твоя мама просила взглянуть на тебя, потому что тебе нездоровится.

Ответа не последовало.

— Мне нужно осмотреть твой животик, ты не против?

Послышался слабый шепот. Я стянула одеяло, приподняла пижаму и посветила фонариком на кожу груди и живота. Слева, на нижней части грудной клетки, прямо под сердцем виднелась небольшая отметина, похожая на след от красного фломастера. Она не бледнела при нажатии.

Я попыталась наклонить голову Оскара вперед, но тот воспротивился, резко вскрикнув. Я поманила Офелию из комнаты.

— Позвонив мне, вы были правы. Это очень серьезно. — Я кивнула, давая ей пару секунд собраться с силами. — Боюсь, у Оскара менингит.

Ее глаза расширились от страха.

— Вот как мы поступим. — Я должна была проделать одно из неотложных действий, которым обучают на первых курсах медицинского университета. — Если вы согласны, я введу Оскару антибиотик, но, поскольку меня отстранили, это будет незаконно.

Во взгляде Офелии мелькнула беспомощность:

— У меня нет выбора.

— То есть вы согласны?

— Конечно.

— У него нет аллергии на пенициллин?

Она отрицательно покачала головой.

Нужно было действовать очень быстро. Я открыла сумку, перебрала пузырьки с лекарствами и отыскала бензилпенициллин. Срок годности, к счастью, не истек.

— Перезвоните в скорую и скажите, что врач диагностировал менингит. Если потребуется, дайте мне трубку.

Я взяла шприц и иглу, достала ампулу со стерильной водой, набрала ее, ввела в пузырек с порошком, встряхнула и втянула содержимое в шприц. Затем сменила иглу.

— Чтобы побороть инфекцию, мне нужно сделать тебе укол антибиотика, — сказала я Оскару.

Когда игла вошла в ягодицу, мальчик даже не вздрогнул, он все глубже погружался в беспамятство.

Снова появилась Офелия:

— Скорая уже в пути.

— Дайте мне мокрую марлю, нужно снизить температуру.

Через несколько секунд холодный компресс был поставлен, и мы молча ждали, стоя рядом по одну сторону кровати. В комнате было тихо. Офелия, казалось, едва дышала, не отрывая взгляда от лица Оскара. Я считала пульс и, когда началась рвота, успела повернуть его голову набок. Он застонал, на подушку хлынул поток желчи.

Прибыла бригада скорой, они действовали быстро и осторожно. Оскар снова застонал, когда его перекладывали на носилки, и Офелия вздрогнула. У нее на лбу проступили мелкие капли пота, словно это она была больна. Я промолчала. Не все было потеряно, если Оскар сохранил способность стонать, тишина стала бы по-настоящему тревожным симптомом.

Как ни странно, в машину скорой помощи пустили нас обеих. Сказали, что я имею право, как врач. Возможно, чувствовали себя виноватыми за задержку. Если они и знали о моем запрете на работу, то проигнорировали его. На коже Оскара появлялось все больше пятен — несколько на шее и одно на правом веке. Мне передали катетер для капельницы, который я вставила в его локтевую ямку — вены на руках «убегали». Я ввела еще одну дозу пенициллина, а затем прикрепила к капельнице мешок с физраствором. Жидкость быстро побежала вниз по трубке. Когда я надевала на лицо Оскара кислородную маску, машина замедлила ход, мы прибыли в больницу. Время, казалось, остановилось. Я даже забыла, что Офелия рядом. Мы выскочили вслед за носилками, не обернувшись на визг автомобильных тормозов за спиной, — мы старались не отстать. Оскара завезли в инфекционное отделение и сразу же в смотровую. Молодая медсестра показала нам комнату для посетителей и пообещала, что кто-нибудь выйдет, когда появятся новости.

Комната была теплой и хорошо обставленной. Я ожидала увидеть пластиковые стулья вдоль стен, но там были мягкие кресла, глубокие и удобные. Офелия расхаживала взад-вперед перед окном, ее тонкий профиль рассекал темноту за стеклами, как нож.

Через полчаса вышла врач. Люмбальную пункцию сделали успешно. Спинномозговая жидкость оказалась мутной, что указывало на бактериальную инфекцию.

— Хорошо, что Оскару сразу ввели антибиотик.

Доктор обернулась ко мне и признательно кивнула, ее круглые карие глаза смотрели устало, но тепло и с одобрением. Офелия тоже перевела на меня свой ровный взгляд, в котором читалось скорее уважение, чем благодарность. Теперь я стала ей не только врагом, но и помощницей.

Снова появилась медсестра. Офелии позволили взглянуть на Оскара, и она жестом позвала меня с собой в затемненную боковую палату. Мне сразу бросились в глаза обрисованные простыней узкая грудь и кости таза мальчика. На его пальцах, вцепившихся в постельное белье, появилось еще одно красное пятно. Офелия присела на корточки возле кровати и коснулась его головы. Ее взгляд ничего не выражал, она смотрела на лицо своего сына под кислородной маской так, словно этот худенький ребенок мог быть чьим угодно.

Вернувшись в комнату для посетителей, Офелия снова стала мерить ее шагами. Ее лицо становилось все бледнее. Через пять минут я не выдержала и взяла ее за руку:

— Садитесь, Офелия.

Я подвела ее к креслу и выключила лампу. Комната погрузилась в спокойную темноту, нарушаемую только светом из коридора.

— Все произошло так быстро. — Ее голос был хриплым. — Я чувствовала себя совсем беспомощной. — Она часто дышала, теряя контроль над собой.

— Попробуйте рассказать какую-нибудь историю.

Если в детстве я не могла заснуть, мама пользовалась этой уловкой. Обычно это помогало и Лиззи, когда та волновалась, — прилагаемые усилия блокировали беспокойство.

— О чем? — Голос Офелии еще хрипел от страха, но теперь она казалась слегка заинтересованной.

— О чем хотите. Может, о вашем детстве? — Наверняка оно прошло в полном довольстве, это счастливое время собственных пони и беззаботных пикников, яхт и горнолыжных каникул, о которых так приятно вспоминать.

— У нас не было ничего, кроме друг друга, — наконец произнесла Офелия после долгого молчания. Ее голос стал тише. — Мы выросли в трейлерном парке на Среднем Западе. Отец пил, а мать бросила нас, когда мне было два года, а Блейку восемь.

Я слушала, скрывая удивление.

— Когда отец счел нас достаточно взрослыми, он стал оставлять нас одних, иногда на несколько недель. Мне было наплевать, ведь у меня был брат. Я обожала его. Он уже тогда был красавцем, лучшим и в спорте, и в учебе. И легко заводил друзей.

Она взглянула на табличку «Не курить!» на стене рядом с кофеваркой и достала из кармана пачку сигарет. Вытащила одну, прикурила от маленькой золотой зажигалки, затянулась и откинулась назад.

— Гуляя в городе, мы проходили мимо домов, где жили люди с большими деньгами. Я разглядывала через ворота сады, игрушки на траве, брошенные велосипеды — те вещи, которых у нас не было. Если кто-то улыбался мне из окна, Блейк сразу тащил меня прочь. Настоящий собственник. — Она взглянула на меня. — До сих пор.

Блейк собственник? Лицо с ямочками на щеках всплыло в моем воображении. Это слово плохо совмещалось с образом беззаботного человека, которого я знала.

— Воровать он начал в школе. Сперва мелочи вроде фломастеров, возможно, кроссовок, а затем украл и велосипед. Он хотел иметь то, что было у одноклассников. Считал, что вещи обеспечивают авторитет. Никто его не подозревал, он выглядел таким милым. В четырнадцать он примкнул к банде. Раздобыл где-то пистолет. К тому времени он уже играл в азартные игры и нуждался в деньгах. Они устраивали драки в парке и вооруженные ограбления. Однажды стреляли в женщину.

— Блейк в этом участвовал?

— Участвовал? Он был главным.

— Вы хотите сказать, что он и вправду кого-то убил?

Офелия пожала плечами. Она не знала точно.

Доктор просунула голову в дверь. Ее волосы выбились из-под шапочки, под глазами были темные круги, но она улыбалась.

— Состояние вашего сына стабилизировалось, антибиотики начинают действовать. Вы можете его увидеть. Прогнозы делать рано, но по крайней мере ему не хуже, и это обнадеживает.

Офелия вскинулась в кресле, затушила сигарету и встала. Ее лицо было мокрым от слез, хотя по его выражению никто бы не понял, что она способна на какие-то чувства. Она последовала за доктором на этот раз одна.

Я наблюдала в окно, как светало и из темноты появлялась окружающая местность — деревья, луга и меловые холмы вдалеке, еще окутанные утренним туманом, но становившиеся все яснее и яснее.

Глава 32

Июнь 2017 года

Вернувшись, Офелия наклонилась за своим плащом.

— Нам пора идти. — Выражение ее прекрасного лица изменилось, оно стало более расслабленным. — Давайте прогуляемся до дома пешком.

Было приятно оказаться на свежем воздухе даже в четыре тридцать утра. Мы шли среди полей по дороге, ведущей к городу, который лежал в долине внизу, еще окутанный низко стелющимся туманом. Из дымки выступал шпиль собора — устремленная в небеса высокая игла, так же четко различимая, как сотни лет назад, когда люди с любой бедой шли в церковь и уповали на молитвы, а не на антибиотики. Тогда не было ни вакцин, ни внутривенных препаратов.

— Оскару не сделали прививку от менингита. И это он во всем виноват.

Офелия будто прочитала мои мысли, но меня поразил ее ядовитый тон.

— Он же мальчик, Офелия. Он не понимает, что прививаться необходимо.

— Я говорю о Блейке. Он был против любых прививок и убедил отказаться от них. Наплел, что они вредны. Он умеет влиять на нас с Оскаром.

Она шагала быстро, мне приходилось поторапливаться, чтобы не отстать. В моей голове проплывали воспоминания о том, как Офелия опиралась на Блейка, а тот поддерживал ее на пороге в день, когда увозили Люка, как крепко он сжимал ее руку на вечеринке по случаю новоселья, с каким выражением на лице говорил о власти.

Первые утренние грузовики проносились мимо нас по дороге. Мы шли в ногу, опустив лица, Офелия больше ничего не говорила. Через пятнадцать минут мы прошли мимо стен Подворья. Эти толстые серые стены в прежние времена были призваны обеспечивать безопасность обитателей старинного респектабельного места, такого далекого от трейлерного парка на Среднем Западе Америки.

Офелия отперла деревянную калитку в воротах на центральной улице, а затем снова закрыла ее за нами. Впереди, возвышаясь над спящими домами и тенистой зеленью, темнел собор.

— Он трахнул меня, когда мне было тринадцать. — Слова Офелии отчетливо прорезали тишину.

Трудно было поверить, что эта хладнокровная женщина в детстве столкнулась с худшим видом насилия, и почти невозможно было представить, что на это способен Блейк.

— Господи, какой ужас. Я очень сочувствую, Офелия.

— Не стоит. Это было не изнасилование.

— Мне показалось, вы сказали…

— Есть множество разных сортов любви, вы должны это знать. Влечение брата к сестре, сестры к брату…

Мы шли быстро, новости выплескивались на меня так стремительно, что я еле успевала их осознавать. Я чувствовала себя не в своей тарелке.

Офелия взглянула на меня:

— Я бы сделала все, о чем бы он ни попросил.

Мы прошли мимо статуи плачущей женщины — убитая горем Мадонна работы Элизабет Фринк, идущая прочь от собора, приподняв плечи в неимоверной тоске.

— Мне было четырнадцать, когда я забеременела. Мы сбежали.

— Боже мой, Офелия! А как же ваш отец? Наверняка он вас искал?

— Его сбила машина вскоре после того, как мы уехали. Он переходил дорогу. Пьяный, конечно же. Несчастный случай, об этом писали в газетах. Нас это ни капельки не обеспокоило. К тому времени мы добрались автостопом до Калифорнии и сняли палатку в трейлерном парке подешевле. Парком управляла некая Мэрилин, она влюбилась в Блейка. Он нравится женщинам, всегда нравился.

Как и мне. Даже Лиззи прониклась к нему теплотой.

— Блейк начал трахать Мэрилин вместо меня, и я почувствовала облегчение. С меня было довольно. Он контролировал все. Когда родился Оскар, Мэрилин за ним присматривала. Я ходила в школу, а Блейк учился у своей подружки махинациям с недвижимостью. Мы жили в некотором смысле одной семьей, хотя Блейк никогда не говорил Оскару, что тот его сын. Он боялся, что Оскар его возненавидит.

Голос Офелии звучал бесстрастно, словно все было настолько давно, что больше не казалось ей правдой.

Мы уже подошли к Норт-Кэнонри. Офелия открыла дверь, и мы направились через темный холл на кухню в дальнем конце дома. Рядом с сушильной доской стояли измазанные кетчупом тарелки и початая бутылка водки. Разбросанные апельсиновые корки и открытая банка джема на столе, вероятно, остались после Оскара. Я не представляла Офелию или Блейка за уборкой — неудивительно, что они нуждались в услугах Эбби. Видимо, прежде за порядком следил Люк — его дом во Франции был простым, но опрятным и чистым.

Офелия сняла с полки две чашки. Тонкий фарфор украшала изящная роспись — летающие колибри ярких оттенков, похоже, французской работы. Она приготовила кофе, а затем налила виски в два стакана и поставила их на стол, раздвинув тарелки в стороны, села напротив меня и закурила сигарету.

Она снова заговорила. Ее слова лились потоком, как река, прорвавшая плотину и несущая кучи нездорового мусора. Должно быть, она годами скрывала эту историю, но беспокойство и бессонница ослабили бдительность, а я по чистой случайности показалась подходящим слушателем.

— Спустя четыре года в трейлерном парке стали пропадать деньги и оружие. Был убит человек — известный преступник, наркоторговец. Виновника не нашли, но особо и не искали. Полиция, вероятно, обрадовалась — жертва доставляла много хлопот. Блейк сильно пил, снова увлекся азартными играми, залез в долги. Я не знаю, он ли организовал убийство, но меня бы это не удивило, он глубоко порочен по натуре. — Офелия говорила спокойно, но было видно, что она пережила ужасные времена.

— Я решила, что с меня хватит, взяла Оскара и уехала. Мы путешествовали по Европе. Не имея много денег, мы хотя бы ощущали свободу. Три года назад на пляже на юге Франции я встретила Люка. Его дедушка только что умер, и он был на грани нервного срыва. Мы спасли друг друга.

Офелия встала и прислонилась к окну, потягивая виски и глядя на собор. Но вместо него, должно быть, видела Средиземное море — непрерывную синеву, простиравшуюся на многие мили перед ней. Я представила, как она сидела рядом с Люком, положив руку ему на колено, а в ее голове роились планы.

— Мы остались с Люком в его разрушенном доме. Оскар его обожал. А потом появился Блейк, он никогда не выпускал меня из виду надолго. Он решил, что Люка нужно женить на мне, у него возникла идея войти в приличную семью, он почуял запах денег. Он даже организовал нашу свадьбу. Отец Люка был в восторге.

Люк говорил мне, что Офелия сама сделала предложение еще до приезда Блейка, но детали не имели значения, истина заключалась в том, что он не смог противостоять объединенной воле трех человек.

— После свадьбы мы переехали в квартиру Люка, чтобы жить в Лондоне. Блейку хотелось начать с чистого листа, и нам удалось заполучить здесь жилье проще, чем он предполагал. Я уже была замужем за Люком, к тому же у нас нашлась бабушка-англичанка по отцовской линии, что подтверждало наше английское происхождение. Блейк также предоставил несколько фальшивых документов о канадском гражданстве. Он пролез в архитектурную фирму Люка в качестве реставратора архитектурных сооружений.

Вокруг по-прежнему царил полумрак. Кухня располагалась в северо-восточной части дома, и это имело смысл — здание строилось во времена, когда еще не было холодильников. Солнце достигало этой стороны намного позже. Стояла середина июня, но я озябла. Офелия ни разу не упомянула о любви.

— Пару лет все было хорошо, но когда Блейк скопил достаточно денег, он снова стал играть в азартные игры и много пить. — Офелия затушила сигарету и тут же прикурила другую. — Долги выросли до небес. На нашей улице произошло ограбление со взломом, а затем разбойное нападение. Кого-то застрелили, но виновного снова не нашли. Блейк очень ловко заметал следы. Красивых, обаятельных мужчин обычно не подозревают в убийстве первыми. Возможно, он не брезговал и шантажом. Я почувствовала это на себе. Он угрожал переложить вину на меня, если когда-нибудь я захочу его сдать. Он предупредил, что причинит вред Оскару, хотя я сомневаюсь, что он способен на такое.

В ее голосе появились эмоции. О своем детстве она рассказывала, будто речь шла о ком-то другом, но то, что она говорила теперь, было глубоко личным. Я смотрела, как она стряхивает пепел в тарелку. Возможно, она не любила Люка, но я начинала понимать, что в этом ужасном мире он стал для нее спасательным кругом.

— Вот тогда я и нашла этот дом. — Офелия оглядела кухню. — Блейк влюбился в него, как я и предполагала. В Подворье, собор и школу тоже. Это Англия в чистом виде. Он хотел для Оскара именно такого. Люку было все равно. Единственное место, которое он любит, — дом во Франции.

Зазвонил домашний телефон, и мы обе вздрогнули. Офелия уронила сигарету и наступила на нее. Она крепко сжала трубку:

— Да?

Я слышала голос на том конце, медленный и серьезный.

— Спасибо! — Офелия теперь говорила иначе — легко и радостно.

Положив трубку, она вернулась к окну.

— Оскар вне опасности! — Ее лицо расслабилось, глаза засияли.

Солнце уже всходило, из кухонного окна мы могли видеть, как верхушка шпиля окрасилась в нежно-розовый цвет. Последние следы утреннего тумана растворились.

— Блейк получил все, что хотел: семью и этот удивительный дом, который он наполнил вещами Люка из дома во Франции. Я думала, что на этом все, что он наконец угомонится, но он только приступил к осуществлению своего последнего безумного плана. Все складывалось лучше, чем он предполагал. И ему следует благодарить за это вас.

— Меня?

Офелия снова села напротив и с непроницаемым лицом закурила очередную сигарету.

— Люк влюбился в вас. Блейк обнаружил и использовал это.

— Блейк следил за нами?

— Да. Стал следить, когда вы сказали, что вас преследует пациент. Он хотел, чтобы вы каждый раз думали, что это он, и пожаловались Люку. Безумный Люк, который вас любит, — кого еще так просто обвинить в убийстве?

— Люк — не убийца! — Мое лицо горело, сердце громко стучало.

— Разумеется, нет. Его подставили. Брайана Олдера убил Блейк.

— Это не может быть правдой. — Столь жестокое убийство, нанесение увечий — такое было невообразимо. — Вы измучены, Офелия, и не в состоянии мыслить ясно. Вам нужно поспать.

— Он намеренно обставил все так, чтобы убийство выглядело делом рук сумасшедшего и было проще обвинить Люка. — Офелия усмехнулась коротким, горьким смешком. — И это сработало.

В ее голосе совсем не ощущалось усталости, она выглядела спокойной и совершенно уверенной в том, что говорила. Я ощутила дурноту.

— Вот почему нападение на Кэрол было похожим. — Офелия невозмутимо кивнула. — Правда, Блейк не ожидал, что она умрет.

Я подумала о беспорядочных ножевых ранах, отрезанных пальцах, и мои глаза наполнились слезами.

— Не думаю, что в этом милом маленьком городке вы часто встречались с такими людьми, как мой брат. — Офелия смотрела на меня без всякого выражения. — Блейк способен на такие жестокие поступки, которых вы и представить себе не можете. Он убил щенка, которого мне подарили в детстве, но я не скажу вам, как. Ему нравится причинять боль, от этого он чувствует себя сильным.

Блейк сказал мне, что Брайан хотел власти, как и все. Очевидно, он говорил о себе.

— Но почему он выбрал Кэрол и Брайана, что они ему сделали?

— Вы сказали, что они ваши враги.

— Но это не так, и он это знал.

— Возможно, он рассчитывал, что до полиции дойдут слухи о том, что эти люди создавали вам проблемы, и там легко сделают вывод, что влюбленный психопат решил вас таким образом защитить.

Блейк оказался прав: именно так и думал инспектор Уэйнрайт.

— Помогло и то, что полиция быстро обнаружила в спальне Люка рубашку, которую Блейк намочил в крови Брайана. — Офелия взглянула на меня, прищурив глаза. — Это он подбросил части тел жертв в машину Люка. Он знал, полиция решит, что только ненормальный мог совершить подобное.

— Но почему он подставил Люка?

— Выбирайте сами. — Она затушила сигарету в лужице джема. — Блейк безумно ревнив. Он не учел этого, когда планировал мой брак. Недооценил свои чувства и захотел меня вернуть. Он собрался жить маленькой семьей, которой мы были до появления Люка, и не мог смириться с тем, что Оскар любит Люка как отца.

Офелия зажгла следующую сигарету, я уже потеряла им счет. Казалось, непрерывное курение было единственным способом, с помощью которого она могла как-то выдержать свой ужасный рассказ.

— Кроме того, ему нужны деньги для погашения карточных долгов, а при разводе я не получила бы достаточно средств. Если Люка признают недееспособным, через меня у Блейка появится доступ ко всему: к дому во Франции, к лондонской квартире, к архитектурной компании. — Офелия отвернула лицо, ее голос стал очень тихим, как у испуганной девочки. — Но самое ужасное в том, что он получает удовольствие, уничтожая людей. Именно это держало меня в страхе долгие годы.

Я посмотрела в окно. Если бы я вытянула шею, то могла бы увидеть спешивших вдоль дороги прохожих — нормальных людей, которые собирались провести день на работе, а затем вернуться к своим семьям. Я подумала о Люке, скорчившемся в пустой палате, беспомощном, обколотом транквилизаторами, вырванном из его прежней жизни. И тут же меня осенила еще одна мысль. Болезнь Люка возникла именно тогда, когда была нужна.

— Разве Блейк мог предвидеть, что Люк заболеет и не сможет себя защитить?

— Он сам все организовал. — Офелия спокойно кивнула, словно ожидала этого вопроса. — Если кто и спровоцировал приступ, то это мой брат. — Она горько улыбнулась. — Когда прошлым вечером у Оскара разболелась голова, я стала искать парацетамол. У нас все закончилось, поэтому пришлось подняться на верхний этаж к Блейку. Он держит лекарства под замком, но у меня есть хозяйский ключ от всех дверей. Я никогда не осмелилась бы им воспользоваться, но Блейка не было дома, а Оскару становилось все хуже. Парацетамол я не нашла, но зато обнаружила кое-что другое. На подносе возле его чайника лежала почти пустая упаковка циталопрама. Он скармливал его Люку.

Я в недоумении уставилась на нее:

— Вы не можете знать наверняка.

— Я уверена настолько, насколько вообще возможно. Блейк с Люком каждое утро вместе пили чай и обсуждали планы на день. Так повелось с тех пор, как они познакомились. Я знаю своего брата и на что он способен ради собственной выгоды.

— Откуда он мог знать, что циталопрам может вызвать у Люка маниакальную фазу?

— Мы все знали. Когда его назначили, я вслух прочитала инструкцию. Там говорилось, что не следует принимать циталопрам при маниакально-депрессивном психозе. Я точно помню этот момент. Тогда мы жили в Лондоне. Было время завтрака. Оскар уже ушел в школу, но Блейк с Люком еще оставались дома. К тому времени Люк чувствовал себя лучше, вы помогли ему. Услышав о противопоказаниях, он решил, что не будет принимать циталопрам, и Блейк быстро сунул упаковку в карман. Помню, как он ухмыльнулся и сказал, что таблетки еще могут пригодиться. Я убеждена, что он подмешивал их Люку в чай, пока тот не достиг критической точки, а дальше все пошло по накатанной.

Я ужаснулась. К моему горлу подступила тошнота.

— Люк сказал, что название ему знакомо, и я поверила, что он принимал их раньше.

— Их когда-то выписывали мне. Видимо, поэтому и знакомо. — Офелия пожала плечами. — Вы не виноваты. Не будь циталопрама, Блейк нашел бы что-нибудь еще. Он видел нервный срыв Люка перед свадьбой и знал, насколько тот бывает при этом беспомощен. Тогда же он получил доверенность и стал ждать, когда появится шанс. Я говорила вам, что он умен. Жесток, груб и очень хитер. — Офелия взглянула на настенные часы — красивую вещицу из полированного дерева, с резными подсолнухами по краю. Вероятно, тоже из дома Люка.

— Мне пора ехать. — Она встала, допив свой виски.

— Куда вы собрались?

— В полицию, как должна была сделать много лет назад. — На ее бледном лице ходили желваки. — А потом сразу в Штаты.

— Но как же Оскар?

— Он в безопасности, но я могу его потерять, если останусь. Блейк изворотлив, он угрожал поменяться со мной ролями. Я окажусь в тюрьме, а он заберет моего сына. — Она взяла со стола свои сигареты и зажигалку. — Есть люди, которые доставят Оскара ко мне, когда все закончится.

Решение, которое она приняла, на первый взгляд казалось спонтанным, но было тщательно просчитано. Должно быть, она многое обдумала за прошедшие годы и научилась отметать эмоции в сторону, фокусируя внимание на выживании.

— Только поверит ли полиция вашим рассказам о Блейке?

Она улыбнулась:

— Я готовилась много лет. Собрала целый альбом из вырезанных из американских и лондонских газет статей о нераскрытых преступлениях, даты которых совпадают с нашим пребыванием в этих местах. Благодаря мне мы быстро переезжали и ускользали от полиции, но я делала изобличающие его записи. Я фиксировала каждую его пьяную похвальбу, вчера я забрала из его комнаты ноутбук и ежедневник. Если полиция поищет получше, на жертвах обнаружится его ДНК. У меня достаточно доказательств, чтобы засадить его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. — Тут ее лицо посуровело. — Я боялась долгие годы, боялась и молчала из-за того, что он мог сделать со мной и с Оскаром. Но теперь все иначе. Те страхи — ничто по сравнению с тем, что я пережила вчера. Оскар мог умереть.

Она вышла из кухни, а я стояла неподвижно, глядя в окно на залитый солнцем собор и не смея радоваться тому, что у Люка появился шанс. Нужно было подождать, я не хотела искушать судьбу.

Офелия вернулась через несколько минут с рюкзаком и плотно набитой сумкой для ноутбука на плече. Да, она сказала правду, она подготовилась.

— Я подброшу вас до дома, — сказала она, когда я обернулась.

— Это весь ваш багаж? — спросила я.

— Вещи для меня никогда не имели большого значения.

Позвякивая ключами от машины, она прошла мимо упаковочных коробок, комнат с книгами, глобусом и картинами на стенах. Она ни разу не взглянула на них.

— Куда вы отправитесь в Штатах? — Оказавшись в машине, я пристегнула ремень и повернулась к ней.

— Не волнуйтесь, до того, как Оскар ко мне присоединится, я подыщу безопасное место.

— Вы будете одна, каково вам придется в разлуке с сыном?

Если бы не я, Люк до сих пор был бы рядом с ней.

В глазах Офелии мелькнула жалость. Врачи хорошо распознают эмоции, даже если не могут их понять. Я спала с ее мужем, но она почему-то меня жалела. Это не поддавалось законам логики. Офелия была сложной женщиной, она должна была стать такой, чтобы выжить. В ней чувствовалось нечто особенное, чего я никогда не смогла бы понять.

— Переживем. — Не добавив ни слова, она повернула на Де Вокс Плейс.

Полицейская машина исчезла. Видимо, ее поставили на улице всего на одну ночь, а может, водитель уехал завтракать.

Офелия затормозила у моего дома и повернулась ко мне:

— Вы не могли бы навещать Оскара в больнице вместо меня?

— О, конечно. — Я отстегнула ремень безопасности.

Она положила прохладную ладонь мне на запястье:

— Еще одна маленькая просьба. Люк сказал, что подарил вам несколько картин в знак благодарности.

На мгновение я удивилась, но потом решила, что Люк, сообщая ей это, думал, что его слова не вызовут подозрения — благодарные пациенты часто делают подарки своим докторам.

— Оскару нужно что-то на память об отчиме, — ровным тоном продолжила Офелия, не сводя с меня глаз. — Я бы хотела, чтобы эти картины остались у него. Люк был бы не против, если бы знал, что мы уезжаем. Он любит Оскара.

Эти слова подразумевали другое, невысказанное. Я спала с ее мужем, но она даже не упомянула об этом. Отдать ее сыну работы Люка — наименьшее, что я могла сделать, чтобы искупить вину. Решиться на это мне было мучительно трудно — труднее, чем она думала. Я чувствовала Люка через эти картины, единственную его частичку, которая мне осталась. Но Оскар был его пасынком и тоже его любил.

Я кивнула.

— Оставьте их в его больничном шкафчике, пожалуйста. И, Рейчел, вот еще что. Не могли бы вы приложить к ним старую картину, которую унаследовал Люк? Ту, что написана его прапрадедом? Оскар любит яркие краски, она всегда ему нравилась. Она не имеет большой ценности, но Люк хотел сохранить ее в семье, а Оскар — его семья. Сам же Люк теперь нуждается исключительно в вас. Я отойду в сторону.

Так вот в чем было дело. Она предлагала сделку и свое благословение. Люк любил эту картину. Офелия, должно быть, догадалась, что он доверил ее мне, и решила, что просит не так уж много.

— Я навещу Оскара, как только мне разрешат.

— С этими картинами?

Я кивнула, и отчасти это было правдой.

— Благодарю вас. — Офелия завела двигатель, но все еще смотрела на меня. — Блейк может явиться к вам. Он умен и может догадаться, что я вам о нем рассказала. Если он придет, немедленно звоните в полицию. Он очень опасный человек. Не впускайте его и не верьте ни единому слову.

Она отстранилась и без улыбки окинула меня своим ясным взглядом.

— Всего хорошего. Берегите себя, Рэйчел.

Я не сказала ей, что не вернусь к Люку, что причинила ему достаточно бед, что после освобождения ему будет лучше без меня. Я вышла из машины и обернулась, чтобы попрощаться и пожелать удачи, но она уже завела машину и отъехала, даже не взглянув на меня.

Я отперла дверь и вошла в дом. Я ужасно устала. Сказывался недостаток сна. Пеппер сопел в своей корзинке. Лиззи, должно быть, завезла его сегодня утром перед работой, когда я отсутствовала. Я поставила телефон на зарядку и скинула туфли. Решила немного поспать, а потом позвонить ей в обеденный перерыв и рассказать про Блейка до того, как это появится в новостях. Он ей нравился. Я подумала, что сначала она не поверит, а потом будет шокирована и, возможно, даже уязвлена. Я медленно поднялась наверх и направилась в спальню, чтобы снять с крючка халат и пойти в свою новую комнату, но замерла на пороге.

В кресле возле кровати сидел Блейк.

Глава 33

Июнь 2017 года

— Ну наконец-то! Мой любимый доктор.

Он улыбнулся, но не своей обычной улыбкой — глаза оставались серьезными. В руках он держал бокал с чем-то похожим на бренди, который Нейтан берег на Рождество.

— Что вы здесь делаете? — Мое сердце стучало так громко, что казалось, он его слышит.

— Захотелось вас увидеть. — Блейк продолжал улыбаться, будто предлагая мне подыграть и превратить его вторжение в светский визит.

— Как вы сюда попали? — Я села на край кровати, пытаясь улыбнуться в ответ и изобразить голосом легкое любопытство, словно не находила ничего особенного в том, что обнаружила его в доме, который оставила запертым.

— Ваша милая дочь открыла мне дверь. — Он отхлебнул из бокала.

Страх сжал мое сердце.

— С ней все в порядке?

— С ней все отлично. Она пошла домой собирать вещи.

— Какие вещи?

— Она заслужила небольшой отпуск.

Неужели Блейк и был тем другом, с которым, по словам Нейтана, Лиззи собиралась в отпуск? Как давно они это задумали? Зачем ему моя дочь? Я стала нащупывать в кармане телефон, но вспомнила, что оставила его внизу на зарядке.

— А вы у нас, выходит, героиня дня.

Разговор о Лиззи, видимо, закончился. Если бы мне удалось проскользнуть вниз, я схватила бы телефон и предупредила ее, что Блейк опасен. Очарователен, но смертельно опасен.

— С чего это я героиня?

— Когда прошлой ночью я возвращался домой, мимо из Норт-Кэнонри с сиреной проехала скорая помощь. Я подумал, что моя сестра себя поранила. Она не раз пыталась это сделать. Я проследил за машиной до больницы и подождал на парковке.

Когда позади нас взвизгнули тормоза, нам было не до того, иначе мы заметили бы Блейка, наблюдавшего за нами через лобовое стекло своего автомобиля.

— Я увидел, что не ее, а Оскара вынесли из скорой на носилках, ну и… — Он опустил взгляд, улыбка исчезла. — Время тянулось медленно. Когда вы обе ушли домой, я узнал подробности в приемном покое, а затем посетил палату. Сказал, что я родственник. И это, конечно, правда.

— Конечно.

Я подумала, что в той ситуации ему было трудно притворяться дядей, а не отцом, и очень хотелось объявить, кем он являлся на самом деле.

— Доктор поговорила со мной очень любезно. Я думаю, вы вовремя укололи пенициллин и спасли Оскару жизнь. Спасибо. — Он не шутил, тень пробежала по его лицу, покрытому легкой щетиной. — Я люблю этого парнишку больше всего на свете.

— Я очень устала, Блейк. Я не спала всю ночь.

Если бы получилось убедить его уйти, прежде чем он себя изобличил, я смогла бы позвонить Лиззи, предупредить ее, а потом сообщить в полицию.

— Я уйду, но сначала мне нужна картина.

— Какая картина?

Он улыбнулся:

— Та, что в сумке с лямкой, которую вам отдал Люк. Я сам это видел.

— В кофре? — Мое недоумение было искренним. Я не представляла, как он смог узнать.

Блейк изменил позу, устраиваясь в кресле поудобней, но внимательно наблюдал за мной, будто любуясь эффектом, который произвели его слова.

— В мае я пытался записаться к вам на прием. Хотел задать несколько вопросов и выяснить, что вам известно. Люк встречался с вами как пациент, потом я видел вас вместе на вечеринке Офелии. Между вами что-то было, бурлила какая-то химия. Уже тогда я подумал, что это можно использовать. Я притворился больным, чтобы посмотреть, смогу ли что-нибудь из вас вытянуть, но в клинике сказали, что вы уехали на конференцию в Париж. — Он улыбнулся. — Я знал, что Люк тоже во Франции, я собирался к нему на следующий день. Я догадался, что вы обязательно встретитесь, и сел на ранний поезд в Арль, чтобы пробраться в сад, сфотографировать вас вместе и впоследствии, если понадобится, использовать снимки для шантажа. Я стоял на платформе в очереди за мороженым, когда вы проходили мимо. Ничего удивительного, ведь вы рассчитывали исчезнуть до моего приезда. Откуда вам было знать, что я явился раньше? — Блейк подался вперед, сузив глаза. — Я сделал нужные мне снимки, но был очень удивлен, когда увидел, что Люк отдал вам сумку с моей любимой картиной внутри.

Все вернулось в одно мгновение: слезы, кофр на моем обгоревшем плече, приближавшийся поезд. Блейк, должно быть, стоял в нескольких дюймах и фотографировал нас на свой телефон.

— С чего вы взяли, что внутри была какая-то картина?

— Потому что видел, как Офелия положила ее в эту сумку. Черт побери, я даже купил сейф, в котором она хранилась!

— У Люка целая комната картин. Я уверена, он отдаст вам любые, какие попросите. А те, что в кофре, я обещала Офелии. Они нужны ей для Оскара.

Блейк запрокинул голову и расхохотался.

— Ох, Рэйчел. Офелии не нужны картины для Оскара. Она хочет забрать одну-единственную для себя. — Он склонил голову набок, его лицо помрачнело. — Проблема в том, что я тоже.

— Полагаю, жена и сын имеют приоритетные права на имущество Люка. Давайте обсудим это позже. — Я не могла до конца поверить в нового Блейка. Прежний должен был быть где-то рядом и оказаться добрее, если бы я до него достучалась. — Мне нужно поспать. Я устала, это была долгая ночь.

— Похоже, Офелия настроила вас против меня. — Его голос стал холоднее, мои мольбы не сработали. Прежний Блейк исчез, если он вообще когда-то существовал. — Полагаю, она рассказала вам свою любимую историю, которой постоянно мне угрожает. Блейк — злобный преступник, обрюхативший сестру в нежном возрасте.

Наверное, на моем лице он прочитал что-то вызвавшее его смех.

— Я так и знал. Надо думать, она не упомянула настоящего отца Оскара, студента-художника из Беркли?

— Она не училась в Беркли. — Я почувствовала, как гневный румянец поднимается от моей груди к лицу. — Я знаю всю правду — ваша мать вас бросила, а отец был пьяницей. Она забеременела от вас, а потом вы вместе сбежали!

— Наши родители — успешные искусствоведы. — Его взгляд был ровным, тон очень спокойным. — Я дядя Оскара, а не его отец. Я обожаю свою сестру, но инцест для меня за гранью допустимого. Офелия была студенткой в Беркли, изучала историю искусств, а на третьем курсе забеременела от парня по имени Дэн. Это довольно славный малый, но у них не сложилось. Ей за тридцать, а не двадцать пять, ее внешность вас обманула, как обманывает всех.

Похоже, он говорил правду. Меня одурачила внешность Офелии, история об инцесте тоже, но я верила в ее страх. Когда Блейк сидел так близко, мне тоже было страшно.

— Я не его отец, но гораздо ближе Оскару, чем Дэн или Люк, — продолжал Блейк, как бы утверждая свои права на ребенка. — Я присматривал за ним, пока Офелия работала в галерее, подбирая произведения искусства для супербогатых клиентов и мужа себе среди них.

— Если она стремилась к богатству, то почему выбрала Люка? Я знаю, вы положили глаз на его дом, но он вовсе не из тех супербогатых…

— Да, мне не терпится заполучить этот дом, но в остальном вы ошибаетесь. Люк богат. У него сто миллионов долларов.

— Это нелепость какая-то! — Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана.

— Впервые увидев картину, которая висела на стене той темной кухни на юге Франции, Офелия сразу поняла, что она бесценна, но, будучи умной девочкой, не подала виду.

— Эта картина написана прапрадедом Люка, художником-любителем.

— Это картина Ван Гога.

В наступившей тишине я услышала, как пробил колокол собора, а затем открылась и снова закрылась соседская дверь. Хелен вышла за покупками. Беспокойство об Оскаре, должно быть, сказалось на психике Блейка — он не соображал, что говорил.

— Мы оба устали, Блейк. Переутомились. Это ошибка…

— Моя сестра не ошибается. Она знает всех художников вдоль и поперек. Ван Гог был щедр. Он дарил свои работы всем подряд, включая своего психиатра, который жил по соседству с лечебницей в Сен-Реми и также увлекался живописью. Нетрудно представить, какая связь образовалась между ними. Переставшему голодать и отдохнувшему Ван Гогу стало лучше в этой больнице. Картины, которые он там написал, шедевральны. И он был благодарен людям, которые заботились о нем.

Блейк кивнул, будто сам себе, он тщательно выстроил эту стройную теорию.

— Он отблагодарил своего врача настоящей картиной, а не набросками, которые обычно раздавал. Тот повесил ее над кухонной раковиной, чтобы видеть каждый день. Возможно, он сказал родным, что написал ее лично, а может, они пришли к такому выводу сами. Ван Гог тогда еще не был знаменит, а после смерти доктора никто уже ни о чем не задумывался. Это была просто картина, висевшая на стене. Она покрывалась пылью, но, по счастью, оставалась все эти годы в плохо освещенном месте. Дом переходил по наследству от поколения к поколению, предки были такими же затворниками, как Люк, посетителей было немного. — Тут он рассмеялся. — И вот появилась Офелия. Она не могла поверить своим глазам. Она не проронила ни слова, но настояла, чтобы картина хранилась завернутой и надежно спрятанной. Люк был озадачен ее суетой, но картина ему нравилась, и он согласился. Он ни о чем не догадывался.

Но я сомневалась, что это было так. Люк просил меня беречь картину, рассматривал ее с восхищением. «Сама суть Винсента», — прошептал он в ту ночь, когда пришел ко мне домой. Возможно, все это время он знал о ее авторстве, но просто решил оставить там, где она висела всегда, и тайно любоваться ею. Он надеялся, что никто ничего не узнает — по крайней мере, до тех пор, пока порог его кухни не перешагнула Офелия.

Блейк продолжал:

— Зачем же еще она женила его на себе? У бедняги не было никаких шансов вырваться.

Он наблюдал за моим лицом и, очевидно, заметил тревогу, потому что усмехнулся.

— Возможно, мы показались вам корыстными, но сами подумайте, это пошло на пользу и Люку. Офелия управляет его делами, она преобразила дом в Подворье.

Но Люк не нуждался в том, чтобы Офелия управляла его делами, он вообще не заботился о делах. Ему не нужен был дом в Подворье. Он хотел чего-то простого, он сам сказал мне об этом: пустая комната, лист бумаги, деревья, горы и небо.

Блейк все еще говорил.

— …выждала после свадьбы довольно приличное время, чтобы никто не мог сложить два и два, а затем дала мне код от сейфа и отправила во Францию, чтобы я выкрал картину. Потом мы планировали уехать в Штаты, но я опоздал. — Блейк посмотрел на меня, его глаза сверкнули. — Увидев вас на вокзале с сумкой, я тут же запрыгнул в ближайший обратный поезд и отправил Люку сообщение с извинениями. Нам требовалась иная стратегия.

Блейк потерял бдительность, факты выплескивались наружу один за другим. Я не прерывала и не спрашивала, почему он так свободно делится ими. Он должен был продолжать говорить, пока я не нашла бы возможность сбежать и предупредить Лиззи.

— Выходит, вы начали следить за мной, как только я вернулась в Солсбери.

— Мне хотелось посмотреть, не приведете ли вы меня к картине. Я сомневался, что вы станете держать ее дома. Мне казалось, вы побоитесь, что Нейтан обнаружит подарок от Люка.

Его слежка была хуже, чем слежка Брайана. Она пугала меня гораздо больше. Мне следовало бы догадаться.

— Именно вы шли за мной вдоль кустов и на улице.

Он возник в тот день из ниоткуда, якобы желая успокоить меня, но на самом деле — чтобы получить информацию. Теперь это казалось очевидным, но и тогда я могла бы догадаться, если бы не была так напугана.

— Когда вы рассказали о Кэрол и Брайане, я сразу понял, что нужно делать, — улыбнулся он.

Я почувствовала себя ужасно. Я сыграла ему на руку, невольно наведя на людей, которые позже пригодились в качестве жертв, когда он все ближе подбирался ко мне.

— Это вы были в саду под деревом, — прошептала я. — Вы наблюдали за мной и Люком, когда мы были вместе.

Это было не мое воображение и не отслоившаяся сетчатка. Блейк притаился на корточках снаружи в темноте и делал снимок за снимком, пока мы занимались любовью на диване.

— Какое бесстыдство! — усмехнулся он. Было неясно, имел Блейк в виду нас или тот факт, что шпионил за нами, но он явно забавлялся.

— Так значит, это вы рылись в моих вещах, пока я была в душе.

— Это было нетрудно, вы оставили заднюю дверь открытой нараспашку.

— Как вы перелезли через забор?

— По веревочной лестнице, Офелия мне помогала. Мы уже проворачивали нечто похожее прежде.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и оглядел комнату.

— Хотя надо отдать вам должное. В поисках картины я заглянул в каждый ящик, в каждый шкаф. Я обыскал весь этот проклятый дом. Где, черт возьми, вы ее спрятали?

Ответ был прост. Ему достаточно было всего лишь заглянуть за дверь, которую, вероятно, он открывал много раз. Если бы я знала, что он будет искать, то нашла бы место позатейливей или просто отдала кофр на хранение Виктории. Возможно, много лет назад доктор повесил картину на видном месте именно поэтому. Он знал, что люди не видят того, что у них под носом.

— Мне нужно все прошерстить на полицейский манер, но вы постоянно срываете мои поиски. — Блейк с притворным сожалением покачал головой, шаря глазами по комнате.

Теперь у него было время на то, чтобы покопаться вдумчиво. Он не привык к виду халата, как Нейтан, который ходил мимо так долго, что перестал его замечать. Непрерывный поиск незамыленным взглядом мог быстро привести к результату, и Блейк обнаружил бы то, что искал. Нужно было его отвлечь и, пока он не начал заново, задать еще несколько вопросов. Похоже, ему это нравилось. Я догадывалась, что дело было в ощущении власти.

— Те фотографии, которые вы сделали…

— Вы должны признать, что они хороши, хоть и весьма откровенны. — Ямочки, появившиеся на его щеках были так глубоки, что их заполнила тень.

— Когда вы подбросили их в дом Брайана?

Блейк молча смотрел на меня, слегка улыбаясь и ожидая, пока я соображу сама. Для этого не нужно было много ума. Наверняка он сделал это в тот же вечер, когда убил Брайана, который с радостью его впустил, потому что видел в пабе вместе со мной. Покончив с ним, Блейк, прежде чем закрыть дверь, оставил фотографии в забрызганной кровью комнате рядом с безжизненным телом, лежавшим на полу.

Блейк продолжал улыбаться:

— Мне подумалось, что эти фотографии могли шокировать нашу Кэрол, поэтому послал ей те, что сделал в Арле.

— И подбросили такие же в комнату Люка, сопроводив их уличающей его запиской.

Блейк не ответил, он был слишком умен, но все же не смог сдержать гордости, и уголки его губ поднялись. На меня нахлынуло отвращение.

— Зачем было причинять такие мучения двум неповинным людям?

Блейк провел языком по губам, его глаза загорелись. Меня чуть не стошнило. Я так ошибалась, была так слепа. Я считала Брайана жутким, но он просто был одинок, а человек передо мной оказался самим воплощением зла. Он убивал людей ради удовольствия и из корысти. Сто миллионов долларов, по его мнению, оправдывали любое самое гнусное преступление.

— Вы пичкали Люка циталопрамом.

Глаза Блейка сузились, улыбка исчезла. Это было неосторожно с моей стороны, я сказала лишнее. Теперь он знал, что Офелия заходила в его комнату, и мог догадаться, что она отправилась в полицию.

Я встала с кровати и вышла из комнаты, сделав вид, будто только что о чем-то вспомнила. Я решила выманить его из спальни и сбежать. Благодаря вечерним тренировкам я была в хорошей форме. На кухне я схватила телефон и уже почти добралась до калитки, но его рука обхватила меня за шею. Блейк тоже следил за здоровьем, я не учла, насколько быстро он мог двигаться.

— Нет смысла предупреждать Офелию, — выдохнул он. — Это она все организовала. — Он протащил меня через двор и втолкнул на кухню. — Вы должны мне сказать, где сейчас находится картина. Скоро я встречусь с Лиззи. Мы оба хотим, чтобы она осталась целой и невредимой.

Так вот почему он выложил всю подноготную: у него была моя дочь, лучший козырь в мире. Он знал, что я буду молчать и отдам ему все, что угодно, лишь бы с ней ничего не случилось.

— Скажите, где эта чертова картина, Рэйчел. — Теперь его голос был холоден, как у человека, который готов на все, лишь бы получить то, что ему нужно.

— Зачем вам Лиззи? — Я говорила хрипло, Блейк сжимал мое горло все сильнее.

— Я к ней привязался, она такая же бунтарка, как и я. А теперь появился приятный бонус: вы расскажете мне то, что я хочу знать, и не обмолвитесь об этом ни одной живой душе. Если любите дочь так сильно, как я думаю.

Я хотела сказать, что Лиззи уже занята, но моя гортань была пережата.

«Она счастлива, у нее есть парень, и скоро родится ребенок. Оставь ее в покое!» — мысленно кричала я.

Его рука еще крепче сдавила мне горло, и стало невозможно дышать. В глазах начало постепенно темнеть.

— Скажите мне! — рычал Блейк в мое ухо.

А затем одновременно произошло несколько вещей: темнота полностью лишила меня зрения, раздался грохочущий удар в дверь, за которым сразу последовал треск расколотой древесины, и зазвонил мой телефон.

Глава 34

Июнь 2017 года

После того как все ушли, мне долго казалось, будто в ушах звенело эхо. Лай полицейских собак, пронзительное тявканье Пеппера, злобные выкрики Блейка — все эти звуки обитали на кухне, словно сами по себе. Они заглушали более тихие голоса — мой и женщины из полиции.

Ее подход отличался от маневров инспектора Уэйнрайта. Она вела себя уважительно, мягко, предупредительно, и я сообщила ей то, о чем рассказала Офелия — о стремлении Блейка завладеть имуществом Люка. О долгах Блейка, о его ревности и слежке. И о циталопраме. Вызвав у Люка психоз, Блейк успешно свалил на шурина убийства, которые совершил сам. Это было вполне в его духе — убрать соперника с дороги, отняв при этом все, что тот имел. Я не рассказала лишь о Ван Гоге. И Офелия наверняка промолчала, Блейк тоже — они оба не хотели быть обвиненными в попытке украсть бесценное произведение искусства. Если бы я призналась полиции, что хранила картину Ван Гога, ее забрали бы как вещественное доказательство, а подтверждений того, что великий художник действительно подарил ее прапрадеду Люка, могло и не быть. В таком случае Люк рисковал бы никогда не получить картину обратно.

Женщина-полицейский сказала, что благодаря отдыху и лечению Люк постепенно восстанавливается. Она намекнула, что в свете вновь открывшихся обстоятельств с него очень скоро снимут все обвинения.

Я отказалась ехать на осмотр в больницу. Горло болело, но я не хотела привлекать к себе внимание. Мне нужен был покой. Нейтан уже выехал в аэропорт, но до его возвращения оставалось еще несколько часов.

Когда все ушли, я поднялась наверх, достала из кофра футляр, развернула картину и положила ее на кровать. Это была работа самого известного в мире художника в период полного расцвета его творческих сил, как я могла не понять, что это такое?

Когда я разглядывала ее в прошлый раз, у меня мороз прошел по коже. Смешиваясь с моим ужасом, с холста сочился страх Ван Гога перед его собственным безумием. Но сегодня я увидела, как ветви деревьев, будто сбросив оковы, свободно отдаются дуновению ветра, как солнце пробивается сквозь свежую листву. В тот раз я не заметила возле олив желтую линию, протянувшуюся вдоль грубо сработанной коричневой изгороди, потому что смотрела с очень близкого расстояния. Когда я отступила назад, она превратилась в тропинку, ведущую между деревьями вверх, к сверкающим горам и облакам, к пространству и свободе. Я подумала о Ван Гоге. Представила, как он стоял с запрокинутой головой и вдыхал чудесный свет, впитывая целебную силу, о которой говорил Люк.

Соборный колокол пробил одиннадцать и возвратил меня в реальность. Мне нужно было встретиться с Лиззи. Должно быть, рассказ Блейка об их отношениях и совместном отпуске был неуклюжей попыткой шантажа. Она не имела ни малейшего представления ни о его планах, ни о его преступлениях, и я хотела рассказать ей все до того, как это появится в новостях.

Я убрала картину в кофр и повесила его на крючок за дверью в своей новой комнате, чтобы она была рядом, когда я ложилась спать. Сверху я снова накинула халат. Картина принадлежала Люку, и я должна была ее беречь, пока не придумала бы, как вернуть.

Я пошла в библиотеку. Вернее, наполовину пошла, наполовину побежала. Я чувствовала, что должна торопиться, но не понимала, почему. К тому времени, как я туда добралась, я основательно запыхалась. Парень Лиззи сидел за столом, никого из его учеников сегодня рядом не было. Я уже воспринимала его как своего, с его копной темных волос и ссутулившейся в кресле фигурой. Он читал, но Лиззи нигде не было видно. Я подошла ближе, но парень не поднял глаз.

— Привет. — Казалось странным, что так и не знала его имени.

Он посмотрел на меня, зажав пальцем страницу, на которой остановился.

— Вы не скажете, где Лиззи?

Задумчиво глядя мимо меня, он покачал головой, будто никогда не слышал этого имени. Он что, застеснялся? Растерялся?

— Лиззи, которая здесь работает.

Я хотела добавить, что скромничать ни к чему и я знаю, что Лиззи носит его ребенка, моего внука. Я не смогла сдержать улыбки, все было еще так ново, так поразительно.

Парень уставился на меня, подняв брови. Вблизи на его щеках были заметны щербинки от прыщей.

— Лиззи Гудчайлд, — уточнила я. Эта шарада начала меня раздражать. — У нее длинные темные волосы, я видела вас вместе…

— А-а, библиотекарь! — Его лицо прояснилось. — Чем я могу помочь?

— Где она?

— Она была здесь. — Парень оглядел зал. — Наверное, ушла.

— Когда?

— Лучше спросить у сотрудников. — Он опустил глаза в книгу.

— Я думала, вы с ней… друзья.

— Она вам так сказала? — Явно обрадованный, он снова поднял взгляд.

Я ошиблась в очередной раз. Я видела то, что хотела видеть, вместо того, что было на самом деле, и сделала неверные выводы. Лиззи выглядела счастливой, но не этот парень был тому причиной. И не он был отцом ее ребенка.

Молодая женщина за стойкой выглядела как юная мисс Хани из романа Роальда Даля «Матильда» или как я представляла себе мисс Хани с ее молочно-белой кожей, выбившейся тонкой прядью светлых волос, мягкой вопрошающей улыбкой. Я улыбнулась ей в ответ, хотя это далось мне с трудом. Я чувствовала, как дрожат мои губы.

— Я мать Лиззи.

— Какая удача! Значит, я могу отдать вам это.

Она наклонилась за стойку и достала матерчатую сумку с принтом в виде книг. Внутри были туфли, ежедневник с нетронутой упаковочной лентой вокруг, который я подарила Лиззи, когда она только начала работать, и кружка из дома.

— Они очень спешили на самолет. Немудрено, что она забыла. — Женщина протянула мне сумку, но я, должно быть, выглядела настолько озадаченной, что она рассмеялась. — Лиззи и сестра ее мужа. То есть будущего мужа. Такая милая девушка с густыми светлыми волосами. — Она снова залилась звенящим смехом, который раздражал бы, если слышать его слишком часто. — Я уверена, что не выдаю никаких секретов. Вам, конечно, известно, что ее брат — отец ребенка Лиззи. — Она заправила волосы за уши, и ее улыбка стала мечтательной. — Не могу не завидовать вашей дочери, только вы ей не говорите. Мне тоже хотелось бы уехать в Калифорнию.

Я поверила почти всему, что говорила Офелия. Ну что ж, хотя бы какая-то часть оказалась правдой. Она действительно улетала в Штаты, чтобы скрыться от брата, но забыла сообщить, что берет с собой мою дочь и что Блейк — отец ребенка Лиззи.

Мне пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть от наплыва образов, которые мелькали в моей голове, как на прокручиваемой кинопленке: лицо Лиззи, когда она встретила Блейка на вечеринке Офелии, ее красивая одежда и новый макияж, ярость, когда я положила руку Блейку на рукав. Выходит, он и был тем таинственным мужчиной, которого Виктория видела в машине. Я подумала, что Офелии придется рассказать правду о преступлениях своего брата, и Лиззи будет раздавлена.

— Когда именно они уехали?

— Лиззи забегала попрощаться около четырех часов назад. Вскоре после этого приехала подруга, забрала ее, и они отправились сразу в аэропорт. Они так мило смеялись и болтали, когда уходили!

Я выскочила с сумкой в руках, каблуки гулко стучали по тротуару, но мне не пришлось бежать до конца улицы — объявление о продаже квартиры Лиззи было видно издалека. Вероятно, они уже были в воздухе. Когда Виктория летала в Лос-Анджелес два года назад, прямой рейс длился всю ночь, но с тех пор, наверное, скорости увеличились.

Они «смеялись и болтали», это хоть как-то меня успокаивало.

Когда Нейтан вернулся с конференции, он не слишком удивился и расстроился меньше, чем я ожидала. Он спокойно выслушал мой рассказ о случившемся и сказал, что Лиззи не захочет быть с Блейком, когда ей станет известно о его прошлом. Узнав, что Лиззи беременна, Офелия сразу выложит правду — как будущая тетя ребенка она почувствует ответственность. Она была добра к нашей дочери и из лучших побуждений предложила ей сбежать. Лиззи использовала этот шанс, ведь ее мечта, ее сладкий сон мог стать явью. Но после сна всегда наступает пробуждение. Нейтан был уверен, что она вернется, как только родит ребенка.

Я слушала молча и понимала, что чувствовала моя дочь. Она стремилась к свободе и приключениям, как я могла ее не понять? Я тоже тосковала по этому. И у меня были мечты, пусть и неосуществимые. Теперь Лиззи была далеко, и все мои старые раны открылись. Она уехала так внезапно, что мне казалось, будто из моего тела грубо вырвали какой-то жизненно важный орган.

Мои веки опухли от слез, но Нейтан был настроен философски и сказал, что нужно просто подождать. Он казался невозмутимым, а мое сердце разрывалось на части.

Я не могла рассказать Нейтану о Ван Гоге ни сейчас, ни когда-либо еще — я хранила чужой секрет. Риск был слишком велик. Узнав эту новость, Нейтан мог передать ее полиции. Никому не было известно о картине, пока не появилась Офелия, — никому не следовало знать о ней и теперь. Так было безопасней всего. Я хотела вернуть ее при первой же возможности.

Джуди и инспектор Уэйнрайт избавили меня от поездки в полицейский участок Мелкшема и явились сами. Мы сидели в гостиной — Джуди рядом со мной на диване, а инспектор втиснулся в кресло напротив. Он не извинялся, но его неловкость была ощутима, и он старался закончить побыстрее. Вина Блейка не вызывала сомнений. Он был задержан по обвинению в совершении насилия в отношении меня. Пригодились и записи Офелии, и ее альбом с вырезками, а также жесткий диск ноутбука Блейка, на котором сохранилась история его поисков информации о воздействии циталопрама и о том, как совершают ампутации.

Уэйнрайт подозревал, что орудие убийства было выброшено в реку. Его пока не нашли, но ДНК Блейка обнаружили на разложившемся биоматериале в машине Люка. Вот так они назывались теперь, пальцы Кэрол и рука Брайана, — разложившийся биоматериал, который после экспертиз возвращают ближайшим родственникам или утилизируют. Меня переполняли горечь и сожаление. Больше всего на свете мне хотелось попросить прощения.

Инспектор Уэйнрайт поднялся. Предстояло еще связать концы с концами и расследовать прошлые преступления Блейка, но этим уже занимались другие люди. Он дождался подтверждения от Королевской прокурорской службы и теперь мог сообщить, что залог с меня снят и я окончательно свободна. Его рукопожатие было удивительно слабым для такого крупного мужчины. Джуди тепло обняла меня, и они ушли.

Оскар сидел в постели, когда я навестила его в больнице неделю спустя. Он выглядел похудевшим, но выздоравливающим, и улыбнулся мне, хотя я сомневалась, что он помнил ночь своей госпитализации.

Возле его кровати сидела пожилая пара лет семидесяти пяти или старше, оба в мягких бежевых пальто из верблюжьей шерсти. Их внешний вид бросал вызов возрасту и говорил о богатстве и благополучии. У обоих был ровный загар и ослепительные улыбки.

Женщина поднялась с места. Она была высокой и голубоглазой, с зачесанными назад платиновыми волосами. Толстые золотые браслеты скользнули по ее руке, когда она крепко сжала мои ладони в своих. От нее тоже пахло фрезиями.

— Офелия сказала, что вы зайдете. Ей пришлось улететь в Штаты по срочному делу, но вы, вероятно, это знаете. — Она улыбнулась. — Мы заберем нашего внука с собой, когда он поправится.

Хватка этой женщины была как тиски, ее кольца впились мне в пальцы. Я высвободила руки.

— Где вы живете?

— В Чикаго. Мой муж — профессор искусств в университете.

Версия Блейка об их с сестрой происхождении оказалась правдой. Офелия, конечно, понимала, что я узнаю об этом, когда приду навестить Оскара, но ничего не имела против, потому что я обещала принести то, что ей было нужно.

— С Оскаром все будет хорошо, моя дорогая. — С близкого расстояния были видны глубокие морщины вокруг ее глаз, замазанные тональным кремом. Она потрепала меня по руке. — Он, вероятно, поживет со своим отцом, пока Офелия к нам не присоединится. Дэн будет в восторге, он охотно участвует в воспитании Оскара.

Студент-искусствовед из Беркли оказался заботливым отцом. Это было подтверждением, если мне еще требовались подтверждения того, что Офелия солгала о происхождении Оскара с той же легкостью, с какой лгала о своем собственном. Должно быть, она надеялась, что история об инцесте пробудит во мне жалость и я отдам ей картину, которую она попросила. К тому же это был еще один удар по ее брату. Они оба играли правдой, как в шахматы, и Офелия выиграла. Или думала, что выиграла.

— Она просила меня привезти для Оскара несколько картин, — сказала я.

Глаза пожилой женщины сверкнули, как сапфиры.

— Ах да, дорогая, она говорила, что вы их сюда забросите. Отдайте Теду, он прибережет их до отъезда. Они здесь, с вами? Сейчас? Во-от, хорошая девочка.

Я представила, как она разговаривала со своими детьми. Наверное, так, как сейчас со мной. Так же цепко держала их за руки и указывала, что им делать. Неудивительно, что Офелия хотела сбежать, что она постоянно лгала. Труднее было понять, почему Блейк стал преступником, но опытный психиатр сможет разложить все по полочкам: подавляющий родительский контроль или, напротив, полное пренебрежение воспитанием, слишком далеко зашедшее соперничество между братом и сестрой, изъян в ДНК. На установление диагноза, вероятно, уйдут годы, а на лечение — еще больше.

— Итак, картины, моя дорогая. Для Оскара. — Нетерпение было замаскировано сияющей улыбкой.

— Я их как следует запаковала, — сказала я, передавая пакет ее мужу. — Чтобы они не выгорели на солнце, лучше не снимайте обертку, пока не приедете.

По моей задумке, они должны были обнаружить, что Ван Гога нет среди картин, которые я отдала, когда стало бы слишком поздно что-то с этим делать. Оскару нравились работы его отчима, и я положила в пакет восемь из них.

— Разумеется. — Голос Теда был низким и хриплым. — Мне и в голову не пришло бы туда лезть. Отдам Офелии, пускай сама и вскрывает.

Они уже представляли себе головокружительное богатство? Или имели какие-то филантропические планы? Например, подарить шедевр Метрополитен-музею и гарантировать себе вечную благодарность и славу? Я попыталась представить их смятение, когда пакет будет открыт, но было слишком трудно стереть с их лиц выражение сияющего удовлетворения даже в воображении.

— Передайте привет моему отчиму, — прошептал Оскар, когда я уходила. — Пожалуйста, поблагодарите его за меня. — Он улыбнулся.

Озорной взгляд, казалось, тоже достался ему от дядюшки.

Глава 35

Октябрь 2017 года

Нейтан должен был выехать через полчаса. Этому моменту предшествовали месяцы подготовки. Его виза, разрешение на работу и обновленный паспорт лежали на столе. Очень много времени было потрачено на укладывание чемоданов, рытье в ящиках с одеждой, поиски по дому пропавших бумаг и книг, и все равно его не хватило. Нейтан до сих пор не был готов. Я сделала в дорогу его любимые бутерброды с «Мармайтом» и стала искать в шкафу термос, но через пару минут вспомнила, что потеряла его в поезде несколько недель назад.

Возвращаясь из Бродмура, я пропустила свою остановку в Солсбери, торопилась пересесть на обратный поезд из Эксетера и в спешке забыла термос на сиденье. У меня голова шла кругом. Тот день прошел не так, как я надеялась. Я выждала до середины июля. После госпитализации Люка прошло четыре недели. К тому времени с него сняли все обвинения, и я думала, что правила посещений будут смягчены.

Дежурившая в отделении Люка регистратор была намного моложе меня — лет двадцати пяти, привлекательная, с вьющимися темными волосами и веснушками. Я уже успела устать, пока договаривалась с усиленной охраной о разрешении пройти к ее офису, отделенному от здания, где содержался Люк, дорожкой и чем-то вроде лужайки, и поэтому не возмутилась тем, что она объясняла мне все медленно, как малому ребенку. Даже так мне требовалось некоторое время, чтобы понимать, о идет чем речь.

— В настоящее время Люка Лефевра имеют право посещать только члены его семьи. — Чем-то она напоминала Кэрол. Вероятно, манерой выделять каждое слово.

— Может, мне разрешат увидеться с ним на следующей неделе или через пару недель?

— Завтра его переводят. — Она даже не потрудилась скрыть нотку триумфа в своем голосе.

— Куда?

Она не ответила и с легкой презрительной улыбкой вернулась к своему экрану.

— Тогда не могли бы вы передать ему это? Срочно.

Я положила на стойку привезенный Люку кейс. Его уже проверили рентгеном, и регистратор только бросила на него беглый взгляд. Если бы я призналась, что внутри находится бесценная картина одного из величайших художников мира, скука на ее лице сменилась бы недоверием. Она схватила бы его и, быстро позвонив по телефону, немедленно заперла в служебный сейф. Но я промолчала, а она поставила кейс на пол и продолжила печатать, с раздражением поглядывая на меня.

— Я подожду здесь, пока его не отнесут, — сказала я.

Через час она сдалась и позвала к стойке санитара. Высокий молодой человек с дредами сунул кейс под мышку. Я вышла на улицу вслед за ним.

— Пожалуйста, отдайте кейс прямо в руки. Там нечто важное для него. И очень личное, он будет растроган.

Санитар кивнул и дружелюбно улыбнулся. Мне так давно не улыбались такой открытой улыбкой. Я изо всех сил старалась не заплакать.

— А вы не могли бы вернуться и передать, что он сказал? Прошу вас!

Он глянул на дверь офиса, а затем подмигнул мне. Стоя на открытом солнце, я стала ожидать его возвращения. Мое сердце учащенно билось в надежде, что рядом с санитаром появится Люк, спешащий поприветствовать меня. Я подумала, что он, наверное, очень похудел и осунулся, и попыталась подготовиться к тому, как будет выглядеть его лицо: улыбающимся или смущенным, а может, безучастным или даже хмурым. Но через пятнадцать минут санитар показался один. Он легко подбежал ко мне. Какая же я была глупая. Люка не могли выпустить, смысл этого места был в строгом надзоре.

— Вы передали кейс?

— Конечно.

— Он что-нибудь сказал?

— Только «спасибо».

— И больше ничего?

— Нет.

— А как он выглядит?

— Кажется, нормально. — Санитар снова улыбнулся и побежал к другому корпусу.

«Нормально». Вот и все, что я могла унести с собой, чтобы прокручивать в голове бессонными ночами и быть благодарной хотя бы за это.

Обратный путь был утомительным, но у меня вызывало утомление все, что бы я ни делала. Дома я достала оставшиеся рисунки Люка, еще раз рассмотрела их, прикасаясь и вдыхая запах, а затем завернула в несколько слоев черной бумаги и пузырчатой пленки так же тщательно, как картину самого Ван Гога. Они не меньше были дороги мне, их должно было хватить на всю мою оставшуюся жизнь. Я положила сверток обратно в кофр, и тот снова исчез за халатом позади двери в мою новую комнату.

Обернув бутерброды фольгой, я положила их на столик в прихожей.

— Поезд отправляется через двадцать пять минут! — крикнула я наверх.

— Я почти готов! — весело отозвался муж. — Просто ищу удобную дорожную сумку.

Он до сих пор не разобрался с этим. Мой педантичный муж все еще был способен меня удивить. И удивил. В течение последних недель он выглядел другим человеком — гораздо счастливее, чем прежде. Обещанное повышение по службе постепенно приближалось, но он захотел сначала использовать шанс пережить приключение. Директор позволил ему взять академический отпуск для поездки в Епископскую школу близ Сан-Диего в южной Калифорнии. Это частное учебное заведение славилось прогрессивной программой, и полученный там опыт пригодился бы Нейтану для работы в его новой должности.

Он не переживал по поводу наших отдельных спален. Казалось, секс занимал в его мыслях последнее место. Когда мы заговорили о Лиззи, он не выглядел таким расстроенным, как я. Он внимательно выслушал меня, когда я попыталась осмыслить все, что произошло.

— Нас не было рядом, когда она в нас нуждалась, — сказала я.

— Мы слишком много находились рядом, — возразил он. — Ты должна это понять, мы подавляли ее.

«Ты ее подавляла», — вот что он имел в виду.

Я кивнула. Я была готова признать любое обвинение. Чувство вины с недавнего времени стало сопровождать меня по жизни, подобно спруту, повсюду протягивая свои щупальца.

Мы снова стали ходить на прогулки. Маршрут обычно выбирал Нейтан. Мы долго бродили по меловым холмам и по долине вдоль реки, слушая пение птиц. Однажды мы видели зимородка. Муж настоял на том, что будет сам готовить еду. Его флирт с Сарой остался в прошлом. Когда мы с ней встречались, они спокойно болтали. Как давние знакомые, не более. Наверное, прежде я ошибалась на их счет.

Мне снова предложили работу. Я встречалась с Люком как врач лишь единожды, наши отношения начались три месяца спустя, и последнее слово о возврате лицензии оставалось за Роджером.

— Мы скучаем по тебе, Рэйчел. — Роджер снял очки, протер их и снова надел. — Без тебя все не так. Если хочешь, выходи на неполный день, мы можем повысить тебе ставку.

Но я будто разрезала свою жизнь на две части острыми ножницами: до и после Люка, до и после увольнения. Мне казалось, что им больше не срастись.

— Я подумаю об этом.

Я уже все решила, но Роджер ненавидел категоричность. Он предпочитал приукрашивать правду надеждой, за это его и обожали пациенты. Я знала, он понял, что я имела в виду на самом деле.

— Эти деньги могли бы пойти на зарплату психотерапевту, — сказала я. — И в долгосрочной перспективе сэкономить вам время.

«А кому-то, вроде Лиама, спасти жизнь», — хотелось мне добавить.

— Ты удивишься, но я уже думал насчет психотерапевта и даже разослал приглашения. — Роджер размашистым жестом указал на стопку бумаг на столе, сбив часть из них на пол. — Бетти меня надоумила. Уже на следующей неделе кое-кто придет на собеседование.

Я пожалела, что не могла сказать об этом Лиззи.

— Мне нужно что-то, куда можно положить паспорт, билет, бумаги для работы в поездке и все такое прочее. — Нейтан сбежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки, как возбужденный мальчик, и поспешил мимо меня в прихожую.

На фотографии, которую наша дочь прислала Виктории, Лиззи с большим животом купалась в бассейне под голубым небом на фоне высоких пальм. Я смотрела на нее с горько-сладким чувством, мне очень хотелось быть рядом. Я гадала, в каком месте в Калифорнии она находилась. Нейтан вполне мог столкнуться с ней в одном из торгово-развлекательных центров или на пляже. При первой же возможности он планировал вызвать меня к себе.

— Мы можем там остаться, — сказал он, задумчиво кивая. — Если решим переехать, я уволюсь из кафедральной школы, но пока один из нас должен быть здесь на случай, если Лиззи вернется.

Я с ним не спорила — уж очень устала и не хотела двигаться с места. Я не горела желанием ехать к Нейтану в Калифорнию, если он не найдет там Лиззи. Я с нетерпением ожидала его отъезда. Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, а он, казалось, постоянно наблюдал за мной. Кроме того, я не желала покидать свой дом из-за Виктории, хотя та все еще была в Нью-Йорке и мы не виделись много недель.

— Почему ты не возьмешь свой портфель? Он в гостиной, рядом с твоим столом.

— Будет лучше, если руки останутся свободными, а сумка будет висеть на плече, чтобы удобно было доставать паспорт.

— Тогда возьми рюкзак. Можешь взять мой синий, если хочешь. Он в сундуке, там же, где географические карты.

— Боюсь, из рюкзака за спиной могут вытащить вещи. — Он зашел на кухню, глотнул кофе из моей чашки и взглянул на часы. — Господи, я уже опаздываю! — Он начал было подниматься по лестнице, но резко остановился, как бывает, когда в голову вдруг пришла запоздалая мысль. — А что насчет того кожаного баула?

— Какого кожаного баула?

Конечно, я знала. Я поняла сразу же. Я села на нижнюю ступеньку, мое сердце странно билось, голова кружилась.

— Ну того, который ты привезла из Франции, — весело продолжал Нейтан, глядя на меня сверху вниз. — Ну помнишь, после той конференции в Париже. Ты несла его на плече, когда я забирал тебя с вокзала.

— Ах, этот! — Но я не несла его на плече, он лежал глубоко в моем чемодане, спрятанный между слоями одежды, чтобы никто его не увидел. — Я удивлена, что ты помнишь.

— Он выглядел очень добротным. И как раз подходящего размера, с прекрасным широким ремешком.

Так вот что он искал последние недели, когда рылся в ящиках, в шкафах и под кроватями, вот почему он следил за каждым моим движением. Должно быть, ему показали фотографию кофра с картиной. Какой же я была дурой!

— Где он, Рэйч?

Несколько месяцев назад Блейк увидел, как Люк вешал этот кофр мне на плечо на вокзале Арля, сделал снимок и послал его Офелии, а та немедленно взялась за дело. У нее было не больше трех дней, но если выглядеть как Офелия и обладать ее решимостью и умом, много времени не требуется. Нейтан и без того был готов — плод, созревший для сбора. Правда обрушилась на меня, как яблоки с дерева во время бури: это Офелия оставила зажигалку в машине, фрезии на моей кухне и свой запах на простынях. Это она купила Нейтану галстук. Должно быть, к тому времени, как я вернулась из Франции, он уже знал о моем романе с Люком и тут же закрутил свой с Офелией, ведь я первая преступила черту. Меня следовало наказать, отсюда была и его агрессивность в постели.

Нейтан всегда мечтал отправиться на поиски сокровищ. Он стал охотиться за кофром, как только я вернулась, но забывал возвращать вещи на их прежние места, упустив из виду, что я выросла в этом доме и знала его как свои пять пальцев. Это он переместил кухонный стул, чтобы заглянуть на верх шкафчика, и отодвинул еще один от письменного стола, чтобы прошерстить мои бумаги. Он обыскал сушильный шкаф, вытащив при этом мою пижаму, и по ошибке положил ее потом в другое место. Его слишком осторожные поиски, очевидно, не устроили Блейка, и тот потерял терпение. Отсюда и проникновение в дом, распахнутые шкафы, разбросанная одежда, стычка в спальне и шантаж угрозами. Но ни хитрость моего мужа, ни агрессия Блейка не сработали. У Нейтана с Офелией оставался последний шанс. Муж долго и упорно трудился ради этого момента, укрепляя мое доверие всеми этими прогулками и обедами. Теперь пришло время расплаты. Его сердце, должно быть, билось так же сильно, как мое.

— Ау, Рэйчел? Я опаздываю!

Его секс с новой партнершей был ошеломляющим, да и я могла бы сказать то же самое. Он не навещал свою мать, Ада говорила правду. Офелия не ездила с Блейком во Францию. Видимо, вместо этого она отдыхала с моим мужем в каком-то роскошном месте, чтобы обеспечить его содействие. Вероятно, они оба не знали, что Блейк собирался убить Кэрол и Брайана.

Когда Офелия получила от родителей картины и развернула их, ее разочарованию, должно быть, не было предела. Но у нее был Нейтан. У таких женщин, как Офелия, всегда есть запасной план, и содействие моего мужа было его частью.

— Рэйчел?

— Посмотри за дверью в мою комнату, под халатом.

Я слышала, как его ноги протопали по лестнице. На секунду наступила тишина, а потом раздался ликующий крик с оттенком облегчения:

— Нашел!

Треснувшая тарелка нашего брака разлетелась вдребезги, осколки упали на пол возле моих ног.

— Там внутри запечатанный пакет! — крикнула я. Если бы я промолчала, муж заметил бы странность. — Вынь его и оставь на комоде, пожалуйста!

— Конечно! — крикнул он в ответ.

Его ложь была мгновенной и убедительной, как вся та, что я проглатывала до сих пор.

Он появился через несколько секунд, с взъерошенными волосами, раскрасневшийся от триумфа, с кофром на плече.

— Спасибо, детка, теперь все идеально!

«Детка». Опять это новое, американское ласковое обращение. Позаимствованное у Офелии, для Нейтана оно, конечно, не было новым. Он обнял меня на прощание. Должно быть, он убедился, что пакет в кофре. Возможно, даже ощупал его руками, но спешил, и хорошо изучить содержимое не хватило времени — уж слишком много было слоев пузырчатой пленки и черной бумаги. Он решил, что картина Ван Гога теперь у него, ведь он взял ее там, где она должна была находиться. Он понятия не имел, что несколько недель назад я вернула ее Люку, а в пакете остались лишь рисунки, и больше ничего. Он был уверен, что содержимое кожаного кофра, висевшего на плече, воплотит в жизнь все его мечты, и я отлично понимала, что он чувствовал. Мы все мечтали каждый о своем — Блейк и Офелия, Люк и я, Лиззи, а теперь и Нейтан.

— Я позвоню тебе, когда доберусь. — Он не заметил, как я дрожала, провожая последние мгновения нашего брака. Он оказался храбрее меня и собирался начать новую жизнь, а я так и не осмелилась. На самом деле он не был преступником, а просто увлекся кем-то более умным, чем сам. Женщиной, которая точно знала, что делает.

Он торопливо поднял чемодан, рассчитывая уйти прежде, чем я пойму, что пакет не оставлен на комоде.

— Если ты случайно столкнешься с Лиззи… — начала я.

Нейтан отвел взгляд.

— Если смотреть на вещи трезво, детка, это вряд ли произойдет скоро. Калифорния большая. — Он взглянул на часы. — Уже пора выходить.

Он должен был увидеть Лиззи завтра или послезавтра, не позднее. Мне стала понятна та вспышка жалости, которую я заметила в глазах Офелии: она украла у меня мужа и собиралась украсть мою дочь. Это я оставалась одна, а не она.

Я положила руку ему на плечо и проговорила очень четко. Это было важно:

— Когда ты с ней встретишься, скажи, что я очень ее люблю. Пусть она возвращается, как только сможет.

Я высадила его на вокзале за пять минут до отправления поезда, и он поспешил ко входу. Кофр подпрыгивал у него на бедре. Я ждала, что бывший муж обернется и помашет мне рукой на прощание, но не дождалась. Он не позвонил ни на следующий день, ни через день, ни потом.

Он пропал.

Глава 36

Ноябрь 2017 года

После ясности снова наступила темнота, хотя я думала, что будет наоборот. Дни тянулись один за другим, медленными каплями падая в темную воду. Я поняла, что произошло. Их побуждающие мотивы казались мне достаточно простыми: для Лиззи это было обещание новой жизни, для Нейтана тоже, Блейк хотел денег, а Офелия являлась сверкающим призом для всех троих. Я думала о каждом из них по очереди, когда холодными вечерами гуляла с Пеппером возле собора. Мысленно рассматривала одного за другим, как коллекционер изучает камни на пляже после отлива, любуясь их цветом, пока они некоторое время спустя не потеряют свой блеск и не скроются от взора.

Я все прекрасно понимала умом, но не сердцем. Я будто очутилась в незнакомой местности, тихой и безлюдной. Потеря Люка. Разлука с Лиззи. Смерть Кэрол и Брайана. Конец моего брака. Конец карьеры. Теперь я осознала, что такое «слои пепла», о которых говорил Люк. Я слишком поздно поняла, как страдали Лиам и Брайан, и сама ощущала именно то, что чувствовали они: серую пустоту, отсутствие смысла жизни, необходимость усилий, чтобы заставить себя вставать по утрам. Истощение. Иногда посреди ночи меня будил приснившийся детский плач. Я не знала, отзвуком чего он был — воспоминаний о маленькой Лиззи или мыслей о внуке, которому предстояло родиться через два месяца. Мне приходилось бороться с приступами паники. Я беспокоилась, что не смогу связаться с Лиззи, когда больше всего буду ей нужна. В Калифорнии за ней присматривали Нейтан и Офелия, и я гнала от себя тревожные мысли, но это было непросто, и они возвращались снова и снова.

Люк исчез. Я понятия не имела, где он, и не могла это выяснить. И мой адвокат не знала, и Эбби тоже. Я представляла его в доме во Франции рисующим в той комнате с картинами или работающим над архитектурными заказами, когда нужны деньги. Я предполагала, что шедевр Ван Гога он поместил в банковский сейф. Я берегла его образ в своей памяти так же тщательно, как когда-то эту картину — его голос, его походку, его руки. Я боялась, что со временем они поблекнут, и сомневалась, что он тоже хранил в душе хоть что-то от меня. Я вошла в его жизнь в тот период, когда она разваливалась на куски. Он был болен, когда встретил меня, и болен, когда мы расстались. И теперь я могла стать частью кошмаров, которые он старался выбросить из головы. Он не пытался связаться со мной, кому захочется снова пережить кошмар?

Аккуратный разрез, которым, как мне казалось, я отделила свою нынешнюю жизнь от прежней, стал расходиться все сильнее, как небрежно сделанный на коже шов. Рана никак не заживала и расширялась, начиная нарывать. Я тосковала по своему рабочему столу в клинике, за которым особенно любила сидеть по утрам, когда еще не знаешь, кто войдет в дверь и что будет дальше, скучала по доверительному шепоту пациентов. В моей памяти постоянно всплывал образ Роджера, поправляющего очки и улыбающегося своей доброй, ободряющей улыбкой. Мне не хватало Кэрол и ее уверенного голоса. Мне хотелось снова почувствовать, что я нужна людям. Прежде это наполняло меня энергией, но у меня опустились руки. Не было сил даже закончить фразу, когда я начинала говорить.

У Виктории не было времени на телефонные разговоры, ее мать умирала. Когда она наконец позвонила, мы поговорили о ее жизни и ее семье. Не о моей, тут нечего было рассказывать.

В зеркале я видела худую незнакомку с пустым, безжизненным выражением в глазах. Наступала зима. Она накрывала меня с головой, но не так, как бурлящая масса воды, которую я представляла в детстве, а как тяжелое ватное одеяло. При желании стать незаметным легко. Даже в небольшом городке, даже в маленьком его районе. Я превратилась в одну из тех безликих фигур, которые видела возле собора, когда они, подгоняемые холодом, бежали к себе домой с собакой на поводке. Там их ждала только тишина, чашка, оставшаяся на столе после завтрака, и пустая кровать. Наконец я поняла, почему люди жались поближе к собору. Он казался уютным и знакомым, этот серый камень, неизменный в переменчивом мире и стойко сопротивляющийся времени.

Глава 37

Февраль 2018 года

Первая трель черного дрозда раздалась в тот же день, когда небо впервые стало по-весеннему голубым, и это поразило меня. Я увидела гусей, летевших на восток над шпилем собора, а примерно через неделю на миндальном дереве в саду распустились нежные розовые лепестки.

Я начала рисовать. Не пейзажи, а небольшие наброски: камешки, бутоны, спящего Пеппера.

Процесс над Блейком продолжался. Я присутствовала в суде, но в моих показаниях не было нужды. Его вина была неоспорима. Удача отвернулась от него. Сидя на скамье подсудимых, он выглядел ниже ростом и полнее, ему обрили голову. О картине в деле не упомянули ни разу.

Вернувшись домой, я обнаружила у двери букет нарциссов и записку от Лоры Чемберс. Она чувствовала себя лучше. Со дня смерти Лиама прошло больше года. Мы договорились вместе ходить на прогулки.

Две недели спустя с телефона Офелии пришло сообщение: «Она передает тебе привет». С экрана на меня смотрела чудесная девочка всего нескольких недель от роду, с пушком светлых волос на голове. Я любовалась снимком и носила в кармане несколько дней, а затем распечатала его, поместила в рамку и поставила на подоконник рядом с тем, где были Нейтан, я и Лиззи. Я хотела, чтобы Лиззи увидела ее, как только войдет. Надежда на ее возвращение вызывала у меня болезненное чувство.

Когда я случайно встретила в городе Сару, выяснилось, что Нейтан уволился из Кафедральной школы вскоре после переезда в Штаты и получил постоянную работу в калифорнийской Епископской школе. Видимо, Офелия простила ему потерю картины Ван Гога. Я поймала себя на том, что рада за него.

В марте мы с Лорой, соскучившись по ярким краскам, ездили в Национальную галерею. «Подсолнухи» Ван Гога сразу привлекли к себе мой взгляд, и больше я уже ни на что не смотрела. Щедрые оранжевые и зеленые мазки блестящей краски. Мне казалось, я могла согреть о них руки.

— Эта картина об одиночестве, — прошептала Лора. — Каждый из них сам по себе, отдельно от остальных.

— И о стойкости, — прошептала я в ответ. — Взгляните на их силу. На то, какими несгибаемыми он их нарисовал.

Прежде я смотрела на эти начинающие увядать лепестки и темные головки семян, но не замечала, что они были полны неукротимой жизни. Надежда сияла в их охре и изумруде. Люк говорил, что они прекрасны, и я наконец убедилась в этом сама.

Месяц спустя я смотрела на Викторию, шагавшую по терминалу в аэропорту Хитроу. Ее высокая худощавая фигура, закутанная в кашемир, была видна издалека.

— Ви, ты там совсем ничего не ела!

— Господи, все та же профессиональная деформация. Где эта чертова машина?

Я объяснила ее худобу перенесенным стрессом и горем. Я понимала, как я могла не понять? А потом услышала кашель за стенами дома и в саду, звучавший гораздо хуже, чем прежний, записала ее на прием к врачу и пошла вместе с ней.

— Вы курите? — строго спросила девушка-доктор, которая была моложе Лиззи.

Виктория сидела со скучающим видом, поэтому кивнула я.

— Неблагоприятная наследственность?

Я снова кивнула.

Доктор выписала направление на рентген. Пока мы ожидали повторного визита в клинику, чтобы обсудить результаты обследования, почтальон принес заказное отправление. Это был тяжелый пакет с неразборчиво отпечатавшимся штемпелем, толстый и плоский, мягкий на ощупь. Налоговые документы? Фотографии, возвращенные полицией? Что-то от Лиззи?

Оказалось, ни то, ни другое, ни третье.

Внутри лежала картина Ван Гога.

Глава 38

Апрель 2018 года

Виктория организовала все. Авиабилеты, машину, отель.

Результаты рентгена выявили наличие опухоли — возле корня левого легкого обнаружилась небольшая тень.

— Она совсем крошечная, — презрительно фыркнула Виктория, когда доктор вывела рентгеновский снимок на экран. — Ерунда.

Я сжала ее руку, чтобы успокоить нас обеих. И я, и она понимали, что это никакая не ерунда.

Виктория согласилась на химиотерапию, но в перерыве между сеансами ей захотелось уехать. Для поездки в Камарг по заданию «Нэшнл Географик» ей была необходима компаньонка. Она была слишком слаба, чтобы носить оборудование на себе. Виктория забронировала отель в Сен-Реми-де-Прованс и планировала завершить терапию по возвращении.

— Итак, ты летишь со мной! — Виктория улыбнулась своей неповторимой ослепительной улыбкой.

— Он не выходил на связь, Ви. Не дави на меня.

— А картина?

На время моего отсутствия Лора взяла Пеппера к себе. Когда мы с Викторией прибыли в Марсель, шел дождь. Такси доставило нас в отель. Он находился на окраине Сен-Реми и был удобно расположен, но мы мерзли. Номера обустраивали с расчетом на лето, а апрель в этом году выдался прохладным. Полы были мраморными, стены тонкими. Консьерж выдал мне дополнительные одеяла, и я свалила их на кровать Виктории.

Мы отправились исследовать круговые улочки Сен-Реми. Осмотрели дом, в котором родился Нострадамус, одно из многих сохранившихся в городе старинных зданий. В Музее Эстрин была выставлена коллекция работ Ван Гога. Эти картины он написал, когда лечился в Сен-Поль-де-Мазоле. Пшеничное поле за больницей, оливковые деревья и горы очень напоминали те, что были на картине, подаренной прапрадеду Люка.

Я застыла как вкопанная, не в силах оторвать от них глаз. Как я могла не узнать кисть мастера? Как мог не узнать ее Люк? Или он знал? Наверное, он предпочел не возлагать на меня лишнее бремя, рассказав о ее происхождении. Я продолжала пребывать в неведении и предполагала, что так и будет впредь.

Я высматривала высокую фигуру Люка на улицах, по которым мы гуляли, в кафе, в которые заходили, и гадала, смогу ли узнать его сразу — похудевшего, с отросшими волосами и еще сильнее побледневшей кожей. Я воображала, как он сидит в углу и делает наброски, пока перед ним остывает кофе, полностью поглощенный своим делом и довольный. Или представляла его в Париже с друзьями. И даже где-то еще, в другом месте, в другой жизни, с другой женщиной. Я хотела вернуть ему картину, но отложила поездку в его дом почти до конца недели.

В четверг мы обедали на террасе ресторана в окружении лимонных деревьев в кадках. В воздухе витал приятный цитрусовый аромат. Виктория сидела, подперев рукой подбородок. Ее голова была плотно обернута шарфом, и это подчеркивало красоту ее точеных скул. Она выглядела великолепно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, моя милая. Сейчас самое время.

Похолодев от тревожного предчувствия, я оторвала взгляд от исходящей ароматным паром тарелки с мидиями, но Виктория улыбалась.

— Смотри! — Она через стол подтолкнула ко мне свой телефон. — Это пришло сегодня.

Традиционные снимки на фотобумаге, переснятые на телефон, не бывают хорошего качества. Я повернула экран под углом, но изображение оставалось размытым. Я передвинулась в тень и увидела молодую женщину в длинной шали, с ребенком на руках.

— Лиззи? — Слезы жгли мне глаза. Лиззи и ее малышка.

— Посмотри внимательнее.

Я пригляделась и увидела, что эта женщина — я сама, держащая на руках Лиззи в крестильной рубашке.

— Это пришло сегодня, — повторила Виктория, улыбаясь. — Там есть сообщение, прокрути вниз, это всего несколько слов.

«Скажите маме, что теперь я все поняла».

Я долго смотрела на экран. Тепло постепенно проникало в каждую клетку моего тела, рана начинала затягиваться. Мы сидели рядом в безмятежной тишине, у меня не было слов, чтобы высказать то, что я чувствовала.

Официант забрал мою тарелку с мидиями и принес горячий кофе. Через некоторое время Виктория отставила чашку и вздохнула.

— Оказывается, у меня завтра дела. Я заказала такси до Сен-Мари-де-ла-Мер. Планирую поснимать диких лошадей и церковь. — Она вытянула ноги поближе к солнцу. — Одна.

— Нужно, чтобы кто-то носил твои камеры. Я думала, для этого ты и просила меня поехать с тобой.

— Мне поможет водитель.

— Тебе нужна компаньонка.

— Мне нужна полная тишина. — Она улыбнулась. — Ты даже не представляешь, какой я умею быть молчаливой.

Виктория потянулась через стол и взяла меня за руку:

— Наберись уже храбрости!

Ранним утром со свертком под мышкой я шла к дому Люка. Это было недалеко. Вдоль обочины дороги мимо Гланума и вверх к Сен-Поль-де-Мазоле выстроились большие плакаты с репродукциями картин Ван Гога. Мы проезжали этим путем, Люк и я, но тогда я их не замечала, мне было не до того. Дорога мимо больницы не изменилась, каждый ее поворот вызывал у меня воспоминания о жаре в машине, руках Люка на руле и Коко у меня на коленях. О том, как я была убеждена, что совершаю ошибку.

Когда я свернула на петлявшую в зелено-золотистой тени тропинку, мне показалось, что время пошло вспять. Я думала, что сердце вот-вот разорвется от бешеного стука, но, миновав последний поворот, увидела, что зеленого грузовичка во дворе нет, и почувствовала огромное облегчение — мне не хотелось встретиться с Люком. Увидеть перемену в его чувствах было бы невыносимо.

Сад выглядел по-прежнему — трава, полевые цветы и деревья. На первый взгляд и дом не изменился, но потом я заметила, что ставни починены и покрашены, а крыша снова цела. Дверь была слегка приоткрыта. Я постучала и подождала, но никто не вышел, и тогда я ее толкнула.

На столе стоял кувшин с цветами и накрытая тарелка со сливочным маслом. В шкафу появился новый фарфор с красивым синим рисунком. Угли в камине еще хранили тепло. Кресло было отремонтировано — конский волос заправлен внутрь, на кожаной обивке виднелся аккуратный шов. У стены лежали рулоны бумаги.

Я сказала Люку, что найду его, и сдержала обещание, потому что почувствовала его присутствие здесь, в этих теплых углях, в кресле, в рулонах бумаги, в кувшине с цветами и в фарфоре. Я увидела, что его жизнь наладилась, что он был счастлив и работал. И он не нуждался во мне.

Я положила пакет на стол, чтобы он понял, что я приходила. Я сделала то, что обещала, и этого было достаточно.

«Все к лучшему», — успокаивала я себя.

На обратном пути я остановилась у ворот Сен-Поль-де-Мазоле, где начался главный роман Ван Гога — роман между ним и деревьями, горами, светом и красками, захватившими его сердце и душу. Я вошла внутрь. Из окна маленькой комнаты, обставленной почти так же, как комната Люка, были видны палящее солнце, красная трава, голубые деревья и желтое небо. То самое желтое небо, которое показывал мне Люк. Я не сдвинулась с места, пока туристы, толпившиеся вокруг, не вышли. Я смотрела на горы и думала о человеке, который их рисовал, о том, сколько в его сердце было одиночества, терпения и надежды. Здесь он был в здравом уме. Безумие тяжким бременем лежало на его плечах, но лечение дало ему свободу, по крайней мере, на время. Он отдал свой необыкновенный талант миру, который тогда в нем не нуждался, и это стоило ему жизни. Я узнала, что Люк вернул свою жизнь, и это стало моим утешением.

Когда я повернулась, чтобы выйти, в дверях стоял Люк. Он ждал.

Эпилог

Июль 2019 года

— Ада, ты проголодалась, малышка?

Она раздумывает, и ее голубые глаза темнеют. Руки, волосы и коленки забрызганы оранжевой краской. Светлые кудри подпрыгивают, когда она кивает головой. На шее красивое ожерелье из ракушек. Ей почти полтора года.

— Люк скоро приготовит рыбу.

Я не называю его дядей, хотя как бывший зять ее отца он дядя и есть. Когда-нибудь Лиззи ей все объяснит.

Ада смотрит на свои оранжевые пальцы и колени, а затем тихонько наклоняется вперед, прижимается к моей груди и обнимает за шею. Я медленно встаю, ее теплая тяжесть слишком напрягает мою спину, но я совершенно не озабочена тем, что это не полезно для позвоночника. Я наслаждаюсь одним из тех моментов, о которых мечтала зимой. То же чувство я испытывала, когда Лиззи с Адой сошли с поезда в Арле, и я заключила их в объятия, вдохнув их запах. Это счастье. Такое же я ощущаю, когда моя рука в руке Люка.

Люк… Моя жизнь стала наполненной благодаря ему. А еще синему в любое время года небу, птицам, морю, камину зимой. Это счастье, в которое я никогда не верила.

Лиззи поднимет взгляд и смотрит на нас. Она сидит под вишней, прислонившись спиной к стволу и одним пальцем удерживая страницу, на которой остановилась. Улыбнувшись, она снова опускает глаза и погружается в чтение. Ей полезно отдохнуть на воздухе, она занята преподавательской работой, занята Адой.

Это было нелегко, но Виктория нам помогла. Одно из добрых дел, за которые я ей навеки благодарна, одно из бесчисленного множества добрых дел. Она выслушивала Лиззи по телефону, советовала ей отвечать на мои электронные письма, а позже и поговорить со мной. Она организовала нам онлайн-консультации с семейным психологом.

Я многое поняла и осознала тяжелые факты. Лиззи думала, что я не уделяла ей внимания в детстве, а потом пыталась контролировать ее взрослую жизнь. Она сбежала, но не так далеко. Во всяком случае, не так надолго, как я предполагала. Через полгода ее виза истекла. Она вернулась в Лондон с Адой, купила крошечную квартирку на средства от продажи квартиры в Солсбери и стала искать работу. Прошел год, прежде чем мы встретились, но я была готова ждать. Это был мой второй шанс.

Она не все мне рассказала. Кое о чем я, возможно, не узнаю никогда — о времени, проведенном с Блейком, о ее отношении к Офелии. Я знаю, что Офелия и Нейтан хорошо заботились о ней, в Калифорнии она получила лучшую акушерскую помощь, которую можно купить за деньги. Я всегда буду благодарна им за это.

Люк уже разжег мангал. Я гуляю по саду, держа Аду в объятиях. Когда мы подходим к могилам в тени сосны, она начинает извиваться в моих руках, желая спуститься на землю, а потом присаживается на корточки, чтобы выбрать красивую шишку, и кладет ее на могилу поменьше.

— Коко это понравится. Она была храброй и дружелюбной, как ты.

Ада еще слишком мала, чтобы понять все до конца, но серьезно кивает. Повернувшись к большому камню, она проводит оранжевыми пальцами по букве «V» и наклоняется, чтобы понюхать цветы. На могиле Виктории всегда лежат свежие цветы тех насыщенных оттенков, которые она любила.

— Мы одалживаем наши тела на такое короткое время, дорогая. Не грусти, — прошептала она мне на прощание. — Мне нравилось жить с тобой по соседству. — Она сделала усилие, чтобы коснуться дрожащими пальцами моего лица. — Я хотела бы и потом оставаться рядом с тобой.

Пейзаж вокруг ее могилы — в ярких красках Ван Гога. Желтое солнце в полуденном небе. Сверкающие горы. По мере того как день клонится к вечеру, их ослепительное сияние смягчается, и появляются лиловые тени. Свет становится красновато-оранжевым. Небо на горизонте темнеет и принимает оттенки от розового до малинового.

Мы сидим в тени вокруг стола: Люк, я, Лиззи и Ада. Потом мы пойдем купаться. А позже сумерки окутают сад, цикады затихнут, на небе появятся звезды, и бледно-серые надгробия будет освещать только луна. Мы отправимся спать, и вид из окна нам заменит картина, которая висит напротив нашей кровати: деревья, горы и небо.

Слова благодарности

Спасибо двум моим выдающимся редакторам издательства «Харпер Коллинз» по обе стороны Атлантики: Рэйчел Кахан из «Уильям Морроу» и Фиби Морган из «Харпер Фикшн», ваши чуткость, мудрость и ободрение способны изменить этот мир. Мне очень повезло работать в тандеме с такими уникальными женщинами.

Спасибо моим агентам Еве Уайт и Людо Синелли за годы упорного труда, поддержку и дружбу.

Огромная благодарность Райану Моргану, техническому редактору, чей кропотливый подход все изменил.

Констебль полиции Ник Шоу (в отставке), мой консультант по всем полицейским и юридическим вопросам, как всегда, я очень благодарна вам за ваш щедрый вклад.

Триша Уаствед, мой учитель, наставник и подруга, ты научила меня всему, что касается писательского мастерства. Спасибо тебе за вычитку «Пациента» и за наши беседы.

Искренняя благодарность Тане Аттапату, Виктории Финлей, Эмме Гин, Сьюзан Джордан, Софи Макговерн, Мими Тебо, Ванессе Воган, Хадизе Исме Эль-Руфаи и другим участникам нашей писательской группы. Десять лет, а все как вчера.

А также моему мужу Стиву Гиллу и нашим детям, Марте, Мэри, Генри, Томми и Джонни. Спасибо вам.

Примечания

1

В оригинале Close (Ближний Круг, Окрестность), имя собственное — историческая территория Солсберийского собора.

2

Дипломированная медсестра — высококвалифицированный специалист — медик среднего звена, зарегистрированный в Совете медсестер и акушерок.

3

Город в регионе Прованс, Франция.

4

Графство, на территории которого находится город Солсбери.

5

Северный Дом каноника; здесь и далее упоминаются реальные исторические здания, расположенные на территории Солсберийского собора.

6

Королевский колледж — престижный лондонский университет.

7

Это мой муж. Что-то срочное (фр.).

8

Дикая местность на юге Франции.

9

Продажа мороженого (фр.)

10

В англоязычных странах «х» в конце сообщения означает поцелуй.

11

В католической школе надзирательница, ответственная за дисциплину.

Content

Джейн Шемилт
Пациент

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Слова благодарности

Примечания