Ли Страсберг

Страстная мечта, или Сочиненные чувства

Посвящается Анне —

моя книга, моя жизнь, моя любовь

– Ли

Не страшно ль, что актер проезжий этот

В фантазии, для сочиненных чувств,

Так подчинил мечте свое сознанье,

Что сходит кровь со щек его, глаза

Туманят слезы, замирает голос,

И облик каждой складкой говорит,

Чем он живет! А для чего в итоге?

Из-за Гекубы![1]

Предисловие

Говоря о цели создания данного литературного труда, Ли Страсберг подчеркивал, что «книга о работе актера предназначена для широкого круга читателей. Это вовсе не учебник, а первая попытка дать объяснение, в чем заключается актерское мастерство, в чем заключается система Станиславского и что собой представляет мой метод». В течение всего периода создания своей книги Страсберг не переставал верить, что, с одной стороны, его целевой аудиторией являются те, кому интересен театр, с другой стороны – что еще важнее – его книга может сослужить хорошую службу тем, кто интересуется самим творческим процессом. Исследуя суть творчества в актерской игре, он пытался сделать выводы о характере творческого процесса для любого вида искусства.

Вначале Страсберг дал своей книге рабочее название «Что такое актерская игра: от Станиславского до моего метода». Он намеревался продолжить исследование некоторых проблем, затронутых им в статье об актерском мастерстве под названием Acting длиной в 900 слов, которую он написал для Encyclopedia Britannica (Британской энциклопедии). (Она заменила статью великого актера и режиссера Константина Станиславского.) Статья Страсберга заканчивается на разделе под названием «Суть актерского мастерства»:

Актерское мастерство имеет свою историю борьбы, прогресса и развития. Актерское мастерство… это способность реагировать на воображаемые стимулы; и его основными элементами являются два неотделимых друг от друга качества, сформулированных Тальма, а именно, «необычайная чувствительность и выдающийся интеллект», причем последнее качество заключается не в книжных познаниях, а в способности постичь глубину переживаний человеческой души. Основные проблемы в актерском мастерстве: испытывает ли актер «подлинные» чувства или всего лишь их имитирует? Должен ли он говорить естественно или риторически? Что есть естественность? И так далее – все эти вопросы являются столь же древними, сколь и сам театр. Их порождают не реальные действия, а природа актерского мастерства.

Именно «природу актерского мастерства» Страсберг исследует в своей книге. Этот вид творческой деятельности, согласно Страсбергу, был долгое время неправильно истолкован по двум причинам. Первая причина заключается во временном, проходящем характере этого вида искусства; вторая причина лежит в неспособности понять различие между задачей актера и любого другого творческого человека. Цитируя Шекспира, Страсберг описывает непостижимую природу актерского мастерства следующим образом:

…главный вопрос и загадка актерского мастерства заключается в том, что актер должен быть способен «в фантазии, для сочиненных чувств, [так] подчинить мечте свое сознанье». Исследование этого вопроса стало главной задачей всех актеров, вышедших на подмостки после смерти великого Шекспира.

Именно разрешению «загадки» актерского мастерства Страсберг посвятил работу всей своей жизни. В монологе Гамлета Страсберг нашел не только определение феномена актерской игры – «сочиненные чувства», но и название для своей книги.

Ли Страсберг описал свою жизнь в театре как одиссею, в которую пустился, не думая о конкретной цели. Он отправился в путь, чтобы исследовать и разрешить загадку актерской игры, и этот путь привел его к созданию метода. На страницах своей книги автор подробно останавливается на истории театра, своих впечатлениях о великих постановках, а также собственных экспериментах и открытиях. В сущности, его книга – это путешествие человеческого разума.

Как представлялось Страсбергу, книга «Страстная мечта, или Сочиненные чувства» должна была стать «первым аутентичным описанием метода. Она показывает, каким образом идеи и подходы Станиславского были использованы в постановках театра «Груп», и каких результатов удалось достичь. Также в ней описаны дополнительные подходы и упражнения, придуманные мной, призванные решить вопросы, которые Станиславскому решить не удалось».

В итоге своей работы Страсберг пришел к пониманию того, в чем заключается характер творческого процесса. Открытие «эмоциональной памяти» в качестве ключа к творческому процессу актера привело Страсберга к созданию теории эмоциональной памяти как источника создания любого произведения искусства. В этом отношении Страсберг стоит в одном ряду с великими представителями эпохи романтизма. Вордсворт описал создание произведения искусства (в его случае – поэзии), излагая сущность эмоциональной памяти:

Я уже говорил, что поэзия – это спонтанный наплыв сильных чувств: он берет начало в эмоции, которую вспоминают в состоянии покоя: эмоцию обдумывают до тех пор, пока под воздействием определенной реакции спокойствие постепенно исчезает, и возникает эмоция, родственная той, которая ранее являлась объектом размышления; эта эмоция фактически существует в сознании. В таком состоянии начинается плодотворный творческий процесс, и в подобном состоянии он продолжается (курс. авт.).

Страсберг также был уверен, что ответы на вопросы, связанные с творческим процессом, не только заинтересуют рядового читателя, но и смогут обогатить жизнь любого человека:

В последней части книги я привожу доводы в пользу того, что открытия Станиславского и мой метод, связанные с творчеством актера, имеют отношение к любой творческой деятельности. Раскрытие творческого потенциала каждого человека – одна из главных задач современного образования.

Без сомнения, Страсберг обязательно развил бы мысль, изложенную в последней главе своей книги, если бы прожил несколько дольше.

Страсберг начал работу над книгой в Калифорнии летом 1974 года. Поддавшись уговорам своей жены Анны, он стал записывать этапы развития метода. У себя в кабинете он надиктовал первый черновик работы – это объясняет живой, почти разговорный стиль изложения материала. Часто по понедельникам, после воскресных диктовок, он давал лекции по истории театра своим студентам в Институте театра и кино Ли Страсберга. Записи этих лекций показывают, что вопросы, которые он недавно исследовал, были все еще свежи в его памяти. Часто такие лекции подсказывали ему объяснение вопросов, над которыми он недавно работал, став, таким образом, фундаментом для некоторых поправок и редактур. Одна из лекций представляет собой блестящий анализ знаменитого эссе XVIII века «Парадокс об актере» Дидро; в другой он демонстрирует некоторые упражнения, которым научился у своего учителя Ричарда Болеславского.

После возвращения в Нью-Йорк Страсберг продолжил работу над своей рукописью в окружении тысяч книг и театральных реликвий из его личной коллекции. Он дополнил раздел, посвященный Болеславскому, выдержками из записной книжки, которую вел в период обучения в Американском лабораторном театре; дополнил раздел о театре «Груп» записями из собственных тетрадей и режиссерских заметок; детально проработал раздел, посвященный Станиславскому; добавил главу, посвященную Брехту. Страсберга вдохновляли многочисленные неизданные работы и личные письма, а также исторические трактаты на тему актерского мастерства из собственного богатого собрания книг. Также он написал большую главу об эмоциональной памяти, относящуюся к литературе и изобразительным искусствам. Постепенно Страсберг добавил разделы, в которых анализирует работу Гротовского и Арто.

На момент смерти Страсберга работа над его книгой была окончена. Он не успел определить лишь точную последовательность разделов и где поместить главы, которые он надиктовал уже после создания первого черновика.

Я познакомилась с Ли Страсбергом летом 1981 года. Меня только что назначили главой театрального отделения в Школе искусств Тиша при Нью-Йоркском университете. Наше отделение было связано с Институтом театра и кино Ли Страсберга, где студенты изучали актерское мастерство. На протяжении осени и зимы 1981 года я присутствовала на некоторых уроках Страсберга, посетила его лекции, которые он читал студентам, а также обсудила с ним ряд вопросов.

В качестве дани уважения мастеру год смерти Страсберга был объявлен мной годом театра «Груп» в Школе искусств Тиша. Именно в это время я впервые прочитала первый черновик его книги. Билл Филлипс из издательства Little, Brown and Company попросил меня отредактировать рукопись. Как оказалось, отец Филлипса, актер Уэнделл К. Филлипс учился вместе со Страсбергом. Страсберг испытывал особую благодарность к Биллу Филлипсу за то, что тот верил в его книгу, и за поддержку во время работы над ней. Билл проявил терпение, понимание и уважение к чувствам Анны Страсберг, когда после смерти мужа она изъявила желание отложить публикацию книги. Он оказал неоценимую помощь в руководстве последнего этапа ее публикации.

Передо мной, как перед редактором, стояло три задачи: сохранить во всех деталях стиль Ли Страсберга и его записи; уточнить порядок изложения материала; а также исправить структуру некоторых предложений.

В качестве основы для этой книги я использовала оригинальную надиктованную рукопись, поскольку мне казалось, что она наилучшим образом передает его собственный разговорный стиль изложения. (Он часто использовал слова «мы» и «наш», описывая собственную работу или открытия, поскольку творчество в театре носит коллективный характер.) К этому я добавила разделы из черновика, подготовленного для издательства Little, Brown and Company, которые содержали дополнительную информацию о работе Страсберга в качестве руководителя театра «Груп» и раздел о Бертольде Брехте. Эти материалы были чрезвычайно важны для Страсберга. Говоря о цели создания своей книги, он подчеркивал необходимость «способствовать пониманию стиля постановок театра «Груп», который несколько отличается от традиционного представления о реализме, и показать, как театр «Груп» внес свой вклад в театр будущего, включая даже влияние на театр Брехта; об этом влиянии есть материалы до сих пор неизвестные».

Страсберг отдельно надиктовал раздел, посвященный обсуждению связи эмоциональной памяти с другими видами искусства, не обозначив, куда его следует поместить. Он снова привел цитаты из работ Вордсворта и Пруста, которые уже использовал в статье для Британской энциклопедии. Этот раздел я включила в рукопись после рассуждений Страсберга об эмоциональной памяти.

По словам Ли Страсберга, он сам «психологически неспособен» написать автобиографию, и в своей книге он упоминает случаи из жизни только в связи со своими новаторскими решениями. Поэтому краткое изложение жизненного пути Страсберга, думаю, будет полезным для читателя.

Страсберг родился в 1901 году в местечке Буданов в Польше, вместе с родителями переехал в США в 1909 году и вырос в иммигрантском квартале Нижнего Ист-Сайда в Нью-Йорке. В этом богатом культурными традициями сообществе он впервые познакомился с театром. В 1923 году он начал учиться актерскому мастерству в Американском лабораторном театре под руководством Ричарда Болеславского. В 1931 году, совместно с Гарольдом Клерманом и Шерил Кроуфорд, Страсберг основал театр «Груп». Их целью было сформировать сообщество актеров, которые могли бы не только ставить пьесы, но и разрабатывать системный подход к обучению актеров на основе трудов Станиславского. Ли Страсберг не только руководил первыми постановками в театре «Груп», но и занимался обучением актеров. Именно тогда он начал разрабатывать собственную систему, получившую название «метод». Страсберг покинул театр «Груп» в 1936 году, чтобы продолжить карьеру режиссера уже независимо. Когда в 1951 году Страсберг стал художественным руководителем Актерской студии, его влияние на американский театр было огромным.

Он продолжал ставить пьесы на Бродвее и в других театрах, а также, помимо работы в Актерской студии, давал частные уроки. Кроме того, он основал Институты театра и кино Ли Страсберга в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, которые продолжают свою работу по сей день. В 1974 году Страсберг вернулся к актерской карьере в фильме «Крестный отец-2».

Ли Страсберг умер от сердечного приступа 17 февраля 1982 года в Нью-Йорке, оставив после себя в театре вечное наследие для будущих поколений.

Эванджелин Морфос

Нью-Йорк

Апрель 1987 года

Страстная мечта, или Сочиненные чувства

Вступление

В январе 1937 года известный и всеми уважаемый актер театра и кино Уолтер Хьюстон сыграл на Бродвее главную роль в трагедии «Отелло» и потерпел полный провал. Причину этого фиаско, как это часто случается в коммерческом театре, никто не мог понять. Одни критики утверждали одно, другие – нечто противоположное; некоторые зрители были недовольны одним, других не устроило что-то другое. Продюсеры неистовствовали, не зная, на кого свалить вину за неудачу.

Хьюстон написал шутливую статью об этом спектакле. Она появилась в мартовском выпуске гламурного журнала Stage Magazine того же года, однако то был смех сквозь слезы. Он озаглавил статью «Вот так неожиданность: наутро после премьеры Отелло принимает ледяной душ критики». Несмотря на то, что Хьюстон намеревался написать юмористическую статью о постановке классической пьесы в коммерческом театре, он непреднамеренно затронул давнюю проблему, имеющую отношение к особой творческой задаче актера. Он утверждал, что в день премьеры его необычайно воодушевило «количество зрителей, пришедших на спектакль, поскольку внимание публики всегда способствует успеху пьесы, если вызывает у актера азарт и энтузиазм». Хьюстон был счастлив, как никогда. Он по-настоящему получал удовольствие от своей игры. Актеры чувствовали реакцию аудитории, ощущали энергетику зала со сцены. Им казалось, что они держат аудиторию в руках, и надеялись, что их ждет головокружительный успех. «В глубине души мы были полностью уверены, что выложились без остатка и показали чертовски отличную работу, лучше играть нам еще не доводилось».

На следующее утро Хьюстон, несмотря на обычное нежелание любого актера читать рецензии на свои спектакли, первым делом взял Daily News, поскольку «звездная» система рейтинга Бернса Мантла понятна с первого взгляда. Низкая оценка в две с половиной звездочки его просто потрясла. Он поспешно открыл New York Times, чтобы узнать мнение Брука Аткинсона, которое всегда пользуется большим авторитетом, и обнаружил, что оно не более благоприятно, нежели критика Мантла. Весь день Хьюстон бросался читать разные отзывы по мере их публикации. Все комментарии были негативными. Хьюстон так описал свое удивление и замешательство по поводу этой критики:

Я не мог поверить своим глазам. После стольких месяцев работы, после кропотливого труда и всего того, что было сказано, после сотен поправок и экспериментов, а также детальной проработки всех мельчайших деталей, разве мы могли сыграть так слабо?

Основная тяжесть всей критики пришлась на меня. Как бы я ни пытался обмануть себя, мне не удалось проигнорировать негативные отзывы о своей игре. Я хотел убедить себя, что проблема заключается в том, что критики не желали, чтобы я, простой и грубоватый парень, брался не за свое дело. Я отказывался видеть правду в жесткой критике, с которой столкнулся, и вместо этого перевел стрелки на самих критиков и принялся их обвинять. Да знали ли они, что я готовился к роли и обдумывал ее дольше, чем любую другую? Разве они способны понять мой замысел, вместо того, чтобы диктовать свое мнение с высоты своего неведения? Но также я знал, что этот спор гроша ломаного не стоит. Я никак не мог смириться с тем, что моя игра их совсем не тронула, не зацепила, не заставила следить за каждым моим шагом, затаив дыхание, что она не увлекла их, не нашла отклик в душе. Напротив, от моей игры у них разболелась голова… Но я знал, что даже если бы смог объяснить теорию Эйнштейна простым и понятным самому себе языком, не факт, что она понравилась бы публике. Эту горькую пилюлю было очень тяжело проглотить.

Этот случай не единственный за всю историю выступлений актеров на сцене. Вопросы Хьюстона, которые он сформулировал по отношению к самому себе, а не к театру в целом, начали задавать за две тысячи лет до премьеры «Отелло» на Бродвее. Они отражают главную проблему актера. Вопрос Хьюстона был простым и прямым: почему актер чувствует, что ему удалось добиться глубины проникновения в образ, тогда как критики с этим совершенно не согласны? Хьюстон находился в полном замешательстве, возникшем из-за противоречия между мыслями и ощущениями актера и внешней составляющей его игры. Но вопросы Хьюстона приводят к еще более глобальной задаче: как добиться выдающегося мастерства?

У нас есть примеры замечательного мастерства и есть великие актеры, но мало свидетельств самих актеров и критиков о том, каким образом это мастерство было достигнуто, или о том, что необходимо для создания или воссоздания такого мастерства. До открытий великого русского режиссера Константина Станиславского считалось, что актерская игра – это результат вдохновения или чисто внешней техники. Сейчас нам знаком третий подход.

Эта книга является попыткой собрать воедино множество данных, объясняющих этот третий подход, который называют «методом». Мой метод продолжает и дополняет систему Станиславского, разработанную в России. Я попытался представить все материалы в той последовательности, в которой их получал или открывал, чтобы читатель мог понять, как развивался метод, как я понял задачу актера и нашел для нее решение. Оглядываясь назад на то, как разворачивалась моя карьера – от зрителя до актера, затем режиссера, потом учителя и теоретика, – я думал о своей жизни не как о запланированном путешествии, но скорее как об одиссее с открытым и неожиданным концом. В некоторой степени к открытию метода стоит относиться таким же образом.

Эта одиссея началась с моего осознания главной задачи актера: как может актер одновременно по-настоящему чувствовать и контролировать то, что он делает на сцене? Станиславский начал работать над этой задачей с помощью своей системы. Наша работа в театре «Груп», в Актерской студии и в Институтах театра и кино Ли Страсберга помогла нам обнаружить решение другой задачи: как добиться того, чтобы по-настоящему переживаемые актером эмоции выглядели максимально выразительно на сцене.

Начало моей одиссеи: поиск и открытие

Я никогда не думал, что мне суждено провести всю жизнь в театре. В то время, когда я рос в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде в начале столетия, профессиональный театр казался чужим и далеким. В том возрасте, когда обычно молодые актеры репетируют роль перед зеркалом у себя дома, рисуя в воображении толпы восхищенных зрителей, я проводил время за чтением книг и грезами о древней истории, о зарождении великих воинственных цивилизаций и о военачальниках с их звучными и труднопроизносимыми именами.

Ничто в ту пору не предвещало, что мне суждено стать режиссером на Бродвее, голливудским актером, или же руководителем всемирно известных школ актерского мастерства. Не было у меня ни тайного происхождения, ни родственников, овеянных славой в театре или кино, ни путеводной звезды, которая могла бы меня направлять – ничто не позволяло даже вообразить, что я приму участие в работе над одной из важнейших инноваций в актерской игре и в создании театра. Но судьба часто готовит нам сюрпризы, которых мы не ждем.

При том что в окружающей среде моего детства не было шика и блеска – даже в его вымышленном воплощении, которое так любит показывать Голливуд, с его зарисовками из жизни перед Первой мировой войной, с ее бедностью и нищетой, – Нижний Ист-Сайд был буквально пропитан энтузиазмом, жаждой и даже одержимостью познания и приобщения к культуре. Мой шурин, Макс Липпа, зарабатывал на жизнь поездками по всей стране в поисках старых ювелирных изделий, из которых он впоследствии выплавлял золото. Но люди в то время не ограничивались удовлетворением только насущных потребностей. Им требовалось нечто большее, а именно, культура. Макс стал членом группы под названием «Прогрессивный театральный клуб».

Мой шурин не принимал участия в театральных постановках, но у него были задатки замечательного гримера. Приоткрыв рот, я часто наблюдал за его работой, пока он создавал свои шедевры из париков и грима. Мне так и не удалось узнать, где и как ему удалось научиться этому удивительному искусству.

Каждый год, помимо обычной работы в клубе, он принимал участие в организации большого представления, приуроченного к празднованию какого-нибудь важного еврейского праздника. Коронным номером была историческая мизансцена, в которой участвовало сто пятьдесят актеров, а Макс гримировал их всех. Он стал тем человеком, который впервые напрямую познакомил меня с театром.

В клубе собирались поставить пьесу на идише, написанную австрийским драматургом Артуром Шницлером. Название пьесы, в оригинале звучавшее как Dos Glick in Winkel, было переведено как «Уголок счастья». На роль младшего из двух братьев требовался подросток, и Макс порекомендовал меня. Чтобы показать, насколько мало в то время меня волновал театр, признаюсь, что не помню ни сюжета пьесы, ни имени своего персонажа. В моей памяти осталось имя моего «брата» только по той причине, что я до сих пор помню странное и восхитительное ощущение звучания моей первой реплики, эхом отражающейся в темном зале: «То, на что способен Фриц, я могу сделать в любой момент». Даже сейчас я помню звук своего голоса, отражавшийся от стен маленького театра, и неожиданный смех, с которым его встретила публика. Я испытал необыкновенно приятные чувства, но тогда еще театр не соблазнил меня в полной мере.

Все же судьба меня не отпускала. Примерно в 1915 году знаменитый еврейский актер Джейкоб Бен-Ами собирался поставить три одноактные пьесы на идише в театре Neighborhood Playhouse, который постепенно начал превращаться в серьезный американский театр. Актеры в этой пьесе были членами «Прогрессивного театрального клуба», и поскольку мне доводилось работать с ними раньше, и я знал идиш, меня попросили к ним присоединиться. Я сыграл роль молодого человека в пьесе великого еврейского писателя и драматурга И. Л. Переца. Только сейчас я удосужился ознакомиться с основной идеей сценария, так как заставил себя его перечитать спустя много лет. Повторяю, я не помню ничего из того, что происходило на сцене или на репетициях. Кроме того, я даже не обратил внимания на эпизоды, связанные с Джейкобом Бен-Ами, чьи работы впоследствии сыграли важную роль в развитии моего понимания актерской игры.

Наибольшее впечатление на меня произвел мой третий выход на сцену. И снова я не в состоянии ничего вспомнить: ни название пьесы, ни ее сюжет, кроме того, что это немецкая пьеса Германа Зюдермана. К тому времени «Прогрессивный театральный клуб» добился определенной известности и признания у публики. Он раз в год давал представления в каком-нибудь театре. В случае, о котором я рассказываю, представление должно было состояться в старом театре Липцин в районе Бауэри. Театр получил свое название в честь знаменитой еврейской актрисы.

Я играл роль молодого брата главной героини, у которой случился роман с человеком не ее социального круга. Как только роман исчерпал себя, мужчина перестал обращать внимание на бывшую пассию. На репетициях все занимались аналитическим разбором ситуации и перемещением по сцене. Мы не проводили репетиций с реквизитом. Генерального прогона тоже не было. Впервые мы играли с освещением и декорациями только в день премьеры. Единственная сцена из пьесы, которая до сих пор так и стоит у меня перед глазами, это сцена, предшествовавшая романтическому свиданию главной героини и ее возлюбленного. Честно говоря, я бы не отказался стереть ее из памяти.

Свидание должно было состояться на закате. По сценарию мне следовало выйти на сцену и зажечь лампу, чтобы придать последующим событиям романтическую атмосферу. Я помню каждый свой шаг так, как будто это происходило вчера: вот я иду по направлению к столу в центре сцены лицом к зрителям, беру по дороге спичку, чтобы зажечь лампу, бросаю на нее взгляд и понимаю, что отродясь таких ламп в своей жизни не видел. Это была старомодная лампа, и я не имел ни малейшего понятия, как ее зажечь. Единственное отверстие у нее было вверху. И вот я засовываю туда спичку, и не трудно догадаться, что произошло. Пламя мгновенно вспыхнуло и буквально взорвалось в лампе. О том, что случилось дальше, я имею крайне смутное представление. Земля ушла у меня из-под ног, и я как будто воспарил в пространстве, в котором меня окружали тысячи глаз, огромных глаз, надвигающихся на меня – нечто подобное вы можете увидеть на картинах сюрреалистов или в ночных кошмарах. Глаза приближались ко мне и росли, а затем отступали. Все остальное, даже лица, стерлось у меня из памяти. Я не помню, как сошел со сцены, не помню, участвовал ли дальше в пьесе. И, конечно, не помню, как в конечном счете зажгли ту злосчастную лампу.

Если бы тогда я возлагал большие надежды на карьеру в театре, этот неудачный опыт с лампой скорее всего уничтожил бы их полностью. Мне повезло, что на тот момент мое желание выступать на сцене еще не сформировалось.

Я помню также другой эпизод с выходом на сцену. Он произошел в школе, где я учился, в которой нам преподавали идиш, иврит и другие предметы, имеющие отношения к еврейской культуре. Директор школы, Джоэл Энтин, был также идейным руководителем «Прогрессивного театрального клуба» и пользовался большим авторитетом в интеллектуальной среде еврейского сообщества. Он обладал странной внешностью: его лицо и тело, казалось, были вылеплены из глины. Он окончил Колумбийский университет, где специализировался в области литературы, связанной с театром. Джоэл читал нам лекции об истории еврейской драмы, подчеркивая ее фольклорные корни, ее приземленность и дух реализма. Нам казалось, будто одна из каменных египетских статуй ожила и говорит с нами, произнося фразы с неослабевающей напряженностью. На подростков он производил неизгладимое впечатление.

Во время какого-либо национального праздника он рассказывал нам о его истории и значении, в дни самых важных праздников, таких как Пурим и Ханука, в школе ставили маленькие исторические пьесы. Должно быть, во мне разглядели зачатки актерских способностей, так как меня выбрали играть роль Мордехая в пьесе, посвященной Пуриму. В конце представления один из моих учителей подошел ко мне, чтобы похвалить мою игру. К нему тут же подошел другой учитель и начал укорять его, говоря, что похвалы могут вскружить мне голову. «Бессмысленно поощрять интерес молодого человека к театру. В жизни нужно заниматься чем-то более серьезным». Я был озадачен: меня привело в недоумение то, что кому-то может не понравиться похвала в мой адрес, а также что кому-то может прийти в голову, что я серьезно интересуюсь театром.

Тем не менее я начал поддаваться зову театра, даже не осознавая этого. В начале двадцатых годов я был молод, и больше всего на свете мне хотелось общаться с людьми, разделявшими мои интересы. Проще говоря, я искал женского общества.

Несколько моих друзей, зная о моем прошлом актерском опыте (очевидно, им не было известно о неудачном эпизоде с лампой), сообщили мне, что собираются организовать театральный кружок в центре социальной помощи на Кристи-стрит. В то время центр представлял собой весьма любопытное учреждение – в нем молодежь из малообеспеченных семей получала возможность заниматься спортом или творчеством. Мы решили назвать наш клуб «Школа искусства и драмы» (Students of Art and Drama), или в сокращенном виде S.A.D. Конечно, клуб предназначался скорее для общения, чем для серьезной театральной деятельности, но его создание демонстрировало с нашей стороны желание погрузиться в культурную жизнь нашего сообщества и принять участие в творческих мероприятиях. Как я уже говорил, в жизни Ист-Сайда это было сильнейшей мотивацией.

Однажды Филип Лейб, работавший в то время директором по подбору актеров в Театральной гильдии, пришел в центр социальной помощи на спектакль к своему другу. Это была одноактная пьеса, и я тоже в ней участвовал.

Я играл роль слепого мальчика. В конце спектакля Лейб пошел за кулисы повидаться со своим другом. Бросив на меня изучающий взгляд, он спросил: «Вас интересует работа в театре?» Я ответил очень просто и честно: «Нет». Он не отреагировал на мой отказ, даже не пожал плечами. «Что ж, если вы измените свое мнение, загляните ко мне». Наша встреча тут же вылетела у меня из головы, до тех пор, пока спустя несколько лет я и впрямь не навестил его, но это, конечно, начало совсем другой истории.

Я все еще ни в малейшей степени не ощущал себя активным участником театральной жизни. У меня не было никаких особых навыков. Я работал экспедитором и по совместительству бухгалтером на одном маленьком предприятии, поставлявшем человеческие волосы большим магазинам вроде «Вулворта». Я смутно представлял себе свое будущее и надеялся подыскать какое-нибудь интеллектуальное занятие, возможно – работу учителем.

Я продолжал ходить в театр. Время от времени посещал Еврейский театр, но их постановки меня мало вдохновляли. Однако я хорошо помню актера со жгучим темпераментом – Дэвида Кесслера. Помню Джейкоба П. Адлера в конце его жизни. Он вызывал уважение и восхищение как… я чуть было не сказал «человек», но язык не поворачивается назвать его просто человеком. Его можно было воспринимать только как Актера с большой буквы – великого, неординарного, с внешностью настоящего льва.

Мои отчетливые воспоминания о театре, истоки моего желания стать актером и первые шаги на этом поприще берут начало в бродвейском театре. Первый спектакль, который я увидел на Бродвее, – утреннее представление в День благодарения. То был «Гамлет» с Уолтером Хэмпденом в главной роли. Я пошел туда с одним из моих лучших друзей, Беном Слуцки (наша дружба зародилась в годы моей ранней юности и продлилась вплоть до театра «Груп», до самой его смерти). Разумеется, мы попросили дешевые билеты. Поскольку не все билеты были распроданы, мы получили места в партере. Игра Хэмпдена впечатляла – при том что он создал традиционный образ главного героя, его интерпретация не была поверхностной. Так я побывал на своем первом «Гамлете».

Мне очень повезло, что я начал ходить на бродвейские спектакли в период, который считается золотым веком театра. Я видел игру Элеоноры Дузе, Джованни Грассо, Лоретт Тейлор и других великих мастеров. Понятия не имею, почему, но даже в то время мне была свойственна наблюдательность и способность оценить актерскую игру. Я мог отличить правду и подлинность от внешнего профессионального умения. Поскольку я крайне мало помню о тех пьесах, в которых сам принимал участие, довольно странно, что я хорошо помню спектакли, которые посетил в качестве зрителя.

Один из главных недостатков театра состоит в том, что все созданное на сцене, недолговечно, подобно надписи на тающем льду: о прекрасных постановках остаются лишь воспоминания. Но я с удовольствием и долей ностальгии вспоминаю игру Евы Ле Гальенн в спектакле «Лилиом». Признаюсь, я бы дорого дал за возможность снова увидеть молодую Еву Ле Гальенн и ощутить присущую ей на сцене странную неземную природу.

Мы склонны полагать, что актеры, играющие персонажей, не способных выразить свои чувства, – это довольно современное явление, однако уже в то время мисс Ле Гальенн как раз доставались роли подобных героинь. Возможно, по сравнению с современными актрисами ее игра была менее натуралистичной. И все же ее присутствие и поведение на сцене создавало то, что можно назвать поэзией в чистом виде.

Одним из примеров замечательной актерской игры того времени – Джинн Иглс в спектакле «Дождь»[2], который мне посчастливилось видеть. Под «замечательной актерской игрой» я подразумеваю не просто следование образу героя и развитию событий в пьесе, но сплав реальности, опыта и интенсивности эмоций героя, которые актер безошибочно почувствовал, воссоздал на сцене и сумел донести до зрителя.

Тот спектакль так ясно отпечатался у меня в сознании, что много лет спустя, когда я начал сотрудничать с ныне покойной Мэрилин Монро, «Дождь» стал первым телепроектом, который мы планировали выпустить после того, как завершится ее контракт с киностудией «Двадцатый век Фокс». Мы не только начали планировать съемку, но стали делать первые шаги на пути к организации проекта с мисс Монро. К несчастью, не по нашей вине этот проект так и не был реализован.

Я глубоко сожалею, что зрителям так и не суждено было увидеть ее ни в этой постановке, ни в других пьесах, которые нам посчастливилось лицезреть в Актерской студии и на моих частных уроках. У меня было ощущение, что она сможет воссоздать не только приземленность и чувственность, но и необычный мятежный дух, который Джинн Иглс показала в этой роли. Другие актрисы (например, Таллула Бэнкхед) улавливали только внешние проявления характера героини, и она выходила у них довольно вульгарной. Мне кажется, никто теперь не помнит внутренний, почти мистический огонь, который охватывал Иглс в сцене с проповедником. По моим ощущениям, она как будто оказывалась в другом измерении, поэтому, когда ее героиня позднее, к своему ужасу, обнаружила, что проповедник хочет от нее то, что она оставила в прошлом, ее разочарование и чувство утраты невозможно было передать словами[3].

Актриса Полин Лорд, сыгравшая в «Анне Кристи» Юджина О’Нила и, позднее, в пьесе «Они знали, чего хотят» Сидни Ховарда, представила на суд зрителя непринужденную игру, создающую завершенный и целостный образ, раскрывающий персонаж во всех деталях. Тем не менее в большинстве поздних работ ее игра была механической и безжизненной. Можно было сидеть на спектакле вплоть до самого конца, когда – внезапно! – в ней вспыхивала какая-то искра и эмоции начинали зашкаливать. Затем она продолжала играть естественно и непринужденно, но довольно безразлично. По мере развития карьеры Полин Лорд начала показывать на сцене то, что можно было назвать «танцами вокруг да около». Во время спектакля она могла выключиться как актриса и снова включиться. Когда я встретил ее много лет спустя, у меня возникло чувство, что она ждет, что с ней что-то должно произойти. У нее был хрипловатый голос и сияющие глаза, которые, казалось, искали то, что им так и не суждено было найти. Если она играла на сцене в полную силу – большего и желать было нельзя. Если она механически исполняла свою роль, ее игра была естественной, но бесформенной и безжизненной.

Я не помню игры Лоретт Тейлор на Бродвее, хотя уверен, что ходил на ее спектакли. Много лет спустя, когда я был в Чикаго, мне рассказали о том, как она играла в «Стеклянном зверинце». Лютер Адлер посетил этот спектакль и предупредил меня, что его нельзя пропустить. По счастливому стечению обстоятельств мне довелось увидеть Лоретт Тейлор в последнем (как выяснилось позднее) спектакле. Ее игра была поистине выдающейся, но уникальность ее исполнения трудно описать словами. Многие пытались это сделать, но терпели неудачу. Их объяснение сводилось к чему-то вроде: «Это не было похоже на то, что она делала ранее; это было нечто совершенно особое… непередаваемое». Удивительно, но это самое точное описание: зрители пытались, насколько возможно, передать свое ощущение, сказать, что Тейлор буквально проживала каждое мгновение на сцене, а не просто играла роль. Некоторые актеры, занятые в этой пьесе, говорили мне порой, что сами не знали, что скажет Тейлор в следующем эпизоде. Как бы то ни было, отнюдь не формальная актерская игра сделала эту постановку гениальной.

Только исполнение Элеоноры Дузе позволило мне испытать нечто, подобное работе Тейлор на сцене, однако игра Дузе отличалась по замыслу и осознанности. Появление Элеоноры Дузе на Бродвее стало важнейшим историческим событием, как для меня, так и для многих других. Благодаря своему предыдущему опыту я уже мог распознать гениальную игру, так что был готов оценить ту, что стала самой выдающейся актрисой своего времени.

Первым спектаклем, в котором Дузе появилась в Нью-Йорке в начале двадцатых годов, стала постановка «Женщины с моря» Ибсена, которая проходила в огромном старом здании Метрополитен-опера. Я сидел далеко от сцены, примерно на расстоянии двух третей рядов партера, однако голос Дузе с легкостью доносился до любой точки зрительного зала. Он был довольно высоким. Испытав с ним немало трудностей в юности, Дузе научилась пользоваться голосовыми связками особенным образом. Удивительно, но ее голос, казалось, не был направлен непосредственно на зрителя, он как будто плыл в сторону публики.

На протяжении всего вечера я ждал моментов, которые уже умел распознавать как часть гениальной актерской игры: неослабевающий эмоциональный накал, вспышки бурного темперамента и тому подобное. Но ничего такого в «Женщине с моря» я не увидел. Вместо этого перед моими глазами предстало нечто удивительное: игра Элеоноры Дузе давала ощущение чего-то мимолетного, но в то же время отпечатывалась у меня в сознании, и можно сказать, оставляла длительное послевкусие.

По дороге домой из театра я пребывал в смятении, мои чувства конфликтовали друг с другом. Разумеется, я готов был признать, что увидел нечто удивительное, но где та актерская игра, которую я ожидал? Где моменты эмоционального всплеска? Тогда я еще плохо знал саму пьесу, а она шла на итальянском. Но я прекрасно помню, что обратил внимание на тот момент, когда Дузе умоляла своего мужа отпустить ее с незнакомцем, и когда он в итоге уступил ее мольбам, лицо актрисы озарила восхитительная улыбка. У Дузе была совершенно особая улыбка. Казалось, она пронизывала все ее существо, шла от пальцев ног, через все тело и достигала лица и губ, словно солнце выходило из-за туч. Когда она улыбнулась, я подумал: «Вот смысл всей пьесы. Вот чего героиня жаждала все это время. На самом деле она не хотела уйти, она просто желала свободы». Я не переставал анализировать игру актеров, и внезапно до меня дошло: «Что, собственно говоря, происходит? Я смотрю пьесу, о которой не имею ни малейшего представления, игра идет на языке, которого я не знаю, и все равно актриса сумела донести до меня главную идею». Дузе показала мне, что актерская игра заключается не только в эмоциональных всплесках или демонстрации глубины переживаний. В ней я увидел ежесекундное понимание жизни своей героини. У Дузе была необычайная способность, просто сидя на сцене, создавать образ героини со своими мыслями и чувствами, без той экспрессии, которая обычно характеризует эмоциональное поведение.

Следующей пьесой, в которой я увидел Дузе, стало произведение Генрика Ибсена «Привидения». До сих пор я вижу, как миссис Алвинг, сидя на диване, беседует с пастором Мандерсом. В той сцене она в задумчивости подпирает голову рукой (этот жест впоследствии отразили многие ее фотографии). Я видел личность, которая размышляет и выражает свои мысли, и, хотя не понимал всех слов ее роли, было очевидно, что слова идут у нее изнутри. У Дузе было свойство находить жесты не только самые естественные, но и самые подходящие для той или иной сцены. В первом акте, когда миссис Алвинг бросает взгляд в сторону и замечает Освальда, флиртующего с Региной, тайное прошлое внезапно проносится у нее перед глазами. Мне показалось, что сцену словно захлестнули волны. Дузе резко подняла вверх руки, будто на нее падала стена, но через секунду ее руки безвольно опустились, словно к ним прилипла паутина и опутала их. Казалось, она безуспешно пытается от нее освободиться.

Жесты Дузе делали ее игру не только убедительной – она также открывала зрителям тему каждой постановки, каждой сцены. Среди всех актеров, которых мне довелось наблюдать, Дузе была самой восприимчивой в том, что касалось воплощения главной идеи пьесы[4]. Ее жесты часто становились обостренно-экспрессивными. Выдающийся актер Михаил Чехов называл подобные жесты «психологическими». Мне всегда было чрезвычайно важно найти способ достижения наибольшей выразительности – это было одним из аспектов моих поисков будущего для театра.

В то время на меня большое влияние оказал великий певец и актер Шаляпин. Впервые я увидел его в 1923 году на субботнем утреннем спектакле в Метрополитен-опера. Он исполнял главную роль в опере «Борис Годунов» Мусоргского. Я сидел на галерке, почти над сценой и едва мог что-нибудь разглядеть. Для того, чтобы увидеть происходящее на подмостках, я был вынужден повернуть голову набок и наклониться. В тот день Шаляпин пел превосходно. Его голос беспрепятственно плыл по всему залу, и каждый звук резонировал в моем теле. Опера «Борис Годунов» была еще мало известна публике, так что, когда герой Шаляпина отшатнулся от воображаемого призрака и попытался прогнать его, бросив в него стул, несколько зрителей привстали со своих мест, чтобы разглядеть, кто там неожиданно оказался на сцене.

На меня произвело большое впечатление, что постановка была создана в рамках строгого музыкального рисунка и ритма. Я понял, что внутренние эмоциональные переживания, которые я научился распознавать как гениальную актерскую игру, можно показать несмотря на ограниченность ритмическим рисунком и музыкальным обрамлением. Это открытие стало очень важным для моей последующей работы.

В то время мои знания об опере или музыке в целом были весьма скудны, поэтому я был сосредоточен на актерской игре. Мне посчастливилось присутствовать на последнем спектакле певицы Френсис Альды и услышать Беньямино Джильи в «Фаусте».

Некоторое время спустя мы с Клиффордом Одетсом решили сходить на постановку «Кавалера розы» Ричарда Штрауса, чтобы услышать Лотту Леман в главной партии. Действие оперы вращалось вокруг образа главной героини, Маршальши. Многие характерные черты образа сложно было передать в оперной постановке, и все же Лотте Леман удалось показать на сцене все нюансы психологического портрета своей героини. От оперы мы получили огромное удовольствие. Барон Окс вышел просто замечательно, хороша была и чешская певица Ярмила Новотна, которая особенно понравилась Клиффорду. Благодаря интерпретации дирижера Фрица Райнера, оркестр создал у зрителей легкое и непринужденное настроение. Когда в третьем акте заиграли вальсы, все внутреннее убранство оперного театра, включая люстры, казалось, задвигалось в ритме музыки. Клиффорд разделял мои восторги. После представления мы направились к ресторану «У Линди» – любимому в то время заведению среди людей из театральных кругов. Была холодная декабрьская ночь. Мы шли и оба с сожалением думали: «Если опера может быть идеальной в каждой детали, то почему театр не способен быть таким же?»

Одной из самых захватывающих постановок на моей памяти был спектакль «Самсон и Далила» с Джейкобом Бен-Ами. Для меня это самый великий современный спектакль, который мне удалось посмотреть, и я не одинок в своем суждении. Под словом «современный» я подразумеваю тот факт, что Бен-Ами своей игрой сумел передать особую двойственную природу современного человека.

Сама пьеса не относится к числу первосортных. В ней речь идет о молодом драматурге, который написал аллегорическую драму под названием «Самсон и Далила». Главную роль в пьесе играет его жена, тайно влюбленная в другого человека. На репетиции драматург-режиссер недоволен актером, исполняющим роль Самсона, и начинает играть за него. Он приходит в восторг от страсти, с которой жена читает свои реплики, пока не осознает, что она обращается к своему любовнику, главному герою. С одной стороны, драматург восхищен игрой жены, с другой – испытывает муки ревности. Он решает убить любовников, но мысль о том, что нужно уничтожить человеческую жизнь, лишает его сил, поэтому в конце пьесы он стреляется.

Сценарий пьесы прост, но дает актеру прекрасные возможности. Полин Лорд делала свои первые шаги на Бродвее в роли жены, а Эдвард Г. Робинсон играл главного героя в пьесе драматурга. Бен-Ами исполнял роль самого драматурга, и ему удалось показать и взрывы эмоций, и внутренние, потаенные, глубокие переживания.

В сцене последнего акта «Самсона и Далилы» поэт вернулся с прогулки по лесу, охваченный сильным волнением. Бен-Ами вышел на сцену, дрожа всем телом, при этом произвел впечатление человека, физически измотанного и голодного. Он взял со стола немного еды – это была селедка – и с жадностью съел; эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. Свирепость голода отразила силу его страданий. Такую яркость и мощь образа, созданного на сцене Джейкобом Бен-Ами в «Самсоне и Далиле», я не наблюдал больше ни у кого, пока не увидел на сцене сицилийского актера Джованни Грассо.

Бен-Ами был великолепен в роли ревнивого драматурга, однако в пьесе «Человек из зеркала» Франца Верфеля в его игре было мало того напряжения, которое, как мне было известно, он мог передать. Бен-Ами исполнял роль терзаемого муками интеллектуала – этот образ походил на персонаж из «Самсона и Далилы». Он мог бы сыграть свою роль превосходно, и все же его исполнение было каким-то вялым. Я чувствовал, что-то пошло не так. Полностью того не осознавая, я начал догадываться об основной проблеме актерской профессии, с которой впоследствии часто сталкивался, а именно, – отсутствии вдохновения. Это произошло задолго до того, как я начал задумываться о ее решении, и до того, как понял, что для этого нужно.

То, что моя догадка верна, я убедился на спектакле «Иоанн Креститель» Филипа Барри, где играл Бен-Ами. И пьеса, и спектакль получили плохие отзывы. Я восхищался Бен-Ами и хотел его увидеть, поэтому пошел на утреннее представление. Зрительный зал заполняли актеры, в том числе там присутствовала Кэтрин Корнелл, муж которой, Гютри Макклинтик, был режиссером пьесы.

К несчастью, я был вынужден согласиться с критиками. Игра Бен-Ами была до странности безжизненной. Казалось, на протяжении всего действия его ни разу не охватило то внутреннее волнение, которое было ему свойственно до этого. Но по-настоящему меня удивила мисс Корнелл: во время антракта в вестибюле театра она уверяла всех, что Бен-Ами был просто бесподобен на репетициях. Слезы струились у нее по щекам, она оплакивала тот факт, что спектакль провалился. Помню, какое раздражение у меня вызвала эта небылица: «Он был просто бесподобен на репетициях». Я часто потом слышал от актеров нечто подобное. Теперь я к этому привык. Но тогда у меня не хватало ни терпения, ни понимания подобной реакции. В конце концов, я сделал вывод, что, хотя я был преданным поклонником Джейкоба Бен-Ами, никто не может убедить меня после этого спектакля, что когда-нибудь он убедительно в нем сыграет.

Заключительный спектакль должен был состояться в конце недели. Так случилось, что в тот день я оказался неподалеку от театра – должен был встретиться с другом и приехал на встречу заранее. Было время антракта, и зрители стояли около входа в театр. Через некоторое время они начали заходить внутрь на последний акт «Иоанна Крестителя». Вместо того, чтобы дожидаться своего приятеля, я решил присоединиться к толпе и встать у выхода из зрительного зала. Мне удалось увидеть последний акт пьесы, в котором Иоанна освобождают из тюрьмы.

Бен-Ами вышел на сцену через ворота, принял ту же позу, что всегда в этой сцене, прислонившись к стене. Но в этот раз что-то изменилось, появилась какая-то не поддающаяся описанию внутренняя лихорадочная вибрация: герой Бен-Ами был явно утомлен, но возбужден. Один из персонажей спросил Иоанна, почему он не соглашается отречься. В этой сцене из раза в раз, отвечая на вопрос, Бен-Ами склонялся, как будто прислушиваясь к чему-то, и его жест всегда был совершенно механическим. Затем он произносил свой текст: «Господь велит мне». Когда я впервые увидел эту сцену, я подумал сардонически: «Ну, конечно, Господь ему велит». Когда на этот раз ему задали тот же самый вопрос, Бен-Ами снова склонился, как будто прислушиваясь к чему-то, затем начал отвечать «Господь велит…» – и тут мурашки побежали у меня по спине, потому что сейчас все было совершенно по-другому. Внешне жест был тем же самым, но теперь в нем ощущалась внутренняя жизнь. Это был особый вид сценической коммуникации, которую в театре мы зовем вдохновением. Оно начисто отсутствовало на премьере пьесы в день, когда спектакль смотрели критики. На этот раз я наблюдал нечто неописуемое и был вынужден признать, что, возможно, мисс Корнелл была права. Мысленно я не устаю признавать свою ошибку.

То, что я увидел, заставило меня задуматься. Что произошло? Как это возможно? Как может игра одного актера так внезапно измениться? Почему Бен-Ами не мог сохранить вдохновение для того утреннего спектакля, когда на премьеру собрались актеры, готовые его поддержать? В чем была проблема?

Вскоре я обнаружил, что странное явление, с которым столкнулся, наблюдая за игрой Бен-Ами, является камнем преткновения для многих актеров. Тогда я узнал об одном актере по имени Джованни Грассо, который играл на Гранд-стрит. Мне казалось, я открыл великого артиста, о котором, вероятно, никто еще не слышал. (Конечно, позднее оказалось, что Старк Янг и многие другие критики уже писали о нем.) Впервые я увидел Грассо в выдающейся постановке «Отелло». С тигриной пластикой он ходил по сцене, высматривая признаки измены Дездемоны и демонстрируя захлестывающий гнев. Некоторое время спустя я узнал, что физическая составляющая его игры, а также рисунок роли были заимствованы у великого актера XIX века Томмазо Сальвини. Но игра Грассо была настолько наполнена страстью, эмоциональным напряжением и мощью, что никто бы не сказал, что она выглядит имитацией поведения другого актера. Грассо создал такой живой и убедительный образ, что буквально вышел за рамки того, что я считал актерской игрой.

Исполнение Грассо одной сцены в La morte civile[5] поразила и тронула меня до глубины души. В ней он играл роль преступника, который только что сбежал из тюрьмы. Заключенный стоит на сцене, усталый и голодный. Девушка приносит ему немного еды и фляжку вина. Персонаж Грассо начинает отрывать кусочки хлеба от буханки и засовывать их в рот. Он бросает взгляд на девушку (знаю, в это сложно поверить, но я видел это своими глазами) и влюбляется в нее в то же самое мгновение: любовь с первого взгляда. Грассо сыграл гениально, ему удалось показать зрителю то, что происходило в душе героя. Отчетливее всего я помню, как в этот момент кусочек хлеба застревает у него в горле. Откровенно говоря, я не имею ни малейшего понятия, действительно ли он подавился хлебом или создал такое впечатление своей игрой. То же самое повторилось и в конце пьесы, когда герой Грассо решил покончить жизнь самоубийством, приняв яд. Яд в виде таблеток находился в маленьком мешочке у него на шее. Помню, как он засовывал таблетки себе в рот. Казалось, он не мог их проглотить, поэтому глотал с усилием. Затем, в отчаянии, он пытался избавиться от яда, который уже попал в горло. До сих пор не знаю, было ли это игрой или что-то случилось с теми таблетками. В конце сцены он уже полагался только на свои навыки актерской игры. Его предсмертная агония была поразительно реальна и убедительна: лицо резко побледнело, а тело забилось в конвульсиях. Его движения были физическим отражением эмоционального состояния героя. Мне пришлось буквально вцепиться в подлокотники своего кресла, чтобы не начать звать на помощь. Казалось, прямо передо мной по-настоящему умирает человек. В конце пьесы занавес поднялся чуть позже, чем обычно. Когда актеры вышли на поклон, Грассо стоял в середине, все еще дрожащий и бледный. Его игра, в которой он убедительно соединил физическую составляющую с эмоциональной, была непревзойденной, она ужасала и восхищала.

Через несколько дней я пригласил друзей сходить со мной на спектакль Грассо. На самом деле слово «пригласил» не соответствует действительности, потому что я не мог купить им билеты, у меня с трудом хватало денег на собственный. Тем не менее, я пригласил их разделить со мной удивительные впечатления, которые испытал во время просмотра. У меня было ощущение, что это я открыл Грассо, поэтому чувствовал за него ответственность. Многие из пришедших на спектакль стали впоследствии членами театра «Груп», хорошо помню Морриса Карновского и Стеллу Адлер. После первых двух актов я как можно глубже погрузился в свое кресло, надеясь, что на меня никто не обратит внимания. Возникло ощущение, что гениальный актер был не в форме. Очевидно, Грассо сам это прекрасно понимал. Но, казалось, это его не беспокоило, он только проводил рукой по редеющим волосам, выражая тем самым легкое неудовлетворение и понимание, что все идет не так, как надо. Казалось, своим поведением он говорил: «Я не несу ответственность за вдохновение – оно приходит свыше. Если вы, зрители, пришли в плохой для артиста день, я ничего с этим не могу поделать». Как профессиональный актер Грассо был готов к такому исходу событий, но для меня это стало форменным бедствием, ударом и по самолюбию, и по репутации. Когда мои друзья время от времени поворачивались ко мне во время первых двух актов, я только глубже забивался в кресло.

Мое смущение длилось до конца второго акта или до начала третьего, точно не помню. Действие пьесы дошло до конфликта между героем Грассо и его женой, которая влюбилась в его лучшего друга. Пьеса шла на итальянском, поэтому основное внимание я уделял актерской игре. Жена сидела на кровати. У Грассо была временами странная манера дотрагиваться до головы актрисы, игравшей эту роль. Временами он приподнимал ее голову за волосы. Не знаю, был ли этот жест характерен для самого Грассо или для сицилийцев вообще. Но вот Грассо в момент диалога подошел к жене, положил руку ей на голову и начал приподнимать ее за волосы. До этого я видел вдохновенную игру актеров, но ни разу не наблюдал момента, когда вдохновение нисходит внезапно, как удар молнии. Когда Грассо дотронулся до жены, возник импульс. Неожиданно Грассо побагровел, кровь бросилась ему в лицо, глаза расширились. Это не было игрой, его кровеносные сосуды по-настоящему расширились. С этого самого момента его лицо и фигура, его игра полностью изменились. Я снова мог прямо сидеть в своем кресле; мне хотелось ему поклониться. Великий актер внезапно доказал, что он и в самом деле гениален!

Но для меня вопрос, возникший на спектакле с Бен-Ами, оставался так и нерешенным: что произошло? Как получилось, что актер, который буквально еле двигался в первых актах пьесы, внезапно ожил? Очевидно, он обрел свое вдохновение. Но как Грассо смог этого добиться? Некоторые актеры способны достичь самого высокого творческого подъема – называйте это вдохновением, если хотите, но временами оно покидает их, артисты не способны вызвать его произвольно, и чуда на сцене не происходит.

Растущий интерес к проблеме, которую я описал выше, заставил меня начать поиски ответов на свои вопросы. Мой личный опыт как зрителя, так и актера-любителя совпал с быстрым развитием современного американского театра. В двадцатые годы сформировалось несколько важных театральных организаций: «Провинстаунские актеры», где ставили произведения Юджина ОʹНила, и «Театральная гильдия», которая помогала поднять американский театр до уровня лучших европейских образцов. Я начал читать новые материалы, где были описаны последние изменения, происходившие в этой сфере. В книгах о театре мне открылся новый мир.

Первой книгой, которую я прочитал, была «Театр сегодня» Хирама Мазеруэлла, опубликованная в 1914 году. В ней кратко излагалось то, что происходило в мировом театре. Внимание автора, главным образом, было направлено на Европу, которая являлась основой нашего собственного раннего развития. Театр двадцатого века испытывал влияние двух театральных художников и одного режиссера. Эти новые имена, казавшиеся уже на тот момент легендарными, были упомянуты в книге Мазеруэлла: Эдвард Гордон Крэг, англичанин апокалиптических воззрений, которому суждено было в двадцатом веке совершить революцию в сценографии. Он писал об инновациях в театре и иллюстрировал свои замыслы собственными удивительными рисунками. Адольф Аппиа, таинственная личность, совершивший революцию в концепции сценического освещения, назвав свет самостоятельным действующим лицом в театре. А также Макс Рейнхардт, который с легкостью мог поставить как танцевальную пантомиму, так и спектакль со множеством персонажей. Среди других книг, которые я поглощал с одинаковым интересом, были работы Хантли Картера «Новый дух в драматургии и в искусстве» и «Театр Макса Рейнхардта», а также книги Шелдона Чени. Главной книгой, открывшей для меня совершенно новый мир, стало произведение Кеннета Макгоуэна и Роберта Эдмонда Джонса, основавших «Провинстаунских актеров». В своей книге «Драматургическое искусство на континенте» они описали то, что увидели во время путешествий по Европе, длившихся целый год. Это открыло мне глаза.

Поскольку меня никогда полностью не удовлетворяло чтение вторичных материалов, я перешел на оригинальные источники.

Записи сценографа Эдварда Гордона Крэга оказали на меня колоссальное влияние. Не будет преувеличением сказать, что они стали сильнейшим интеллектуальным стимулом, заставившим меня посвятить жизнь театру. По поводу значения работ Крэга существует много недоразумений. Оформляя спектакль, Крэг ставил своей целью уловить эмоциональную составляющую пьесы и выразить ее в абстрактных формах. Большинство людей все еще думают о нем как о непрактичном мечтателе, который пытался выразить словами то, что ему не удавалось воплотить на сцене. Несмотря на то, что он происходил из театральной семьи (Крэг был сыном знаменитой английской актрисы Эллен Терри), он всегда находился на периферии профессионального театра. Он выдвигал невозможные инновационные требования, отказываясь уступать и идти на компромисс. Сейчас модно ссылаться на сценографа Ли Симонсона, критиковавшего работы Крэга. Симонсон проанализировал наброски Крэга и постарался показать, что они крайне утопичны. Впрочем, сам Крэг всегда указывал на то, что в его рисунках было больше воображения, чем реальности.

Многие из театральной среды начали выдвигать более высокие эстетические требования к оформлению спектаклей, но мало кто знал, как эти требования можно претворить в жизнь на сцене. Для театра идеи Крэга имели чрезвычайное значение. Именно Крэг в своих рисунках и манифестах показал, что намерения и идеи могут обрести очертания и форму. Согласно его представлениям, все в театре – освещение, декорации, актерская игра – становилось частью того целого, что является искусством театра. Для Крэга «оформление сцены» было именно «оформлением сцены», то есть, в чем, на чем и в рамках чего актер мог творить. «Оформление сцены» должно не просто быть общим фоном пьесы или давать представление о том периоде времени, когда происходит действие, скорее соответствовать потребностям действия пьесы и способствовать мотивации и логике поведения персонажей.

Крэг также занимался изучением концепции актерской игры. Его отношение к этому вопросу не встретило понимания ни тогда, ни сейчас. В 1907 году он написал эссе под названием «Актер и сверхмарионетка». В ней Крэг утверждал, что актер на сцене должен обладать точностью марионетки. Эту теорию сочли оскорбительной и унижающей актерское искусство. Даже после первого прочтения этого эссе, должен сказать, у меня не сложилось такого впечатления. Крэг не предлагал заменить актера «сверхмарионеткой». Напротив, главная идея его эссе заключалась в том, что актер должен обладать точностью и мастерством, на которые способна марионетка. Другими словами, актерское мастерство должно быть искусством. Я всегда соглашался с Крэгом. Во время выдающихся оперных постановок, которые были мной упомянуты, я стал свидетелем того, как великий артист может контролировать свое искусство. Крэг требовал от актера ответственности, опыта и высокого мастерства, что оказало на мои исследования большое влияние.

Я всегда интересовался другими видами искусства, но эссе Крэга обратило мое внимание на возможность поучиться у великих художников, у Джотто, Гойи и Карпаччо. Все они имели некоторое отношение к театру. Работы Крэга заставили меня задуматься об истории театра как о накоплении жизненного опыта. Крэг коллекционировал вещи, имевшие отношение к театру: многие назвали бы их реликвиями, ведь для театра они особенно ценны, потому что являются частью истории – благодаря им можно воссоздать театр прошлого.

Открыв мне глаза на те возможности, которыми может и должен обладать театр, работы Крэга заронили в мою душу стремление стать, в конечном счете, профессиональным театральным деятелем. Когда я впервые взялся за его книги, я был молодым любителем, но после прочтения его работ захотел добиться в жизни чего-то большего.

Я все еще был одержим идеей найти как можно больше информации о главной задаче актера. Даже на сегодняшний день не существует сколько-нибудь серьезного труда по истории актерской игры, поэтому мне пришлось искать нужный материал самостоятельно, буквально на ощупь. Я принялся читать биографии актеров. В сочинениях прежних лет можно было найти интересные описания самих постановок, но в них содержалось мало сведений о том, как актеры готовились к выступлению на сцене.

Комментарии выдающихся театральных критиков прошлого – вот тот материал, который стал для меня самым познавательным. Мое воображение захватили описания, оставленные Ли Хантом, Уильямом Хэзлиттом, Генри Морли, Джорджем Генри Льюисом и Джорджем Бернардом Шоу. Я буквально видел великих актеров в действии – Эдмунда Кина, миссис Сиддонс, Сальвини и Рахель.

Потом начал углубляться в описания актерской игры девятнадцатого столетия и обнаружил, что центральное место в дебатах об актерском мастерстве занимает вопрос, должен ли актер в действительности испытывать эмоции своего героя или же достаточно их просто демонстрировать. Главными участниками споров на эту тему были Генри Ирвинг (первый английский актер, посвященный в рыцари) и Коклен, великий французский актер. Ирвинг ратовал за ценность пережитых эмоций, тогда как Коклен доверял только внешним проявлениям. Эта дискуссия привела к созданию Уильямом Арчером книги под названием «Маски или лица», которая являлась исследованием размышлений самих актеров на столь животрепещущую тему.

Я был безмерно удивлен, когда обнаружил, что в XVIII веке, в канун Великой французской революции, та же самая полемика развернулась во Франции между двумя знаменитыми актрисами. Мадемуазель Дюмениль была лидером движения за подлинные эмоциональные переживания; Ле Клерон[6], любимая актриса Вольтера, занимала противоположную позицию. Ле Клерон утверждала: в моменты душевного подъема Дюмениль играет вдохновенно, но остальное исполнение может быть не столь выразительным. Ле Клерон заявляла, что актер не должен зависеть от колебаний темперамента, ему следует опираться на мастерство, которое остается неизменным.

Продолжая исследовать проблематику актерского искусства, я понял, что спор между этими двумя главными концепциями актерской игры: одной, требующей абсолютной правдивости и умения ее выразить, и другой, делающей акцент на внешнюю составляющюю актерской игры, возник еще во времена Шекспира. Мы находим его краткое изложение в репликах шекспировских героев, например, в хорошо известном монологе Гамлета, адресованном актерам:

Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю… Как тут не возмущаться, когда здоровенный детина в саженном парике рвет перед вами страсть в куски и клочья, к восторгу стоячих мест, где ни о чем, кроме немых пантомим и простого шума, не имеют понятия. Я бы отдал высечь такого молодчика за одну мысль переиродить Ирода. Это уж какое-то сверхсатанинство. Избегайте этого. <…> Мне попадались актеры, и среди них прославленные, и даже до небес, которые, не во гнев им будь сказано, голосом и манерами не были похожи ни на крещеных, ни на нехристей, ни на кого бы то ни было на свете. Они так двигались и завывали, что брало удивление, какой из поденщиков природы смастерил человека так неумело, – такими чудовищными выходили люди в их изображении[7].

Отсюда видно, что для Шекспира являлся идеалом актер, испытывавший подлинные эмоции и умевший донести их до зрителя, но великий драматург был прекрасно осведомлен (как я отметил в выделенных фразах), что существуют другие актеры, которые не обладают ни одним из тех свойств, которые он считает необходимыми, и, тем не менее, они пользуются успехом и высоко ценятся публикой. Еще важнее другая речь Гамлета, где он просит одного из актеров продемонстрировать свое искусство. Во время произнесения монолога актера увлекает смысл и эмоциональная окраска слов. Когда Гамлет остается один, он говорит:

Не страшно ль, что актер проезжий этот

В фантазии, для сочиненных чувств,

Так подчинил мечте свое сознанье,

Что сходит кровь со щек его, глаза

Туманят слезы, замирает голос

И облик каждой складкой говорит,

Чем он живет! А для чего в итоге?

Из-за Гекубы![8]

Эмоциональная игра бродячего актера пробудила в Гамлете столь же сильные чувства. Эта речь является превосходной иллюстрацией того, как вдохновенная актерская игра оказывает огромное влияние как на самого актера, так и на зрителя.

Мольер указывает на тот же самый диспут в своей пьесе «Версальский экспромт». Он противопоставляет методику актерской игры своей собственной труппы, в основе которой лежит искусство переживания, приемам своей тем не менее успешной оппозиции. Цель Мольера часто теряется в современных постановках, поскольку нынешние французские актеры обычно используют стиль, больше напоминающий приемы его оппонентов, и таким образом притупляют его сатиру.

Появление Дэвида Гаррика на сцене английского театра в 1741 году ознаменовало новое понимание актерского мастерства не только в Англии, но и во всей Европе. Гаррик, первый великий актер, ставший сторонником естественности на сцене, активно выступал в пользу искусства переживания. Трактат Луиджи Риккобони, посвященный теме эмоциональной игры против декламации, впервые опубликованный в 1728 году в Италии, был переведен на английский язык в 1740-х годах, поскольку отражал основные положения стиля исполнения Гаррика.

Несколько лет спустя, в 1747 году, появилась еще одна книга, посвященная актерскому мастерству – «Комедиант» французского журналиста Рамона Сен-Альбин. В ней были рассмотрены качества, необходимые великому исполнителю: понимание (осмысление или умение распознать), чувствительность (или предрасположенность к сильным чувствам), огонь (мощь, сила духа или живость натуры) и замечательная внешность (при этом такое достоинство должно быть выше личного обаяния).

Эта книга имела довольно необычную историю. В 1750 году Джон Хилл использовал ее в качестве основы для своей работы под названием «Актер». В 1755 он переработал ее, озаглавив «Актер, или Трактат об искусстве игры», и к этому титулу добавил подзаголовок «Беспристрастные наблюдения за исполнением, манерой игры, достоинствами и недостатками мистера Гаррика». Гаррика настолько высоко ценили в восемнадцатом столетии, что в 1769 году Антонио Стицетти перевел эту работу на французский язык и назвал ее «Гаррик и английские актеры». По-видимому, он даже не предполагал, что в ее основе лежало сочинение на французском. Книгу Стицетти, в свою очередь, сравнивали с книгой, которую в 1750 году опубликовал сын Луиджи Риккобани Франческо.

Все эти споры о проблемах актерского искусства, происходившие в XVIII веке, привели к созданию важной работы, посвященной сценическому мастерству, «Парадокс об актере», написанной Дени Дидро.

Дидро описывает очень простой парадокс: для того, чтобы актер мог своей игрой добиться отклика в душе зрителя, сам он должен оставаться беспристрастным. Таким образом, Дидро приходит к выводу, что внешний рисунок роли предпочтительнее искусства переживания.

Когда я впервые прочитал эту работу, она не произвела на меня особого впечатления. Я был согласен с тем, что сама идея великолепна, но она казалась мне совершенно бесполезной, поскольку вывод Дидро был в корне неверен. В конце концов, я собственными глазами наблюдал воздействие вдохновенной эмоциональной игры на спектаклях Бен-Ами, Грассо и других актеров. И только тот факт, что Станиславский уделил внимание работе Дидро в автобиографии 1924 года «Моя жизнь в искусстве», заставил меня пересмотреть свое негативное отношение. Что в этом эссе могло заинтересовать Станиславского, если оно противоречило его собственной теории и опыту? Я начал заново изучать работу Дидро.

Должен сказать, что французский писатель и философ начал с самого простого и очевидного явления. Если способность сопереживать (эмоциональность) совершенно необходима для актера, то почему тогда люди, щедро одаренные этим качеством, были часто абсолютно неспособны играть на сцене? Почему менее чуткие и восприимчивые часто становились хорошими актерами?

Дидро писал, что актриса Ле Клерон, впервые появившись на сцене, играла механически, но позднее сумела доказать, что является хорошей актрисой. Дидро спрашивал: «Становилась ли она с годами более чувствительной, восприимчивой, сердечной? А если так, то почему, когда она вернулась на сцену после десятилетнего отсутствия, ее игра стала менее яркой? Она что – утратила свою душу, чувствительность и сердце?» Дидро предположил, что она утратила «память о своих навыках». Я понял, что Станиславского в работе Дидро привлекла потребность в методе пробуждения творческого потенциала.

Необходимость в методе, который позволял бы постоянно находить источник вдохновения, казалось, указывала на ответ, который искал я сам.

Удивительно, но в ряде своих ранних работ и комментариев Дидро высказывался о необходимости настоящего вдохновения. В письме, написанном за несколько лет до «Парадокса», Дидро отметил: «Если на сцене ты не ощущаешь своего одиночества, все безнадежно… Актер, которым руководит только рассудок и расчет, бесплоден. Актер, которым движет только экзальтация и избыточная эмоциональность, попросту глуп. Высшее мастерство определяется балансом между расчетом и душевной теплотой. Неважно, на сцене или в жизни, человек, который злоупотребляет внешней стороной своих чувств, рискует стать скорее посмешищем, нежели вызвать сочувствие».

Основной тезис Дидро в «Парадоксе» был связан со следующей проблемой: если актер испытывал настоящие переживания во время первого спектакля, к третьему спектаклю он будет выжат как губка, и холоден словно лед. И это не теоретическое предположение, а в точности та проблема, с которой все актеры сталкиваются с незапамятных времен. Дидро подкрепил свою точку зрения следующим замечанием: «…неравномерна игра актеров, проживающих свою роль на сцене… Их игра то сильна, то слаба, то пламенна, то холодна, то скучна, то превосходна; все, что им удалось гениально показать сегодня, они могут потерять завтра». Дидро указывал, что сама Дюмениль часто исполняла свою роль в спектакле как будто в забытьи, не понимая, что говорит или делает, и все же в какой-то момент могла сыграть вдохновенно.

Дидро справедливо задавал вопрос, может ли актер произвольно смеяться или плакать. Если ответ – «нет», то исполнитель должен искать другой подход, какие-то внешние средства, чтобы добиться результата. И только в случае утвердительного ответа на вопрос Дидро можно законно ставить под сомнение сам парадокс. Эмоции, однако, должны возникать не только под влиянием момента, они должны проявляться в ходе процесса, который актер контролирует. Дидро заключал, что этот процесс может зависеть только от внешних средств. Дидро, однако, был вынужден прийти к такому выводу, поскольку настоящий метод достижения актерского мастерства в его время был никому не известен.

Дидро шел еще дальше, полагая, что переживание истинных эмоций на сцене невозможно. Он указывал на те случаи, когда актеры, испытывающие, казалось, по-настоящему сильные чувства на сцене вдруг переключали свое внимание на второстепенные объекты, которые не являлись частью действия пьесы. Дидро задавал вопрос: как это возможно, если актер глубоко вовлечен в происходящее?

Ответ был получен столетие спустя: Уильям Арчер сделал вывод, что эти признаки нарушения концентрации доказывали обратное. Обычно считается, что человек, эмоционально целиком и полностью погруженный во что-то, не замечает ничего вокруг. Напротив, чем сильнее переживание, тем вероятнее, что он «с механической щепетильностью обратит внимание на пустяки повседневной жизни». Напряженность эмоционального состояния не исключает реакцию сознания на то, что происходит вокруг. Во время тяжелого кризиса человеческое внимание могут отвлечь мельчайшие детали, которые не имеют никакого отношения к самому кризису.

Таким образом, главный вопрос, на который должен ответить каждый актер, это: как создать на каждом спектакле одинаково правдоподобное эмоциональное состояние и поведение и вместе с тем не упустить то, что Станиславский называл «иллюзией живой действительности». Дидро понимал, что тот, кого природа создала актером, не может достичь самой вершины, пока в его груди не утихнет буря страстей, пока голова не станет холодной, а сердце не подчинится его воле. Это в точности совпадало с основным определением актерской игры, предложенном Франсуа Жозефом Тальма: «горячее сердце и холодный разум». Эту фразу повсеместно считают верной формулой актерского таланта. Однако оставалась главная проблема: как сохранить огонь в сердце? Шекспир выразил сложность этой задачи, бросив актеру вызов: «так подчинить мечте свое сознанье». Вордсворт описал ту же задачу применительно к творчеству поэта, говоря о голосе истинных чувств: «эмоция, вспоминаемая в состоянии покоя». Чувства и эмоции были той сферой, где актер никак не мог работать с помощью технических приемов, как он мог заниматься с голосом, телом или памятью. (Станиславский был первым, кто вплотную подошел к этой проблеме.) Дидро блестяще описал главную задачу актера. Это объясняет уважение, с которым относятся к его работе, несмотря на очевидную ошибочность его выводов. Полагаю, что и сам Дидро это понимал. Вероятно, по этой причине он так и не опубликовал свое эссе. (Его обнаружили в русских архивах и опубликовали в 1832 году.) Аргументация Дидро в конце ослабевает, думается мне, потому, что он и сам не слишком верил в свой логичный, но ошибочный парадокс. Все, кто связан с театром, всегда прекрасно знали о существовании той проблемы, с которой столкнулся Дидро. Случаи, описанные мной ранее, заставили меня в ней разобраться, но, несмотря на все книги, которые я прочитал, наблюдения за великими актерами, которых мне удалось видеть, на труды психологов, в особенности Фрейда и бихевиористов, мне не удалось найти какое-либо решение.

Решающей вехой в моем поиске стало появление в Нью-Йорке Московского Художественного театра в 1923–1924 годах. Как раз в это время американский театр переживал свой расцвет. Материальная сторона постановок Московского Художественного театра оставляла желать лучшего. Мы привыкли к совершенно другому оформлению спектаклей, поскольку были знакомы с работами великих сценографов Роберта Эдмонда Джонсона, Нормана Бела Геддеса, Ли Симонсона и других. Декорации Московского Художественного театра были ветхими, костюмы выглядели буквально лохмотьями. Вдобавок свет на сцене был скудным, актеры накладывали больше грима, чем нужно, что было очень заметно при нашем усовершенствованном освещении. Многие зрители жаловались на эти недостатки.

Сам Станиславский в своих письмах того периода отмечал высокий технический уровень американских постановок и удивительное освещение, с которыми актеры из России в то время не были знакомы. Станиславский утверждал, что экстравагантные спектакли Дэвида Беласко вызовут зависть у Малого театра, самого традиционного театра России. Он также восхищался актерами Дэвидом Уорфилдом, Джоном Берримором и Лоретт Тейлор. Он писал, что никто в России не может сравниться с молодым Джозефом Шильдкраутом в «Пер Гюнте». Поэтому небывалый успех Московского Художественного театра в Нью-Йорке сильно удивил Станиславского. Он полагал, что на зрителей Нью-Йорка большое впечатление произвел именно подход актеров к исполнению ролей на сцене. Постановки американского театра разворачивались вокруг игры одной звезды, тогда как в спектаклях Московского Художественного театра могли одновременно быть заняты три, четыре и даже больше выдающихся актеров.

Однако не это поразило меня больше всего, не игра великих актеров Московского Художественного театра привела меня в замешательство – к тому моменту я уже видел спектакли более ярких звезд, например Чаплина, Бен-Ами, Дузе. Нет, меня ошеломил тот факт, что игра русских была одинаково реальна и достоверна вне зависимости от статуса актера или размера роли. Мария Успенская в «Вишневом саде» и Лев Булгаков в пьесе «На дне» были неизменно правдивы, реальны и эмоционально наполнены даже в небольших ролях. И неважно, каких высот могут добиться другие театры и какие «звездные» труппы будут ставить спектакли, правдивость и убедительность каждого актера на сцене была и остается уникальным вкладом Московского Художественного театра.

Очевидно, подобная правдивость и убедительность достигались путем какого-то определенного процесса или подхода, о котором в американских театральных кругах знали мало. То, что мы наблюдали на сцене, было не просто гениальной игрой, оно показывало другой подход к игре и могло стать ответом на вопрос, поисками которого я неустанно занимался.

Позвольте мне поделиться с вами впечатлениями о Московском Художественном театре. Первой увиденной мной пьесой, стала та, с которой театр начал свою деятельность – «Царь Федор Иванович». Я помню величественное появление на сцене Станиславского в роли князя Ивана Шуйского: на нем была кольчуга, а в руке он держал обоюдоострый меч. Меня не слишком впечатлила внешняя сторона постановки – детали костюмов и оформление сцены выглядели скорее исторически достоверными, нежели поражали воображение. Памятуя об идеях Крэга, касавшихся современной сценографии, я искал совершенно другого участия визуальных элементов в спектакле, однако образ Станиславского, стоящего посреди сцены, навсегда останется у меня в памяти.

Гениальную актерскую игру членов труппы Московского Художественного театра я начал замечать на других спектаклях. Они привезли в Нью-Йорк свои величайшие достижения, и среди них все пьесы Чехова, за исключением «Чайки» (по неизвестным мне причинам этот спектакль не был включен в репертуар).

Пьесы Чехова в том виде, в котором их ставили в Московском Художественном театре, относились к наиболее совершенным образцам театрального творчества. Это не означает, что я нахожу эти постановки единственно возможными или что согласен с их интерпретацией, но сомневаюсь, что та мельчайшая, детальная, ежесекундная реалистичность на сцене, показанная каждым участником спектакля, может быть воспроизведена еще раз – не из-за недостатка у нас гениальных актеров, а из-за отсутствия средств и условий. Эти пьесы шли уже много лет, но от них тем не менее веяло свежестью, как если бы их впервые играли на сцене.

Постановки, которые мы увидели в Америке, отличались яркостью, напряженностью и эмоциональной красочностью; каждый момент действия был наполнен потрясающим воспроизведением переживаний персонажей. В них не было ничего слезливого, патетичного или сентиментального – ничего, что позволило бы считать, что Станиславский превратил пьесы Чехова в трагедии[9].

У меня перед глазами до сих пор стоит Станиславский в роли доктора в «Дяде Ване»: глаза слегка затуманены вином, на заднем плане звучит музыка, и он показывает на сцене целый танец, не сделав при этом ни одного шага. В «Вишневом саде» Леонидов в роли Лопахина блестяще передал образ плебея: твердой походкой, слегка в подпитии появившись на сцене с вызовом, торжествуя, и в то же время как будто извиняясь, объявляет себя новым хозяином. Ольга Книппер (жена Чехова), исполнительница роли Раневской, ожидавшая и наконец получившая известие о продаже сада, осталась сидеть совершенно неподвижно, не проявив ни малейших признаков пафоса или трагедии, но без усилий показав внутреннее ощущение большой потери. Первый акт «Трех сестер» был вихрем веселья, очарования и надежды.

Постановка пьесы Горького «На дне» была удивительно театральной. Персонажи не имели ни малейшего представления о трагедии, в которую были вовлечены. Помню, как Алешка появился на сцене в розовом костюме – это походило на какой-то водевиль. Качалов, играя Барона, изо всех сил пытался сохранить благородный образ дворянина, несмотря на грязную нечесаную бороду. Его голос звучал мягко, на руках были лохмотья, оставшиеся от перчаток. Станиславский в роли Сатина сидел, облокотившись на стол в центре сцены, и произносил свои реплики не только горячо и убедительно, но со всей искренностью, как того требовали пропагандистские речи.

Пожалуй, следует сказать несколько слов об актерском мастерстве Станиславского. Некоторые критики изобретали хитроумные теории, объясняя, что его поиск метода актерской техники был вызван отсутствием таланта. Его часто сравнивают с Качаловым, которому, казалось, естественность романтического образа всегда давалась легко. Мне повезло увидеть как Станиславский и Качалов играют одних и тех же персонажей: Гаева, брата Раневской в «Вишневом саде», и полковника Вершинина в «Трех сестрах». В обеих пьесах Качалов выглядел более актером, чем персонажем, а Станиславский, казалось, всегда растворялся в своем герое. Я не знаю, отличались ли их подходы к актерской игре, или Качалов всегда оставался на сцене звездой, не прикладывая к этому никаких усилий.

В Московском Художественном театре мы впервые увидели, что талантливые актеры, не будучи звездами первой величины, тем не менее способны играть с той же самой напряженностью, правдивостью и убедительностью, что и их знаменитые коллеги. Этот опыт стал главным фактором, подтолкнувшим дальнейшее развитие американского театра, также он способствовал не только моему собственному развитию, но и созданию театра «Груп» и Гражданского репертуарного театра Евы Ле Гальенн, а также попыткам Театральной гильдии создать репертуарную труппу без должного понимания, что собой должна представлять такая труппа.

В 1924 году, в основном, благодаря появлению в Америке Московского Художественного театра, я решил стать профессиональным актером. Мое невежество заставило меня пойти в традиционную театральную школу, театральную школу Клэр Три Мейджор, где я занимался сценической речью, постановкой голоса, балетом и другими общепринятыми дисциплинами базового актерского образования. В конце обучения я чувствовал необходимость чего-то большего, но не знал, где это найти. Один из студентов школы, чье имя я, к несчастью, запамятовал, рассказал мне, что случайно узнал о другой школе, которая могла меня заинтересовать. Оказалось, что два актера из Московского Художественного театра, Ричард Болеславский и Мария Успенская, решили остаться в Америке и основать театральную школу под названием Лабораторный театр. Их целью было создать в Америке театр, основанный на методах актерской техники, свойственных Московскому Художественному театру.

Но перед тем как обсуждать Лабораторный театр, важно сначала понять, в чем заключалась работа Константина Станиславского и как он разработал свой подход к решению главной задачи актера.

Станиславский и поиски его системы

Учение Константина Станиславского и его последователей изменило не только мою жизнь, но и жизнь театра двадцатого столетия. Точно так же, как наше понимание человеческого поведения и современной физики все еще опирается на открытия Фрейда и Эйнштейна, наши нынешние знания об искусстве актера все еще в неоплатном долгу перед открытиями Станиславского, которым насчитывается уже сотня лет. Пожалуй, кроме имени Шекспира ни одно имя так часто не упоминается в театре. По-прежнему Станиславский и его труды остаются в эпицентре горячих споров и обсуждений, участники которых часто неверно понимают проблемы актерской игры и обучения. Подобно Библии работы Станиславского об актерском мастерстве цитируют в любом месте и с любой целью.

В отличие от Дидро Станиславского нельзя считать чистым теоретиком в области театра. Все его работы и идеи берут начало в эмпирическом и практическом понимании театра. Задачи, которые Станиславский ставил в процессе создания спектакля, были взяты из собственного опыта и тех проблем, которые возникали у него самого и у его актеров.

Чтобы понять Станиславского и оценить его проницательные и часто хитроумные ответы на центральную дилемму актерского искусства, необходимо вначале внимательно изучить его жизненный и профессиональный путь.

Даже во время самых ранних опытов на сцене Станиславский столкнулся с проблемами вдохновения, которые я уже имел возможность наблюдать на спектаклях многих великих актеров. В автобиографии «Моя жизнь в искусстве» он детально описал свое выступление на сцене, случившееся в юности. Уже в четырнадцать лет он играл в маленьком театре, который построил его отец в фамильном имении Любимовка. Станиславский постарался воскресить в памяти свои ощущения перед спектаклем. Когда он вышел на сцену, сердце его неистово колотилось. Что-то в душе вело его, вдохновляло, и он бросился играть, буквально не разбирая дороги. Он произносил слова и жестикулировал с удивительной скоростью. Дыхание пресекалось, он едва мог вымолвить слова своей роли и принял «нервозность и недостаток выдержки… за подлинное вдохновение». Он был убежден, что зрители целиком находятся в его власти, но в конце представления с удивлением обнаружил, что другие актеры его сторонятся. Его игра была провальной, хотя он сам испытал настоящее удовлетворение от своей работы на сцене.

Станиславский проявил недюжинную проницательность, когда осознал, что именно пережил. Он отметил, что понимание актером происходящего не всегда является истинным индикатором того, что он делает, и может не соответствовать впечатлению, которое его игра производит на публику. Такое самосознание и способность определять убедительность собственной игры совершенно необходимы для актерского мастерства, поскольку должны возникать в тот момент, когда актер погружен в свою роль. Момент создания образа на сцене должен идти рука об руку с оценкой своего образа со стороны. И это одна из самых сложных задач, с которой актеру необходимо справиться. Тем не менее в тот ранний период своей творческой жизни Станиславский приступил к решению фундаментального аспекта актерской задачи. Его ждало первое важное открытие. Я ставлю акцент на термине Станиславского «открытие», поскольку слишком много идей об актерском искусстве основано на абстракциях, на теориях. Идеи Станиславского основывались на анализе собственного опыта. Теория и практика были неотделимы друг от друга.

Дэвид Магаршак, написавший, вероятно, лучшую биографию Станиславского, выразил сомнение в том, что все это открылось ему сразу после первого спектакля на сцене театра в Любимовке. Магаршак предположил, что Станиславский подводил итог своим впечатлениям, собранным во время начального периода его выступлений с так называемым «Алексеевским кружком» актеров-любителей. Однако из записей, которые оставил Станиславский, очевидно, что именно тогда произошло нечто важное. Возможно, описание Станиславского в «Моей жизни в искусстве» преимущественно основано на более позднем опыте, но то, что он испытал тем вечером, легло в основу его неустанного поиска.

Станиславский продолжал заниматься любительской игрой и режиссурой, но при этом не переставал следить за созданием убедительных образов своих персонажей. Он начал требовать от актеров, чтобы они жили «жизнью своих героев» вне сцены. И все же результаты его не удовлетворяли. Станиславский объяснял эту проблему следующим образом: «Метод проживания образа в жизни требует постоянной импровизации, тогда как техническая проблема заучивания роли наизусть делает импровизацию невозможной». Это, вне всякого сомнения, является краеугольным камнем парадокса Дидро. Станиславский эмпирически понимал, что механическое заучивание текста не позволяет ему впоследствии в полной мере эмоционально раскрыться перед зрителем. В момент подачи реплик он отвлекался на то, чтобы вспомнить свои слова, и в результате эмоциональная реакция запаздывала. Осознание Станиславским такого препятствия стало вторым по значимости открытием, связанным с задачей актера, однако ему так и не удалось полностью ее решить.

В двадцать пять лет Станиславский основал Общество искусства и литературы, где был актером и режиссером в ряде пьес. Главной его работой стала постановка «Отелло» в 1895–1896 годах. В процессе подготовки спектаклей Станиславский неизменно проводил скрупулезные и дотошные изыскания. Для создания декораций он даже отправился в Венецию на поиски вдохновения.

Во время всего периода репетиций Станиславский пережил умственное и физическое истощение. В роли Отелло он потерпел фиаско. (Дэвид Магаршак пришел к выводу, что Станиславский был попросту не способен играть большие трагические роли, поскольку ему недоставало необходимых физических и эмоциональных качеств для подобных персонажей. Но поскольку я видел Станиславского в его выдающихся постановках 1923–1924 годов и обладаю, смею надеяться, некоторой способностью оценить возможности актерского таланта, я никак не могу согласиться с подобным суждением.)

Сам Станиславский предположил, что его провал в роли Отелло был связан с тем, что ему не удалось ощутить правдивость этого образа. В книге «Моя жизнь в искусстве» он упомянул, что великий итальянский актер Эрнесто Росси пришел на одно из его выступлений в роли Отелло. На следующий день Станиславский получил приглашение его навестить. Росси полагал, что тщательное воссоздание на сцене облика Венеции отвлекло на себя внимание и вызвало провал пьесы.

– Это необходимо тем, кому недостает таланта, – сказал он Станиславскому. – Но вам это совершенно не нужно.

Станиславский далее описывает их разговор:

– Господь одарил вас всем, что необходимо для сцены, для Отелло, для всех пьес Шекспира… Все в ваших руках. Все, что вам нужно – это искусство…

– Но где, и как, и у кого могу я научиться этому искусству? – спросил я.

– Если рядом с вами нет великого мастера, кому вы доверяете, я могу порекомендовать только одного учителя, – ответил Росси.

– Кто же он? – спросил я.

– Вы сами, – ответил он, сопроводив свои слова жестом, уже знакомым публике по его роли Кина.

Этот совет произвел на Станиславского неизгладимое впечатление.

В 1897 году Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко основали Московский Художественный театр. Они собирались создать новый тип театра, лишенный стереотипов и обычных театральных условностей.

В первые годы существования Московского Художественного театра Станиславский, казалось, в большей степени был поглощен деталями постановок, чем исследованием проблем актерской игры. Однако даже при первой постановке «Чайки» Станиславский занимался поисками логики и деталями поведения каждого персонажа, а также взаимодействием героев с объектами на сцене. Постановка этой пьесы прошла с оглушительным успехом. Станиславскому удалось обнаружить логику переживаний и внутренние ощущения, которые управляют поведением персонажей и лежат в основе настоящего драматического искусства.

При этом сам Станиславский не был полностью удовлетворен. Ему нелегко давался поиск подходящего стиля и подхода к постановке пьес Максима Горького, в особенности к пьесе «На дне» (1902 г.), которая позже стала одним из величайших достижений Московского Художественного театра. Станиславский был недоволен собственной игрой в роли Сатина. Он начал чувствовать, что зачастую пытается создать эффекты в угоду зрителю, вместо того чтобы должным образом трактовать замысел автора, – другими словами, он занимался новшествами ради новшеств.

Станиславский находился под впечатлением идей молодого актера из его труппы, Всеволода Мейерхольда, который к тому времени оставил его театр и стал режиссером. Мейерхольд считал, что нашел новые методы, которые, однако, ему не удавалось реализовать: для этого были необходимы сильные актеры. Станиславский организовал для него студию. Студия в итоге прекратила свое существование, но попытки систематической тренировки актера показали, что театр в первую очередь предназначается для актера и не может без него существовать. Станиславскому стало ясно, что «необходимы новые актеры, актеры нового рода, обладающие совершенно новой техникой игры».

Для Станиславского-актера померкла прежняя радость создания образов. Чем больше он репетировал свои роли, тем больше погружался в состояние окаменения. В этом душевном настрое в 1906 году он провел лето в Финляндии. По утрам он ходил на утес с видом на море и подводил итог своему актерскому прошлому. Именно здесь ему впервые открылось, что эмоциональное состояние его героя в самом начале создания образа сильно отличается от эмоций, которыми он наполняет роль по прошествии времени.

Особо важной для Станиславского стала роль доктора Стокмана в пьесе Ибсена «Враг народа». Она принесла ему большой успех в 1900 году и далась легко. Политическая и социальная составляющая роли оказали на Станиславского особое влияние. Любовь Стокмана к истине не могла не подействовать на Станиславского: он искренне сопереживал своему герою, когда тот становился все более одиноким в каждой последующей сцене. В конце спектакля Станиславский в роли Стокмана стоит в одиночестве, его слова «самый сильный человек на свете – это тот, кто наиболее одинок!», казалось, скорее, поднимались из глубины его внутренней силы, чем были частью произнесенного актером текста.

Станиславский чувствовал себя в роли Стокмана гораздо естественнее, чем в любой другой роли своего репертуара, так как следовал своей интуиции. Для него Стокман был не политиком, не оратором на митингах, не болтуном-резонером, а идеалистом, проявляющим истинную заботу о своей стране и ее жителях. Внутренний голос подсказывал Станиславскому, как воплотить этот образ на сцене.

Когда Станиславский начал впервые готовиться к роли Стокмана, ему приходилось думать лишь о внутреннем мире героя с его помыслами и заботами, а физические составляющие образа нашлись сами собой: сутулость и близорукость, красноречиво подчеркивавшая его нежелание видеть человеческие недостатки. Станиславский непроизвольно передал юношескую порывистость движений, быструю походку; указательный и средний пальцы его руки вытягивались сами собой, словно с нажимом проталкивая слова, мысли и чувства в душу собеседника.

Все эти внешние проявления характера героя пришли к Станиславскому бессознательно и безо всяких усилий с его стороны. Однако сидя на берегу моря в Финляндии, он вдруг понял, что образ Стокмана давно жил в его душе и его восприятие непосредственно связано с воспоминаниями. Он вспомнил о своем друге, благородном человеке, чья совесть не позволяла ему совершить то, что от него требовали сильные мира сего. «Во время игры на сцене эти мысли вели меня и неизменно побуждали творить». Станиславский понял, что многое забыл, сохранив в памяти только внешние проявления характера своего героя. Он машинально воспроизводил внешние проявления забытых эмоций. В некоторых сценах пытался играть экзальтированно, с нервным возбуждением, делая для этого резкие лихорадочные движения. В других старался выглядеть наивным, и его взгляд становился невинным, как у ребенка. Он играл наивность, но сам наивным не был. Его походка была торопливой, но он не чувствовал внутреннего беспокойства, которое заставило бы его ускорить шаг.

Это открытие заставило Станиславского внимательно изучить первые этапы создания образа. Он перечитал записи из своего рабочего дневника, которые напомнили ему об ощущениях, испытанных в процессе подготовки к ролям. Он вспомнил, что грим и физический образ генерала Крутицкого, которого он играл в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» Островского, ему был подсказан внешним видом одного старого дома. Этот дом, рассохшийся и покосившийся от старости, одиноко стоял во дворе, пучки мха по углам походили на кошачьи усы. Взад-вперед из дома выбегали небольшого роста старички в мундирах с пакетами каких-то ненужных бумаг подмышкой. Непостижимым образом этот дом подсказал Станиславскому комический облик Крутицкого. Как и в случае с ролью Стокмана, внешняя сторона образа оказалась связана с воспоминаниями актера. Но когда Станиславский сравнил свои записи с собственным эмоциональным состоянием на сцене, он поразился тому, как театральные привычки и уловки, желание угодить публике и неверные методы способны испортить спектакль. Ему стало ясно, что актеру перед выступлением на сцене необходимо загримировать не только лицо, но и душу.

С таким настроем сорокатрехлетний Станиславский вернулся в Москву, чтобы приступить к решению задачи, впоследствии ставшей делом всей его жизни. Во время репетиций он начал внимательно наблюдать за собственной игрой и игрой других актеров. Ему стало ясно, что творческий процесс на сцене требует от актера достижения особого состояния, которое он называл «творческим самочувствием». Разумеется, Станиславский, как и другие актеры до него, понимал это разумом, однако сейчас осознал через собственный опыт. Таким образом, по его словам, «впервые мне открылась истина, хорошо мне известная». При этом «творческое самочувствие», казалось, не подчиняется воле актера. Оно считалось вдохновением, даром богов. Тем не менее Станиславский постоянно задавался вопросом: «Неужели нет никаких технических средств для создания творческого самочувствия, чтобы вдохновение появлялось чаще, чем обычно?»[10]

Станиславский искал именно те условия, которые позволяли бы вдохновению с большой вероятностью снизойти на актера, и хотел понять, каким образом можно воспроизводить эти условия перед каждым спектаклем. Было совершенно необходимо, чтобы актер мог произвольно пробуждать в себе вдохновение.

В качестве первой ступени к созданию условий для вдохновения Станиславский начал разрабатывать технику «освобождения мышц» для собственной актерской работы. Он сравнивал свои ощущения в новом расслабленном состоянии с тем, что испытывает на свободе заключенный, долгие годы скованный цепями. Он искренне полагал, что в освобождении мышц «заключена главная тайна, душа и сердце творчества на сцене… Все остальное придет вслед за этим состоянием и ощущением физической свободы».

Станиславский был немного смущен тем, что ни его коллеги актеры, ни зрители не заметили изменений, которые, как он надеялся, произошли в его игре. Тем не менее, он продолжал заниматься исследованиями и выполнять упражнения, пока привычка ощущать физическую свободу, а вместе с ней и вдохновение, на сцене не стали для него второй натурой. Станиславский начал понимать, какое значение на сцене имела релаксация. Ему стало ясно, что чувство уверенности вызвано тем, что он сконцентрировал внимание на ощущениях своего тела, не думая о том, что происходит по другую сторону рампы, в страшном черном пространстве за просцениумом. Страх его покинул. Временами он почти забывал, что находится на сцене перед зрителями, и отмечал, что именно тогда его творческое самочувствие было самым лучшим.

Вскоре последовало другое открытие. На спектакле гастролировавшего в Москве известного актера Станиславский ощутил у него присутствие творческого самочувствия: освобождение мышц сопровождалось чрезвычайно сильной концентрацией. Все внимание актера было поглощено работой на сцене. Станиславский и другие зрители с неусыпным вниманием следили за происходящим. Так Станиславский осознал, что чем больше внимания актер уделяет публике, тем больше вероятность, что зрители будут пассивно сидеть, откинувшись на спинки кресел. Напротив, как убедился Станиславский, концентрация актера на самом действии вызывает сосредоточенность и живое участие зрителей, что, в свою очередь, побуждает актера еще больше отдаваться роли, стимулируя его внимание, игру воображения, мыслительный процесс и эмоциональную реакцию. Станиславский заметил, что концентрация актера усиливала не только его зрение и слух, но и остальные органы чувств: осязание, обоняние, вкус и моторику. В тот вечер Станиславскому открылась ценность актерской концентрации. В результате он начал систематически улучшать свою концентрацию путем разработанных им упражнений.

Продолжая изучать творческое самочувствие актера, Станиславский обратил внимание на следующую дилемму: на сцене актер пытается воссоздать достоверную эмоцию, но при этом он окружен разного рода имитациями: декорациями, костюмами, гримом, реквизитом, деревянными кубками, мечами и копьями. Частью актерской дилеммы, таким образом, является создание правдивого образа с использованием воображаемых объектов. Актер стремится к правдивости образа на сцене, который неотделим от декораций, реквизита, других артистов с их мыслями и чувствами. Станиславский разработал концепцию, которая помогала бы актерам признать достоверность всех элементов – так называемое, «если бы». По Станиславскому, актер осознает мнимость составных частей действия, но говорит себе: «Если бы все это было правдой, я бы сделал то-то и то-то, я бы повел себя таким вот образом при тех или иных обстоятельствах…» Я не думаю, что механизм «если бы» работает всегда, он часто заставляет актера только имитировать то, как, по его мнению, он поступил бы в тех или иных обстоятельствах. Что важнее всего в данной ситуации, так это понимание Станиславским двойственной природы ощущений актера.

Многие полагают, что акцент Станиславского на том, что актер должен испытывать истинные переживания своего персонажа, основаны на предположении, что артист не осознает мнимую природу спектакля. Другими словами, актер забывает о том, что играет роль. Очевидно, это невозможно. Если бы актер по-настоящему забыл, что находится на сцене, он забыл бы свой текст, диалоги, движения и другие составляющие игры. Станиславский чувствовал, что по-настоящему важна достоверность, то, что актер чувствует и испытывает внутри себя и что находит отражение в его поведении и внешних реакциях.

В результате этого открытия Станиславский начал сознательно концентрировать все свое внимание на внутренних ощущениях персонажей пьес. Как режиссер он искал невидимую, не нашедшую воплощения страсть, которая рождается в душе актера. Старался на репетициях устранить скованность, пытаясь убедить актеров «проживать» роль со всей силой их собственного темперамента и страсти.

Именно в это время Станиславский начал делать первые записи о «грамматике драматического искусства», которая впоследствии стала известна всему миру как система Станиславского. В письме Немировичу-Данченко, датированному 16 ноября 1910 года, он упоминает испытанные им ранее зависть, тщеславие и нетерпимость, которые, как он надеялся, уступят место мудрости и опыту в более зрелом возрасте. Затем поделился с Данченко некоторыми замыслами относительно своей системы. Станиславский отметил, что перед тщательным анализом необходимо ее оценить в общем и целом с литературной, психологический, социальной и бытовой точек зрения.

Только после того, как это будет сделано, можно разделить ее вначале на физиологические элементы, а на основе этого – на психологические элементы. Я знаю несколько практических методик (моя цель – найти способ реализации каждой теории; теория без практики не моя область, и я ее отбрасываю), которые помогут актеру оценить и проанализировать пьесу и свою роль с литературной, психологической, общественной и бытовой сторон. Литературный анализ оставляю на Ваше усмотрение. Вы должны оценить эту теорию не только как писатель и критик, но и с точки зрения практического применения. Необходимо, чтобы теорию подкреплял практический и тщательно проверенный метод.

Пока что мне ясно, что перед тем как вплотную подступать к анализу моей системы, мы должны:

а) привести в рабочее состояние «процесс воли»;

б) привести в рабочее состояние «процесс искания» – в литературной беседе (оставляю это Вам), поскольку знаю, как разрабатывать и поддерживать процесс искания;

в) знаю, как привести в рабочее состояние «процесс переживания»;

г) еще не совсем понимаю, как разработать «процесс воплощения» роли, но я изучил основы и, как мне кажется, вот-вот найду для этого способ;

д) «процессы слияния и воздействия» вполне ясны.

Теперь я должен найти практический способ стимулировать воображение актера во время всех процессов. Эта область очень плохо изучена в психологии, в особенности творческое воображение актеров и людей искусства. Что касается всего остального, думаю, все это не только хорошо изучено, но и прошло довольно тщательную проверку. Полагаю, Вы согласитесь со мной во всех отношениях. Другие теории, о которых Вам рассказывают третьи лица, могут быть вполне обоснованы, но они затрагивают разум и не затрагивают душу. В этом и заключается основная трудность. Не трудно понять и запомнить, – трудно почувствовать и поверить.

Значительная часть работы по подготовке системы была проделана благодаря помощи Леопольда Сулержицкого, ассистента Станиславского. Станиславский выбрал Сулержицкого на роль преподавателя его системы в одной из частных школ актерского мастерства в Москве. Этот эксперимент стал настолько удачным, что несколько студентов Сулержицкого вошли в труппу Московского Художественного театра и сформировали костяк Второй студии.

Вскоре после основания Второй студии, Немирович-Данченко объявил всей труппе Московского Художественного театра, что новая система Станиславского должна быть изучена актерами и принята в театре. Однако актеры восстали против этого решения. Станиславский был вынужден признать справедливость их возражений, поскольку еще не до конца подготовился к такой программе. Он изменил свою обычную манеру работать ради эксперимента, но при этом его игра частично утратила выразительность, и даже зрители это заметили. Станиславский понял, что еще не нашел подходящих средств для продолжения пути: не к сознанию, а к сердцам актеров, – тем не менее, продолжал экспериментировать.

Несколько лет спустя многие молодые актеры, которые участвовали в его экспериментах, и среди них Михаил Чехов и Евгений Вахтангов, приняли участие в постановке повести Диккенса «Сверчок за очагом». В первый раз Станиславскому удалось услышать глубокие и искренние нотки осознанных переживаний, к которым он всегда так стремился. Более опытные актеры Московского Художественного театра начали проявлять гораздо больше внимания к высказываниям Станиславского о новых методах актерской игры. По прошествии времени он сумел найти для своих идей более точную формулировку и донести до актеров свой замысел.

В 1920 году после революции, когда театры подверглись национализации, Станиславского пригласили читать лекции о его методе актерам и певцам Большого театра. Именно в этот период система Станиславского приобрела свой целостный, законченный вид. Записи одного из слушателей содержат первые точные примеры и описания последовательности действий в простой и ясной форме. В своих лекциях Станиславский выделил процессы концентрации, расслабления и эмоциональной памяти.

В описании самых начальных этапов, касающихся природы творческой работы актера Станиславский подчеркивал важность концентрации на сцене. По Станиславскому, сконцентрироваться на игре невозможно без предварительных упражнений с воображаемыми объектами. При этом под воображаемыми объектами подразумеваются вещи, с которыми люди сталкиваются каждый день. Актер должен научиться воссоздавать их в отсутствии самих объектов.

Перед началом работы над пьесой с материальными или живыми объектами он должен уделить некоторое время «концентрации внимания на воображаемых объектах». Актеру необходимо отмечать для себя каждое физическое действие и чувственное восприятие, связанное с такими объектами. Станиславский подчеркивал, что для актера «знать» означает всего лишь «возможность делать», и что актер может сделать что-либо, только если контролирует свою волю, воображение, внимание и энергию. Станиславский имел в виду, что это является не только частью актерской подготовки, но и частью его работы над ролью.

Станиславский привел следующее описание работы концентрации:

По сюжету вы должны убить своего противника. Мысль об этом, разделенная между орудием убийства и самим действием, не позволит вам перенести внутренний замысел на его физическое воплощение так, чтобы зрители вам поверили; другими словами, только лишь обдумывание какой-либо идеи или желания не позволит достичь результата так, как это нужно актеру. Единственная мысль – самая первая – которая должна войти в ваш круг концентрации, касается вашего орудия убийства, ножа. Сконцентрируйтесь на физическом действии, то есть на той сцене, где вы работаете с реквизитом, рассмотрите сам нож; повертите его в руках, опробуйте пальцем лезвие, посмотрите, насколько прочная у него рукоять. Вонзите мысленно его в сердце или грудь вашего соперника; если вы играете злодея, попытайтесь оценить силу удара, с которой нужно было бы всадить его в спину вашей жертвы. Подумайте, хватит ли вам сил нанести удар, оцените прочность лезвия при нужной силе удара, сможет ли оно его выдержать или погнется. Все ваши мысли должны быть сконцентрированы только на одном объекте – вашем орудии убийства, на ноже.

После того, как вы продумали все детали взаимодействия с ножом, вы можете расширять круг концентрации. Не пытайтесь ничего менять в своем эмоциональном состоянии, но переключите внимание с ножа на его объект, то есть на вашего соперника. Направление мыслей сразу же заставит вас вспомнить о своем первом подозрении, когда ваш враг был еще вашим другом.

Не меняйте круг концентрации, расширяйте его. Позвольте себе глубже погрузиться в воспоминания. Не ищите только темных красок из-за того, что играете убийцу и хотите убить своего врага. Позвольте своим воспоминаниях нарисовать картину вашей прежней дружбы, вообразите себе светлые дни вашего детства, когда вы были с ним неразлучны, вызовите у себя в памяти любящие лица ваших матерей, и так далее. Вы глубоко погрузились в воспоминания и совершенно забыли о ноже, который все еще сжимаете в руке. Забывшись, вы случайно порезались ножом, и все вновь пережитые чудесные мгновения развеялись, как дым. Мысленно вы снова вернулись к орудию убийства. И вся гамма новых переживаний, вызванная воспоминаниями о совершенном соперником предательстве, обмане и лжи, начинает вас терзать.

Станиславский полагал, что только такая подготовительная работа позволит актерам преодолеть их самый банальный страх – страх сцены. Если актер полностью сконцентрирован на материальных и нематериальных объектах, целиком поглощен задачами, которые перед ним ставит само действие пьесы и режиссер, у него просто не будет времени волноваться о том, сможет ли он сыграть свою роль, что скажут о нем зрители, не станет думать, что страшно выйти на сцену, где каждый может его увидеть и раскритиковать.

Станиславский постоянно обращал внимание актеров на один из главных принципов того, что впоследствии получило название системы – на релаксацию или мышечную свободу. Всех великих актеров, которых ему посчастливилось наблюдать на сцене, объединяла необыкновенная свобода движений, их способность контролировать свое тело с удивительной легкостью и раскованностью. Казалось, они не столько играли перед зрителями, сколько жили в их собственном окружении, не замечая ничего, что не имело бы отношения к их физическим действиям или людям, которые играли с ними вместе.

Станиславский описал феномен мышечной свободы следующим образом:

Первым навыком, которым необходимо овладеть начинающему актеру, является техника абсолютно свободного, ничем не ограниченного и не скованного движения на сцене, другими словами, движения, лишенного напряжения. Сконцентрировав мысли на определенной задаче, а внимание на определенной группе мышц, вы должны двигаться так, чтобы со стороны казалось, что вся ваша энергия сконцентрирована на мышцах.

Многие люди, страдающие от физического, умственного или эмоционального напряжения, не представляют себе, насколько хорошо можно справляться с ним и контролировать его. Станиславский описал этот процесс очень подробно:

Давайте предположим, что вы сидите у окна и вам нужно пересечь комнату и спрятать письмо, которое вы только что получили, но еще не успели прочитать, таким образом, чтобы те, кто прислушивается к каждому вашему шагу из соседней комнаты, ничего не заметили. С какими трудностями вы столкнетесь? Во-первых, вам нужно встать, не поднимая шума, но ваш стул скрипит. Как вы должны сыграть эту сцену? Вы будете изображать страх: «Ради всего святого, только бы мой стул не заскрипел?» Нет. В своем творческом сознании вы направите всю энергию на ваши стопы и колени и при этом не будете оглядываться по сторонам, как обычно делают на сцене, изображая страх. Вы сконцентрируете все свое внимание только на этой задаче. Вы мысленно ищете выход из сложившейся ситуации, а с вами вместе и зрители. Наконец вы встаете. Какое облегчение! Вам удалось встать со стула, не наделав при этом шума. Теперь ваша следующая задача в том, чтобы тихо пересечь комнату. Сколько раз мы видели актеров на сцене в такой ситуации? Что они обычно делают? Ну как же, они поднимают плечи, втягивают голову, наклоняются вперед, тяжело ступают поочередно каждой ногой, округляют глаза, озираются по сторонам – все для того, чтобы по избитым театральным понятиям изобразить беспокойство. Но что должны делать вы, начинающий актер? Вы должны СКОНЦЕНТРИРОВАТЬ ВСЕ СВОЕ ВНИМАНИЕ НА СТОПАХ, освободив при этом все тело: плечи, руки, шею. Вы должны держать голову, шею и плечи ровно, чтобы вся верхняя часть туловища составляла прямую линию… чтобы ваши конечности могли двигаться совершенно свободно; это нужно, чтобы в любой момент вы могли привести их в движение без малейшего усилия с вашей стороны. Как только внимание будет полностью сконцентрировано на кончиках пальцев ваших ног, вы легко сможете ими управлять.

Вы стоите на цыпочках или начинаете пересекать комнату. Подумайте заранее, куда вы можете быстро спрятать письмо, если дверь внезапно откроется, чтобы не выглядеть человеком, застигнутым врасплох. На противоположной стороне комнаты находится маленький туалетный столик, но вашей целью является шкатулка на письменном столе. Тихо на цыпочках вы идете к нему. Вы достигаете своей цели без происшествий. Шкатулка стоит перед вами – стоит только протянуть руку. Должны ли вы продолжать идти на цыпочках? Нет. Дойдя до стола, вы начинаете насвистывать мелодию, забыв о двери, ведущей в соседнюю комнату, и так далее.

В список элементов актерской психотехники: мышечная свобода и концентрация на объекте, Станиславский также добавил элемент, чья основная функция – пробуждать вдохновение. Этим элементом является эмоциональная память, то есть память, которая спрятана в чувствах актера и вызывается на поверхность сознания работой пяти органов чувств, среди которых Станиславский особенно выделял зрение и слух.

Станиславский иллюстрировал значение эмоциональной памяти следующим образом: он просил актера вообразить себе множество домов со множеством комнат в каждом доме, множеством шкафов в каждой комнате, множеством ящиков в каждом шкафу, большими и маленькими коробками в каждом ящике, а среди всех этих коробок – одну совсем крошечную, наполненную бусинками. Легко найти дом, комнату, шкаф, ящик, коробки и даже самую крошечную коробку, но потребуется по-настоящему острый глаз, чтобы отыскать едва заметную бусинку, которая выпала из коробки и, сверкнув на мгновение, пропала. Если ее и можно найти, то только совершенно случайно. То же самое справедливо и для хранилища воспоминаний актера. В нем также имеются шкафы, ящики, большие и маленькие коробки. Некоторые из них более доступны, некоторые менее. Но как актеру отыскать одну из бусин его эмоциональной памяти, которая сверкнула у него в сознании, а затем исчезла, кажется, навсегда? Станиславский говорил, что в этом и заключается самая важная задача актера. Этой задаче я и посвятил свою жизнь, разрабатывая свой метод.

Станиславский подчеркивал важность внутренней коммуникации как составной части актерской игры. По Станиславскому, внутренней коммуникацией является взаимодействие актера с партнером по сцене, а также взаимодействие актера со зрителями. Он разделял внешние движения рук, ног и туловища, видимые глазу, и внутренние процессы духовной коммуникации, незаметные окружающим и потому кажущиеся несуществующими. К сожалению, Станиславский, находившийся под влиянием интересовавшей его ранее философии индуизма, описывал внутреннюю коммуникацию как «лучеиспускание» и «лучевосприятие», как если бы внутренние ощущения и желания испускали лучи, которые выходят из глаз и тела человека и изливаются в виде потока на других людей. Он совершенно верно указывал, что при использовании пяти органов чувств актер должен слушать и слышать; если он нюхает, он должен вдыхать; если смотрит, должен смотреть и видеть, а не просто бросать взгляд на объект. Но Станиславский так и не смог описать свои методы работы над лучеиспусканием и лучевосприятием, чтобы актеры могли улучшить навыки владения этими процессами.

Лекции, которые Станиславский читал студентам и артистам Большого театра, стали первым кратким изложением его системы. В них он впервые сформулировал свои идеи перед тем, как облек их в более систематическую форму в труде «Работа актера над собой» (1936 г.). Смысл лекций во многом согласуется с его идеями, изложенными в книге «Моя жизнь в искусстве» (1924 г.), в которой он постарался объяснить, как пришел к своим открытиям.

На этом Станиславский не остановился: он продолжил исправлять, дорабатывать и совершенствовать формулировки своих идей, упорядочивая и систематизируя весь материал, чтобы его методики не подверглись печальной судьбе большинства открытий в театральной сфере и не канули в Лету вместе с их создателями.

Мы уже отметили постоянную неудовлетворенность Станиславского собственными достижениями. Кроме того, после применения новых методов при постановке некоторых спектаклей начались постоянные нападки на его чрезмерное погружение в глубины сознания и недостаточную внешнюю экспрессивность. Станиславского не слишком огорчала эта критика, так как частично он был с ней согласен. Он сам был не удовлетворен результатами, однако они стали важными вехами в его постоянном исследовании актерской задачи. Его больше беспокоили собственные неудачи в классическом репертуаре, где необходимо показывать глубочайшие и чрезвычайно напряженные переживания человеческой души. Ему не удавалось помочь актерам с помощью своих методов добиться необходимой глубины экспрессии. Он видел, что работа в студиях приносила превосходные результаты, но был встревожен тем, что постановка классических произведений им проигрывала. Он боялся, что применение его системы будет ограничено только современными пьесами.

Судя по всему, ученикам Станиславского, Вахтангову и Немировичу-Данченко, в отличие от их учителя удавалось добиться на сцене обостренной экспрессивности. Весьма вероятно, что постановки пьес «Диббук» и «Турандот», с их театральностью, образностью и динамизмом, заставили Станиславского задуматься над другими элементами актерского мастерства, чья природа не была сугубо психологической. Великолепные постановки музыкальной студии Немировича-Данченко, главный акцент в которых был на музыкальности и ритме, а также успех, который они имели у публики, не могли не вызвать ревность Станиславского, но в то же время они пробудили в нем стремление пересмотреть свою систему в области эмоциональной выразительности и воплощения характера персонажа.

Станиславскому суждено было стать великим новатором в развитии системы актерского искусства. Но, как мы знаем, он не смог в полной мере решить проблему актерской выразительности. Его ученику Вахтангову и, позднее, Болеславскому, похоже, удалось продвинуться в решении этой задачи. Все три подхода схожи: искусство представления, искусство переживания и ремесло. В основе каждой технологии лежит учение Станиславского: сознательная тренировка органов чувств приводит к бессознательной активации творческих ресурсов. Тренировка актерского мастерства включает практические упражнения в релаксации, концентрации на объектах, и расширении круга концентрации. Актер должен переживать то, что происходит с персонажем, а для этого ему необходимо понять и проанализировать мысли, чувства и поведение своего героя.

Американский лабораторный театр

Работы Станиславского и Московского Художественного театра убедили меня, что актерское искусство – это проживание образа на сцене. Все мои наблюдения, знания и изучение материалов вели меня в нужном направлении. И все же оставался главный вопрос: как это осуществить? Как оживить то, что постиг и прочувствовал?

Ответы на свои вопросы мне предстояло найти в Американском лабораторном театре, основанном Ричардом Болеславским и Марией Успенской. Он находился на Макдугал-стрит, 139, рядом с Провинстаунским театром, который благодаря сотрудничеству с ОʹНилом навсегда останется для меня местом, где зародился современный американский театр.

Я направился в Лабораторный театр с величайшей готовностью учиться и впитывать информацию, но при этом смутно представлял себе, что меня ожидает. Чтобы поступить в Лабораторный театр, требовалось пройти три тура отборочных прослушиваний. В первом туре будущие студенты должны изобразить пантомимой, что держат в руках воображаемый объект (упражнение на сенсорную память). Следующее испытание заключалось в импровизации со студентом, уже проходившим обучение. В моей импровизации я должен был занять денег – мне было не трудно представить себя в этом положении, поскольку мое финансовое состояние в то время оставляло желать лучшего. И, наконец, в третьем туре предлагалось выучить и показать на сцене отрывок из Шекспира. Насколько я помню, мой выбор пал на роль Шейлока из «Венецианского купца». Должно быть, я прошел все испытания, так как меня приняли. На вопрос, могу ли я оплатить обучение или мне требуется стипендия, я ответил, что денег до конца года мне хватит, и я вполне могу себе позволить платить за занятия. Так началась моя жизнь в театре.

Я уже имел представление об игре Ричарда Болеславского и Марии Успенской в Московском Художественном театре. Болеславского я видел в одноактной комедии – в этом спектакле он заменял Станиславского. Его игра меня не слишком впечатлила, но я знал, что он был талантливым руководителем, основавшим вместе с Евгением Вахтанговым студию при Московском Художественном театре. Что касается мадам Успенской, ее игра меня поразила – роль гувернантки из «Вишневого сада» ей удалась блестяще. Успенская была в числе более молодых участниц труппы Московского Художественного театра и перед тем, как войти в постоянную труппу, прошла обучение в студии.

Я хорошо помню эмоции, которые испытал в первые дни занятий в Лабораторном театре: было ощущение, что на меня снизошло откровение. В памяти сохранились яркие воспоминания о том, как я сижу на лекциях и записываю каждое слово, думая про себя: «Вот оно! Вот что это значит на самом деле. Вот она – суть». Я вел подробный конспект лекций и упражнений, в которых участвовали студенты, однако, кроме меня, его текст вряд ли кто-то может разобрать. Также записи содержали мои собственные комментарии о процессе обучения. Перечитывая конспекты, я вижу, что мой разум активно усваивал и интерпретировал всю информацию, однако в них нет ни слова о восторге от происходящего. Довольно странно, что в записях о первых днях занятий я ни разу не упомянул о той удивительной эйфории.

Согласно моим конспектам, во вторник 13 января 1924 года (за два дня до премьеры грандиозной постановки «Чуда», осуществленной Максом Рейнхардтом) Болеславский дал нам определение трех различных направлений деятельности в театре. Первое направление, которое Болеславский называл коммерческим театром, было связано исключительно с финансовым успехом или успехом у критиков. В коммерческом театре актер работает исключительно для того, чтобы понравиться зрителям любой ценой, и заботится только о том, чтобы не говорить слишком тихо или слишком медленно. Все остальное повторяет уже имеющиеся удачные шаблоны. В своих записях я оставил следующие комментарии[11]:

Стандартная система. Актеров отбирают на роль, руководствуясь их внешностью, а не внутренним миром… Ни малейшего шанса для роста, так как приходится все время копировать других. 75 % по-настоящему великого искусства заключатся в тяжелом труде, и только 25 % остается на долю таланта. Бернхардта отчислили из консерватории, так как сочли бездарным. Эдмунда Кина считали всего лишь акробатом. Талант – это результат тяжелой работы.

Второе направление Болеславский называл французской школой. Французская школа исторически возникла в период, когда возродился интерес к сочинениям и трудам греческих и римских авторов. Французская театральная школа в большей или меньшей степени копирует так называемый классический театр, ее цель – ставить на сцене спектакли классического репертуара. При этом акцент в процессе обучения актера делается на достижении совершенства в технике. Актер контролирует абсолютно все, что делает. Болеславский отметил: «Они могут вас удивить и поразить, но никогда не найдут отклик в вашей душе».

Последователем третьего направления был сам Болеславский. Он подчеркивал, что оно включает в себя не только русскую школу: искусство универсально, так же как его основные положения и принципы. В своей записной книжке я цитирую слова Болеславского:

Главный принцип этой школы заключается в том, что актеру недостаточно лишь однажды испытать переживания своего героя, а затем многократно их воспроизвести. Эмоции, которые испытывает актер, должны быть подлинными всякий раз, когда он выходит на сцену. В дополнение к техническим средствам (голос, речь, язык тела) ему следует владеть искусством переживания, так как эмоции неотделимы от внешних средств выразительности; актер использует этот арсенал в каждом спектакле.

Болеславский подчеркивал, что любую эмоцию можно воспроизвести и научиться воссоздавать. Он отмечал, что, помимо работы актера над мастерством, русская театральная школа особое внимание уделяла взаимодействию актера с партнерами. Творчество в русской школе носит коллективный характер, и взаимодействие с партнерами позволяет получить ни с чем не сравнимый результат. В любой коллективной работе есть лидер, но результата не будет без вклада каждого из участников. Болеславский объяснял это на примере команды в гребном спорте – в ней рулевой направляет лодку, но в движении участвуют все гребцы. В противоположность этому архитектор завершает проект здания и оставляет строителям работу по возведению самого сооружения. Строители при этом могут не разделять творческой концепции архитектора, который, в свою очередь, не присутствует при реализации его замыслов.

Данная Болеславским классификация трех направлений в театральной деятельности имела для меня большое значение, так как она позволяла отделить стили игры разных школ и даже самой актерской игры от творческих задач актера. Описывая этапы подготовки к роли, Болеславский подавал актерскую задачу не как проблему, которая возникает из-за недостатка у актера таланта, и не как дань современным тенденциям, согласно которым актер должен показать на сцене максимально реалистичный образ. Нет, Болеславский понимал ее как основную и постоянно существующую задачу, которая стоит перед актером на протяжении всей истории театра.

Не менее важно было для меня убедиться, что актер может тренировать не только технические средства выразительности своей игры – то есть голос, речь и язык тела. Болеславский настаивал на том, что внутренний мир артиста – в то время это все еще называли «душой» – также нуждается в практике. Нам преподавали конкретные методы или упражнения, которые позволяли взаимодействовать с самыми трудными аспектами актерской работы, такими как воображение, чувства и вдохновение. Взаимодействовать с ними можно было с помощью концентрации и эмоциональной памяти.

Я впервые увидел, в чем заключаются эти методы, на тех удивительных занятиях, которые проводили в Американском лабораторном театре. В первый день занятий мадам Успенская показала нам два вида упражнений, которые демонстрировали важность концентрации. Мадам (так она просила ее называть) попросила нескольких студентов встать и пройтись по комнате. Было хорошо видно, как неловко мы себя чувствовали: в смущении мы бродили взад-вперед, поглядывая друг на друга, на мадам и на сидящих товарищей, пытаясь понять, правильно ли выполняем задание. Даже те, кто пытались напустить на себя уверенный вид, прохаживаясь нарочито ровно, разделяли нашу неловкость.

Затем мадам попросила нас переставить несколько книг с одного места на другое и, пока мы выполняли это задание, предложила подумать о том, сколько фильмов мы посмотрели в прошлом году, кто в них играл, о чем были эти фильмы, кто был режиссером. Мы продолжали двигаться, но вдруг произошло нечто удивительное. Наша походка стала более естественной, плавной; погрузившись в воспоминания, мы сбросили напряжение и почувствовали себя более комфортно. Мадам сказала нам нечто очень важное: «Никогда не появляйтесь на сцене без смысла, причины и задачи»[12].

Вахтангов говорил своим актерам, что совершенно неважно, о чем думаешь, главное, нужно думать о чем-то реальном. Как позднее мы убедились, не обязательно делать или испытывать в точности то, что происходит в пьесе или в душе персонажа, просто необходимо думать тогда, когда персонаж погружается в размышления, или начать испытывать эмоции, когда персонаж что-либо чувствует. Что бы актер ни делал, его действия меняются не только под воздействием намерения, но и под воздействием причины или интенсивности того, что он испытывает в данный момент.

Во втором упражнении мадам Успенская продолжила знакомить нас с процессом концентрации; при этом само упражнение было, по всей видимости, позаимствовано нашими учителями из индийской или восточной йоги. Актер должен был выбрать какой-либо объект: например коробок спичек – изучить его за пять минут, отмечая про себя все его особенности: точный размер, форму, цвет, буквы надписи, как далеко от края коробки начинается надпись, размер и форму букв, и так далее. После этого актер должен подождать около трех минут, а затем записать то, что сохранил в памяти. В первый раз, выполняя упражнение, актеры всякий раз удивлялись, как много они забыли или не уловили. В следующий раз актер должен был отметить для себя материал, из которого сделан коробок спичек, размер и форму спичек, вспомнить, что он знал об изготовлении спичек, как человек научился добывать огонь, где впервые были использованы спички. Затем актер должен был обратить внимание на буквы и цвета, на художественное оформление коробка, как сделана надпись. Маленький коробок спичек становился своего рода моделью всей истории человечества. Таким образом, при внимательном рассмотрении любой объект для актера может означать гораздо больше, чем его функции в обыденной жизни. Не помню, выполняли ли мы это упражнение еще раз, но мы поняли значение и смысл, который вкладывала в него мадам. Важность этого упражнения для актера трудно переоценить, ведь он должен глубоко вникать в детали, которые описывает автор произведения, или понимать значение реплик, которые ему нужно произнести. Большинство актеров упускают очень многое из того, что имеет ценность для их роли, так как никогда не осознают специфику описанного объекта или обстоятельств.

В своей системе Болеславский подчеркивал исключительную важность концентрации и аффективной памяти. Он так описывал взаимосвязь этих двух элементов для актера: «Нет ничего важнее того, что вы делаете на сцене в данный момент; при этом ваша память должна подсказывать вам, как вам следует сыграть».

По Болеславскому, аффективная память делится на две составляющие: аналитическую память, которая позволяет вспомнить, как нужно сыграть, и память подлинного чувства, которая помогает актеру воспроизвести его на сцене. Болеславский объяснил нам, как актер использует аффективную память при создании образа персонажа: «Цель аффективной памяти не в том, чтобы почувствовать или увидеть что-либо – это была бы галлюцинация, – но в том, чтобы запомнить свое настроение во время этого переживания. (Из записной книжки, 23 января 1925 г.)

(Следует отметить, что формулировка «аффективная память», которую использовали на занятиях в Американском лабораторном театре, была довольно расплывчатой. Возможно, из-за того, что английский язык не был родным для Болеславского и мадам Успенской, возникала некоторая путаница в определениях двух составляющих аффективной памяти. В моей собственной работе я разделяю аффективную память на память ощущений, то есть память физического восприятия, и эмоциональную память, то есть память о пережитых сильных чувствах и реакциях. Более подробно я остановлюсь на этом в главах о своих собственных открытиях.)

Описанные мной упражнения, которые мы выполняли в Американском лабораторном театре, касаются только той части аффективной памяти, которую Болеславский называл аналитической. Для ее тренировки мы в основном работали с воображаемыми объектами (или, как их называл Станиславский, «пустышками») и воображаемыми событиями на сцене. Воображаемые объекты оживут, если актер много времени потратил на стимуляцию органов чувств, чтобы они достоверно реагировали на эти объекты. При этом в упражнениях воображаемыми являются только объекты, а взаимодействия с ними реальны.

Когда актер работает с воображаемым объектом, то ведет себя так, как если бы объект был реальным. Очень часто в повседневной жизни, встречая человека, мы реагируем на него с симпатией или антипатией, в зависимости от наших с ним отношений. Позже оказывается, что мы ошибались, и он не тот, за кого мы его принимали. В этот момент мы говорим себе: «я думал» или «мне казалось», чтобы отделить реальность от наших мыслей. Но когда мы еще «думали», наша реакция на этого человека соответствовала нашим прежним представлениям о нем, как если бы он действительно был тем, за кого мы его приняли.

Станиславский и его великий ученик Вахтангов подчеркивали, что реальность часто не поддается контролю актера. Только воображаемые события можно создать и контролировать. Для тренировки воображения актеру следует работать с объектами, которые он видит в повседневном окружении, и практиковать их мысленное воспроизведение. Задача актера – концентрировать внимание на своих действиях и воссоздавать достоверность образа каждого воображаемого объекта или переживания.

Для этого актеру следует начать тренировать пять органов чувств – зрение, слух, осязание, вкус, обоняние и, кроме того, кинестетическое восприятие или моторику. Все реакции человека являются результатом сенсорного опыта, то есть опыта, полученного в результате работы органов чувств. Если мы не почувствуем страшного хищника позади себя, не сможем отреагировать. Если мы не услышим шум приближающегося поезда позади нас, не сможем вовремя уйти с путей. Если мы не услышим звука от взрыва, не вздрогнем от испуга. Чтобы произошла реакция, органы чувств должны работать. То, как именно мы отреагируем, зависит от дополнительных элементов, которые формируют наше поведение. И все же без органов чувств жизни не существует.

Тренировка органов чувств, направленная на то, чтобы актер мог реагировать на воображаемые стимулы, входит в базовое обучение актера. Именно способность реагировать на воображаемые стимулы характеризует актерский талант. Ведь она, по нашим представлениям, определяет наличие такого таланта. Все люди реагируют тем или иным обозом на реальные объекты. Болеславский иллюстрировал эту мысль с помощью следующего примера: если в комнате, где много народа, случайно окажется мышь, мы увидим самую прекрасную игру, на которую только способен человек, ведь реакция людей будет неподдельной. Способность актера реагировать на внешний раздражитель при его отсутствии подтверждает наличие воображения.

Практические занятия в Лабораторном театре включали в себя выполнение упражнений на аффективную память, которые нужно было выполнять в паре со студентом-старшекурсником, так называемым «пастырем». Нам предлагалось индивидуально выполнить много упражнений с участием воображаемых объектов, например, выпить чаю, съесть грейпфрут, надеть и снять обувь и чулки. Нам нужно было показать разницу между тем, как человек поднимает с земли жемчужины, орехи, картофелины, дыни или арбузы. В других упражнениях мой «пастырь» мог попросить меня вообразить картину на стене, услышать определенные звуки, и так далее. Эти упражнения также были направлены на тренировку пяти органов чувств.

В одном упражнении с «пастырем» я должен был задействовать аффективную память одновременно во время двух разных действий: читать письмо во время чаепития. При этом процесс чаепития должен был происходить совершенно бессознательно, мое внимание нужно полностью сосредоточить на чтении письма.

У меня сохранились записи о другом упражнении с использованием воображаемых предметов, которое я выполнял в классе мадам. В этом упражнении я должен был войти в комнату и обнаружить, что мои бумаги разбросаны по полу у открытого окна. Некоторые из них слиплись, и мне нужно было их поднять и привести в порядок. Поднимая слипшиеся листы, я пытался показать досаду и недовольство. Мадам сказала мне: «Нет, сейчас вы объясняете нам, что вы чувствуете: «Я чувствую то-то и то-то», и показываете мимикой – этого делать не нужно. Положитесь на аффективную память, вызовите реальные эмоции, и мы все поймем без объяснения словами или жестами» (Из записной книжки, без указания даты).

В упражнении на отработку воображаемой ситуации мне необходимо было пройти мимо приоткрытой клетки со львом, не разбудив его. В своих записях я отметил, что мадам критиковала меня за то, что я пытался показать страх перед львом, вместо того, чтобы просто тихо пройти мимо клетки. «Вы должны осознать, что единственный способ уцелеть – это пройти мимо, стараясь не наделать шума», – сказала мне мадам. Моя собственная критика выполненного упражнения заключалась в следующем: «Мне удалось создать контакт с воображаемым объектом, но, когда лев заметил меня, мое поведение (ритм) не изменилось». (6 февраля 1925 г.)

В своем классе мадам показывала одно упражнение, в котором подчеркивала важность реальных ощущений в отличие от демонстрации ощущений. Это интересное упражнение предназначалось для группы участников. Студенты должны были представить, что они – дети, ожидающие прибытия любимой тети, которая приплывает на корабле. Мадам говорила, что приезд откладывается то на пять минут, то на четыре, и так далее. Затем нам объявляли, что корабль опоздает на четыре часа. Мадам предупреждала нас: «Не пытайтесь сыграть или показать разочарование. Попытайтесь осознать, что вам говорят, и что это значит. Не показывайте результат момента, проживите его. Не отыгрывайте момент, но, не торопясь, осознайте, что он значит для вас, вот и все». (6 февраля 1925 г.) Мы должны были сосредоточиться на попытках увидеть судно, заметить другие объекты вокруг нас.

В другой раз упражнение усложнялось. Когда мы наблюдали приближение корабля к берегу, он неожиданно взрывался. Все внимание актера нужно было обратить на объекты и происходящие события, беспокоиться об эмоциях не следовало.

Даже те, кто согласен, что данный подход является базовым в обучении актера, полагают, что его цель – помочь актеру реагировать на реальные объекты на сцене, поэтому в процессе тренировки кто-то предпочитает использовать реальные объекты, думая, что это поможет актеру войти в образ. В этом есть доля правды, и это приносит свои плоды, но сводит на нет основную ценность таких упражнений, что всегда подчеркивали и Станиславский, и мои учителя. Взаимодействие с реальными объектами на сцене не учит актера решать задачу воплощения подлинных эмоций на сцене. Так, если человек надевает чулки каждый день, то воспроизвести то же самое действие на сцене при воображаемых обстоятельствах – это совсем другое дело.

Целью тренировки аффективной памяти по Болеславскому было не просто помочь актеру приобрести навык взаимодействия с реквизитом, который впоследствии ему понадобится на сцене, но, что более важно, натренировать и развить воображение актера, чтобы он мог взаимодействовать с несуществующей реальностью – главной особенностью игры на сцене. Актеру дадут настоящий реквизит во время спектакля, но он никогда не будет иметь дело с настоящим убийством или с привидением в сцене столкновения Гамлета с призраком своего отца, или с ножом, парящим в воздухе и призывающим Макбета к убийству, или с настоящей кровью, которую леди Макбет пытается стереть в сцене, где она ходит во сне, не говоря уже о сложности создания самого образа сомнамбулы.

Болеславский разработал для нас ряд упражнений, где мы должны были перевоплотиться в животных. Подобно работе с аффективной памятью эти упражнения направлены на развитие воображения актера. На одном из занятий нам приходилось выполнять разные действия, представляя себя обезьянами, слонами, лошадьми, белками и так далее. Я принимал участие в одном упражнении, где все студенты были тиграми. В своих записях я отметил, что, по словам мадам, мне удалось показать беспокойные движения тигра, но без внутреннего ощущения. «Вы должны не просто подражать тигру, – сказала она, – но попытаться почувствовать то, что ощущает тигр. Увидеть прутья решетки своей клетки, испытать беспокойство. (6 февраля 1925 г.)

Эти упражнения, связанные с воображаемыми животными, имели важное значение. Мадам объяснила нам, что их разработали, чтобы актер «искал необходимые элементы, которые охарактеризуют животного, и претворить образ в жизнь». У актеров есть тенденция подходить к подготовке роли, предполагая, что они похожи на свой персонаж. Часто они упускают важную часть характеристики героя, потому что не осознают разницу между собой и персонажем. В моих записях мадам развивала свою мысль: «Выполняя упражнение с перевоплощением в воображаемое животное, актер понимает, что он не является животным, поэтому немедленно старается выяснить, какое поведение характерно для того или иного животного». (6 февраля 1925 г.)

Поведение актера в этих упражнениях включает не только осуществление двигательной активности, но и задействует, как говорила мадам, «сенсорную и, временами, эмоциональную реакцию животного». Важность этих упражнений также заключается не в немедленных результатах, но в более фундаментальных задачах, которые стоят перед воображением актера.

От упражнений с перевоплощением в животных мы перешли к другой группе упражнений, в которых мы должны были представить людей, на нас непохожих. В своих записях от 24 января 1924 года я так проиллюстрировал одно из подобных упражнений: «Нам нужно было изобразить индейцев, у которых возникли трудности в отношениях с фермерами Новой Англии, празднующими Рождество. Результаты были плачевными. Мы выбирали наиболее характерные черты. Например, как индейцы ступают друг за другом след в след. Чтобы показать как здоровяки-фермеры пытаются согреться в холодный день, мы плясали до упаду».

Наши упражнения с Болеславским и мадам Успенской ограничивались сферой аналитической памяти, поскольку были разработаны для тренировки воображения актера. И только позднее, в моей собственной работе по решению задач, поставленных перед актером, я разработал упражнения, связанные с эмоциональной памятью.

Помимо концентрации и аффективной памяти, в комплексе упражнений, разработанных в Лаборатории для актерского тренинга, также существовал такой дополнительный элемент как действие.

Действие – это не буквальный пересказ слов автора или синоним того, что происходит на сцене театра, или логический анализ какой-либо сцены из пьесы. Действие всегда было и есть важнейший элемент в театре. Само слово «актер»[13] это подразумевает. Каждый актер выполняет то или иное действие.

Для актера это «работа на сцене» в своей роли, то есть, как и в каком направлении он должен двигаться, куда садиться, когда и как реагировать, когда он должен подчеркнуть задумчивость, замирая или замедляя какое-то действие. Все это необходимо, чтобы показать, что персонаж думает, чувствует или делает.

Кроме того, каждый актер последовательно производит ряд рутинных движений: входит в комнату, останавливается, вздыхает, оглядывается, снимает пиджак, закатывает рукава и выполняет разные повседневные действия, то есть то, чем привык заниматься, произнося при этом реплики своего персонажа. Эти физические действия часто имитируют то, что делает персонаж.

Даже во время «работы на сцене» для достижения достоверности действий не обойтись без органов чувств и концентрации. Чтобы повторить момент, когда персонаж останавливается и обдумывает свое следующее действие, актер должен по-настоящему задуматься, а не делать вид, что размышляет о чем-то. Он может совершать разные рутинные действия, пока его мысли и чувства заняты выполнением основной задачи на сцене.

Убедительность действий достигается за счет намерений и замыслов персонажа. Давайте представим себе сцену, где разговаривают два человека:

Мужчина входит в комнату. К нему обращается женский голос за сценой:

«Дорогой, ты дома?»

Он отвечает: «Да».

Снова раздается голос за сценой: «Как прошел день?»

Он отвечает: «Хорошо».

Женщина снова спрашивает: «Будешь ужинать?»

В ответ он неопределенно мычит.

Вероятно, мужчина пришел домой, потому что его уволили с работы, и должен рассказать об этом жене. В этом заключается его действие, и оно зачастую управляет его поведением задолго до того, как состоится на сцене диалог, который и позволит его воплотить; или мужчина мог заподозрить в чем-то свою жену и прийти домой, чтобы выяснить, насколько справедливы его опасения. Физические действия практически не меняются, но способ их воплощения зависит от эмоциональной составляющей сцены: как поступит мужчина? Должен ли он сразу показать свои чувства? И так далее. Все эти действия с одинаковым физическим рисунком движений приведут к совершенно разному поведению актера.

Действия вне зависимости от их значимости должны указывать на то, что совершенно необязательно скрывается за словами. Действия могут быть не только физическими или умственными, но и побуждающими и эмоционально окрашенными. Например, Гордон Крэг описал действие, которое пронизывает всю пьесу «Гамлет», как «поиск истины»[14] Он ни разу четко не объяснил, как это может повлиять на игру актеров, однако, несомненно, отразил в визуальной концепции постановки. В 1912 году на сцене Московского Художественного театра появился «Гамлет» в постановке Крэга под руководством Станиславского. В первой сцене казалось, что все придворные, включая короля и королеву, облиты расплавленным золотом. В действительности головы персонажей проступали через золотую ткань, которая покрывала всю сцену. Гамлет сидел на сцене впереди и сбоку, так что весь двор выглядел, словно образ у него в сознании, и отражал его представление о нем. В связи с действием, лежащим в основе пьесы, то есть поиском истины, костюмы бродячих актеров позволяли создать иллюзию того, что эти персонажи являются эфемерными воздушными созданиями, существующими в воображении. По замыслу Крэга бродячие актеры олицетворяли высшую истину.

Если смотреть на всю пьесу с точки зрения основного действия, то все ее сцены объединяются желанием Гамлета выяснить, раскрыть правду, разрешить свои сомнения и опасения, связанные с рассказом призрака; когда же он узнает истину, начинает действовать решительно и уверенно. Речь первого бродячего актера наводит Гамлета на мысль испытать короля. Монолог «Быть или не быть» становится не просто угрюмым разговором с самим собой или истеричным желанием совершить самоубийство, но поиском возможности достижения истинного смысла человеческой жизни[15].

Каким бы важным не было действие, его можно выполнить на сцене, только если актер уже умеет реагировать и воплощать его. Тогда действие становится средством, с помощью которого актер постигает главную мысль произведения. Пьеса – это последовательность различного рода действий. Они, в свою очередь, вытекают из обстоятельств каждой сцены, то есть тех событий и опыта, который мотивирует актера делать то, ради чего он выходит на сцену[16].

Концепция Болеславского единой системы обучения актера произвела на меня впечатление даже более сильное, чем индивидуальные психологические и физические упражнения, которым нас обучали в Лабораторном театре. Вокальные упражнения, релаксация, работа над движением, этюды на аффективную память – все это чрезвычайно важно для актера. И все же сильнее всего меня воодушевила изложенная Болеславским концепция об определенной последовательности приемов, которые могли бы послужить начинающему актеру таким же образом, как стандартный набор этюдов помогает начинающему музыканту. Он имел в виду последовательность упражнений, которые могли бы физически и психологически стимулировать творческий потенциал актера.

30 января 1925 года Болеславский проводил лекцию для группы студентов старших курсов, и нам, новичкам, также было разрешено присутствовать. Студенты группы Болеславского дошли уже до второй ступени подготовки и учились контролировать моменты самого сильного вдохновения. До сих пор обучение заключалось в достижении подсознательного контроля путем сознательной подготовки. Но на этой лекции Болеславский говорил непосредственно о парадоксе Дидро. Я занес его комментарии в свою записную книжку.

Подготовка любого вида искусства должна быть сознательной – вы обязаны знать, как и что собираетесь делать. Не доверяйте вашему вдохновению… но обратитесь к собственному сознательному пониманию того, что намерены делать. Затем, обучившись методу, добейтесь лучшего, на что способны, – фактор способности должен быть бессознательным. Сознательная подготовка – бессознательный результат. Бессознательность в исполнении, в отображении своей роли, является самым драгоценным моментом игры. Это не простая забывчивость из-за усталости или, с другой стороны, галлюцинация, но стимул, раздувающий творческий огонь. И это всего лишь первая ступень или «этаж» подсознания. Мы должны построить второй «этаж» подсознания. Чтобы обрести контроль над теми моментами, когда включается ваше подсознание, и натренировать вашу подсознательную память, выполняйте упражнения. Поставьте перед собой сознательную задачу: забить молотком гвоздь в стену. Теперь выполните это действие бессознательно, но запомните только, как и что вы сделали, то есть что сделало ваше тело, в чем заключалось действие. В этом суть задачи. Вы помните, зачем стали забивать гвоздь в стену? Чтобы повеситься на нем? Или повесить изображение своей любимой? Вы помните энергию или ритм вашего действия, – вы чувствуете усталость или нет? Не пытайтесь наблюдать за собой и своими действиям со стороны, но постарайтесь почувствовать только, что и как вы сделали. [Другими словами, используя сенсорную память. – Л.С., более позднее дополнение.] Чтобы подсознательно адаптироваться к окружающей обстановке и всему, что делают остальные, используйте все ту же задачу с забиванием гвоздя в самых невероятных ситуациях и позвольте актеру приспособиться к ней. [Вы стараетесь никого не потревожить. Вас не должны поймать. Вы скрываетесь от кого-то, и так далее. – Л.С.] Затем используйте бессознательную адаптацию или попытайтесь прислушаться к зрителям. Это нельзя объяснить, можно только почувствовать. Каждый день по две-три минуты упражняйтесь в концентрации, и по три минуты выполняйте упражнения на бессознательную адаптацию.

Затем Болеславский набросал для нас рисунок, который можно увидеть на следующей странице. На первом этаже происходит сознательная подготовка к бессознательному результату. Третий этаж показывает дополнительную адаптацию, которая характеризует то, что создает актер: тело, действие и энергию, адаптацию к окружающей обстановке и адаптацию к аудитории, к зрителям. Далее мы оказываемся на чердаке, который получил название «Сумасшедший дом». На крыше Болеславский нарисовал две трубы, выпускающих дым, которые олицетворяли «Похвалу» и «Славу». Объяснение, данное Болеславским относительно продвижения, совершаемого актером, проходя по этажам «дома», легло в основу идей, которые я впоследствии начал развивать в театре «Груп».

Во время моего обучения в Лабораторном театре туда на занятия приходили необыкновенно одаренные личности: Джон Мартин стал выдающимся танцевальным критиком в газете New York Times; Фрэнсис Фергюссон – уважаемым профессором сравнительного литературоведения; Гарольд Хект пополнил ряды голливудских продюсеров; Джордж Ауэрбах стал кинорежиссером; Стелла Адлер, актриса идиш-театра, в театре «Груп» пользовалась всеобщим уважением, и ей самой судьбой было предначертано стать великой. И все же никто из них не испытывал того всепоглощающего интереса к самому процессу актерской игры, который испытывал я. Гарольд Клурман в своей книге «Жаркие годы» охарактеризовал меня как «фанатика подлинных эмоций». Возможно, я не фанатик, но должен признать, что, по сей день ощущаю такой же энтузиазм по отношению к открытиям Станиславского, как и много лет назад, а может, даже больший.

Важность и необходимость расслабления, концентрации и аффективной памяти (памяти ощущений и эмоциональной памяти) была уже ясна мне в то время, когда я впервые столкнулся с этими понятиями в начале 1924 года, и с тех пор за время моих долгих поисков и накопления опыта стали для меня еще важнее и ценнее.

Одиссея продолжается: I

Открытия в театре «Груп»

Анализируя открытия Станиславского и описывая собственный опыт, полученный в Лабораторном театре, я старался подчеркнуть, что цель подготовки актера – упражнения, способствующие развитию воображения и воплощению достоверного образа на сцене – помочь актеру создать необходимую реальность, которая требуется в той или иной пьесе. Вся эта подготовка связана у актера с творческим процессом. При этом актер также должен обладать способностью отразить реальность, которую ему помогают раскрыть сознательная или бессознательная техника. Станиславскому была хорошо знакома проблема актерской выразительности, то есть то, что актеру необходимо донести до зрителя. Именно поэтому он разделил свою книгу «Работа актера над собой» на две части, в первой части говорится о работе актера над собой в процессе создания образа или на репетиции; а во второй – о работе актера над собой в процессе перевоплощения или эмоциональной выразительности во время спектакля. Станиславский сам выражал озабоченность и неудовлетворение своей способностью добиться желаемых результатов в выразительности, особенно в классическом репертуаре. Его выдающийся ученик Евгений Вахтангов, применяя методики своего наставника, внес изменения в формулировки Станиславского. Они помогли Вахтангову поставить поразительные, необыкновенно яркие и красочные спектакли, прославившие его.

Знакомство с концепциями Станиславского, которое впервые состоялось в Лабораторном театре, позволило мне понять суть его работы. Мои учителя Мария Успенская и Ричард Болеславский помогли изучить принципы системы Станиславского.

Меня часто спрашивают, в чем заключается связь между системой Станиславского и тем, что называют методом. Я всегда говорю, что мой метод был основан на принципах и подходах системы Станиславского. Я начал использовать эти подходы в тридцатых годах, когда занимался и работал с начинающими актерами в театре «Груп», а затем, позднее, на своих занятиях в Актерской студии. При этом, говоря о наших собственных приемах, я всегда использовал термин «метод работы», потому что мне никогда не нравился термин «система». Кроме того, из-за многочисленных дискуссий и недопонимания, в чем состоит или не состоит система, а также из-за путаницы, которая возникла из-за сравнения ранних и более поздних периодов работы Станиславского, я не желал перекладывать на мастера ответственность за любые наши ошибки.

Работа, которую я представляю, может отныне законно носить название метод. Она основана не только на приемах Станиславского, но и на последующих уточнениях и доработках, которые внес Вахтангов. Я также добавил свою собственную интерпретацию и методы. Наше понимание, анализ, практические упражнения и дополнения позволили нам внести значительный вклад в завершение работы Станиславского. Мои собственные открытия в театре «Груп», в Актерской студии и на частных уроках привели меня к ответам на вопросы, связанные с задачами актерской выразительности.

Таким образом, мой метод – это итог работы, посвященной задаче актера, которую я проделал за последние восемьдесят лет. В некоторой степени я несу за нее ответственность и сейчас могу говорить о ней довольно авторитетно. Мой собственный вклад заключался в развитии, обучении и руководстве коллективом театра «Груп». Здесь мы применяли приемы и подходы метода в уже сложившемся театральном сообществе. С 1948 года, во время моей работы художественным руководителем Актерской студии и на частных уроках мы старались применять наши наработки при подготовке каждого актера. В следующих главах я собираюсь описать дополнительные открытия и упражнения, до которых за много лет дошел опытным путем.

Одним из моих главных открытий во время работы режиссером в театре «Груп» было изменение формулировки «если бы» Станиславского. Как я упоминал ранее, формулировка Станиславского «если бы» строится на следующем предположении: как бы вы стали себя вести при определенных обстоятельствах в пьесе, что бы стали делать, что бы вы почувствовали, как бы стали реагировать. Такой подход пригоден для пьес, в которых актер может опираться на собственный жизненный и психологический опыт, однако он не может помочь актеру добиться необходимого накала страстей и героического поведения, характерного для великих классических постановок. Вахтангов, посвятивший себя поиску более ясных театральных замыслов и форм, переформулировал Станиславского следующим образом: «Обстоятельства сцены указывают на то, что персонаж должен вести себя определенным образом. Что бы могло мотивировать вас как актера вести себя точно так же?»

В ранних постановках театра «Груп» я также обнаружил, что формулировка Станиславского «если бы» оказывалась несостоятельной при решении разнообразных задач, связанных с нашими спектаклями и нашими актерами, поэтому для практического применения я обратился к доработанной формулировке Вахтангова. Мне она казалась верной как для решения проблем наших постановок, так и для устранения тех ограничений, которые признавал сам Станиславский.

Формулировка Вахтангова требует, чтобы актер не только добился необходимого художественного результата, но для его достижения воспринимал бы этот результат как нечто личное и реальное. Здесь затронуты принципы мотивации и замещения. Актер не ограничен рамками поведения при определенных обстоятельствах, в которых оказался персонаж, скорее, он ищет замещающую реальность, которая отличается от той, что описана в пьесе, и которая поможет ему вести себя достоверно на сцене. Образ действий самого актера при подобных обстоятельствах может быть совсем другим, значит, артист не ограничен рамками собственного естественного поведения.

Трудности и недопонимание, которые возникли у некоторых актеров театра «Груп», происходили из-за того, что я как режиссер не желал принимать естественное поведение актера при тех обстоятельствах, которые предложены в пьесе. Напротив, я стремился к поиску изменений и условий, не обязательно имеющих отношение к пьесе, но исходящих из собственного опыта актера. Я чувствовал, что только так можно добиться желаемого результата на сцене.

Часто полагают, что актер должен думать в точности так, как думает персонаж. Многие актеры не согласны с этим подходом, и, если им говорят комплименты за определенные моменты в их игре, весело отвечают: «Вот как, вам, значит, кажется, что это было хорошо? А знаете ли вы, о чем я думал в этот момент?» Затем они начинают описывать что-то постороннее, не имеющее никакого отношения к тому, что должно было заботить их персонажей: куда пойти на ужин, когда заняться стиркой и тому подобное. Но важно именно то, что они думали о чем-то реальном и конкретном, а не размышляли о воображаемом и выдуманном, как обычно поступает тот же самый актер.

Меня всегда удивляет, как мало известно о наших практических упражнениях и репетициях в театре «Груп». Вероятно, несколько примеров того, какие корректировки или замещения мы внесли в наши постановки, помогут объяснить, зачем я изменил формулировку Станиславского «если бы».

В пьесе «История успеха» Джона Говарда Лоусона, которую я поставил в 1932 году, Лютер Адлер играл роль вспыльчивого, но сознательного складского рабочего, который хочет пробиться наверх. Мотивация персонажа заключается во всеохватывающем гневе, который он испытывает из-за униженного положения людей его класса. Лютер не мог показать достоверную эмоцию своего персонажа. Я сказал ему, что нам нужна реакция, которая продемонстрирует его ярость, однако Лютер никогда сам не испытывал такого к себе отношения, которое могло бы вызвать нужную реакцию. После нескольких часов репетиций, в конце концов, я спросил его: «Что заставляет тебя испытывать гнев?» Лютер ответил: «Когда кто-то делает с другим человеком что-то ужасное, я прихожу в ярость». Таким образом, Лютер мысленно создал замещающую ситуацию: кто-то плохо поступил с близким ему человеком. Это позволило ему вызвать у себя деструктивную энергию, как у его персонажа. Разумеется, публика не подозревала о личной мотивации Лютера: он очень правдоподобно передал гнев своего героя, и это было все, что увидели зрители.

В той же самой постановке «Истории успеха» мы воспользовались более сложной корректировкой. Стелле Адлер, сестре Лютера, была свойственна необычайная эмоциональная напряженность, экспрессивность и энергия, что, по мнению драматурга, не подходило кроткой еврейке-секретарше, тайно влюбленной в работника склада. Лоусон хотел, чтобы Стелла играла роль чувственной и эффектной жены главы корпорации, но я видел, что она может создать образ сдержанный, но динамичный. Я хотел увидеть глубокие эмоции, присущие Стелле, но спрятанные в чистом, прелестном, эфирном создании. От нее было трудно этого добиться из-за природной склонности к яркой и эмоциональной игре. В одном эпизоде героиня Стеллы должна была показать, что втайне тоскует по своему любимому, однако такое поведение не соответствовало характеру актрисы. Все ее попытки передать тщательно скрываемые и подавленные чувства не приносили успеха – она или переигрывала, или играла неправдоподобно.

В конце концов, Стелле удалось передать характер своей героини с помощью одного необычного приема, который я назвал «корабельной корректировкой». Я дал Стелле следующие инструкции: «Вы плывете на корабле, в одиночестве стоите на палубе ночью при лунном свете. К вам подходит мужчина, и вы начинаете разговаривать. Вы знаете, что очень скоро вам придется расстаться, поэтому говорите друг другу то, чего никогда не сказали бы знакомому человеку. Вы не признаетесь ему в самом сокровенном, но делитесь с ним многим. Вы испытываете к этому человеку романтические чувства, но на пятый день ваше знакомство подошло к концу, вы говорите ему, что вам было приятно провести с ним время, что можно как-нибудь снова встретиться, и расстаетесь. Так часто бывает в жизни. Ваши отношения были чистыми, и вы не искали ничего другого».

И эта корректировка дала результат. Стелле нужно было представить, что все, что происходит на сцене, на самом деле происходит на корабле; она должна была создать и сохранить ощущение пребывания на палубе: лунный свет, море, романтическое настроение. Таким образом, на сцене она вела себя совершенно не так, как могла бы вести себя в конторе по сценарию. И Стелла изменилась не только на сцене в роли своей героини, но и в жизни. Ее друзья, которые приходили к ней за кулисы, не могли ее узнать, по их словам, она была необычайно спокойной и задумчивой. Думаю, из всех перевоплощений это было наиболее впечатляющим.

Через год после «Истории успеха» на Бродвее состоялась премьера пьесы Сидни Кингсли «Мужчина в белом» в постановке театра «Груп». Успех был и творческий, и коммерческий. В театре это была первая драма, происходившая в больнице. Роль главного врача досталась Джо Бромбергу. Бромберг обычно играл комических героев, и его природная жизнерадостность не соответствовала этому персонажу. Бромбергу нужно было создать гораздо более солидный, уверенный в себе и даже таинственный образ. Я предложил ему поработать с помощью так называемой «ФБР корректировки». Джо нужно было представить, что он агент ФБР, который получил задание провести расследование в нашем театре. Ни словом, ни делом он не мог выдать себя, не должен рассказывать никому о том, что он агент ФБР. Как и в случае с «корабельной корректировкой», нам удалось изменить поведение актера так, чтобы оно соответствовало образу его персонажа.

В 1939 году я руководил постановкой «Золотого орла» Мелвина Леви, и в этой пьесе мы также столкнулись с трудностями в корректировке поведения, но уже группы актеров. В конце второго акта должна была состояться сцена землетрясения, и актерам нужно было достоверно передать ужас от происходящего. В подобной ситуации в реальной жизни грохот и хаос сопровождаются паникой и суматохой: люди выбегают на улицу, не понимая, что происходит, однако в нашей сцене мне нужна была другая реакция – яркие, живые эмоции актеров в ответ на это событие. Для корректировки я описал для наших актеров следующую ситуацию:

«Вы спасаетесь бегством из вашей страны. (В то время люди покидали Германию, поэтому подобную ситуацию актерам было несложно себе представить.) Вас тайно привезли в укрытие недалеко от границы. Сегодня ночью вас заперли в укрытии, а завтра перевезут через границу. И тут вдруг начинается пожар».

Затем я подобрал для актеров сенсорные ощущения, которые послужили «триггером», включив яркий свет: кто-то почувствовал запах дыма, кто-то увидел объятое огнем укрытие. В конце концов, люди поняли, что оказались в ловушке. Эффект от игры актеров в этой сцене оказался просто невероятным.

Целью всех этих замещений было не создание эмоции per se[17], и не вызов эмоции, которую актер испытал бы сам при данных обстоятельствах. Напротив, я хотел найти способ создания эмоциональной реакции, которая требуется от персонажа по сценарию. Большинство актеров театра «Груп» добились в этом совершенства, что подтверждалось не только моей оценкой их игры, но и отзывами критиков и зрителей. При этом на репетициях они часто чувствовали скованность, зажатость и неловкость. Я мог это понять и посочувствовать им, но не мог согласиться с тем, что в пьесе актер может просто играть самого себя.

Создание эмоции зачастую не является проблемой, особенно в случае с такими эмоционально восприимчивыми актрисами как мисс Адлер. Постоянной задачей актера является создание нужной эмоции. Проделанная под моим руководством работа в театре «Груп» открыла возможности, которые стали впоследствии важным дополнением к основополагающим принципам актерского мастерства, изложенным Станиславским и Вахтанговым. Возможности заключались не только в способности актера испытывать какое-либо чувство, но и в его способности выразить это чувство ярко и живо. Она позволила актерам найти способ создать эмоцию, а затем выразить ее с помощью механизмов, не связанных только с внешними проявлениями.

В своем повествовании о театре «Груп» «Жаркие годы» Гарольд Клурман подчеркивал (к несчастью, не давая развернутого объяснения), что более всего меня занимали две области актерского мастерства: импровизация и то, что я называю аффективной, или эмоциональной, памятью. Разумеется, я занимался и другими вопросами, которые описал выше. Однако он выделил именно эти две области по вполне понятным причинам. В процессе репетиций я действительно уделял много внимания импровизации, так как она имела непосредственное отношение к взаимодействию актеров друг с другом и способствовала слаженной игре. Что касается аффективной памяти, то я подчеркивал важность собственных переживаний актера, то есть в значительной степени память его ощущений, которые даже великие актеры не всегда могут воспроизвести произвольно.

Сам Станиславский так и не изложил в полной мере процессы импровизации и не описал работу с воображаемыми объектами и эмоциональной памятью. Именно в развитие этих областей мой метод внес значительный вклад. В работе с труппой театра «Груп» большинство подходов я применял в контексте репетиций к определенному спектаклю.

В экспериментах с импровизацией я хотел позволить актеру и в процессе обучения, и на репетициях развить поток мыслей и ощущений, необходимых для формирования спонтанности на сцене. Эта спонтанность должна охватывать заученные реплики и выверенные действия и, кроме того, оставлять пространство для «проживания момента». Это создает у актера и зрителей ощущение, что нечто происходит именно здесь и сейчас.

Импровизация ведет к развитию мысли и реакции, а также помогает актеру обнаружить логику в поведении его персонажа, а не «всего лишь иллюстрировать» очевидный смысл его поступков.

Еще одна проблема возникала, когда в наших постановках экспрессивность требовала повышенной театральности. Персонажи, которых изображали актеры нашего театра, всегда отличались детальной продуманностью образов и реалистичностью исполнения, однако мы предвидели трудности, возникающие во время исполнения ролей героев произведений, которым свойственна нарочитая театральность поведения (я имею в виду пьесы Шекспира, Мольера, комедию дель арте и музыкальную комедию). В нашу задачу входило создание методики, которая могла бы научить актеров нашего театра играть в стилизованной манере без потери внутреннего понимания и достоверной мотивации своего персонажа. Упражнения, которые мы разработали, включали импровизацию с объектами (реальными и воображаемыми): со словами, картинами и невероятными ситуациями. Эти импровизации часто помогали понять высокий театральный стиль. Некоторые импровизации, основанные на картинах Георга Гросса, были очень удачными, например: работа над знаменитой сценой в операционной в пьесе «Мужчина в белом». Большинство критиков охарактеризовали эту сцену как «балетное действо». В дальнейшем я продолжу свои рассуждения об импровизации.

Моя собственная работа, создавшая базу для обучения труппы театра «Груп», поменяла курс с напряженного психологического реализма пьесы «Дом Коннелли» на повышенную театральность постановок пьес «1931», «История успеха» и «Мужчина в белом», которые были похожи по стилю, но не настолько театральны как постановки театра Вахтангова. Позднее поставленная мной музыкальная пьеса «Джонни Джонсон» достигла нужного градуса театральности, что соответствовало характеру произведения. Один из критиков охарактеризовал ее как смесь Хогарта[18], братьев Маркс[19] и Чарли Чаплина. Для работы Гарольда Клурмана над постановками театра «Груп» была свойственна психологическая напряженность, показанная им в пьесе Клиффорда Одетса «Потерянный рай», и более свободный и яркий реализм в его же пьесах «Проснись и пой!» и «Золотой мальчик». Постановка Роберта Льюиса пьесы «В горах мое сердце» Уильяма Сарояна[20] стала прекрасным примером фантастического реализма и продемонстрировала поиск стилизованной реальности, отличавшей его работу в театре. Элиа Казан, начавший работать в театре «Груп», показал себя как чрезвычайно динамичный режиссер. Материал, с которым он работал, требовал от него реалистичности образов, однако в некоторых его более поздних спектаклях можно заметить признаки утрированной театральности, например, в пьесе «Джей Би» Арчибальда Маклиша. Театральное видение Казана в полном объеме нашло отражение в постановках классических греческих пьес, которые он планировал, но, к несчастью, зрители их так и не увидели.

Период работы в театре «Груп» был не столько временем открытий, сколько временем практического применения предыдущих открытий в процессе подготовки к спектаклям. В этот период больше всего внимания уделялось практике, а не теории. Мы хотели опробовать все, что узнали от наших учителей о системе Станиславского, также мы хотели проверить свои знания и способность применять эти принципы для достижения собственных результатов, не копируя то, чего добились Станиславский и его последователи.

Одиссея продолжается: II

Актерская студия и мои уроки

Став художественным руководителем Актерской студии в 1948 году, я все больше и больше начал понимать, что, несмотря на опыт переживания определенной эмоции в прошлом, у актера могут возникнуть трудности с ее воспроизведением на сцене. Я всегда знал о существовании этой проблемы и работал над ее решением с помощью практических методов при подготовке к постановкам. Но сейчас стало совершенно ясно, что это центральная проблема актерского мастерства.

У Шекспира Гамлет говорит об игре проезжих актеров: «Так поднял дух свой до своей мечты <…> И все из-за чего? Из-за Гекубы! <…> Что совершил бы он, будь у него такой же повод и подсказ для страсти, как у меня?»[21] Французский режиссер Жак Копо описал эту неспособность найти «подсказ для страсти» как «борьбу актера с самим собой». Мы поставили своей целью решить эту проблему.

При этом я обнаружил, что актер может «бороться с самим собой», найти «повод» и все же не уметь это выразить. На протяжении всей истории существования нашего искусства никто этого не осознавал! Эти трудности, связанные с самовыражением, испытывают не только актеры, но и все представители рода человеческого. Я начал поиск источников этих проблем.

Найти их было несложно. Какими бы врожденными способностями не был наделен человек, он учится их использовать только в процессе обучения и в условиях, в которых находится. Он учится ходить и говорить, даже не подозревая о тех механизмах, которые лежат в основе этих процессов. Учится издавать музыкальные звуки, не зная, какие действия совершает его горло, чтобы их воспроизвести. Учится произносить слова, не думая о тех мышцах и нервах, которые участвуют в этом действии. Ребенку нужно пять лет, чтобы научиться надевать обувь и завязывать шнурки, но однажды научившись, он делает это по привычке. У него вырабатывается способность думать, говорить, вести себя и выражать свое отношение к окружающей действительности. Также человек приобретает привычки выражать свои чувства и эмоции, но не так, как ему диктует природа, характер и сила его собственных эмоциональных реакций, а как ему позволяет общество или его окружение. Обычно он осведомлен о своих физических привычках, но плохо знаком с сенсорными и эмоциональными реакциями.

Когда человек вырастает и у него возникает стремление стать актером, он в некоторой степени разбирается в своих физических характеристиках, таких как особенности голоса, речи и манера движений. При этом он знает очень мало – или не знает совсем – сильные или слабые стороны своих сенсорных реакций или памяти и еще меньше он понимает природу своих эмоций и способ их выражения.

Очень часто эти способы настолько ограниченны, что мы называем их манерностью. Поскольку для конкретного человека такие выражения эмоций являются естественными, он считает их настоящими, не осознавая, что они выглядят вычурно. В Актерской студии мне предстояло найти способы, чтобы разобраться с актерской манерностью, скрывавшей подлинную выразительность, которая включает связь между силой ощущений и эмоций.

Однажды я столкнулся с этой проблемой, работая с одной очень талантливой актрисой, которая пользовалась большим авторитетом. Ей были свойственны определенные привычки, сформировавшиеся под воздействием ее окружения. В одной сцене она постоянно взмахивала руками. Чтобы подавить это движение, мы привязали ей руки к одной из колонн, служившей опорой для балкона. Это заставило ее избавиться от непроизвольных лихорадочных движений руками и дождаться момента, когда возникнет потребность в естественной эмоции. Когда эмоциональная мотивация достигла кульминации, актриса безотчетно разорвала тонкую нить, привязавшую ее руки к колонне. В этот момент ее жест был обоснован и в полной мере выражал чувство, которое его вызвало.

Другая чрезвычайно одаренная молодая актриса отказывалась понимать разницу между собственными приобретенными привычками и естественной реакцией. Ей потребовалось более десяти лет, чтобы принять эту концепцию. Когда же она ее осознала, в ее игре наметился существенный прогресс.

Удивительно, до какой степени привычки выражать эмоции связаны с трудностями их проявления. Зачастую эти трудности возникают из определенного опыта, который привел к приобретению бессознательных привычек. Часто от этих привычек можно освободиться в процессе той части актерского тренинга, которая включает упражнения на релаксацию.

Одна актриса, работавшая со мной в студии на протяжении длительного времени, испытывала необычные трудности, связанные с релаксацией. Она была профессиональной актрисой, сделавшей карьеру на радио. Вначале она негативно относилась к собственной работе на сцене, потому что целиком и полностью полагалась на речевые навыки, но впоследствии стала играть гораздо убедительнее и достовернее. Она научилась расслабляться, что указывало на укрепление воли и контроля. Однако, несмотря на прогресс, у нее все еще возникали трудности с расслаблением затылочной части шеи, той области, с которой связано психическое напряжение у многих людей. Так как в ее работе наметились улучшения, мне стало любопытно, в чем заключалась причина ее проблемы. Я попытался помочь ей, предложив опустить голову на спинку стула, максимально вытянув мышцы шеи, чтобы их расслабить. Она выразила сомнение, что может это сделать из-за артрита, и когда опустила голову на спинку стула, ее шею пронзила острая боль. Чтобы разобраться в происходящем, я стал руками поддерживать ее голову и попросил сказать, если ей станет больно. За исключением шеи, ей удалось достичь достаточного расслабления. Я продолжал очень медленно, каждый раз на пару сантиметров опускать ее голову назад, ожидая сигнала о начале болевых ощущений. В конце концов, опустил ее голову на спинку стула, но никаких признаков боли так и не появилось. По ее словам, она никогда не могла свободно совершать движения в этой зоне еще с детства. Я предположил, что в младенчестве ей была тесна колыбель, но актриса возразила, что все началось, когда она стала спать в кровати. Я спросил ее, что же произошло в этот период. Оказалось, что в кровати она спала со своей старшей сестрой. Будучи совсем маленькой, она спала беспокойно и сильно ворочалась по ночам. Старшая сестра пригрозила ей, что убьет ее, если она не будет лежать тихо. С тех пор девочка начала постоянно ощущать скованность в шейном отделе позвоночника. Она рассказала, что врачи обследовали ее и подтвердили наличие артрита, но все же для той острой боли, на которую она жаловалась, оснований не было. Очевидно, и напряжение, и боль были следствием внешних условий. Расслабление этой зоны было необходимо, чтобы актриса могла избавиться от манерности и напряжения, которые не позволяли ей должным образом выразить себя на сцене.

В другом случае я столкнулся с таким явлением у актера, которое впоследствии я стал называть «состоянием сопротивления». В ходе работы над релаксацией, когда актер на первый взгляд пришел в состояние расслабленности, я всегда проверяю, действительно ли он полностью расслаблен, или только думает, что расслабился. Я беру его за кисть руки и поднимаю руку вверх. Если актер действительно расслаблен, то, когда я отпускаю кисть, рука падает сама. Если рука все еще напряжена, она так и остается висеть в воздухе. Затем актер осознает, что рука не упала и механически опускает ее. При этом он понимает, что только делает вид, что расслаблен. С некоторыми людьми, даже после того, как напряжение отпускает все их тело, происходит следующее: я беру их за кисть руки и отпускаю ее, рука остается на месте, хотя они не выказывают никаких признаков нежелания подчиниться. Я обнаружил, что обычно это указывает на приобретенную привычку сопротивляться любому требованию. Неважно, хочет ли того сам человек или другие люди требуют от него совершения какого-либо действия, первой реакцией его инструмента (тела) становится сопротивление.

Приведу наглядный пример. Одна актриса показала заметный прогресс в технике общего расслабления, однако у нее в теле все еще оставались зоны напряжения, которые давали о себе знать не только при выполнении упражнений на расслабление, но и в процессе игры на сцене. Во время одного упражнения, когда я поднял ее руку, то почувствовал напряжение с некоторым намеком на состояние сопротивления. Я сказал ей, что она напряжена, ожидая, что актриса сделает попытку расслабиться. Она никак не отреагировала на мои слова. Я повторил свое замечание и, чтобы убедиться, что она меня услышала и поняла, я слегка ударил ее по руке. Она немедленно расслабила эту область. Что-то заставило меня задать ей вопрос:

– Вас раньше наказывали?

Она ответила:

– Да.

– Часто?

– Да.

– Несмотря на наказания, вы продолжали упрямиться?

– Да.

Это позволило мне понять причину ее напряжения и скованности в шее и мышцах спины во время расслабления. Некоторые психиатры считают, что именно в этой области у человека сконцентрированы некоторые виды травматического эмоционального опыта прошлых лет. Никакие физические упражнения не помогут снять это напряжение, здесь необходимо наладить связь между сознанием и телом, и это главный объект изучения и работы большинства школ современной психологии.

Другой пример хорошо иллюстрирует не только роль привычки, но и степень влияния пережитых в прошлом эмоций на поведение человека. У одной молодой актрисы возникли сложности с расслаблением практически каждой зоны тела, но сильнее всего были напряжены ноги, включая стопы, – довольно редкое явление. Постепенно она научилась расслаблять некоторые части тела, но все попытки расслабить ноги оканчивались полной неудачей – такого раньше я еще не видел. Когда она выполняла упражнение на эмоциональную память, я попытался выяснить возможную причину ее необычного поведения, – необычного с технической точки зрения. Во время выполнения упражнения казалось, будто ей что-то мешает. В целом возникало ощущение, что она вступает в конфликт или в противоречие с тем, что пытается заставить себя сделать волевым усилием. Я захотел выяснить, что с ней произошло, когда она решила посвятить себя сцене. Что она чувствовала в тот момент? Тогда меня мало интересовала ее игра, гораздо больше заботили ее переживания, которые впоследствии оказали такое влияние на поведение на сцене. По мере выяснения деталей она внезапно проговорилась, что, когда только начинала свою карьеру на актерском поприще, ей сказали, что у нее никогда ничего не получится из-за ее внешности, а также потому, что она «слишком леди», чтобы быть актрисой. Оказалось, человеком, который изначально был против ее желания стать актрисой, был ее отец. Он и сказал: «Все актеры босяки и бродяги».

– Поэтому вначале мне было очень трудно, так как он приходил сюда в театр.

– И каждый раз вы…

– Как бы я ни садилась, ни двигалась, и что бы я ни делала, он повторял: «Леди себя так не ведут».

– И как это повлияло на ваше поведение на сцене? Когда вы выходили на сцену, то ощущали себя женщиной легкого поведения?

– На репетиции моей первой роли[22] он наблюдал за мной из зрительного зала, и когда мне нужно было сыграть эпизод в одном нижнем белье, его чуть (уф!) удар не хватил.

– Вот как! Значит, в первый раз, когда вы репетировали на сцене, он смотрел на вас из зрительного зала.

– Да.

– Что он сказал? Повторите в точности его слова.

– Он сказал: «Ты этого не сделаешь». А я ответила: «Сделаю». «Если ты собираешься играть эту сцену в одном нижнем белье, хотя бы сядь как леди» (смех).

– Это очень важно. Поэтому, когда вы поднялись на сцену, вас больше всего заботило…

– Как правильно сесть.

– Как держать ноги, а вовсе не как следует сыграть свою роль.

– Именно. Вы еще сказали, что я – смесь Бланш и Стеллы.

– Что я сказал?

– Вы сказали, что не можете понять, какой образ мне больше подходит – Бланш или Стеллы. А я тогда хотела лишь поскорее уйти со сцены.

– Все верно.

– Мне не хотелось оставаться на сцене. Мне было так неловко.

– Нет, дело не в этом. Вы были настроены на определенное поведение.

Этот случай был примером воздействия на человека определенного источника влияния в сочетании с особыми обстоятельствами репетиции важной сцены, случившейся первый раз в жизни. Такие факторы вместе с первоначальным напряжением постоянно влияют на исполнение роли.

На актера оказывают давление многие факторы. Каждый актер, например, озабочен тем, чтобы не забыть свой текст. Я могу это подтвердить, исходя из собственных ощущений. Много лет я не участвовал в съемках, и потом, когда мне предстояло сыграть во второй части «Крестного отца», больше всего меня волновало не перевоплощение в образ моего героя, а сумею ли я запомнить свои реплики. А вдруг что-нибудь забуду? Я всегда страдал от волнения подобного рода. В молодости у меня была прекрасная память (я и по сей день на нее не жалуюсь), я всегда очень легко запоминал свой текст. Все же на репетициях и на самом спектакле я страдал от приступов тревоги. Перед тем как произнести первую реплику, постоянно повторял ее мысленно. Я так боялся ее забыть, что шептал ее снова и снова, пока не выходил на сцену. Но когда оказывался перед зрителями, мой страх тотчас отступал. Я всегда полностью концентрировался на том, что делаю в тот или иной момент. Однако у многих актеров такое волнение может затруднять свободное выражение эмоций на сцене.

Однажды нам пришлось иметь дело с очень опытным актером. Мне казалось, он обладал большой силой таланта и эмоциональной убедительностью, однако не умел с ними правильно обращаться. Он репетировал сцену из пьесы «Ночь игуаны»[23]. В конце репетиции мы с каждым актером обычно обсуждаем задачи, которые он поставил самому себе в начале, и проблемы, с которыми он столкнулся. Этот актер сказал, что начал работать над сценой еще до того, как принялся заучивать свои реплики, и, к его удивлению, на репетиции произнес их, даже не задумываясь. Он объяснил, что чем больше погружался в то, что делал в данном эпизоде, тем меньше проблем у него возникало с текстом.

– Совершенно верно, – ответил я. – Если вы действительно делаете что-то, то осознаете, что именно вы делаете. Вы знаете, о чем говорят персонажи. Если не произнесете текст в точности, как написано, вы скажете что-то другое; таким образом, страх уходит. Но это не то, на чем мы должны концентрировать внимание. Для нас важнее всего, чтобы произнесенное на сцене не выглядело как заученный текст. Или вы хорошо помните свои реплики, или, зная, что происходит в той или иной сцене, можете импровизировать близко к тексту. Ваш партнер будет помнить свой текст. Работа памяти – самая несложная часть нашей работы. Она не имеет ничего общего с актерской игрой и ничего общего с актерским талантом. У любого человека могут возникнуть проблемы с памятью. Реальная проблема возникает у актера в те моменты, когда при разборе какой-то сцены он не может заставить себя поверить в действия своего персонажа. Но если актер действительно верит, то, забыв одно слово, реплику или фразу, не растеряется. Актер может сказать: «Я выполняю такое множество вещей, которые важны по-настоящему, так как создают цельный образ, делают меня живым и реальным, что это дает мне право говорить то, что я говорю и делаю».

Чем больше я исследовал проблему связи между способностью актера вызывать вторичное переживание эмоций и его талантом выразить эти переживания в ярких динамичных формах, тем больше начинал понимать природу его технических проблем. Я также обнаружил причину актерских страхов, которые совершенно не понимает ни аудитория, ни режиссер. И дело тут отнюдь не в понимании актером его роли, иначе режиссер, критик или драматург были бы самыми лучшими актерами.

Артист может, разумеется, хладнокровно с помощью технических приемов выполнить указания режиссера или те задачи, которые поставил перед собой сам. Чем больше актер вовлекается в создание образа своего персонажа, чем больше стремится к перевоплощению в своего героя, проживая каждое мгновенье его жизни и испытывая его ощущения, тем сложнее будет ему контролировать собственную человеческую природу. Инструментарий актера отвечает не только на требование его воли, но и на все накопленные в течение жизни импульсы, желания, привычки, которые обусловлены его окружением, манерой поведения и самовыражения. Они возникают настолько автоматически, что актер о них даже не подозревает и, таким образом, не может с ними совладать. Степень, с которой подсознательные привычки мыслить, чувствовать и вести себя влияют на актера во время игры на сцене, все еще требует серьезного внимания и уточнения.

Важно различать актеров, у которых возникают трудности с ощущением эмоции, и тех, которые переживают эмоции очень глубоко и остро, но из-за влияния среды и условий, в которых росли, способность выражать остроту этих эмоций в них подавлена. Если переживания обыденны, они выражают свои эмоции отчетливо и прямо, но чем сильнее чувства, тем хуже они могут их выразить. Так как в игре их ничто не сдерживает, нет нужды что-либо исключать, необходимо всего лишь расслабиться и забыть о привычных формах выражения эмоций. Тогда импульс найдет и создаст новые формы, которые больше соответствуют пьесе, чем те, к которым привык актер. Как вода всегда найдет выход, так и «природа» импульса всегда найдет свое выражение.

С актером, о котором я уже упоминал, у нас случилось много недоразумений из-за непонимания, возникшего в процессе работы. Многие из наших проблем относятся к сфере компетенции скорее психоаналитика, психиатра или врача. Высказывалось обвинение, что такая работа над ролью похожа на любительский психоанализ или «дешевую» психиатрию. Действительно, часто наша работа приводит к результатам, не имеющим ничего общего с актерским мастерством.

Например, после посещения моих занятий в течение нескольких месяцев одна молодая леди извинилась за то, что больше не сможет на них ходить по причине беременности. Моя жена Анна была просто поражена, когда актриса заявила, что ответственность за ее беременность лежит на мне. Увидев реакцию моей жены, она поспешила объясниться: дело в том, что врачи ей сказали, что ребенка она зачать не может, поэтому она решила сконцентрироваться на учебе и тренингах, чтобы стать актрисой. Когда врач сообщил ей о беременности, он сказал, что, без сомнения, это произошло благодаря технике расслабления, которую женщина практиковала все последние месяцы.

Причина заключается в том, что я работаю с человеком во всех его проявлениях: с тем, как он думает, испытывает эмоции, ведет себя и выражает свои чувства, следовательно, пересекаю границы тех областей, с которыми работают в других контекстах, но подчеркиваю, что я имею совершенно иные намерения. Когда психолог помогает своему пациенту расслабиться, его целью является устранение ментальных и эмоциональных расстройств и нарушений. В актерской игре я не пытаюсь устранить ни чувственный опыт, ни эмоции. Я только хочу помочь каждому актеру использовать, контролировать, формировать и применять все, чем он обладает, на сцене театра. Меня волнует его напряженность лишь в той степени, в которой оно мешает актеру выполнять задачи, стоящие перед ним. Я помогаю каждому исполнителю найти в себе глубочайшие источники чувственного опыта и творческого потенциала и научиться пробуждать их волевым усилием в процессе достижения художественного результата.

Много веков творческие личности страдали от различных ментальных или эмоциональных нарушений, от неврозов или даже психических расстройств. Временами это повышало остроту их ощущений и силу творческой энергии, как в случае со Стриндбергом, Ван Гогом или Арто[24]. Человек творческой профессии может извлечь выгоду из вдохновения, которое иногда берет начало в остром приступе расстройства, если творческий процесс может происходить в любое время и необходимость в нем возникает лишь для создания пьесы, романа или картины. Но в актерской игре творческий процесс должен происходить в определенное время в определенном месте, то есть в конкретном спектакле, и должен быть снова воспроизведен на следующий вечер. Таким образом, меня заботит только сознательный контроль способностей, которые в других видах искусства могут выражаться и выражаются бессознательно или эпизодически.

Главная цель актерского тренинга заключается в том, чтобы предоставить актеру полный контроль над его способностями, насколько это возможно. Этот контроль является основой его творческой деятельности. Следовательно, между целью нашей работы и ее результатами, а также целями, стоящими перед психотерапевтом, существует огромная разница, мы руководствуемся совершенно разными намерениями. Я обнаружил, что практика дзен, йога и медитации помогают людям в их повседневной жизни, однако эти практики не облегчают им процесс самовыражения в актерской игре. Разного рода анализ помогает человеку лучше понять функционирование своего собственного организма. Значит, он может облегчить актеру понимание и осуществление на практике своей задачи на сцене. Но это нельзя считать необходимой основой для актерского мастерства.

Я подчеркнул высказанные выше соображения потому, что многие молодые преподаватели, которых вдохновили наши упражнения и методики, неправильно поняли эти базовые отличия. Они используют в своей работе различные приемы, которые не имеют отношения к профессиональной актерской игре и часто отвлекают внимание от главного: выполнения основных художественных задач и решения профессиональных проблем, возникающих в процессе обучения.

Кое-кому мои занятия кажутся направленными «слишком внутрь». Однако эти критики не понимают фундаментальной задачи актера: он должен создать органично и убедительно, ментально, физически и эмоционально образ его персонажа в пьесе, а также насколько возможно выразить его самым ярким и динамичным образом. Любой вид искусства является для творца средством самовыражения, но искусством становится только то, где раскрываются пережитые и прочувствованные эмоции.

Метод иногда обвиняют в том, что он создает для актера проблемы, которых никогда для него не существовало. Проблемы и трудности существовали всегда, – только их решение и открытие методов обучения актера появились недавно.

Во время работы в Актерской студии и на частных уроках для нас важнее всего были упражнения на импровизацию и аффективную память. Используя именно эти две техники, актер может выразить эмоции, которые соответствуют его персонажу.

Французский режиссер Мишель Сен-Дени, когда посетил Актерскую студию и увидел импровизацию в действии, был поражен. По-видимому, ему было неизвестно, что импровизация являлась основным элементом в методиках Станиславского, и что мы уже использовали импровизацию в постановках театра «Груп». В работе Станиславского, конечно, нет ни одной главы на тему импровизации, и все же описанные им этюды являлись импровизационными, они применялись не только в процессе актерского тренинга, но и в самих спектаклях. Вахтангов также использовал такие этюды необычайно творчески и изобретательно.

Судя по всему, импровизацию сейчас рассматривают либо как вербальное упражнение, либо как игру, которая стимулирует актера. Многое в отношении к импровизации как к тренировке вербальной изобретательности отражено в некоторых замечательных работах «Второго города»[25]. Импровизацию также ошибочно принимают за вольный пересказ слов автора. Оба подхода имеют мало общего с изначальной ценностью импровизации для обучения актера, я подразумеваю упражнения, относящиеся к исследованию чувств самого актера и его персонажа.

Импровизация в театре широко известна по пьесам комедии дель арте, которые ставили в Европе в XVI–XVIII веках. Помимо использования одних и тех же персонажей, узнаваемых с помощью масок и костюмов, театральные труппы вывели импровизацию на новый уровень, для которого характерны творческий подход и естественность. Имея всего лишь схематичное описание сюжета пьесы, которое висит за кулисами во время спектакля, актеры комедии дель арте должны были на ходу придумывать диалоги часто на разговорном языке в сочетании со стандартными комическими действиями. Благодаря такому подходу создавался эффект естественности и спонтанности, который у нас ассоциируется с театром двадцатого века. Все, даже полностью заученные фразы производили впечатление неожиданности, поскольку ни один актер не знал, что может сказать или сделать его партнер в рамках сюжетной линии сценария. Зрители отреагировали на «новое слово» в театре, что привело к новым способам создания и постановки пьес. Вне всякого сомнения, произведения Шекспира и Мольера в долгу перед актерами комедии дель арте: их диалогам с использованием разговорного языка свойственна свобода и свежесть.

Другим ценным вкладом комедии дель арте является создание на сцене реалистичных и достоверных образов. Многое из того, что было достигнуто в этой области, было утеряно в последующие периоды и появилось снова, когда Дэвид Гаррик и поздний Эдмунд Кин вернули на сцену естественный стиль игры.

Импровизация необходима, если актер должен развить у себя спонтанность, которая нужна для создания в каждом спектакле «иллюзии живой действительности».

Станиславский совершенно верно обнаружил, что главная задача актера на сцене основана на «предвидении». Все, что персонаж должен знать, о чем его могут спросить, что ему скажут, события, которые должны вызвать у него удивление, даже его ответные реакции – все это актеру уже известно. Вне зависимости от мастерства, позволяющего ему сделать вид, будто он не знает, что произойдет дальше, сценические действия активируют его память благодаря тщательно выверенным и выученным словам и движениям. Даже в самом лучшем случае это указывает на то, что будет происходить на сцене.

Актер устами своего героя скажет: «Я не понимаю», – притворяясь, что не понимает, но его персонаж, говоря: «Я не понимаю», – в этот момент по-настоящему пытается разобраться в ситуации. Таким образом, актер может предположить «результат», тогда как персонаж будет по-настоящему озабочен обдумыванием и выяснением происходящего. Актер скажет: «Кто вы такой?» – и будет ждать ответа, тогда как персонаж, ожидая ответ, будет стараться активно установить личность того, с кем говорит. Лицо этого человека может выглядеть знакомым или незнакомым, персонаж может обознаться и принять его за другого человека и так далее. Когда персонаж говорит: «Я не знаю, куда идти», – он действительно этим озабочен, но актер в этой ситуации просто показывает, что не знает, куда пойти, при этом не занимаясь решением такой задачи в реальности.

Для персонажа характерны постоянная живость, постоянный мыслительный процесс, а также сенсорная и эмоциональная реакция. Все это выходит за рамки диалогов, которые написаны для него автором. Главная ценность импровизации заключается в том, чтобы стимулировать у актера постоянный поток реакций и мыслей. Многие актеры полагают, что они по-настоящему думают на сцене. Они не допускают, что их мысли связаны только с заученными репликами в диалогах. В процессе тренинга или на репетициях я часто намеренно меняю объекты, партнеров или другие детали и тем показываю актерам, что они продолжают говорить и делать то, к чему привыкли. Часто актер играет сцену от начала до конца, поскольку знает в ней все действия. Однако импровизация позволяет ему исполнить сцену более логично и убедительно не только с его собственной точки зрения, но и с точки зрения публики.

Как-то раз на занятии в Актерской студии я попросил одну актрису принять участие в демонстрации. Я предложил ей выбрать сцену из спектакля с ее участием, которая представляла для нее некоторую трудность, и которую она хотела бы для себя понять.

Она выбрала сцену из «Трех сестер», в которой Маша признается своим сестрам, что любит Вершинина. Непосредственно перед этим актриса показала импровизацию, в которой появилась на сцене, открыла дверь и оказалась в каком-то замкнутом пространстве, затем она встала на колени и начала молиться. Было неясно, в чем связь между этой импровизацией и последующей сценой. Закончив импровизацию, актриса вышла, потом снова появилась на сцене в эпизоде, который связывал предыдущее упражнение с самой пьесой. Она села на диван и взяла в руки подушку, которую стала теребить в руках и прижимать к себе. Затем она произнесла реплику из сцены: «Это моя тайна, но вы должны все знать… Люблю этого человека». Убедительность, с которой она сыграла, была просто ошеломляющей по своей естественности и яркости. Она непроизвольно начала плакать и смеяться одновременно.

После окончания сцены актриса объяснила, что с ней произошло. Она описала свои ощущения, когда ее впервые попросили взять эту роль и ознакомиться со сценарием. Как оказалось, она решила согласиться в тот момент, когда дело дошло до этой сцены из пьесы. Она не стала задумываться, что руководило ею в тот момент. Во время спектаклей, однако, ее собственная игра не приносила ей удовлетворения; такая же реакция была у критиков и зрителей.

Этой актрисе было сложно найти те личные переживания, которые могли быть связаны с конкретным эпизодом в пьесе. Никакой прямой параллели с собственной жизнью она не видела. Ей удалось вспомнить свои изначальные ощущения при первом прочтении сценария, и она задумалась, что именно заставило ее согласится на роль Маши. Тогда она внезапно осознала причину, которую впоследствии совершенно забыла. Когда ей было шесть лет, ее заставили пойти на исповедь. Ей было не в чем исповедоваться, однако монахиня рассказала ей притчу, которая ее глубоко тронула. Господь послал святого Петра на землю, чтобы тот принес ему самое прекрасное, что сможет найти. Когда святой Петр вернулся, то принесенное не понравилось Господу. Бог снова послал святого Петра на землю, и снова он принес не то, что Бог счел подходящим. В третий раз святой Петр вернулся на небо и протянул Богу руку со сжатым кулаком. Когда он разжал кулак, в нем оказалась одна-единственная слезинка. Это была слеза ребенка на исповеди, и Господь согласился, что это самое прекрасное, что святой Петр мог принести ему с земли. Эта история произвела на актрису глубокое впечатление.

Услышав ее, она попыталась выдавить из себя слезу на исповеди. Для этого она рисовала в воображении разные печальные истории, которые могли бы заставить ее заплакать, но все было тщетно. Она страдала, так как ей не в чем было признаваться. Актриса вспомнила об этом эпизоде, когда анализировала свою игру в той сцене. Ее подсознание повлияло на решение взять роль Маши. Воссоздание того события во время этюда-импровизации в Актерской студии позволило актрисе превосходно подготовиться к сцене, которую без этой подготовки сыграть было бы гораздо сложнее.

Импровизация вызывает у актера не только мыслительный процесс и реакцию, но также позволяет осознать логичность поведения персонажа, а не просто побуждает его «ограничиться иллюстрацией» очевидного смысла роли. Актеров часто приводит в замешательство тот факт, что во время сцен, за которые их впоследствии всячески хвалят, они думают о чем-то совершенно постороннем.

Как я уже говорил, не так важно, о чем думает актер, важно, что он думает о чем-то реальном в тот момент, когда играет на сцене. Если, напротив, актер лишь притворяется, что думает, его игра становится недостаточно реалистичной, хотя зритель может это и не уловить. Вот что мы подразумеваем, когда говорим об актерской игре, что она является всего лишь «обозначением».

Другая главная область моей работы связана с аффективной памятью. Как я уже рассказывал ранее, Болеславский разделял аффективную память на две категории: аналитическую память и память ощущений. Аналитическую память можно натренировать и развить с помощью упражнений, включающих воображаемые объекты. В нашей работе мы называем эту категорию аффективной памяти сенсорной памятью. Вторую категорию, названную Болеславским памятью ощущений, мы зовем эмоциональной памятью. Моя работа в Актерской студии и на моих частных уроках была сосредоточена на эмоциональной памяти как части актерского тренинга. (Общий термин «аффективная память» часто путают с термином «эмоциональная память», однако «эмоциональная память» относится, прежде всего, к более сильным реакциям эмоционального отклика. Станиславский и его последователи часто использовали термин «аффективная память» при обозначении того, что мы называем «эмоциональной памятью», памятью ощущений. В последующем эти термины обозначают одни и те же понятия.)

Термин «аффективная память» был взят Станиславским из работы французского психолога Теодюля Рибо «Психология чувств». Эта книга была переведена на русский язык в 1890-х годах. (Экземпляр этого издания находится в библиотеке Станиславского.) В главе «Память ощущений» Рибо отмечал, что было проведено множество исследований возникновения и воскрешения визуальных, звуковых, тактильно-двигательных и вербальных образов, однако область эмоциональной памяти оставалась почти нетронутой. Наши эмоции и сильные переживания, а также восприятие зрительных и звуковых образов могут оставлять после себя воспоминания. Эти воспоминания можно вызвать к жизни с помощью некоторых реальных явлений. Рибо хотел выяснить, возможно ли «воскресить в сознании эти ранее испытанные эмоции спонтанно или волевым усилием, вне зависимости от реальных явлений, которые могут их стимулировать».

Рибо не подвергал сомнению наличие эмоциональных воспоминаний, а лишь задавался вопросом, до какой степени их можно воскресить с помощью волевого усилия. Многие критики, к несчастью, ошибочно принимали трудности, с которыми большинство людей волевым усилием вызывают эмоциональные воспоминания, за сами эмоциональные воспоминания. Станиславского больше всего волновало, как вызывать вторичное переживание эмоций для применения во всех школах или стилях актерской игры.

В своей книге Рибо рассказал о собственных исследованиях, в которых просил разных людей вызвать или воскресить какое-либо эмоциональное воспоминание. В одном случае молодой человек лет двадцати попытался вспомнить ощущение тоски, которую пережил в свой первый день в военной казарме. Для этого он закрыл глаза и сосредоточился. Вначале вдоль его спины прошла легкая дрожь, и появилось ощущение чего-то неприятного, связанного с каким-то непонятным чувством. Он представил двор казармы, где иногда гулял; этот образ сменила мысль о спальном помещении на третьем этаже. Затем он увидел, как сидит у окна и смотрит на лагерь. Когда этот образ исчез, у него осталось «смутное ощущение, будто он сидит у окна, потом появилось чувство подавленности, усталости, отторжения и тяжести в плечах». Все это время у него сохранялось чувство тоски.

Рибо отмечал, что характерной чертой аффективной памяти является медленный темп ее развития. Я же обнаружил, что после необходимых тренировок воспоминание можно вызвать за одну минуту.

Очевидно, что открытия Рибо способствовали росту понимания Станиславским подсознательных процессов, происходящих во время подготовки актера к роли. Это подсказало решение вопроса, который раньше ускользал от понимания: что происходит, когда актер испытывает вдохновение, или в чем природа актерского вдохновения?

Память может быть разделена на три категории. Во-первых, существует ментальная память, которую легко контролировать. Мы пытаемся вспомнить, где были вчера в определенное время, и большинству людей это удается. Во-вторых, существует физическая память, которая учит нас управлять мышцами. В процессе обучения мы осознаем, что делаем, а после достижения результата, процесс его воспроизведения автоматически запечатлевается у нас в памяти. Например, в возрасте пяти лет мой сын Дэвид с гордостью заявил, что умеет завязывать шнурки. Понадобилось пять лет, чтобы «научить» его мышцы справляться с этой задачей. Через некоторое время завязывание шнурков стало привычкой, память функционировала автоматически. И наконец, существует аффективная память, которая состоит из двух частей: сенсорной памяти и эмоциональной памяти.

Аффективная память необходима для повторного проживания образа на сцене, и, таким образом, для воспроизведения реальных переживаний. То, что актер повторяет во время спектакля, является не только словами и движениями, которые он тренировал на репетиции, но и памятью эмоций. Он воспроизводит эти эмоции с помощью мыслительной памяти и памяти ощущений.

Психологи спорят об истинной природе эмоций. Что именно происходит с точки зрения психологии? Где локализуются эмоции? Как можно вызвать определенные эмоции? Как они выражаются? Многие из этих вопросов до сих пор не получили удовлетворительного объяснения.

Поразительное исследование о присутствии и работе аффективной памяти (как сенсорной, так и эмоциональной) было проведено канадским нейрохирургом, доктором Уайлдером Пенфилдом. В ходе хирургического лечения пациентов, которые страдали от эпилептических припадков, он обнаружил, что электрическая стимуляция определенных областей мозга временами вызывала состояние, в котором пациент «заново переживал» уже испытанные ощущения. Впервые столкнувшись с этим явлением в 1933 году, Пенфилд отнесся к нему скептически. Одна молодая мать сообщила ему, что она как будто снова оказалась на своей кухне и услышала голос сына, который играл во дворе. Каждый элемент первоначальных ощущений был воспроизведен: шум по соседству, гул проезжающих машин. Другой пациент заново ощутил свое пребывание в концертном зале; ясно услышал звуки каждого инструмента в оркестре.

В попытке подтвердить свои открытия доктор Пенфилд продолжил исследование источника этих ощущений: он провел стимуляцию одной и той же области мозга тридцать раз и каждый раз испытуемый «заново переживал» уже испытанные им ощущения. Доктор Пенфилд назвал это явление «эмпирическим ответом»[26]. В жизни этот процесс стимулируется каким-то обусловливающим его фактором. Например, если кто-то скажет вам, что встретил определенного человека, который вызывает у вас сильные чувства, ваше сердце начнет биться сильнее. Одно лишь упоминание об этом человеке вызовет у вас реакцию, даже если сам он в этот момент отсутствует.

Ментальные или физические действия можно подчинить своей воле, тогда как эмоции нельзя. Вы не можете заставить себя злиться, ненавидеть, любить и так далее. И наоборот вы не можете заставить себя перестать чувствовать одну из этих эмоций, если они уже возникли. Именно в этой области поразительные методы Болеславского и мадам Успенской внесли огромный вклад в актерское мастерство.

Еще в молодые годы я заметил, что «вдохновение» возникало, когда великий актер работал бессознательно и мог заново пережить захватывающие ощущения и выразить их во время спектакля. Я уже говорил о вдохновении Бен-Ами в «Иоанне Крестителе». Но актеры не всегда способны повторить свои ощущения с помощью волевого усилия. Воспроизведение и переживание заново сильных эмоций, когда нужно, лежали в основе нашей работы.

Актер учится подчинять «вдохновение» своей воле через упражнения на эмоциональную память. Чтобы воспроизвести или воскресить какое-либо событие, которое произошло с ним в жизни, актер должен вначале расслабиться, раскрепоститься, чтобы снять возможные препятствия между активностью мозга и откликом всего организма, побуждаемого к ответной реакции. Я обнаружил, что умственное или физическое напряжение часто является результатом ожидания того, как придет эмоция, что мешает ее спонтанному проявлению.

Нет необходимости заново, день за днем, восстанавливать ход событий. Актер начинает за пять минут до начала эмоционального события, произошедшего с ним в реальной жизни. Чтобы правильно запустить эмоциональный ответ, необходима работа органов чувств. Актер пытается вспомнить, где находился в тот или иной момент, например, был во дворе. Актер не должен мыслить общими понятиями. Двор состоит из многих объектов, которые он видит, слышит, может потрогать и так далее, то есть тех, что он называет словом «двор». Только конкретные ощущения этих объектов могут стимулировать повторное возникновение эмоций. Недостаточно сказать: «Было жарко», – нет. Актер должен точно определить, где именно испытал то самое тепло, которое помнит; должен сфокусироваться на конкретных ощущениях, чтобы не просто вспомнить, но заново пережить тот или иной момент в своем прошлом. Актер вспоминает, что на нем было надето: вид, текстуру или ощущение ткани на своем теле. Актер пытается вспомнить происшествие, которое вызвало его эмоцию, но не путем последовательного изложения событий, а путем различных ощущений, которые сопровождали их. Если в этом событии принимал участие еще один человек, его присутствие также должно быть воспроизведено с помощью сенсорной памяти.

Когда актер подходит ближе к моменту повторного переживания сильной эмоциональной реакции, его тело часто будет оказывать противодействие, чтобы ее предотвратить: человеку не свойственно стремление воспроизводить бурные эмоции. Когда актер подходит к моменту особо сильных переживаний, он должен оставаться в рамках сенсорной концентрации; в противном случае эмоции перестанут подчиняться его воле и возьмут над ним верх.

Я часто наблюдал страх у многих людей, когда они впервые сталкивались с необходимостью выполнить упражнения на эмоциональную память. По их словам, они боялись, что вторично проживаемые эмоции возьмут над ними верх и они не смогут их контролировать. Испытывать такой страх совершенно естественно, потому что человек при этом делает то, к чему совершенно не привык, а все новое пугает. Кроме того, страх связан с нежеланием терять контроль над происходящим. Главный смысл упражнения на эмоциональную память заключается в установлении контроля над выражением эмоций. По этой причине работе над эмоциональной памятью предшествует обстоятельная подготовительная работа.

Прежде чем приступить к главной работе актера – тренировке актерских навыков – нужно развить способность добиваться релаксации и концентрации. Работа над концентрацией приводит к развитию способности использовать ощущения не только при взаимодействии с реальными, но и с воображаемыми объектами. Детальное описание этих упражнений приведено в следующей главе.

Многие критики моего метода возражают против использования актером аффективной памяти, но они не смогли понять и оценить степень ее влияния на все виды искусства. Аффективная память – это важнейший элемент большинства творческих процессов. Единственным отличием является то, что в других видах искусства аффективная память создается творческой личностью в уединении, в его собственной среде. Но в исполнительском искусстве творческая личность должна творить перед зрительской аудиторией в определенном месте и в определенное время.

Связь аффективной памяти и творческого процесса постоянно видна в поэзии. Многие произведения эпохи романтизма в начале XIX века были направлены на исследование и воспевание «истинного голоса чувств». И в поэзии, и в критических работах авторы английского романтизма пытались понять сенсорную основу их собственного творческого потенциала. Вордсворт писал в «Прелюдии»:

…ведь у меня был глаз, и он

В сильнейшем из всего, что я творил,

Оттенки, тени разницы искал,

Ведь формы внешние скрывали их, —

Вблизи, вдали, на миг, навек. Но глаз

Ни в дереве, ни в камне, ни в листве,

Ни в океане, ни во тьме небес,

Усеянной огнями многих звезд,

Не мог найти покоя, чтоб уснуть.

В аналогичном стихотворении Кольридж превозносит связь между умственным образом и творческим духом:

О, что у глаза за жизнь, – у творенья

загадочно-непостижимого!

И для слепца, не способного видеть огонь,

что его согревает,

Слепца, что не видел груди материнской, полной его же

вскормившего млека,

Слепца с его светлой и тихой улыбкой, подобной улыбке

дитяти во сне,

Он все равно существует! Шевелится, движется

в плотской темнице!

Собственной жизнью живет, – и шепчет слепец:

«Он есть дух!

Конечно, он может и мыслить, а зренье – лишь дар

его речи![27]

Даже Байрон отмечал, что Вордсворт научил его наблюдать за вершиной горы «мысленным взором», независимо от объективной реальности.

Многое из поэзии английского романтизма было прямым ответом на испытанные авторами сенсорные переживания, что они увидели, услышали, что наблюдали. Вспоминая момент творческого порыва при создании знаменитого стихотворения «Нарциссы», Вордсворт писал:

Но с той поры, когда впотьмах

Я тщетно жду прихода сна,

Я вспоминаю о цветах…[28]

Описания Вордсворта были не просто литературными фразами, но результатом прямого наблюдения. Кто-то упрекнул его за описание овец, увиденных сквозь пелену тумана: «Его овцы напоминают гренландских медведей». Но поэт был прав, так как туман действительно увеличивает размеры объектов. Благодаря удивительно тонкому слуху Вордсворта мы будто слышим как трещит лед, жужжат пчелы, журчат ручьи и щебечут птицы…

В нашем веке двое величайших романистов, Джеймс Джойс и Марсель Пруст, использовали аффективную память самым наглядным способом. Фактически все части романа Пруста «В поисках утраченного времени» представляют собой попытку записать образы, взятые из сенсорной памяти. Вкус печенья, запах сигареты, пижамная складка, странная поза во время засыпания – воспоминание этих ощущений высвобождало поток эмоций и переживаний, которые невозможно было бы вызвать с помощью одной лишь работы интеллекта.

Пруст описал, как сложно воспроизвести эмоциональное прошлое, проблему, с которой сталкиваются почти все:

Напрасный труд пытаться его уловить: все попытки нашего разума тщетны. Прошлое скрыто где-то за рамками реальности, вне пределов досягаемости сознания, в каком-то материальном объекте (в ощущении, которое мы от него получаем), там, где мы меньше всего ожидаем его найти.

Далее Пруст дает ясное и полное чувственных подробностей описание работы аффективной памяти, а также указывает на способ ее «пробуждения».

…в один зимний день, когда я пришел домой, мать моя, увидев, что я озяб, предложила мне выпить, против моего обыкновения, чашку чаю. Сначала я отказался, но, не знаю почему, передумал. Мама велела подать мне одно из тех кругленьких и пузатеньких пирожных, называемых «мадлен», формочками для которых как будто служат желобчатые раковины моллюсков из вида морских гребешков <…> в то самое мгновение, когда глоток чаю с крошками пирожного коснулся моего неба, я вздрогнул, пораженный необыкновенностью происходящего во мне… <…> И как только узнал я вкус кусочка размоченной в липовой настойке мадлены, которой угощала меня тетя (хотя я не знал еще, почему это воспоминание делало меня таким счастливым, и принужден был отложить решение этого вопроса на значительно более поздний срок), так тотчас старый серый дом с фасадом на улицу, куда выходили окна ее комнаты, прибавился, подобно театральной декорации, к маленькому флигелю, выходившему окнами в сад и построенному для моих родителей на задах (этот обломок я только и представлял себе до сих пор); а вслед за домом – город с утра до вечера и во всякую погоду <…> все это, город и сады, всплыло из моей чашки чаю[29].

Не только описания Пруста раскрывают поразительные свойства и детальность образов аффективной памяти, но его рассуждения и анализ ее ценности для творчества указывают на проблему любого творческого человека, на источник его вдохновения.

Откуда могла прийти ко мне эта могучая радость? Я чувствовал, что она была связана со вкусом чая и пирожного, но она безмерно превосходила его, она должна была быть иной природы. Откуда же приходила она? Что она означала? Где схватить ее?[30]

Великие художники даже более чувствительны к сенсорным и эмоциональным воспоминаниям. Знаменитый абстракционист Василий Кандинский описал необычную способность сохранять «реальный» зрительный образ из своего прошлого. Он вспоминал, что даже в детстве мог «дома по памяти рисовать картины», увиденные им на выставках. Он также рассказывал, что на экзамене по статистике мог воспроизвести целую страницу цифр, которая появлялась перед его мысленным взором. Он мог пройти по длинной улице, а затем уже дома назвать каждый магазин, увиденный им, без единой ошибки, потому что они буквально вставали у него перед глазами.

Совершенно неосознанно я не переставал поглощать впечатления, иногда с такой степенью напряженности, что у меня появлялось чувство скованности в груди и затрудненное дыхание. Я так уставал и был переполнен ощущениями, что часто с завистью думал о клерках, которым было позволено полностью отдыхать от трудов в нерабочие часы.

Когда Кандинский начал заниматься абстрактной живописью, то заметил, что эта способность у него ослабла.

Вначале меня это ужаснуло, но затем я понял, что силы, которые позволяли мне постоянно сохранять в памяти образы, сейчас изменили направление в сторону моей более развитой способности концентрироваться, и с их помощью теперь я мог совершать более важные для меня действия.

Следующей ступенью для Кандинского было повторное воссоздание в памяти образов и «проживание» ощущений. Он писал:

Все «безжизненное» трепетало. Не только звезды, луна, деревья, цветы, воспетые поэтом, но и окурок сигареты в пепельнице, пуговица, оторвавшаяся от белых брюк, выглядывающая из лужи на улице, кусочек коры, безвольно лежащий в челюстях муравья, который он целенаправленно тащит по зеленой траве в неизвестном направлении, страница календаря, к которой тянется рука, чтобы с силой оторвать ее от компании оставшихся страниц в блоке, – все явит мне свое лицо, свою сокровенную сущность, свою скрытую душу, которая чаще безмолвствует, чем говорит.

Образы, которые Кандинский воссоздавал, трансформировались в образы на его полотнах. Я привел пример того, как художник мог контролировать и, таким образом, выражать свои эмоциональные ощущения.

Хотя Томас Элиот в своем эссе «Гамлет и его проблемы» имеет в виду творческий потенциал автора, то, о чем он говорит, применимо и к необходимым взаимоотношениям между творческими способностями и практическими приемами на аффективную память, которые мы использовали в моем методе:

Единственный способ выразить эмоцию в форме искусства заключается в том, чтобы найти «объективный коррелят», другими словами, набор объектов, ситуацию, цепочку событий, которые станут формулой этой определенной эмоции таким образом, чтобы при наличии внешних фактов, которые должны вызвать чувственное ощущение, эта эмоция тотчас же возникла.

Актер использует «объективный коррелят» своих собственных ощущений, чтобы найти средства выражения эмоций, которые его персонаж должен показать на сцене. Аффективная память становится ключом к выразительности актера.

Следует отметить, что во всех видах исполнительского искусства, кроме театра, творческая личность владеет неким инструментом и учится его использовать. Инструмент музыканта – рояль или скрипка – не способен создавать умственный или эмоциональный ответ сам по себе. Вне зависимости от эмоционального состояния исполнителя инструмент всегда остается объективно бесстрастным и откликается только на внешнее воздействие.

Инструментом актера является он сам; ему приходится работать с теми же эмоциональными состояниями, которые испытывает в реальной жизни. Образ, в котором актер может предстать перед воображаемой Джульеттой, он использует в своих самых личных и интимных переживаниях. Актер является как творческой личностью, так и инструментом – другими словами, и скрипачом, и скрипкой. Представьте, что произошло бы, если бы скрипка или рояль могли говорить с исполнителем и начать жаловаться на неподходящее звукоизвлечение, отказываться реагировать на определенные ноты или чувствовать смущение от прикосновений музыканта. Подобное взаимодействие между творческой личностью и его инструментом так и происходит, когда актер выходит на сцену. Его тело, разум, мысли, ощущения, эмоции отделены от объективных намерений. Таким образом, метод является техникой, с помощью которой актер может ощутить контроль над своим инструментом и использовать свою аффективную память, чтобы создавать на сцене живую действительность.

Плоды моих трудов: приемы актерского тренинга

В этом разделе книги я излагаю этапы и приемы актерского тренинга, которые позволяют актеру понять, как следует подходить к работе над ролью. Это не пошаговые инструкции. Книга не заменит обучение актера под должным руководством и не обеспечит упражнениями, который актер может выполнить сам.

Атрибутами актерского искусства принято считать убежденность, веру и воображение. Чтобы иметь убежденность, человек должен ориентироваться на нечто незыблемое; чтобы верить во что-либо – иметь источник веры; чтобы обладать воображением – обладать способностью представить себе что-то определенное. Целью этих упражнений является тренировка восприимчивости актера, чтобы он мог реагировать на воображаемые объекты так живо и ярко, как на реальные объекты в жизни. Таким образом, актер будет обладать убежденностью, верой и воображением, чтобы «прожить роль» на сцене. Решение этой задачи имеет для меня важнейшее значение.

Разумеется, степень «проживания роли», выбор реальности, а также вид реальности, яркость и насыщенность образов, меняются от пьесы к пьесе в зависимости от драматурга, режиссера и собственных особенностей актера.

Последовательность действий, которую я собираюсь описать, была разработана мной не случайно, она подчиняется общей логике, полученной из практических упражнений и опыта. В упражнениях я двигаюсь от простого к сложному; от предметов, которые существуют в нашей повседневной реальности, к предметам, которые существуют только в нашем воображении; от вещей, которые относятся к внешнему миру и наблюдение за ними не составляет труда, к вещам, которые связаны с нашим внутренним миром и воссоздание которых зависит от нашей внутренней концентрации. Вначале мы концентрируем внимание на единичных объектах, затем задача усложняется, и в поле нашего зрения попадают и другие объекты. Таким образом, актер учится решать задачи, поставленные перед ним во время работы над сценой или над пьесой. Затем мы добавляем реплики к тем действиям, которые актер успел к этому моменту освоить. Если мы добавим словесную часть слишком рано, что нередко происходит в процессе тренинга, существует опасность, что актер сосредоточится только на произнесении своих реплик, после чего любые его действия станут лишь иллюстрацией к тексту вместо того, чтобы стать частью поведения персонажа[31].

Все, с чем мы работаем в этих упражнениях: релаксация, концентрация, чувственная память, эмоциональная память, – было сформулировано Станиславским.

Каждое упражнение и учебный тренинг начинаются с расслабления, релаксации. Актер старается обнаружить мышечные зажимы в своем теле. Напряжение, которое ищет актер, имеет не эмоциональный характер, мы говорим не о тревоге, беспокойстве или волнении. Человек может испытывать подобные чувства и, тем не менее, сохранять расслабленное состояние, которое позволяет ему с ними справиться. Напряжение является индикатором ненужной или излишней энергии, которая замедляет поток мыслей или чувств в нужном направлении. Стопроцентное избавление тела от напряжения попросту невозможно. Актер должен уметь контролировать степень зажатости зон своего тела, чтобы эти блоки не мешали ему произвольно управлять своим телом. Релаксация сродни настройке рояля или скрипки. Музыкант может сколь угодно долго пытаться извлечь из инструмента нужные звуки, но, если инструмент плохо настроен, результаты будут неудовлетворительными.

Сам факт, что спектакль состоится в определенном месте в определенное время, создает у актера повод для напряжения. Сценический реквизит и все, что имеет отношение к действу – заучивание реплик, концентрация, движение по сцене, а также взаимодействие актера с его партнерами – становится уникальной причиной для внутреннего и внешнего напряжения. Актер должен научиться расслабляться и во время подготовки к спектаклю, и во время исполнения своей роли на сцене. Актер работает с инструментом, то есть с самим собой, который продолжает функционировать на субъективном уровне, параллельно с выполнением его объективных приказов. Прежде всего, актер должен контролировать поток своей энергии.

Попытайтесь испытать напряжение во время совершения простого упражнения. Постарайтесь поднять что-нибудь тяжелое, например, пианино или стол. В это время попробуйте решить арифметическую задачку: скажем, умножьте 75 на 6 – не самое сложное упражнение, если его выполнять в состоянии покоя. Вы поймете, что почти невозможно выполнять оба действия одновременно. Энергия, которая тратится на поднятие тяжелого стола, лишает мозг возможности решить даже простую задачу. Другие органы тела, не связанные напрямую с поднятием тяжестей, например, голосовые связки, испытывают сильный спазм, что не позволяет им работать должным образом. Если в это время вы попытаетесь продекламировать стихотворение, спеть песню или что-нибудь вспомнить, то поймете, что эта задача практически неразрешима. Совершенно очевидно, что напряжение не позволяет актеру контролировать экспрессивные способности.

Нервно-мышечное напряжение мешает актеру в полной мере испытать и выразить свои мысли, ощущения и эмоции. Зачастую актер ощущает в себе необходимые для роли эмоции, однако из-за мышечных зажимов не способен их показать. Помню, как один актер произносил монолог из пьесы Шекспира, который в его исполнении звучал пресно и механически заученно. Он объяснил нам, какого эффекта добивается, однако мы не могли «поверить» его персонажу, потому что в исполнении этого не было. Мы заставили актера полностью расслабиться, а затем произнести монолог снова, – и неожиданно он стал живым и убедительным! И так происходило множество раз. Значение напряжения и расслабления в жизни человека получило признание лишь в последние годы, однако важность этих двух составляющих в работе актера все еще предстоит оценить должным образом.

Для того чтобы добиться релаксации, актеру необходимо следовать нескольким простым правилам. Во-первых, нужно сесть так, чтобы найти удобную позу и опору для тела. Актер должен уметь расслабляться в любых условиях, поэтому мы предлагаем ему выбрать кресло не особенно комфортабельное, чтобы в нем можно было заснуть, как спят в поезде, автобусе или самолете. Многие люди буквально не знают, что делать с собственным телом. Они попросту вытягиваются в кресле, желая максимально расслабиться. Актер должен осознать положение различных зон его тела в кресле и так в нем устроиться, чтобы ощутить не только удобство, но и расслабленность. При этом расслабление можно испытывать как в удобном положении, так и в неудобном. Удобство – не более чем привычка, к которой мы приспособились. Люди часто путают ее с расслаблением.

Во-вторых, актер должен проверить каждую зону своего тела на наличие зажимов. Для этого недостаточно просто сесть в кресле и начать думать о расслаблении. Мы предлагаем актерам проверить каждую часть тела с помощью движения, а затем, при наличии зажатых участков, расслабить их волевым усилием. Без движения команды головного мозга не дают никакого эффекта. Двигательная активность мышц необходима для связи мозга с различными частями тела, поскольку через некоторое время на сцене актеру понадобится установить связь между мозгом и телом без какого-либо видимого движения. (Мне бы хотелось подчеркнуть, что сами движения не являются залогом расслабления. В противном случае танцоры и любители спорта могли бы достигать расслабления буквально за секунды, чего в действительности не происходит.)

Физического расслабления добиться относительно несложно. Гораздо труднее добиться расслабления ментального. В определенных участках тела можно избавиться от физического напряжения, только лишь устранив напряжение ментальное. Если говорить ненаучным языком, что нужно только для удобства практического применения, мы связываем ментальные участки напряжения с определенными зонами в теле. Первой зоной являются височные области. Они хорошо доступны. Многие люди, ощущая напряжение, начинают инстинктивно массировать брови и виски. На сцене актеры не могут проделать тот же трюк. Мозг должен контролировать каждый их шаг, поэтому чтобы ощутить расслабление, нужно постараться выпустить энергию, почувствовать, как она вытекает из зоны напряжения. Это может показаться сложным, но ничего невыполнимого здесь нет.

Вторая зона напряжения – это межбровная область над переносицей. Эта зона испытывает напряжение, потому что постоянно активна, даже когда наши глаза непосредственно ни за чем не следят. Веки время от времени расслабляются, совершая моргание. Лишь в минуты замешательства и размышления этот рефлекс становится более очевидным. Избыточное напряжение глаз вызывает у многих людей в минуты расслабления перед сном ощущение, будто они куда-то падают, словно внезапно лишились собственного веса. Чтобы ощутить расслабление этой зоны, необходимо всего лишь закрыть глаза, как если бы вы отходили ко сну, и почувствовать, как энергия вытекает наружу.

Третья зона напряжения включает мышцы в области носа, носогубных складок, рта и подбородка. Эта зона чрезвычайно хорошо развита у большинства людей, а потому сильнее всего подвержена постоянному напряжению. Мышцы этой зоны напрямую задействованы в процессе перевода умственной энергии в вербальное проявление. Наше вербальное проявление мыслей (речь) доведено до автоматизма, так как чаще всего мы не знаем содержания своих мыслей, пока их не выскажем. Напряжение возникает в этой области, поскольку она всегда готова к ответной реакции, даже когда в этом нет необходимости. Чтобы уменьшить напряжение, мы начинаем совершать этими мышцами непривычные движения, позволяя им провиснуть, – то же происходит с нами в состоянии сна или опьянения.

Подбородок особенно подвержен напряжению. Проверяя эту область, довольно сложно совершать движения подбородком. Человек может открыть рот, но подбородок при этом останется зажатым. В целом, эта область не поддается манипуляциям, направленным на снятие напряжения лицевых мышц. Язык также не позволяет подбородку расслабиться: мы автоматически совершаем им быстрые движения, которых даже не замечаем. С напряжением в этой области справиться трудно, но, если поддерживать подбородок большим пальцем, это возможно.

Четвертой и центральной зоной ментального и физического напряжения является затылочная часть шеи. Все мышцы и нервы, которые связывают эту область шеи с плечами, могут испытывать сильное напряжение, с которым очень трудно справиться. Многие люди жалуются на зажим в этом месте. Массаж здесь часто вызывает сильную боль. Эти мышцы хорошо приспособлены для поднятия тяжестей, и, тем не менее сравнительно легкое прикосновение пальцев может вызвать в них острую боль. Чтобы установить точки напряжения в этой области, следует подвигать головой справа налево, а также начать совершать круговые движения. Установление точек напряжения позволит довольно быстро их расслабить волевым усилием.

Следующей зоной напряжения, которую мы определили и научились управлять, была верхняя и нижняя части спины. Мышцы этих зон, по мнению некоторых психологов, хранят в себе сильные эмоциональные переживания, часто негативного характера. Пока эти зоны не будут расслаблены, свободное выражение эмоций невозможно.

При выполнении упражнений на расслабление, актер часто ощущает, как эмоции начинают в нем буквально клокотать, что вызывает у него страх и мешает расслабиться. Актер будет инстинктивно препятствовать выходу подобных эмоций или их физическому проявлению. Это происходит автоматически, так как желание скрыть свои эмоции обусловлено социальными нормами поведения человека. Мы же должны позволить эмоциям выйти наружу. Для этого необходимо произнести равномерно вибрирующий звук «ах-х-х!». Тогда эмоции выражаются через этот звук. При этом актер должен продолжать совершать действия, направленные на расслабление, иначе звук принесет облегчение, но не высвободит эмоции, в результате привычка загонять их глубоко в себя не исчезнет, а только усилится. Если вышеуказанная процедура не помогает высвобождению накопленных переживаний, а, наоборот, мешает расслаблению, следует произнести сильный взрывной звук, идущий из грудной клетки: «ха!» Это позволит эмоциям найти выход.

Если актер будет совершать данное упражнение самостоятельно, то не сможет понять разницу между напряжением и расслаблением. Только учитель может помочь актеру разобраться в этом. Постепенно актер научится определять разницу между настоящим расслаблением и тем, что лишь кажется ему таковым. С течением времени актеру все проще будет добиваться расслабления, и часто ему будет казаться, что его напряжение сильнее, чем на самом деле, а все потому, что он осознанно подходит к процессу расслабления.

Ни одна из вышеперечисленных техник расслабления не будет работать, если выполнять их механически. Актер должен тщательно анализировать привычные ему положения тела; проверять различные части тела на наличие зажимов; осознанно совершать движения всеми частями тела; по-настоящему оценивать, приводят ли его попытки расслабиться к желаемому результату; осознанно устанавливать связь между мозгом и частями тела; всецело отдаваться выполнению упражнения на воспроизведение звуков, вызывающих расслабление.

Роль напряжения в отрыве от хорошо изученного психологического стресса является решающим фактором, мешающим актеру в реализации его намерений в процессе игры на сцене. Актеру может казаться, что он играет убедительно, однако зрители на этот счет другого мнения. Достижение расслабления и избавление от физического и психического напряжения позволяют актеру добиться необходимой достоверности. Если пропустить стадию расслабления, напряжение будет мешать актеру и не позволит ему создать убедительный образ, в его арсенале останутся только привычные малоэффективные техники.

Расслабление является лишь прелюдией к решению главной задачи – необходимости сконцентрироваться. Все, что совершает актер, имеет две стороны. Расслабление связано с концентрацией.

Актер должен обладать важнейшей способностью – повторить то, что испытал ранее, и сделать так, чтобы это выглядело спонтанно. То, что было тщательно отрепетировано заранее, должно выглядеть импровизацией. В противовес общепринятому представлению, что актер выполняет стоящие перед ним задачи последовательно, одну за другой, на самом деле в поле его внимания находится множество задач. Кроме того, он должен четко понимать, в чем заключается его главная задача в тот или иной момент, а также определить другие цели в порядке их значимости, которые ему необходимо воплотить одновременно. Все это зависит от способности актера контролировать, распределять и настраивать концентрацию. Существует прямая связь между степенью раскрытия актерского таланта и тем, насколько хорошо он владеет концентрацией. Концентрация позволяет актеру сфокусировать внимание на воображаемой реальности, изображенной в пьесе, и таким образом, является ключом к тому, что получило расплывчатое определение воображения.

Цель упражнений на концентрацию – научить актера создавать и воссоздавать любой объект или группу объектов, в сумме дающих событие, которое стимулирует возникновение у него необходимых для роли переживаний. Так актер может добиться логичного поведения своего персонажа.

Чтобы сконцентрироваться, необходимо иметь объект концентрации; сконцентрироваться абстрактно невозможно. Простое присутствие объекта не поможет достичь концентрации. Если вы будете смотреть на стул и пытаться сконцентрироваться, ничего не получится. Если вы начнете задавать себе простые вопросы: какой ширины стул, насколько он высок, из чего сделан? – добьетесь простой концентрации. Но это скорее процесс наблюдения. Вид концентрации, необходимой для актерской игры, требует способности воссоздать то, что отсутствует. Это приводит не только к работе воображения, но и того вида веры, который часто считается неотъемлемой частью актерского мастерства.

Я уже указывал на тот факт, что в реальной жизни, если мы во что-то по-настоящему верим, то ведем себя так, как если бы это было правдой. Задача актера – создать подобный уровень достоверности своей игрой и переживать воображаемые события и воспринимать воображаемые объекты в пьесе с теми же непроизвольными физиологическими реакциями, какие сопровождают реальные ощущения.

Обучение концентрации начинается с того, что актер учится воссоздавать объекты, которые видит каждый день. Актер просто проверяет свои органы чувств на то, как они реагируют на тот или иной объект. Как только он поймет, как его органы чувств реагируют на тот или иной объект, он сможет воссоздавать эти реакции, когда объект отсутствует. Концентрация в данных упражнениях достигается за счет сенсорной памяти. В упражнениях присутствуют воображаемые объекты.

В реальной жизни органы чувств развиваются неодинаково: некоторые люди видят лучше, чем слышат, у других лучше развит вкус, а не обоняние, – и, следовательно, нечто подобное можно ожидать и при выполнении наших упражнений. Тренировка разрабатывает и стимулирует органы чувств.

В первом упражнении мы работаем с любимым утренним напитком актера: кофе, чаем, молоком, апельсиновым соком. Вначале он работает с настоящим напитком, стараясь определить для себя, что он подразумевает, когда говорит: «Это реально». Он исследует вес и материал, из которого сделана чашка или стакан, ощущение жидкости в сосуде, температуру жидкости, которую он может чувствовать сквозь стенки сосуда и так далее. Когда актер подносит чашку к губам, ее вес меняется, что вовлекает в процесс питья другие зоны руки. Он исследует аромат и температуру напитка и, наконец, его вкус. Затем актер повторяет упражнение в отсутствии самого напитка.

Многие актеры, когда их просят выполнить это упражнение, жалуются, что, когда пьют чай, ни о чем подобном не думают. Они могут выполнить это упражнение, просто имитируя процесс самого чаепития. Конечно, это совершенно не то, чего мы добиваемся. Неверно полагать, что мы совсем не думаем, когда совершаем это простое действие. Малышу требуется три или четыре года, чтобы его мышцы привыкли подносить чашку к губам, не проливая по дороге ее содержимое. Забавно наблюдать, как маленькие дети учатся пить из чашки: поначалу они подносят ее к любой части лица, но только не ко рту. Научившись выполнять эту процедуру, они к ней привыкают. Процесс, который поначалу требовал внимания, доводится до автоматизма, и человек думает, что делает это бессознательно. Однако любое изменение в процессе чаепития – например, изменение температуры напитка, – немедленно привлекает внимание человека.

Как я уже говорил, впервые выполняя это упражнение, актер пытается имитировать свои физические действия: например, подносит чашку к губам за тот промежуток времени, который ему необходим для этого в реальной жизни. Но если актер подключит свою сенсорную память, то промежуток времени изменится, так как он напрямую зависит от степени занятости его органов чувств. Та же логика прослеживается в действиях людей, которые пытаются чему-то научиться. Когда человек читает сценарий, то прочитывает его очень быстро, но, если ему нужно запомнить свои реплики, скорость чтения меняется в зависимости от того, насколько хорошо работает его память. Способность прервать автоматическую работу нервов и мышц, чтобы воссоздать для себя присутствие объекта, а не просто предложить зрителю вообразить присутствие этого объекта, является частью процесса создания реальности, а не имитации ее.

Интересно, что в первом упражнении участвуют все органы чувств: осязание, вкус, зрение, слух и обоняние. Однако это упражнение считается самым простым, просто потому что мы концентрируемся на одном объекте. Один из органов чувств может работать слабее, другой – с большей интенсивностью. Только в том случае, когда на чувства оказывают влияние разные объекты, не связанные друг с другом, упражнение становится более сложным для концентрации.

Второе упражнение на концентрацию называется «Зеркало». Девушки должны представить себе, что причесываются и накладывают макияж, а молодые люди – что бреются. Актер обычно занимается этим дома, а в классе пытается повторить те же действия, но при отсутствии необходимых объектов. Я подчеркиваю, смысл не в том, чтобы сымитировать такие действия, а в том, чтобы с помощью сенсорной памяти воссоздать объекты, которые необходимы для выполнения данного упражнения.

Почему мой выбор пал на «Зеркало» в качестве второго упражнения? Потому что помимо тренировки чувств актера, это упражнение может нам дать важную информацию о нем самом. Иногда оказывается, что люди плохо осознают сами себя. Кто-то не может видеть себя в зеркале; кто-то необычно реагирует на собственное отражение, и так далее. Это упражнение позволяет понять, с кем мы имеем дело, чтобы должным образом его адаптировать. Если актер субъективен, мы не заставляем его углубляться в субъективность; с другой стороны, если актеру непросто взаимодействовать с самим собой, мы подталкиваем его к тому, чтобы он более осознанно воспринимал себя.

Мы не заставляем актера повторять одно и то же упражнение, пока оно не будет доведено до совершенства. Актер не должен постоянно испытывать себя на прочность. Он может вернуться к упражнению немного позже в процессе своего обучения, но вначале необходимо проверить работу всех органов чувств, а не только одно. Та же самая логика прослеживается и в спорте. Ни один питчер[32] не начнет тренировку, ударяя по мячу, чтобы увидеть, как далеко он может его забросить. Ни один футбольный игрок не станет выполнять на поле только то, что получается у него лучше всего. Наоборот, они разминаются, тренируют все тело, бегают, занимаются гимнастикой, и только потом с легкостью могут делать то, что является их «специальностью». К сожалению, многие преподаватели заставляют актеров буквально сразу добиваться результатов, не позволяя им вначале обрести форму и протестировать себя.

Если первые два упражнения вызывают у актера затруднения, и, по его словам, нужные ощущения у него отсутствуют, я предлагаю выполнить следующее упражнение, где актер может научиться различать мышечную и сенсорную составляющие действия. В этом упражнении актеру нужно всего-навсего надеть и снять воображаемые чулки и туфли. Мы проделываем это каждый день. Актер может справиться с такой задачей во время разговора или еще какого-то занятия, к тому же это упражнение можно выполнять каждый день. Иногда я прошу актера представить себе, как он надевает и снимает нижнее белье, поскольку эти предметы одежды касаются очень чувствительных зон тела, как у мужчин, так и у женщин. Эти упражнения помогают стимулировать сенсорные реакции.

Если актер продолжает испытывать затруднения, я предлагаю ему поработать с тремя образцами ткани разной текстуры – например шелком, мехом и какой-нибудь шерстяной материей. Взаимодействие происходит не с целым предметом из данного материала, а только с его текстурой. Актер прикасается к материи, слегка подбрасывает ее в воздух, чтобы ощутить вес, прикладывает к разным частям тела, которые при обычных обстоятельствах не взаимодействуют с этой тканью: к лицу, шее, предплечьям… Становится очевидно, что мышечные реакции на разные материи не меняются, тогда как сенсорные реакции отличаются друг от друга. Это помогает актеру понять различие между последовательностью мышечных реакций, которые вошли в привычку, поэтому их легко сымитировать, и сенсорными реакциями, которые нужно пробудить.

Если и это вызывает трудности, я предлагаю актерам поработать с реальным объектом: например шляпой или подушкой. Актер должен представлять себе, что это нечто совершенно иное – скажем, ребенок, собака или кукла. Наличие самого объекта помогает актеру сконцентрироваться, а прикосновение к объекту позволяет пробудить или представить себе необходимую сенсорную реакцию (это упражнение было придумано Вахтанговым).

Когда и это не помогает, что на данном этапе случается довольно редко, мы начинаем работать с тем, что называется персональным объектом. Эта вещь, по сути, ничем не отличается от любого другого предмета, но она должна иметь какой-то личный смысл для самого актера. Чтобы актер мог связать этот объект с каким-то переживанием, мы описываем его ценность с элементами преувеличения: это может быть предмет, который ему подарил умерший близкий человек или человек, которого он любил, но с которым расстался, или некто, покончивший жизнь самоубийством. Конечно, немногие обладают предметами с подобной историей, но упражнение заставляет актера испытывать особые ощущения в отношении данного объекта. Актер взаимодействует с воображаемым объектом точно так же, как с любым другим. Ему не нужно пытаться уловить его особое значение или связанный с ним эмоциональный отклик. Однако сам факт, что предмет связан с переживаниями личного характера, неизбежно вызовет ответную реакцию, может быть, не сразу, но часто на второй или третий раз.

После «Зеркала», мы переходим к упражнению, в котором мышцы не участвуют. Актер представляет себе, что на него светит солнце, но при этом не должен имитировать расслабленную позу или свою обычную манеру принимать солнечные ванны: например, ему нельзя растянуться или лечь на землю. Вместо этого он должен сесть на стул и представить себе, где было солнце, когда он действительно выполнял такое упражнение в солнечный день, и вспомнить, что ощущало его тело в это время. Кроме того, актеру предлагается подставить солнечному свету определенную часть тела, на которой он концентрируется. Движение тела работает как стимул для данной зоны реагировать на команду, посылаемую мозгом. При этом актер расслабляет другие части тела, которые в данный момент не участвуют в концентрации, и таким образом актер создает у себя ощущение солнечного тепла. Контроль над телом помогает актеру расслабиться, кроме того, такие тренировки в дальнейшем пригодятся ему во время работы над пьесой.

В следующих упражнениях мы проверяем не только наличие сенсорной памяти, но и ее интенсивность. В частности, мы исследуем интенсивность ответных реакций актера при выполнении упражнений, где он воспроизводит острую боль. Впервые актер не взаимодействует с объектом, с которым может тренироваться, а вместо этого использует память о своих ощущениях. Боль, которую актер должен себе представить, нужно чувствовать не во всем теле, но в определенном месте, на котором он концентрирует свое внимание.

Реакция актера на боль, испытанную им в прошлом, должна быть интенсивной. Если актер может ее воспроизвести, мы надеемся увидеть ответную реакцию той же силы. Многие актеры пугаются интенсивности своей воображаемой реальности. В глубине души они относятся к воображаемой реальности как к чему-то несуществующему, созданному образами из реальной жизни. Но в этом упражнении актер начинает осознавать силу воображения. Боль, которую актер воссоздает, достигает такой силы, какой он до сих пор и представить не мог, и тогда он в первый раз понимает, что актерская игра – это не просто притворство. Воображение актера может не только представить, но и воссоздать эмоциональный опыт: так актер убеждается в силе своего воображения, и это придает ему веры в то, над чем он работает.

В других упражнениях мы продолжаем исследовать интенсивность сенсорной памяти. В упражнении на острые вкусовые ощущения актер должен вначале попрактиковаться дома с реальным объектом: например лимоном или уксусом, чтобы понять степень ответной реакции своей сенсорной памяти. Далее он должен поработать с резким запахом, резким шумом и так далее.

Затем актер переходит к упражнению на ощущения, которые он испытывает во всем теле («Общие ощущения»). Обычно мы начинаем с упражнений, где он должен представить себе, как принимает ванну, потом душ, затем свои ощущения от бани или сауны (если человек никогда не был в сауне, он может представить себе, что чувствует, стоя на холодном ветру). Многие люди испытывают особые ощущения во время прогулки или пребывания под дождем. Это упражнение играет важнейшую роль в пробуждении ответных реакций в теле актера.

Трудно переоценить ценность таких упражнений. Во-первых, они разрабатывают органы чувств и ощущения, которые с ними связаны. Во-вторых, я обнаружил, что они помогают разблокировать некоторые зоны, так как у отдельных людей они могут быть нечувствительны или чувствительность в них снижена. Не столь важно знать, где находится зажим или существует ли он. Мы установили, что почти все люди имеют зажимы в разных зонах, что определенные факторы вызывают у них смущение и замешательство, поэтому они не могут выразить свои чувства на сцене так, как они сделали бы это без свидетелей.

При выполнении упражнения на общие ощущения у большинства актеров возникают затруднения с полным воссозданием всего комплекса ощущений. Они могут стараться представить себя под душем или лежащими в ванне, но это вызывает лишь внутреннюю концентрацию и память о реальных действиях. Но при этом актер не добивается ощущений, которые пытается вызвать. Чтобы воссоздать ощущения от всего процесса, нужно не вспоминать о нем в общем и целом, а заставить каждую зону тела воспроизводить чувство чего-то конкретного, в данном случае воды.

Каждая часть тела по-разному реагирует на воду в душе. Любая часть тела способна создавать независимые ответные реакции. Если вы подойдете к незнакомой женщине и дотронетесь до ее плеча, она обернется и спросит: «Да?» Если вы подойдете к ней и дотронетесь до той части ее тела, которая находится ниже спины, она отреагирует совершенно по-другому. Одно и то же тело, один и тот же человек, но реакции будут совершенно разными.

Каждая зона, являясь частью целого организма, способна на независимую реакцию, а значит, и в данном упражнении тоже. Часто актер входит в контакт с зажатой зоной, не догадываясь о зажатости. Тут не о чем беспокоиться. Это означает лишь, что нечто было до сих пор скрыто от внимания актера, а то, что скрыто в одной зоне, блокирует другие. Зачастую даже без особого анализа и теоретических выкладок актер может стимулировать ощущения и преодолеть бессознательное подавление или блокировку ощущений. Таким образом, в данном упражнении мы часто сталкиваемся с сильными эмоциями.

После снятия блоков многие ощущения начинают бить ключом, что позволяет актеру выразить эмоции ярко и живо. Все актеры стремятся к этому, но большинству непросто этого добиться, разве только на поверхностном уровне.

Однако упражнение на общие ощущения часто вызывает чувство неловкости и смущения, вероятно, всему виной необходимость обнажить тело под душем или в ванне. У многих это вызывает сильное торможение всех реакций. В конце этого упражнения я обычно проверяю, насколько актер сам убежден в том, что воссоздает. Я говорю: «Так, хорошо, а теперь медленно встаньте, не прерывая наше упражнение, повернитесь и посмотрите на меня». Неизменно актеры поворачиваются, но они не в состоянии смотреть мне в глаза, даже если выполняют упражнение полностью одетыми. Они начинают смеяться, краснеть, стесняться, часто не говоря мне о причинах своего смущения. Когда я задаю им вопрос, они признают, что чувствуют себя обнаженными. Это лишний раз доказывает силу человеческого воображения. Актеры знают, что полностью одеты, и все же сила воображения настолько велика, что им кажется, будто бы все происходит взаправду.

В некоторых случаях актеры могут реагировать по-другому. Они поворачиваются и смотрят на меня, но ничего особенного не происходит. Видно, что им немного неловко, однако они не возражают против того, чтобы на них глядели. Некоторым это даже нравится. Им нравится ощущать наготу на людях из-за подавленного желания того, что мы называем любовью, но не в буквальном смысле, а в том, что связано с желанием найти контакт с другими людьми. Это не просто проявление сексуальности: они хотят установить контакт с окружающими, но им чрезвычайно сложно это сделать из-за природной застенчивости. Если я обращаю их внимание на это обстоятельство и говорю, что, по всей видимости, им нравится, когда их видят в обнаженном виде, они с этим соглашаются. У них как будто что-то высвобождается внутри: наконец они могут поделиться своими чувствами, которые до сих пор у них были блокированы.

Частью терапевтической ценности искусства, в особенности в актерской профессии, является возможность делиться переживаниями и эмоциями, которые в ином состоянии подавлены, заблокированы и не находят выхода нигде, кроме творческого процесса. Подобное не следует путать с эксгибиционизмом.

Актер учится тренировать память своих сенсорных ощущений, включая кинетические составляющие реакций. Он может продолжать выполнение различных упражнений на тренировку воспроизведения ощущений в течение всей жизни. На сцене актер никогда не работает только с какой-то одной задачей. Он всегда должен учитывать множество задач и уметь их решать одновременно.

Некоторые критики моего метода не верят, что актер может по-настоящему и полностью «прожить» свою роль на сцене. Они сомневаются, что актер может играть роль своего персонажа и верить в его действия, прописанные в сценарии, а помимо этого, помнить реплики, следовать указаниям режиссера – и все это в одно и то же время. Вне всякого сомнения, актер способен все это осуществить, что приводит ко второй стадии работы актера, в которой его задачи усложняются.

К этому моменту актер уже научился работать с упражнением «Общие ощущения». Поэтому сейчас мы усложняем задачу, добавляя новый объект. Обычно я прошу использовать какую-нибудь личную вещь. В принципе подойдет любой предмет, но личное отношение вызывает более сильную реакцию, поэтому именно личная вещь будет полезнее всего. Актер создает ощущения во всем теле и не дает им исчезнуть, одновременно воображая принадлежащий ему объект. При этом актеру разрешается издавать звуки («ах-х-х» или «ха!»), долгие или короткие, равномерные и легкие или же резкие и взрывные в зависимости от степени ответной реакции, которую он должен выразить.

Затем мы добавляем работу голосового аппарата: актеру нужно исполнить песню, которую он может спеть, промурлыкать или промычать со словами или без слов. Слова можно использовать независимо от мелодического рисунка. Наша цель заключается не в том, чтобы издавать звуки в надлежащем ритме или тональности, а в том чтобы окрасить их той реальностью, которую воспроизводит актер. Обычно актер пытается спеть песню так, как ее обычно исполняют, даже если не отдает себе в этом отчета. Мы же стараемся добиться чего-то совершенно противоположного. Мы пытаемся научить актера справляться с задачей, которая стоит перед ним в ходе спектакля.

Предположим, актер играет роль Гамлета в новой оригинальной интерпретации этой пьесы. Режиссер настаивает на том, чтобы во время произнесения монолога «Быть или не быть» герой был пьян и истерически хохотал, как будто его тирада является шуткой. Актеру приходится бороться с неосознанным желанием воспроизвести свою речь негромко, с интонациями задумчивости и меланхолии, то есть так, как ее обычно произносят в классических постановках. Актер может, конечно, изобразить состояние опьянения и смех, но каждый раз при произнесении монолога «мускул языка» (используя термин Станиславского) заставляет его вернуться к традиционной манере произнесения монолога. На ранних стадиях обучения мы начинаем готовить актера к тому, чтобы он боролся с общепринятой манерой произнесения текста. Мы учим актера контролировать свои непроизвольные привычки подачи материала, чтобы позволить словам принимать любые значения на основе прошлого опыта или манеры поведения актера. Таким образом, актер приобретает способность добиваться результатов, которые ему самому могут показаться странными или он сам может быть внутренне с ними не согласен.

Дальше дополнительные задачи все больше усложняют упражнения. Помимо упражнений «Общие ощущения», «Личный объект», а также звуковых упражнений, можно попросить актера добавить к этому какие-нибудь физические действия, которые мы совершаем каждый день: например, одеться, умыться, почистить зубы, расчесать волосы, приготовить завтрак и так далее. Следует уделить внимание логической последовательности этих занятий. Актер выполняет действия так, как ему подсказывает его собственное творческое мышление, не теряя при этом необходимой логики в цепочке событий. Разумеется, все эти дополнительные элементы требуют достоверной реакции органов чувств, а не просто имитации физических действий.

На данном этапе обучения мы обычно добавляем монолог, например, монолог из «Гамлета», который я уже упоминал. Актеру необязательно произносить его так, как он звучит в контексте самой пьесы; напротив, монолог окрашивается теми ощущениями, над которыми актер в данный момент работает. Например, монолог произносит человек, находящийся в сауне, и направлен на объект, связанный с ним личными отношениями, который либо находится в сонном состоянии, либо просыпается и встает. Слова приобретают совершенно новый смысл и характер, что может потребоваться для той или иной интерпретации режиссера.

После выполнения этого упражнения мы проверяем способность актера реагировать на указания. Например, в дополнение тому, что он делает, можно попросить его добавить ощущение боли и снова повторить все действия от начала до конца. Он должен произнести свои реплики с учетом дополнительного элемента. Теперь мы начинаем не только решать задачу создания необходимой реальности, но и задачу показа этой реальности разными способами. Упражнение позволяет актеру подготовиться к любым требованиям режиссера, с которыми он может столкнуться на репетициях и в спектакле. Часто актер может не соглашаться с такими требованиями, но тем не менее должен уметь идеально им следовать.

На данном этапе я начинаю призывать актера выходить за рамки своего обычного поведения и позволять себе реагировать с той степенью эмоциональности, которую актер разрешает себе редко, только в моменты уединения.

Обнаружив, что поведение актера на сцене часто ограничивается привычками, которые он успел приобрести за свою жизнь, я начал искать способы, позволяющие усилить эмоциональную выразительность актера. На разработку одной группы упражнений меня навела хорошо известная фраза Станиславского о способности актера создать для себя необходимое уединение на сцене, чтобы добиться концентрации, имеется в виду потребность актера в «публичном одиночестве». Я и раньше часто встречал эту фразу, но она всегда означала для меня лишь стремление к концентрации. Перечитав ее однажды, я внезапно понял, что на публике люди не позволяют себе того, что могут делать при закрытых дверях. В середине пятидесятых годов я начал работать над упражнением «Момент уединения» (private moment)[33].

Многие люди, в особенности женщины, во время пения фальшивят. Они поют, только когда одни. Если кто-нибудь, даже самый близкий человек, нарушает их одиночество, они мгновенно прекращают петь. Когда их спрашивают, что они делали, обычно отвечают: «Ничего особенного». Это очень простой, но точный пример момента уединения. В подобные минуты люди могут говорить сами с собой или с другими воображаемыми людьми. Они вовсе не сошли с ума, просто в уединении хотят выразить то, что у них никак не получается выразить в присутствии других людей. Многие танцуют и ведут себя эксцентрично, но только в уединении.

Уединение не стоит путать с состоянием одиночества. Человек может находиться один, но при этом не быть в состоянии уединения. Человек может пребывать в уединении, даже если при этом он не один. Но в таких обстоятельствах его выразительность будет подавлена, значит, для нас это упражнение не будет иметь смысла. Момент уединения характеризуется не тем, что в действительности происходит в это время, но особым ощущением одиночества, которое испытывает актер. Для стороннего наблюдателя момент уединения сам по себе может показаться лишенным уединения. Таким свойством обладает не само действие, а его значение для человека. Следовательно, способность воспроизвести момент уединения на публике, когда актер хорошо осведомлен, что за ним наблюдают, необходимо тренировать с помощью упражнений. Эти упражнения также являются важной частью программы обучения.

Процедура создания момента уединения очень проста. Актер выбирает определенные действия, которые в своей жизни допускает только в одиночестве, и больше никогда. Его поведение в этот момент имеет для него особое значение, так что появление другого человека немедленно его остановит. Если спросить, чем он до этого занимался, он будет отрицать, что делал что-то необычное. Как и в других упражнениях, в «Моменте уединения» актер не пытается повторить или имитировать. Повторение или имитация, направленные на достижение задуманного результата, только усилят ощущение присутствия зрителей. Одна из целей упражнения «Момент уединения» заключается в том, чтобы ослабить у актера беспокойство, вызванное присутствием публики. После этого он сможет посвятить себя полностью и бессознательно воссозданию нужных переживаний.

Актер начинает с того, что воссоздает место, окружающую обстановку, комнату, в которой делает то, чего никогда не позволяет себе на людях. Затем он добавляет условия, которые обычно стимулируют его «особое» поведение: например, задумывается, стоит ли ему продолжать заниматься актерским мастерством, или после какого-нибудь неприятного замечания начинает беспокоиться о своей внешности. Актер не имитирует то, что он до этого делал, о чем размышлял. Он по-настоящему пытается выполнить упражнение, работая с первоначальной мотивацией. Если он испытывает трудности, то возвращается обратно и снова воссоздает место, где проявляется его «особое» поведение. Если отсутствует достаточная мотивация для первоначального поведения, ничего не получится. Если бы актер действительно был один, у него бы все вышло. Значит, он не ощущает себя в уединении. Таким образом, за счет концентрации актер направляет свое внимание на место и элемент уединения. Концентрация и степень вовлеченности в процесс должны углубляться. Так актер тренирует свою способность переживать «публичное одиночество».

Разрабатывая данное упражнение, я обнаружил нечто неожиданное. До этого я всегда полагал, что независимо от создаваемой реальности монолог является сугубо театральным приемом, чем он, очевидно, и является с технической точки зрения. Каково было мое удивление, когда я обнаружил, как часто люди произносят монологи в реальной жизни, и как сильно вовлечены в воображаемый конфликт с другими людьми, причем яркость и экспрессивность их реакций не сравнятся с теми, что проявляются в присутствии других людей в реальных обстоятельствах. Таким образом, данное упражнение ценно еще и тем, что позволяет актеру играть пьесы, где присутствуют монологи, и это не только пьесы Шекспира и других классиков, но и Чехова, где много эпизодов, в которых герои обращаются к слушателям или к самим себе. Например, в «Дяде Ване» есть сцена, где Соня возвращается в комнату после того, как уехал Астров. Она говорит не только о собственной радости и оживлении, но и о беспокойстве по поводу того, как она выглядит и что люди думают о ней.

Упражнение «Момент уединения» также очень подходит для работы над операми, которые, по сути, представляют собой цепь монологов. Можно привести пример знаменитой сцены в «Кавалере розы», где Графиня разглядывает себя в зеркале и размышляет о разрушительной силе времени, или последняя сцена из «Травиаты», где Виолетта вглядывается в свое отражение в зеркале и предается отчаянию, чувствуя свою беспомощность и тщетность желаний. Обычно к подобным проявлениям эмоций относятся исключительно как к театральным приемам, но на самом деле они показывают поведение человека в момент уединения. Упражнение «Момент уединения» показало, что поведение людей за закрытыми дверями становится не только более ярким и эмоциональным, но и гораздо более драматичным, чем можно себе представить.

На данном упражнении я не останавливаюсь, наоборот, «Момент уединения» становится отправной точкой для других упражнений, которые актер уже выполнял. Актер воссоздает момент уединения и поддерживает это состояние, добавляя к нему другие элементы, не связанные с ним: упражнение «Общие ощущения», «Личный объект», рутинные действия, монолог, песню и так далее. При этом я позволяю актеру переходить на этот новый этап только после того, как ему удается доказать, что он способен воспроизвести «Момент уединения» достаточно убедительно. Это упражнение относится к тем, которые актер должен выполнять вплоть до достижения полноценного результата. Оно обычно длится около часа, что означает, что актер способен поддерживать себя в этом состоянии столько, сколько обычно идет фильм или длинный акт пьесы.

На этом этапе я обычно добавляю упражнение под названием «Животное». Оно помогает актеру работать с ролью, осознавая разницу между собой и персонажем. Это упражнение заставляет его понять поведение персонажа, а не полагаться на собственные чувства. Иногда с теми актерами, которым свойственна сильная предвзятость и эмоции которых не позволяют сыграть роль достоверно, мы используем данное упражнение на более ранних стадиях, чтобы «увести» их от собственных субъективных ощущений и усилить их ментальные и физические характеристики.

Упражнение «Животное» особенно ценно тем, что позволяет разобраться в физических особенностях объекта. Поначалу его выполнение не требует опыта сенсорных ощущений, необходимо только наблюдать. Также не нужно никакой внутренней концентрации на себе. Актер наблюдает за определенным животным, чтобы увидеть и понять, как оно двигается, затем пытается имитировать эти движения. Вскоре он начинает осознавать, что имитация требует особого рода энергии в разных частях его тела, и эта энергия отличается от той, которой он сам обладает. Человек может двигать теми частями тела, которыми животное двигать не может. Например, чтобы имитировать движение лапы, актер будет просто двигать рукой, однако животное не передвигает эту часть тела отдельно. Оно даже не может поднять лапы вверх и стоять так, как стоит человек, который ему подражает.

Вначале актер должен заметить чисто физические различия между собой и животным, затем воссоздать эти различия, контролируя физическую энергию в разных частях своего тела. Сначала нет ни эмоций, ни ощущений, актер тренирует объективное наблюдение и начинает контролировать, определять и управлять своим телом, чтобы повторить поведение животного. Он пытается воссоздать жизнь животного в его физической форме: силу и мощь льва, сонливость кошки, то, как обезьяна наблюдает за людьми, и так далее. Актер учится имитировать животное на физическом и сенсорном уровне. На этом этапе он встает так, как встает «его» животное, сохраняя все его признаки. Даже если актер никогда не видел, как именно встает с земли животное, то пытается это представить. Актер воспроизводит звуки, которое издает его животное, и часто смешивает слова со звуками, характерными для данного животного. Это продолжается, пока мы не создадим человека с признаками животного. Таким образом, человек становится персонажем. Когда вы работаете с шимпанзе, например, и создаете персонаж шимпанзе, он становится уже не обезьяной, а персонажем, говорящим человеческим голосом, с интонациями человека, но обладающим характеристиками животного. Это позволяет актеру создать определенный тип человека, персонаж, который существует отдельно от него. Упражнение помогает понять физическую составляющую персонажа при подготовке к роли.

Некоторые актеры опасаются выполнять это упражнение. Кажется, будто они боятся перевоплотиться в животных. Но это не более, чем борьба с собственным привычным поведением. Требование воспроизвести поведение животного, двигаясь в непривычной для актера манере, вынуждает его бороться с собственными привычками, что буквально вызывает страх.

Есть упражнение, с которым я знакомлю актера на очень ранних стадиях обучения и которое он может практиковать в спокойном режиме, потому что я не требую от него немедленных результатов. Это упражнение на эмоциональную память. От него зависят многие важнейшие моменты в спектакле. И если до этого я не уделял пристального внимания правильному выполнению этого упражнения, на данном этапе я обязательно проверяю все до мельчайших деталей.

В упражнении на эмоциональную память актер должен выбрать эпизод из своего прошлого, который оказал на него сильное эмоциональное воздействие. Между этим событием и моментом выполнения упражнения должно пройти, по меньшей мере, семь лет. Я прошу актера выбрать событие, вызвавшее у него сильнейшие эмоции, будь то злость, страх или радостное волнение. Он должен воскресить в памяти все сенсорные реалии и эмоции, связанные с этим событием, а также все детали и обстоятельства, которые привели к нему: место действия, людей, которые его окружали, его одежду, его действия и так далее. Я объясняю актеру: «Не останавливайтесь на чувственном событии, произошедшем с вами в недавнем прошлом. Дело не в том, что те эмоции не сработают. Чем раньше с вами произошло это событие, тем лучше. Если этот чувственный опыт сработает, с его помощью вы всегда сможете вызвать эти эмоции повторно, тогда как эпизод из недавнего прошлого может сработать сейчас, а через два года – уже нет. Если вы давно испытали какие-то сильные эмоции, если долгое время они жили в вас, а затем вы смогли их вновь пережить, значит, они останутся с вами навсегда».

Актер приступает к выполнению упражнения. Он не должен рассказывать мне, что с ним произошло. Ему не следует думать о чувствах или эмоциях, его внимание должно быть полностью сосредоточено на сенсорных объектах, которые он вызывает в памяти: что видит, слышит, к чему прикасается, что пробует на вкус, какие запахи чувствует, какие движения совершает. Актер не должен сообщать мне: «Я нахожусь в комнате», а описать свои ощущения, по мере того как сенсорная память пытается их воскресить, точно так же как и при выполнении упражнения на концентрацию.

Некоторые учителя неправильно используют это упражнение: заставляют актеров рассказывать свои истории. Я этого не делаю. Чем меньше актер мне рассказывает, тем лучше. Я говорю с ним, только когда он испытывает какие-то затруднения, или если хочу проверить, на чем он сконцентрирован.

Вот пример выполнения упражнения на эмоциональную память на одном из занятий, которое я проводил. Все начинается с того, что актриса говорит: «Я чувствую холод». Затем она поочередно меняет область ощущения холода в своем теле, например, холод чувствует щека, шея, затылок… Затем актриса говорит, что разные части ее тела по-разному ощущают холод.

«Хорошо, – говорю я, – рассмотрите отдельно каждую часть тела из перечисленных и попробуйте вспомнить, как именно менялось ощущение холода в зависимости от зоны тела. Попробуйте воссоздать ощущение холода в нескольких зонах. Не беспокойтесь, если не получится, просто попытайтесь. Не переживайте, если не умеете плавать, а просто шевелите руками, не останавливаясь, – не утонете».

По мере выполнения упражнения я прошу актрису вспомнить, что на ней было надето, из какого материала была одежда, чтобы отметить больше деталей. Актриса вспоминает ощущение холода сквозь материю на своих руках и другие подробности: скрип земли под ногами, запах пыли в воздухе, звук голоса, «гулкого, как эхо». По мере того, как звук голоса в памяти актрисы становится громче, она начинает всхлипывать.

«Подождите! Подождите, подождите!» – причитает она, когда эмоции начинают ее захлестывать.

Воскрешая в памяти детали первоначального события, актриса воссоздала те эмоции, которые испытала много лет назад. (При этом мы не просили ее рассказать, что с ней произошло – только детали, которые помогли бы ей воскресить чувственное событие.) Неважно, что актриса не смогла описать свои ощущения: автор пьесы снабдит ее словами, которые она будет произносить на сцене. Главное, актриса смогла произвольно снова пережить эмоции, связанные с событием из ее жизни.

На этом этапе я прерываю упражнение:

«Итак, удалось нам с вами подойти к кульминационному моменту в этой сцене? Удалось. Хорошо, на этом закончим. Достаточно. Посмотрите на меня. Откройте глаза. Вам нужен носовой платок».

Я вечно забываю, что во время выполнения этих упражнений нужно держать под рукой пачку бумажных салфеток.

Что же испытала эта актриса? Ей удалось полностью воскресить чувственное событие, произошедшее с ней в жизни. Умение воссоздать и выразить его позволит актрисе развить способность контролировать свои эмоции на сцене.

В последний период своих исследований Станиславский пытался стимулировать эмоциональную достоверность актера с помощью простых естественных методов. К сожалению, верное утверждение Станиславского, что эмоции нельзя вызвать принудительно, привело к ложному заключению, что их нельзя стимулировать вовсе. Станиславский никогда не переставал подчеркивать важность умения актера проживать свою роль. Однако из-за трудностей, с которыми столкнулся, он надеялся повлиять на актера, который был уже обучен эмоциональным реакциям с помощью психофизических действий.

Я не испытывал особых затруднений при выполнении упражнения на эмоциональную память и разработал ряд особых подходов для его использования. На международных семинарах в Париже, Аргентине и Германии я демонстрировал возможности этого упражнения. И всякий раз мои зрители поражались скорости и легкости его выполнения и той непринужденности, с которой актер переходил от одной эмоции к другой. Похоже, впервые в истории актер мог удовлетворить требования к внутренней точности и четкости, которые предъявлял Гордон Крэг, говоривший, что актер должен быть «сверхмарионеткой». Благодаря правильному использованию эмоциональной памяти актер приобретает навык воспроизведения нужных эмоций и эмоциональную пластичность на сцене.

Упражнение, чрезвычайно важное для достижения связи между импульсом и выражением эмоции, которое позволяет добиться глубокой и яркой выразительности, называется «Песня и танец»: я открыл его для себя в середине пятидесятых. Помимо работы режиссером в Актерской студии я давал частные уроки в студии в Карнеги-холл. Среди всех желающих, приходивших на эти занятия, были певцы и танцоры, которые хотели научиться играть на сцене. Жанр мюзикла стал особенно популярен в сороковых после премьеры спектакля «Оклахома!» Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II. (До этого в театре «Груп» состоялась постановка мюзикла «Джонни Джонсон», написанного композитором Куртом Вайлем и либреттистом Полом Грином.) Теперь певцы и танцоры хотели овладеть навыками актерского мастерства, которые были нужны для участия в таких мюзиклах, как «Вестсайдская история» и «Скрипач на крыше».

Поскольку певцы и танцоры в своих движениях должны соблюдать определенный ритмический и динамический рисунок, который ограничивает их актерские возможности, я попытался разработать простые упражнения, способные помочь им преодолеть сценические навыки. Например, танцор на сцене должен исполнить определенный танец, а актеру необходимо не только двигаться в танце, но и сыграть свою роль, как того требует сценарий. Чтобы помочь актеру этого добиться, я придумал упражнение «Песня и танец».

В этом упражнении актер должен сделать что-то простое, но выходящее за пределы его привычек и тренинга. Вначале я прошу актера всего лишь постоять на сцене перед зрительным залом, глядя на аудиторию. Актер не должен ничего играть, а просто непринужденно стоять перед зрителями. Первые несколько раз, когда я только начинал использовать это упражнение, заметил, что мои студенты немедленно принимают определенную позу: стоят, расставив ноги шире, чем необходимо, чтобы чувствовать себя в безопасности. Я назвал эту позицию «поза Атласа», поскольку она вызвала у меня ассоциацию с древнегреческим титаном, подобно которому, актер взваливал на свои плечи, как собственные невзгоды, так и тяготы всего мира. Когда я обращал внимание актеров на это обстоятельство, они соглашались, что подсознательно предвидят трудности, которые могут возникнуть, затем обычно меняли позу, немного сдвигая ноги. Но и это не было похоже на позу расслабленного человека. Я назвал ее «поза солдата». Она как бы говорила: «Я сделаю то, что вы от меня хотите, но я сам этого не хочу. У меня нет собственной воли, я всего лишь подчиняюсь вам».

Я снова говорю актеру: «Нет, снова не то. Я не хочу, чтобы вы стояли, как солдат или как Атлас. Мне нужно, чтобы вы оставались самим собой, стояли ровно и расслабленно, без каких-либо усилий и ненужных стараний нашли у себя в теле центр и ощутили, как ноги выходят из вашего тела, чтобы держать его в вертикальном положении. Не настраивайте себя на какие-то воображаемые трудности, не пытайтесь вставать в позу вратаря, который готовится принять мяч».

В следующем упражнении я прошу актера выбрать любую песню, какая ему нравится, и спеть, но не так, как обычно. Вместо того чтобы непрерывно выпевать слова, как того требует музыкальный мотив, я прошу актера спеть слова песни, четко выговаривая каждый слог сохраняя при этом мелодию. Тем самым я хочу показать актеру, что волевым усилием он может исполнить песню непривычным способом. Скажем, актер выбрал простую песню «Happy Birthday». Вместо того, чтобы петь ее, как обычно, он начинает ее петь по слогам: «Hap-py – birth-day…» (С-днем – рож-де-ни-я)

«Нет, – говорю я, – не совсем так, пойте каждый слог в полную силу: «С дн’ооооом». Не торопитесь, убедитесь, не совершая лишних движений, что вы не напрягаетесь; контролируйте состояние расслабления мысленно. Сделайте глубокий вдох и проделайте то же самое со слогом «ро»: «роооооо». Пропойте этот слог с полной отдачей. Затем: «жд’ээээ». Вы должны произносить каждый слог с одинаковой силой, это нужно для того, чтобы не было сложно или утомительно сохранять мелодический рисунок песни, и чтобы вы могли контролировать процесс».

Обычно актер делает вдох: «с дн’ооооом» и тянет первый слог, пока у него не кончится дыхание. Он как будто не может остановиться. Я говорю: «Нет-нет. Во-первых, вы не должны двигаться. Выпевайте каждый звук отдельно и в полную силу; в промежутках делайте глубокий вдох, чтобы убедиться, что вы контролируете свои действия».

Актер начинает понимать, что он, пусть подсознательно, действует по привычке. Осознание, что действия подчиняются его воле, помогает ему выполнить задание, и это очень полезно.

Когда я только начал использовать это упражнение в своей практике, то стал свидетелем очень странных вещей, которые, на первый взгляд, не имели отношения к самому упражнению. Актер стоит на сцене перед зрительным залом, я даю команду «Начали!». И вдруг он принимается рыдать или смеяться. Я не мог понять причину такого поведения. Я не просил актеров играть. Все, что они должны были сделать, – это выполнить упражнение на волевое усилие. Даже если актер не плакал и не смеялся, все равно, я видел, что он совершает какие-то непроизвольные нервозные движения, например, шевелит пальцами руки. Тут не было ничего плохого, но, если я указывал актеру на это, он все отрицал. Когда я задавал ему вопрос: «Вы отдаете себе отчет, что шевелите пальцами?», – он отвечал: «Нет», – то есть совершал эти действия неосознанно.

Так я понял, что мне случайно удалось обнаружить важный феномен, а именно: у каждого актера, стоящего перед публикой, есть определенная внутренняя установка. Неважно, что конкретно актер готовится делать на сцене, его больше волнует реакция зрителей, чем то, ради чего он выходит на подмостки. В данном упражнении актер не мог спрятаться за воображаемой жизнью своего персонажа, ничто не отвлекало его от зрительного зала. Его поза отражала скрытое волнение, связанное со зрителями. Так я впервые обнаружил, что актер волнуется, оказавшись перед публикой, даже если ему не нужно играть. Выполнение несложного упражнения, где требовалось просто постоять перед зрителями, способно вызвать у актера целую гамму эмоций.

Тем не менее, я надеялся найти для актера способ контролировать себя в этой ситуации и стал просить его фиксировать свои ощущения. Например, иногда он мог дрожать от волнения, хотя я этого не замечал. Временами видел, что актер испытывает какие-то эмоции, которые было довольно трудно распознать, но сам он, казалось, не имел о них понятия. В таких случаях я заставлял актера дать определение своим ощущениям. Я объяснял ему, что если его эмоции сложно идентифицировать, нужно задать самому себе вопросы: «Это страх? смущение? может быть, злость? разочарование? любовь?» (не в буквальном смысле этого слова, но во фрейдистском: не любить, но быть любимым.) Затем я просил актера излить свои эмоции в пении.

Позднее к сложному упражнению я добавил дополнительное простое в качестве противовеса. Я просил актера снова встать в непринужденную позу, а затем он приказывал себе начать двигаться, не зная заранее, как именно. Большинство актеров, в особенности танцоры, обычно начинали совершать танцевальные па. Подсознательно они полагались на свои навыки, так как им было сложно делать что-нибудь вразрез с привычным образом действий. Затем я просил актера приказать себе двигаться. Обычно актер начинал наклоняться, потом выпрямляться. После этого он делал какой-то произвольный жест, причем заранее не знал, что это будет, а я просил его повторить этот жест. Время, затраченное на повторение, создавало своего рода ритм. Актер должен был повторить и свое движение, и этот ритм, чтобы доказать, что ему подвластна спонтанность, которая необходима на сцене и вместе с тем умение повторить свои действия, к которым он пришел спонтанно.

У тех, кто танцует, как правило, возникают сложности со звуком. Напряжение мышц тела зачастую напрягает и голосовые связки. Во время выполнения упражнения, описанного выше, я прошу актера пропеть мелодию выбранной им песни. Звучание песни должно отличаться от того, как он исполнял ее в предыдущих упражнениях: сейчас песня должна звучать резко. Это нужно для того, чтобы освободить голос от ненужного напряжения, возникающего в результате физических усилий в других частях тела. Для актера важнее всего в данной ситуации подчинить себя физическому ритму, не думая о том, что должно произойти потом. На самом деле актер и не должен знать, что именно ему предстоит делать. Он говорит себе: «Двигайся». И совершенно неважно, что за движение он совершает. Чем меньше движение похоже на танцевальные па, тем лучше. Затем актер снова совершает движение и так создается определенный ритм.

Когда актер начинает ощущать, что он с легкостью справляется с физической энергией, он резко воспроизводит звук в слове «днем», а не «дн’оооом». Это означает, что актер целиком и полностью погрузился в выполнение упражнения, но энергия его голоса связана с ритмом тела, а значит, он не способен управлять своими вокальными возможностями. Он просто делает то, что диктует ему ритм. Иногда актер на сцене должен двигаться очень быстро, но при этом говорить медленно, или, что еще чаще, двигаться медленно, а говорить быстро.

Несмотря на то, что упражнение «Песня и танец» разработано для певцов и танцоров, которые ходили на мои занятия, я начал использовать его и в обучении актеров. Этот простой прием учит ломать вербальные привычки и расширять способность контролировать сценическую выразительность.

Ко мне на занятия время от времени приходила одна молодая леди. Казалось, она выполняла упражнения правильно, однако больших успехов не добилась. Ни концентрация, ни другие упражнения не вызывали у нее особого эмоционального отклика. Она была одной из первых, кто попробовал выполнить упражнение «Песня и танец». Эта особа была спокойной и невозмутимой, все делала точно и четко, никогда не показывала своих эмоций: импульсивность ей была несвойственна, – поэтому я ожидал, что выполнение этого упражнения не вызовет у нее затруднений.

Начав его выполнять, она не показала никакой эмоциональной реакции, никаких непроизвольных движений, как другие актеры. Однако ей было сложно выполнить первую часть упражнения – песню, – а также ритмическую часть с добавлением звука. Это казалось странным и необъяснимым, и у меня напрашивался только один вывод. Несмотря на то что я этого не замечал, внутри молодой леди явно происходило что-то, мешающее ей совершить нужные действия. Что-то не давало ей использовать свой голос.

Внутри актера может происходить нечто скрытое от глаз стороннего наблюдателя. Если актер делал на первый взгляд все правильно, но без экспрессии, вяло, считалось, что у него нет таланта. Сейчас же я столкнулся с тем, что актер может обладать талантом, причем необычным талантом, но почему-то не проявляется. Ясно, что актриса обладала большим эмоциональным опытом. Что я мог сделать? Как помочь ей выразить свои чувства, скрытые ото всех из-за привычки их прятать, чтобы она могла соответствовать требованиям сценического искусства?

И мне повезло.

Решением проблемы стало то самое упражнение «Песня и танец», которое в самом начале позволило мне понять, что происходит в человеческой душе. Актриса начала выполнять это упражнение, причем старалась петь и делать то, о чем я ее просил, в той части упражнения, которая требовала движений. Со временем она стала более эмоциональной и выразительной.

Когда я продолжил работать над упражнением с другими актерами, они постепенно начали понимать, что с ними происходит, просто потому, что заставляли себя стоять спокойно, не совершая непроизвольных нервных движений. Кроме того, они избавлялись от привычного напряжения в голосовом аппарате, которое мешало их экспрессивности. Они начинали выражать свои эмоции более убедительно и ярко. Во второй части упражнения, работая со спонтанным, а не заранее установленным ритмом, актер развивал новую индивидуальную динамику, которая позволяла ему показать глубину реакций, прежде подавленных. Я обнаружил, что трудности в третьей части упражнения во время добавления взрывных слогов песни при сохранении ритмического рисунка указывали на существование сдерживающих факторов, мешающих проявлению эмоциональной выразительности. Как с этим работать? Просто выполнять упражнение. Когда актеру удавалось достичь выразительности в этом упражнении, стал заметен прогресс в его сценической работе. Исполнение приобрело большую экспрессивность. В результате наблюдений я обнаружил, не осознавая полностью причины, что существует четкая взаимосвязь между тем, чего актер должен добиться в упражнении «Песня и танец», и результатами, которые получались при решении проблемы выразительности.

Долгое время меня удивляло, что такая сложная проблема может быть скорректирована таким простым упражнением. Я попытался найти в этом логику. Мне помогла в этом легенда об ахиллесовой пяте. По преданию, Ахиллес был неуязвим, так как мать при рождении искупала его в волшебном зелье. При этом она держала его за пятку, поэтому тело Ахилла не могло поразить никакое оружие, однако пятка осталась уязвимой. В битве с троянцами Ахилл был ранен в пятку отравленной стрелой и погиб. Предложив актеру простую задачу, мы создали ахиллесову пяту, уязвимую область, которая помогла раскрыть проблему. Если бы мы выбрали более сложную задачу, раскрыть проблему было бы гораздо труднее.

Смысл этого упражнения заключается в том, что все скрытое должно выйти наружу; если же ничего не происходит, значит, в этом нет нужды. Во избежание недопонимания, хочу заметить, что упражнение необязательно должно что-то раскрыть. Если ничего не происходит, значит, все в порядке, так и должно быть. В этом нет ничего плохого. Если ничего не происходит и присутствие публики не заставляет вас совершать какие-то нервные действия, значит, ваш инструмент прекрасно настроен. Если, с другой стороны, в актере пробуждаются чувства, он должен их проанализировать. Актер должен выразить свои ощущения через действия, предлагаемые упражнением, а не за счет неосознанных нервных движений, жестов и реакций, которые указывают на подавление эмоций.

Упражнения, которые я сейчас описал, являются первыми шагами в тренинге актера. Но обучение начинается с работы актера над собой. Вначале он должен научиться расслабляться, концентрироваться, управлять сенсорной и эмоциональной памятью. Одновременно он развивает и другие грани своего мастерства: работает с голосом и телом, избавляясь от удушающих тисков привычки и факторов, подавляющих эмоциональную выразительность, связанных с социальными нормами поведения.

На второй стадии тренинга актер должен развить способность выполнять действия достоверно и логично. Параллельно он учится приспосабливаться к своему партнеру и реагировать на него не механически, но по-настоящему убедить его и разъяснить свое понимание роли. Это достигается путем активной работы с импровизацией[34]. Затем актер начинает выполнять упражнение «Животное», чтобы решить задачу физической характеристики. Это помогает ему понять и воссоздать поведение, которое отличается от его собственного. Потом он учится находить в своем прошлом эмоциональный опыт, стимулирующий самые яркие эмоциональные реакции, и воспроизводить их с помощью эмоциональной памяти. Актер продолжает выполнять эти упражнения даже после перехода к следующей ступени обучения.

Затем актер начинает работать над сценами из пьес. Обычно в работе над сценой особое внимание уделяют интерпретации актером своей роли, его видению персонажа и темы пьесы. Являясь важной частью работы актера, все же это скорее интеллектуальная задача, она фактически не помогает актеру создать убедительный образ. Актер может обладать великолепным теоретическим, литературным, критическим или философским пониманием пьесы, но при этом быть не способным создать достоверный образ на сцене. Поэтому отдельные сцены из пьес на данном этапе не так важны, как они важны в самой пьесе, скорее, они дают актеру шанс испытать свои способности в предлагаемых драматических обстоятельствах. В этот период актер не должен задумываться над интерпретацией пьесы или над образом отдельного персонажа, будь то Гамлет, Стенли Ковальски, Отелло, Бланш Дюбуа[35], леди Макбет или Вилли Ломан[36]. Пока актер является всего лишь ремесленником, а не творцом, он только учится своему мастерству.

Станиславский пытался разработать метод, который заключал бы в себе конкретные приемы, позволяющие актеру раскрыть свой талант, добиться желаемого, достоверного и логичного поведения на сцене. Формулировка Станиславского содержится в хорошо известных вопросах, которые задает себе актер: кто я? где нахожусь? что я здесь делаю? когда или при каких условиях и обстоятельствах это происходит, и как? – то есть, что именно влияет на мое поведение? Часто эти вопросы трактуются теоретически и приводят к умозаключениям, которые не мотивируют актера. Чтобы изменить такой теоретический подход, необходимо понимать, что именно происходит в каждой сцене. «Что именно происходит» легко спутать с «сюжетом», но сюжет не всегда эквивалентен событию, происходящему на сцене.

В работе с актерами мы стараемся найти связную цепочку событий и часто используем короткие рассказы Эрнеста Хемингуэя, Ирвина Шоу, Дороти Паркер, Сидони-Габриэль Колетт или Ги де Мопассана, потому что они являются законченными, самодостаточными и хорошо написанными произведениями. Такие рассказы служат для обучения актеров пониманию той или иной ситуации. Диалоги в пьесе часто содержат элементы, о которых персонажи не говорят вслух, но передают зрителям необходимую информацию. Романист или автор коротких рассказов иногда использует этот прием в своих произведениях, поэтому диалоги в коротких рассказах хорошо раскрывают эмоции персонажей. Я также считаю, что короткие рассказы заставляют актера по-настоящему понять, о чем он говорит, а не просто произносить текст, и узнать, как его слова связаны со смыслом той или иной сцены.

На примере поясню, как это работает. Перу Эрнеста Хемингуэя принадлежит рассказ под названием «Белые слоны». В этом рассказе двое американцев, мужчина и женщина, сидят в небольшом кафе на железнодорожной станции. Из рассказа неясно – да это и неважно – женаты они или нет. Проблем с деньгами у них нет, и создается ощущение, что они хотят жить легко и беззаботно, ничем себя не утруждая и получая удовольствие от жизни вдвоем. Женщине предстоит сделать аборт, но из рассказа становится очевидно, что она его делать не хочет. Мужчина намерен сохранить их нынешние отношения и ни о чем другом и слышать не желает. В конце рассказа, по всей видимости, она соглашается на аборт. Таков сюжет. Почему же рассказ назван «Белые слоны»? В начале рассказа героиня делает невинное замечание, мол, холмы сквозь ветви деревьев похожи на белых слонов, а герой отвечает, что никогда не видел белого слона. Она говорит: «Конечно, где уж тебе», а он отвечает: «А почему бы и нет? Что бы ты ни говорила, это ничего не значит». Они заказывают напитки и продолжают разговор. Женщина соглашается с желанием мужчины, и он относит багаж на перрон. Она остается одна. Мужчина должен вернуться, затем они допьют напитки и отправятся на поезде к последнему месту назначения – к врачу.

Обычно актеры показывают эту сцену как спор двух людей: должна она делать аборт или нет. Это подразумевается в рассказе. Мы, однако, начинаем задавать вопросы – кто, что, где и так далее, и начинаем гораздо лучше понимать, что происходит на самом деле, и почему рассказ назван «Белые слоны». Героиня, очевидно, более чувствительна и обладает воображением, в отличие от спутника. Она надеялась, что рождение ребенка сделает их союз крепче и надежней. Его не интересуют ее желания: он стремится ничем себя не обременять, хочет лишь путешествовать, ходить по барам и получать удовольствие от жизни. Он всем доволен, однако по поведению женщины видно, что она несчастна. Название рассказа подсказывает, героиня понимает: между ней и ее спутником лежит непреодолимая пропасть.

Когда в конце действия героиня остается на сцене одна, актриса может не просто сидеть и ждать возвращения мужчины, но заполнить эти мгновения тем, что Станиславский называл «МХАТовской паузой». Актер, оставшись в одиночестве на сцене, может показать аудитории, что происходит в пьесе на самом деле. Это похоже на каденцию в музыкальном произведении, когда музыкант демонстрирует свое виртуозное мастерство, свободно импровизируя на главную тему.

Если в этой сцене актеры не понимают подтекста, сыграть достоверно не смогут: только покажут ссору между двумя персонажами. То же самое увидит зритель, и ничего более.

Раскрывая ситуацию, а не простую последовательность событий в сюжете, актер может дать характеристику своим персонажам: показать чувствительность одной и равнодушие, стремление к удовольствиям другого; надежды женщины противопоставлены эгоизму героя. Хотя такой подход помогает лучше понять, кто перед нами, все же для раскрытия характеров героев этого недостаточно, о чем актеры постоянно забывают. Женщина беременна, действие происходит в очень жаркий день. Она хочет попробовать новые напитки, но едва к ним прикасается. Актриса должна показать ощущение жары и объяснить своим поведением, отчего она плохо реагирует на напитки, которые пробует[37].

Я хотел бы особо подчеркнуть тот факт, что каждый хороший актер, осознавая это или нет, интуитивно следует по одной и той же колее. Некоторые актеры, которые полагаются только на технические навыки, просто демонстрируют отвращение к напитку. Актеры, прошедшие обучение, описанное выше, способны создать ощущение жары, вкуса напитка и, конечно, эмоциональное состояние женщины, которая находится в смятении и предвидит последствия своих действий. Подобную гамму эмоций можно показать, только когда героиня оказывается одна. Она скроет свои чувства, когда ее спутник вернется и спросит, не стало ли ей лучше. На это она ответит: «Да, все в порядке». Буквальное значение этих реплик принимает совершенно другой смысл – именно это называется «подтекстом». Подтекст является истинным содержанием реплик, в нем сочетаются чувства и эмоции. Чтобы по-настоящему ощутить состояние своих героев, актеры должны знать «данные обстоятельства», которые подразумевают и события в пьесе, и реальные события, которые предшествовали появлению актеров на сцене.

Когда актер глубоко понимает происходящее, а не просто знаком с сюжетом, он может разделить сцену на единицы действия, связанные как с драматизмом самой ситуации, так и с сенсорными реалиями. Они характерны для персонажа и соответствуют месту действия, его обычным привычкам и так далее. Однако актер должен воссоздать не только поведение своего персонажа, но показать его душевное состояние и эмоциональный опыт. Когда Станиславский руководил постановкой «Отелло», он обозначил для Леонидова – актера, игравшего Отелло, – очень четкие и точные физические действия для каждой конкретной сцены. Леонидов был не согласен с последовательностью действий, на что Станиславский ответил: «Но вы же должны понимать душевное состояние вашего персонажа», и начал описывать, что чувствует Отелло в определенный момент.

Для актера настоящей проблемой является вопрос: «Как создать необходимое душевное состояние на репетиции?» Именно в этих случаях этюды, импровизации, сенсорная и эмоциональная память помогают ему использовать свои знания, а также предложения режиссера.

В результате примерно пятидесяти лет работы актером, режиссером и преподавателем я пришел к выводу: если актер в какой-то сцене применяет интеллектуальный подход, он вряд ли добьется успеха. Он будет думать об одном, а делать другое. Но если он пытается понять смысл каждой конкретной сцены, выяснить, каковы «данные обстоятельства», к которым он должен заранее подготовиться, решить, что бы он делал в результате этих обстоятельств, если бы написанная автором сцена так никогда и не произошла бы… Это неизбежно даст актеру понимание логики действий, поведения и мотивации своего персонажа. Если он знает, как воссоздать сенсорный и эмоциональный опыт, объясняющий поведение его героя, то решит свою главную задачу: играть как физиологическое, так и психологическое состояние персонажа. Актер должен использовать весь свой арсенал, чтобы создать живой образ на сцене, исходя из требований автора пьесы.

Несколько других примеров позволят читателю понять, что актер должен искать, понимать и создавать, дабы в полной мере соответствовать требованиям той или иной сцены.

Знаю по опыту, что актеры, работающие над короткими сатирическими пьесами Чехова, неизменно стремятся показать их забавными, что подтверждают их ответы на мои вопросы. Когда я спрашиваю: «Вам было смешно, когда вы читали пьесу?», – они всегда отвечают: «Да». Я объясняю актерам, что автор уже выполнил всю работу по созданию забавной ситуации. Все, что нужно сделать исполнителю, это наиболее полно и достоверно ее воплотить. Актер не должен казаться забавным, но в результате именно так он будет выглядеть.

У Дороти Паркер есть рассказ под названием «Ты был великолепен», который служит превосходным примером того, что актеру нужно работать лишь с простой сенсорной реальностью, оставляя автору комическое развитие ситуации. В сцене персонаж просыпается далеко за полдень в состоянии похмелья, полностью забыв о событиях прошедшей ночи. Входит девушка, с которой он провел эту ночь. В пьесе нет описания, как именно мужчина на нее реагирует, но он спрашивает ее, не случилось ли чего прошлой ночью. Она отвечает, что все было в порядке, ничего особенного не произошло, кроме разве что того, что он попытался ввязаться в драку, опрокинул устричный соус на чью-то спину, принял официанта за своего брата, на выходе из заведения поскользнулся на льду и упал, а затем отвез ее к себе домой на такси, попросив шофера довольно продолжительное время покружить по парку. Девушка уверена, что он должен помнить последний эпизод. Не понимая, что его ожидает и ощущая неловкость от того, что ничего не помнит, герой притворяется, будто все помнит. Оказывается, он признался ей в вечной любви и попросил выйти за него замуж. В этот момент прозрения мужчина просто произносит: «Мне нужно выпить».

Если эту сцену играть, следуя «букве» сценария, мы увидим лишь, что персонаж просыпается в состоянии похмелья. Входит девушка, которая пытается себя чем-то занять, при том что делать ей, по сути, нечего. Эта сцена может быть довольно занимательной, но уж никак не смешной. Если же актер может сыграть по-настоящему достоверно: показать, как человек просыпается после глубокого сна в состоянии похмелья, испытывая физическую боль от падения на лед, показать его беспамятство. Если он представит, какое значение и смысл имеет для героя каждая неловкая ситуация, описанная девушкой, концентрируясь на личности ее участника; если он сможет сыграть шок от того, что оказался в ситуации, из который нет выхода – вот тогда результат будет поистине уморительным. Замешательство мужчины контрастирует с поведением героини, которая наслаждается описанием эпизодов прошлой ночи, ведь для нее они представляют собой цепочку событий, которые, к ее восторгу, несомненно, приведут их к свадьбе. Чем больше она хозяйничает у него в квартире и чем больше показывает, будто у нее есть причины и право ему помогать, тем больше эта сцена создает ощущение неожиданной концовки. Режиссер, конечно, может придать этому эпизоду необычное социальное звучание или показать невероятную театральную изобретательность; однако основную сюжетную канву, уже описанную выше, все равно придется показать на сцене, хотя бы для того, чтобы зритель мог понять интерпретацию режиссера.

Обычно полагают, что наш подход годится только для современных пьес, поскольку создает дополнительную степень реальности и глубины, которые отсутствуют у актера, не освоившего мой метод. Напротив, многие ощущают, что в работе с классическими или комическими произведениями нужен другой подход. В качестве иллюстрации к тому, как актеру следует использовать наш метод, играя в комедии, служит чеховская пьеса «Медведь».

Сюжет этой пьесы прост. Действие начинается с того, что главная героиня сидит перед иконой, одетая во все черное и оплакивает потерю мужа. Он часто изменял ей при жизни, но она тем не менее оплакивает утрату, отгородившись от внешнего мира, чтобы доказать, какой глубокой может быть истинная привязанность. Вдруг раздается шум в коридоре. Старый слуга пытается остановить незнакомца, однако тот входит в комнату и нарушает уединение вдовы. Незнакомец объясняет свое поведение тем, что покойный одолжил у него деньги, которые он требует вернуть, потому что ему нужно платить проценты по закладной. Он пытался достать нужную сумму другим путем, но потерпел неудачу. В поисках денег ему пришлось ездить всю ночь, он стыдится своего поведения и сожалеет о том, что беспокоит героиню. Вдова соглашается выдать ему необходимую сумму, однако ей придется дождаться управляющего, который приедет только утром. Мужчине же нужны деньги немедленно. Он ведет себя как грубиян и невежа, поэтому вдова вынуждена выйти из комнаты. Мужчина остается в одиночестве. Он расстроен, однако не может не заметить красоту вдовы и не обратить внимание на ее удивительное отношение к недостойному мужу, но решает не поддаваться на женские уловки. Вдова возвращается и видит, что ее гость непреклонен и намерен остаться у нее до тех пор, пока не получит своих денег. Ничто не может изменить его решение. Их спор становится все жарче, и, в конце концов, она вызывает его на дуэль. Мужчина возмущен до глубины души, однако ее шарм и обаяние производят на него впечатление. Затем вдова говорит ему, что никогда не держала в руках пистолет, поэтому он должен показать ей, как следует обращаться с оружием. Сраженный ее красотой и смелостью, мужчина отказывается в нее стрелять. По его словам, она может разрядить в него пистолет, но он не сойдет с места. Его упрямство вызывает у нее гнев, но тут герой бросается к ее ногам и признается в любви.

Актеры, когда приступают к этой сцене – я был тому свидетелем многократно, – неизменно разыгрывают ссору. Действие развивается довольно прямолинейно: мужчина должен казаться невежей и «медведем», – а сама пьеса должна иметь оттенок водевиля. При этом, если сделать акцент на физическую и сенсорную составляющую, она становится более забавной и интересной. Я прошу актеров подумать, что произошло до начала данной сцены. Когда я работаю с актрисой, исполняющей главную роль, предлагаю ей подумать, что может испытывать женщина, которой пришлось пройти через все то, что описано автором. Чтобы создать нужное ощущение, ведь героиня неподвижно просидела перед фотографией мужа нескольких часов, я прошу актрису посидеть без движения в течение пятнадцати минут, сосредоточенно глядя на фотографию и думая о своих чувствах.

Ритм речи, эмоциональная выразительность и движения актрисы должны соответствовать контексту и обстоятельствам, предложенным автором. Я убеждаю актрису постараться сохранить прежний настрой вместо того, чтобы предчувствовать ссору. Так, она предстает перед своим гостем идеальной женой, верной своему мужу, но обманутой им, и лишь постепенно обнаруживает кипящие эмоции по поводу вопиющего поведения своего супруга.

Такой же подготовки я придерживаюсь и в отношении главного героя пьесы. В пьесе есть упоминание о том, что он ездил почти всю ночь. Пытаясь хоть немного поспать, герой несколько часов лежал рядом с бочкой вина в каком-то трактире. Мы стараемся помочь актеру создать ощущение физической усталости и умственного перенапряжения. Его поведение должно показать, что он испытывает отчаяние. Хотя герой ведет себя довольно грубо, все же он остается военным и офицером. Я советую актеру не думать о сюжете, который заставляет его начать подготовленную речь, войдя в комнату. Герой выучил ее и намерен высказать вдове немедленно. Но он вызвал в доме переполох. В комнате, куда он попал, царит полумрак, и единственный источник света – лампада перед иконой. Героиня одета во все черное, лицо прикрывает вуаль. Чтобы актер более осознанно подошел к ситуации, я часто прошу актрису оставаться за кулисами, когда актер выходит на сцену. Это заставляет его ощутить странную атмосферу в комнате и мешает ему сразу понять, кто сидит в кресле. Так его поведение становится менее предсказуемым для него самого. Он с почтением смотрит на икону, и, обращаясь к вдове, испытывает смущение. Героиня не показывает никаких признаков беспокойства. Она соглашается выплатить долг мужа, ведь она порядочная и честная женщина. Такой ответ его радует, однако радость быстро сменяется раздражением, потому что она не в состоянии отдать долг немедленно. Героиню заботит только собственное душевное состояние и, не желая устраивать сцену, она настаивает на том, что деньги он может получить только завтра. Разговор о муже вызывает у нее слезы. На репетиции актер, игравший главного героя, не мог переносить вида женщины в расстроенных чувствах, так нам удалось выявить сентиментальность, свойственную его персонажу. При этом отчаянное положение заставляет его вести себя с излишней грубостью и без должного уважения. Мы готовим для зрителя довольно странную комическую ситуацию, в которой уже заложен вероятный исход пьесы.

Этот акцент на логике физических действий и чувственных ощущений проходит через всю пьесу. Женщина выходит из комнаты, оставляя мужчину в одиночестве. Он разочарован и сломлен неудачей. Усталость дает о себе знать – он падает в кресло, стараясь не уснуть. Когда женщина снова входит в комнату, он заставляет себя подняться. Он по-прежнему сохраняет манеры офицера-кавалериста, однако отчаянное положение заставляет его вести себя грубо.

Когда он показывает ей, как держать дуэльный пистолет, логика физических действий – взаимодействие на очень близком расстоянии – вызывает в нем вспышку страсти. Курьезность ситуации усиливается тем, что ему нужно вложить ей в руки пистолет, не касаясь других более соблазнительных частей тела. Соблюдение актерами физических, сенсорных и эмоциональных составляющих роли позволяет донести до зрителя замысел автора. Автор не хочет, чтобы актеры буквально воспринимали ситуацию, ссорились и вели себя грубо, нет: они должны в точности воссоздать сиюминутные события, что сделает их действия достоверными. Актеры произносят свой диалог, опираясь не на структуру сюжета, а на поведение своих персонажей. Таким образом, реальность помогает раскрыть комедийный смысл пьесы.

Примером классической сцены, которая просто невероятно выигрывает при должном анализе, является сцена из «Ромео и Джульетты» Шекспира, в которой Джульетта принимает сонное зелье. Это любимая сцена всех актрис, однако я всегда поражаюсь отсутствию в ней логики и глубокого смысла.

Само название «сцена с зельем» для меня означает, что ее трактуют традиционно. Обычно данный эпизод показывают так, будто главная героиня совершает самоубийство, что делает бессмысленной последнюю сцену пьесы. Джульетта умирает или делает вид, что умерла, задолго до эпизода в склепе. Но если разобрать эту сцену более тщательно, мы увидим, что девушка находится в смятении и ужасе от того, что ей приходится в одиночестве совершить этот отчаянный поступок. Традиционный подход мешает правильно оценить ситуацию. Ведь Джульетта вовсе не собирается совершить самоубийство, она намерена рискнуть и сделать то, что позволит ей, в конечном счете, соединиться с любимым. Она намерена сбежать с возлюбленным, а не вовсе выпить яд и умереть. Чувства, охватывающие Джульетту, – это волнение и страх.

Джульетта не может разделить свои чувства с кормилицей, которая ничего не знает о плане воспитанницы, поэтому она ждет не дождется, когда та уйдет. После ее ухода Джульетта может вздохнуть с облегчением. Она готовится выполнить свою рискованную авантюру. Перед нами юная девушка, стремящаяся на встречу со своим любимым. Она не знает, увидит ли кормилицу снова. Джульетта думает только о разлуке со своей семьей и об изгнании возлюбленного, это понятно из ее жалоб на «легкий холод» страха. Этот холод еще не страх смерти, это естественный страх перед любым рискованным поступком.

Когда Джульетта решает вернуть кормилицу, она зовет ее таким тоном, что зрителю становится ясно: актриса прекрасно знает, что, по сценарию, кормилица не вернется. Ощущение достоверности можно создать, если актриса позовет кормилицу достаточно громко, опасаясь, что та может ее не услышать. Начинает казаться, что кормилица действительно может снова войти в комнату.

Джульетта берет из тайника склянку с зельем: это средство, которое поможет ей сбежать. Она готова его выпить. В воображении она рисует себе возможные последствия, но думает вовсе не о смерти, а о том, как очнется в фамильном склепе, где со всех сторон ее будут окружать останки предков. Эта мысль вызывает у нее страх, волнение нарастает, и тут Джульетте кажется, что она видит Тибальта. Обычно в этот момент актриса стоит на сцене и смотрит в пространство; игра света или движение занавески помогают создать ощущение присутствия призрака. Джульетта борется со страхом и кричит: «Остановись, Тибальт!» Затем она понимает, что призрак лишь игра воображения, и ее страхи беспочвенны, она успокаивается и готовится выпить зелье. Чтобы сыграть эту сцену достоверно, необходимо использовать эмоциональную память.

Верди, склонный в музыке к драматизму, в подобной сцене использовал бы музыкальную тему, взятую из «Аве Мария». В начале сцены актриса может вести себя как обычная девушка, которая готовится ко сну и произносит молитву. Эти действия помогут ей избавиться от обуревающих ее страхов и настроиться на решительный шаг с верой в удачу.

Логика поведения и действий, которую я изложил – не единственный возможный вариант исполнения этой сцены, но он позволяет понять, что поиск реальности для ситуации и поступков героев делает постановку, как отдельной сцены, так и всей пьесы интереснее, чем при традиционном прочтении сюжета.

Мои описания разнообразных сцен приведены здесь в качестве иллюстраций, чего нам удалось достичь в процессе актерского тренинга, и что мы немедленно реализуем во время игры на сцене. Аналитическая работа над ролью, безусловно, важна для роста актера как творческой личности, однако Станиславский стремился заменить интеллектуальный теоретический подход на достоверную игру, логичность поведения и эмоциональные проявления в роли. Он не хотел, чтобы актер стремился лишь к умственному, вербальному или формальному поведению на сцене, которое имеет отношение скорее к задаче режиссера, нежели, исполнительскому мастерству актера.

Некоторые режиссеры разводят туманные философские рассуждения о достоверности описываемых в пьесе людей и событий, о реалистичности изображенных автором деталей, но на самом деле они имеют в виду их собственную интерпретацию произведения. Достоверность существует лишь одна – это достоверность поведения, выразительности и эмоционального опыта актера. Правдивость игры актера зависит от той или иной интерпретации пьесы, но правильная интерпретация произведения никак не гарантирует убедительной актерской игры, если актер не способен создать достоверный образ, необходимый, чтобы донести до зрителя главную идею пьесы.

Многие преподаватели актерского мастерства так озабочены их собственной интерпретацией пьесы, что вместо того чтобы учить, начинают просто натаскивать актеров. Так актер никогда не научится создавать что-либо самостоятельно. Актеры, которые прошли обучение с помощью методов, описанных выше, могут показать на сцене достоверный образ и при этом соответствовать требованиям автора; они могут приспособиться к запросам режиссера и продолжить играть достоверно. Именно по этой причине режиссер Питер Брук, предъявляющий повышенные требования к постановкам, выразил удовлетворение от работы с актерами, которые прошли обучение с помощью моего метода. Он ставил перед ними определенные задачи, а они решали их, используя собственное творческое видение.

Метод и театр авангарда: Арто, Гротовский и Брехт

Основой моего метода стало сохранение и закрепление открытий, сделанных Станиславским и Вахтанговым. К ним мы добавили свои открытия, связанные с эмоциональной выразительностью актерской игры. Важно отметить, что для метода характерен, с одной стороны, универсальный подход к задаче актера, а с другой – ему свойственна гибкость. Например, широко известные критические замечания в адрес метода, затрагивающие, косвенным образом, подход Станиславского, связаны с полной его зависимостью от реалистических текстов и стилей исполнения. Иными словами, актер, прошедший обучение у Страсберга, способен играть Чехова, Одетса и Миллера, но только не Шекспира, Уильямса или Олби. Подобное суждение можно объяснить только знакомством с репертуаром театра «Груп», но не глубоким пониманием основ актерского мастерства. Такая критика также игнорирует сильное влияние Вахтангова на эволюцию метода.

Если относиться к работам Станиславского только в контексте его достижений, может показаться, что они ограничены рамками реализма. Попытки Станиславского работать с возвышенным стилем или с жанром фантастики только усиливают это впечатление. С другой стороны, Вахтангов, вдохновляясь театральной концепцией, названной им «фантастическим реализмом», использовал те же самые подходы смело и убедительно. Вахтангов поставил два грандиозных спектакля: стиль «Диббука» отличался гротескным мистицизмом, а легендарная «Турандот» была потрясающе театральной.

Работа театра «Груп» имеет большое значение, так как наши актеры доказали, что применение актерского тренинга позволяет добиться разных театральных результатов – от нового реализма тридцатых годов до острой музыкальной сатиры в спектакле «Джонни Джонсон».

Мне кажется, что продолжение работы театра «Груп» в рамках метода, позволило нам со временем создать первую конкретную базу для обучения тому, что ранее называли «актерским воображением».

В шестидесятых годах возникли разнообразные экспериментальные теории и постановки, «выдающиеся результаты» которых, по словам одного чрезвычайно восторженного наблюдателя, «грозили разгромить натурализм, который режиссеры от Станиславского до Ли Страсберга годами прививали своим актерам».

В статье «У могилы Станиславского», опубликованной в журнале «Show Magazine», Пол Скофилд, выдающийся актер, сыгравший в «Человеке на все времена»[38], заявил, что, в отличие от «актеров метода», он отдает предпочтение техническим приемам и относится скептически к спонтанным эмоциям. «Это настоящее везение, если им удается добиться стопроцентного попадания в образ за счет спонтанных эмоций. А если во время выступления актеры оказываются не в форме?.. Им просто нечем заполнить вакуум». Очевидно, мистер Скофилд ссылался на собственный опыт, в котором, временами, спонтанные эмоции приводили к потрясающему результату, но при других обстоятельствах его игра на сцене зависела от того, что он привык называть техникой исполнения. Думаю, уже понятно, что основной проблемой актерского искусства является ненадежность спонтанных эмоций.

Не так давно Лоуренс Оливье заявил, что актерское мастерство требует огромной дисциплины:

Я не принадлежу к последователям метода, однако, признаю пользу работы Станиславского. Тем не менее, не все так просто. Я считаю, что подобный тренинг прекрасно подходит для актеров кино, поскольку камера с помощью крупного плана захватывает в кадр двух персонажей, которые реально взаимодействуют друг с другом. В театре проблема заключается в том, что актеру необходимо играть достоверно, находясь в пятидесяти метрах от зрителя. Это требует техники и навыка – столь немодных понятий в наше время. Для любого вида искусства одного таланта не достаточно.

Вполне очевидно, что техника не имеет отношения к таланту и не является искусством. Технические приемы и навыки были и остаются приемами и навыками. В самых выдающихся выступлениях Оливье присутствует нечто, превосходящее совокупность технических приемов и навыков. И это как раз то, что мой метод пытается определить, сделать осознанным, усилить и обучить с помощью упражнений.

Казалось, авангардные работы режиссеров Арто, Гротовского и Брехта в чем-то потеснили достижения Станиславского и сторонников метода. Однако сейчас, по всей видимости, все вернулось на круги своя – ожидания и надежды на их авангардные приемы не оправдались.

Антуана Арто превозносят в театральных кругах как новатора и теоретика, однако даже его сторонники признают, что его работам недостает плодотворности его идей. Многие его замыслы непрактичны.

Актерский тренинг, который я попытался обрисовать выше, по-разному развивает эмоциональную выразительность актера. Все упражнения направлены на решение конкретных и реальных актерских задач.

Арто обрисовал свой подход к задаче актерской выразительности в работе «Театр жестокости» (Первый манифест):

Каждый спектакль будет содержать физический и реальный элемент, понятный всем. Крики, стоны, видения, неожиданные явления, театральность во всех ее проявлениях, магия костюмов, отсылающая нас к ритуальным действиям; великолепное освещение, колдовская красота голосов, чары гармонии, редкие тона музыки и цвета, физический ритм движений, нарастание и убывание амплитуды которых будут совпадать с ритмическими колебаниями, знакомыми каждому, появление новых удивительных объектов, маски, чучела высотой несколько метров, внезапная игра света, которая вызывает ощущение жары и холода и так далее.

Арто, предлагавший использовать подобные эффекты, тем не менее, новатором не являлся – многие из перечисленных им приемов уже предлагал Эдвард Гордон Крэг.

Я разделяю отношение Арто к цветовым, звуковым и световым эффектам ориентального театра, однако считаю, что эти аспекты исторически имеют отношение к социальным – часто феодальным – и религиозным условиям, время которых навсегда ушло. Такие театры ищут содействия и участия наших западных театров, без них они не способны показать современную жизнь общества. В искусстве есть прекрасная возможность сохранить работы мастеров прошлого, однако жизнь идет вперед. Если у кого-то возникает желание вернуться к мистическим ритуалам предков, как в утробу матери, я могу понять эту вечную потребность в безопасности. Однако жизнь нельзя повернуть вспять и необходимо проживать текущий момент со всеми его реалиями.

Ежи Гротовский, современный польский режиссер и теоретик, конечно, сильно отличается от Арто. Кому-то кажется, что Арто оказал на него влияние, однако сам Гротовский это отрицает. Он подверг критике работы Арто. По его мнению, язык тела, который искал Арто, приводит к механическим клише.

Гротовский обладает способностью применить свои теории на практике. Для него театр не проводник искусства, но альтернатива жизни. Не так давно он взял на себя роль пророка и намерен развивать антитеатр. В одной из своих лекций в Нью-Йорке он рекомендовал молодым актерам учиться жить, вместо того чтобы учиться играть.

Вначале Гротовский «боготворил Станиславского». По его мнению, Станиславский задавал верные вопросы, но давал неверные ответы. Сам Гротовский критически относится к эмоциональной памяти и считает, что она приводит к «лицемерию и истерии».

Следует отметить, что Гротовский никогда не видел постановок Станиславского, которые произвели на нас столь глубокое впечатление в двадцатые годы. И я не понимаю, где он мог наблюдать «лицемерие и истерию», о которых говорит. Ни в одной из постановок, которым рукоплескал весь мир, не было и следа истерии. Во всех трудах Станиславского прослеживается тенденция к идеалистическим, а потому обобщенным, разъяснениям. И уж, конечно, его работу нельзя сравнить с мистической интеллектуальностью Гротовского. Как я постарался объяснить, техника Станиславского, направленная на то, чтобы воскресить ощущения, ценна и полезна своей точностью; в отличие от техники Гротовского, она не зависит от гипотетического «коллективного бессознательного».

Огромная дисциплина, которую Гротовский требует от актера в процессе тренинга, заслуживает признания и уважения. Актер проходит посвящение в своего рода религиозный орден или секту. На Гротовского сильно влияет его польский католицизм, он представляет актерское искусство практически в «священных» терминах.

Его упражнения разделены на две основные категории. «Телесные» представляют собой серии почти акробатических стоек на голове, на руках и на плечах, высоких прыжков, которые следует совершать продолжительное время в быстром, неистовом темпе. Основное «телесное» упражнение называется «Кошка», оно создано специально для того, чтобы придать эластичность позвоночнику. Актер становится на четвереньки и вытягивает тело в разных позах, подражая кошке. «Пластичные» упражнения представляют собой быстрые вращения суставов вперед-назад: шеи, плеч, локтей, запястий, кистей рук, пальцев, бедер, корпуса; также суставы следует вращать в противоположных направлениях, например, голову в одном направлении, а плечи в другом.

В таких упражнениях нет ничего плохого, они, конечно, способствуют развитию актерского инструментария. Существуют также и другие формы физического тренинга, направленные на тот же результат. Но для Гротовского эти упражнения предназначены не для физического развития. Они призваны помочь актеру найти его «биологический импульс». Во время выполнения упражнений актер должен обрести физические импульсы вместе с бессознательными, мистическими или исконными корнями, которые, согласно канону Гротовского, являются основой истинного творчества. Все это помогает актеру создать собственный «психоаналитический язык звуков и жестов», которые уникальны для каждого, подобно языковой палитре великих поэтов. Согласно Гротовскому, актер должен анализировать «рефлекс рук во время психофизического процесса и его последовательной трансформации в плечах, локтях, запястьях и пальцах, чтобы понять, каким образом каждая фаза может быть выражена посредством знака, идеограммы».

Мне посчастливилось попасть в число немногих, присутствовавших на спектаклях польского Театра-лаборатории Гротовского в 1969 году в США. С интересом и растущим нетерпением я ожидал реакции иностранных критиков, также следил за отзывами молодых театральных актеров, таких как Андре Грегори. Не могу сказать, что я разделял теории Гротовского относительно мистической природы актерской игры и его зависимости от коллективного и мифического бессознательного. Однако я с нетерпением и большим интересом ждал результатов его работ, неочевидных для меня после ознакомления с описанием упражнений и отзывами о его спектаклях. Во время посещения спектакля Гротовского у меня возникло ощущение причастности к какому-то особому действу. В зрительный зал войти было нельзя, пришлось стоять в фойе театра. Как оказалось, актеры готовились к выходу на сцену. (В некоторых случаях спектакли отменяют из-за неподготовленности актеров.) Затем двери открылись, и всех зрителей одновременно пустили в зал. На меня произвели большое впечатление самоотдача и подготовка актеров, но, увы, я был разочарован результатами их работы. Я ожидал, что увижу некий мистический, трансцендентный акт, но вместо этого жесты и движения актеров, казалось, шли не глубоко изнутри, отражая силу ощущений, добиваясь свежего спонтанного индивидуального образа или языка, а представляли собой набор традиционных театральных жестов. Я был удивлен, когда обнаружил, что могу даже предсказать каждое последующее движение актеров.

В нашей работе мы называем это «обобщенными эмоциями» в отличие от эмоций истинных они показывают эмоции с помощью физического напряжения голоса или тела. Когда актер затрачивает энергию на совершение действия, ему может показаться, что он ощущает истинную эмоцию. Для истинных эмоций характерна спонтанность, для них не требуется больших физических усилий, зато нужен толчок биохимических реакций.

Я поразился тому, как актеры польского Театра-лаборатории владели своими голосами, у других актеров нечто подобное вызвало бы серьезное напряжение. Метод, который Гротовский использует для тренировки голоса, заслуживает особого внимания, но интонации актеров напоминали привычную театральную манеру произношения. Голоса актеров уверенно достигали кульминации звучания, им удавалось передать необходимый звуковой образ, однако не хватало спонтанности и разнообразия, характерных для человеческого голоса. Я не смог увидеть ничего похожего на удивительную простоту психологического жеста Дузе, эмоциональной яркости и волшебства Джованни Грассо, удивительной ритмической оживленности Михаила Чехова, красоты и вокальных возможностей Василия Качалова или чистой музыкальности голоса Александра Моисси. Конечно, я привожу пример великих исполнителей, но именно к этим образцам должен стремиться каждый актер, эту цель должно ставить перед собой обучение актеров. Соответствовать их примеру, их технике, их способностям должен каждый актер.

Говорилось, что «важнейшим ключом к актерской технике Гротовского является импульс». Гротовский искал источник импульса методично и кропотливо. Подхватывая эстафету Станиславского, Гротовский задает вопросы: «Что такое импульс? Что влечет за собой тот или иной жест? Что заставляет актера плакать или выть, говорить тихо или громко, двигаться, идти или бежать? Каким образом можно восстановить, записать или повторить импульс?» Любой метод актерского обучения решает подобные вопросы. Гротовский предполагает, что только физические стимулы могут решить подобные проблемы, и здесь скрывается мистическая природа его подхода. Путь, пройденный Гротовским от «бедного театра», в котором Гротовский подчеркивал первичность актерского творчества, до «антитеатра», отражает его подлинный замысел.

Когда я встретился с Гротовским, дабы разъяснить для себя то, что, возможно, не понял, я спросил его: «К чему вы стремитесь?» Он ответил: «Я не знаю». Его ответ оказался пророческим – он отражал его душевное состояние. Полагаю, что все мы заняты индивидуальным поиском в театре.

Побывав на спектаклях Театра-лаборатории Гротовского, я был вынужден согласиться с заключением критика Уолтера Керра: «Если это была пантомима, то недостаточно хорошая, если это был танец, то не особенно блестящий, если актерская игра, то не из превосходных».

Эта критика, однако, не умаляет ценность идей Гротовского для театра, они могут вдохновить кого-то или подарить творческий стимул искать новые формы театральных постановок. Они имеют прямое отношение к главной задаче обучения и творчества актера. Я ни в коей мере не хочу принизить историческое значение работы Гротовского в хронологии театральных инноваций. Я могу лишь оценить его вклад в разрешение вопросов, с которыми мы постоянно имеем дело.

Оппозиционный настрой «внешних» или «объективных» школ актерского мастерства по отношению к моему методу основывается на научных исследованиях психолога Уильяма Джеймса и врача Карла Георга Ланге. Мейерхольд был одним из первых, кто в 1921 году противопоставил тренингу аффективной памяти по Станиславскому свою систему сценического движения, названную «биомеханикой». Мейерхольд основал ее на теории Джеймса – Ланге. Его примеру последовали другие режиссеры, и в наши дни Гротовский считается, вероятно, лидером движения этой «внешней» или «объективной» психологической школы. В основе теории Джеймса – Ланге лежит концепция о первичности физической реакции по отношению к реакции эмоциональной. Согласно Джеймсу, происходит следующая цепочка действий: «Я увидел медведя. Я побежал. Я испугался». Полагаю, что, как и в случае с трудами Дидро, теория Джеймса – Ланге требует дальнейшего анализа.

С теорией эмоций Джеймса – Ланге я впервые познакомился через учебники других авторов. Согласно источникам, в противоположность общепринятой концепции «человек видит медведя (осознание), пугается (эмоция) и бежит (действие)», Джеймс и Ланге разработали альтернативную теорию реакций. Согласно ей, физиологические изменения являются первичными, а эмоции проявляются тогда, когда мозг реагирует на информацию, полученную через нервную систему организма. «Человек, увидевший медведя, побежит, осознает, что бежит, а затем осознает, что испугался». Эта теория стала основой для большинства «внешних» или «физических» подходов к актерской игре. Она отрицает эмоциональный опыт и подчеркивает физическую деятельность, которая либо обозначает, либо приводит к эмоциональному опыту. Гротовский заявлял, что «вначале реагирует тело, голосовая реакция вторична… Вначале вы ударяет кулаком об стол, затем начинаете кричать».

У меня не было причин сомневаться в правильности описания теории Джеймса – Ланге. Но я всегда проверяю точность изложения, поэтому решил узнать, как сам Джеймс излагал свою теорию. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что он делал акцент на совершенно другие вещи. Он дал ясное и четкое определение своего взгляда на «эмоции». Джеймс выступал против духовной и, с его точки зрения, туманной и неудовлетворительной концепции эмоций. Он подчеркивал, что эмоции состоят из четко воспринимаемых телодвижений. К сожалению, образ «бегущего от медведя» был взят из другого, более точного описания. В своих «Принципах психологии» Джеймс утверждал:

Объекты, вызывающие гнев, любовь, страх, и так далее не только побуждают человека к действиям, но провоцируют характерные изменения в его поведении и выражении лица, влияют на его дыхание, кровообращение и другие биологические реакции в организме. Когда действия подавлены, эмоциональные проявления никуда не исчезают, и мы можем видеть выражение гнева на лице, хотя удар еще не нанесен, страх выдает себя голосом и краской на лице, если удается подавить другие признаки.

Джеймс чуть было не начал противоречить собственной теории, заявив: «Рациональное утверждение заключается в том, что мы грустим, потому что плачем, испытываем гнев, потому что наносим удар, чувствуем страх, потому что дрожим, а не плачем, бьем и дрожим, потому что печалимся, сердимся и боимся». Эти состояния нашего тела просто помогают нам понять наши эмоции. Далее Джеймс говорит о том, насколько сложен эмоциональный опыт и индивидуально выражение эмоции у каждого человека.

Джеймс выразил свои идеи яснее, чем кто бы то ни было:

Физические изменения, которые приводятся в действие стимулом, «столь многочисленны и едва различимы, что весь организм можно назвать «резонатором», каждое изменение в сознании которого, даже самое незначительное, заставляет его отзываться. Разнообразные пермутации и комбинации, к которым восприимчивы эти органические действия, делают теоретически возможным то, что ни единая тень эмоции, какой бы слабой она ни была, не может не выражаться в телесном проявлении, таком же уникальном, как и само душевное состояние. Огромное количество частей, подверженных модификации в каждой отдельной эмоции, создает сложности для воспроизведения в спокойном состоянии полного и частичного выражения любой из эмоций. Мы можем распознать, как все происходит с управляемыми мышцами, но ничего не можем поделать с нашей кожей, железами, сердцем и другими органами. Человеку, имитирующему чихание, недостает достоверности, так же попытка имитировать эмоцию при отсутствии вызывающей ее причины, будет казаться «неубедительной» (курс. авт.).

Я никогда не встречал лучшего определения, описания или объяснения разницы между «эмоциональным» и «антиэмоциональным» подходом к актерской игре. Упражнения на эмоциональную память и так далее разработаны специально для воссоздания эмоционального состояния, которое приводит к выразительности. Мало того, в доказательство моей мысли Джеймс добавляет:

Что осталось бы от эмоции страха, если бы не было ни учащенного сердцебиения, ни прерывистого дыхания, ни дрожания губ, ни ослабевших конечностей, ни «мурашек по коже», ни других реакций внутренних органов, я даже и представить себе не могу. Может ли кто-нибудь вообразить состояние гнева без клокотания ярости в груди, покрасневшей кожи лица, раздутых ноздрей, сжатых зубов, без импульса, требующего немедленных действий, а вместо этого – расслабленные мышцы, спокойное дыхание и безмятежное выражение лица?

Актер, который не может воссоздать эмоциональное состояние, не способен ощутить стеснение в груди, краснеет только при выполнении какого-то физического действия, неизбежно будет раздувать ноздри, сжимать зубы и напрягать голос, чтобы создать видимость того, чего на самом деле нет. Джеймс без обиняков заявляет, что «эмоции, не согласованные с телесными ощущениями, неубедительны… наши эмоции должны всегда быть связаны с физиологическими реакциями, какими бы они ни были». Джеймс выразил несогласие с классификацией и описанием эмоций. Он полагал, что вопросы вроде: «В чем заключается «реальное» или «типическое» выражение гнева или страха?» не имеют никакого объективного смысла, и что «в момент зарождения эмоции… мы мгновенно видим, почему нельзя определить количество возможного разнообразия эмоций, которые существуют».

Цитируя Ланге, Джеймс писал: «Мы знаем, что от страха человек может не только побледнеть, но и покраснеть; мы знаем, что в горе человек может не только онеметь и впасть в оцепенение, но и бурно рыдать и жаловаться и так далее. Это естественно, так как одна и та же причина может по-разному воздействовать на кровеносные сосуды разных людей».

Труды Джеймса имеют непосредственное отношение к актерскому мастерству. Он предположил, что «эмоциональный темперамент с одной стороны, а с другой стороны живое воображение в отношении объектов и условий, важны и необходимы для богатой эмоциональной жизни. Не имеет значения, насколько эмоциональным может быть темперамент, если воображение оказывается слабым, появляется слишком мало возможностей проявить эмоциональные реакции, и жизнь pro tanto[39] проходит тускло и невыразительно». Джеймс полагал, что «как в отношении инстинктов, так и эмоций справедливо, что только воспоминания или мысленного представления об объекте может оказаться достаточно для возникновения эмоциональной реакции. Воспоминание об оскорблении может вызвать больше гнева, чем естественная реакция в момент ссоры; мы чаще предаемся трогательным воспоминаниям о матери после ее смерти, чем при ее жизни». Он считал, что термин «объект эмоций» может обозначать как «физически присутствующий», так и «тот, который представляют себе мысленно». «Возможность воскрешения эмоций в памяти… очень ограничена. Мы можем вспомнить, что нам пришлось пережить горе или восторг, но не эмоции, которые были связаны с горем или восторгом».

Именно поэтому мы создали комплекс практических упражнений, чтобы помочь актеру усилить его способность не только помнить, но и воскрешать, то есть проживать заново конкретную эмоцию, что особенно ценно с точки зрения актерского мастерства.

Думаю, что мое понимание проблем актера заставили меня подробно изучать мысли Джеймса и Ланге, хотя другие их не приняли и не придали им значения. Я решил подробно процитировать некоторые выдержки из их трудов, так как считаю, что они имеют непосредственное отношение к моей работе.

Вклад Бертольда Брехта, по моему мнению, относится к другому уровню, нежели работы Арто и Гротовского. Влияние идей Арто распространяется в основном на узкий круг театральных критиков. Идеи Гротовского нашли отражение в его постановках, но широкой театральной публике они неизвестны. Пьесы Брехта – при том что высказанные в них политические идеи, идут вразрез и бросают вызов мнению большинства, снискали широкую популярность у зрителей.

Я считаю, что постановки Брехта в «Берлинер ансамбль» являются выдающимся вкладом в театр послевоенного периода, и не столько из-за драматического содержания пьес, сколько из-за потрясающей театральности и творческой фантазии его постановок, вкупе с простотой, приземленностью и непосредственностью актерской игры. Где бы ни ставили спектакли Брехта, реакция зрителей всегда была неизменной: «Мы считали Брехта безжизненным, интеллектуальным, отчужденным и неэмоциональным. Но то, что мы увидели, блистательно, эмоционально, красочно и трогает!»

Мне кажется, Брехт стремился к тому, чтобы актер мог выразить себя в «высоком» театральном стиле. Обычно считается, что Брехт был не согласен с теорией Станиславского и моим методом, однако он применял примерно те же принципы достоверности и убедительности.

Когда «Берлинер ансамбль» впервые приехал на гастроли в Англию в 1956 году (это случилось сразу же после внезапной кончины Брехта), я оказался там же и готов подтвердить, что и зрители, и критики были удивлены и обрадованы увиденным. Я разделял их чувства, но был удивлен меньше, чем зрители, так как у меня на тот момент уже был некоторый опыт взаимодействия с Брехтом (который я опишу позже), поэтому я всегда чувствовал, что многие его последователи представляли его идеи в абстрактном, чересчур интеллектуальном и аналитическом виде. Такой подход не отдавал должное его непосредственности, грубости и подчас намеренной вульгарности, из-за которых его творчество, полное поэзии, становится одновременно динамичным и трудным.

Общее непонимание работы Брехта привело к ошибочному выводу, что Брехт критически относился к трудам Станиславского. Брехту приписывали холодность, отказ от эмоций и формализм в стиле постановок, отсюда возникло ни на чем не основанное мнение о противоречии между актерским искусством, основанным на «проживании эмоций прошлого», и на «демонстрации эмоций».

Брехт сам остро осознавал, что его идеи не понимают. В «Письме актеру», написанному в 1951 году, он замечает, что многие его высказывания относительно театра были неверно истолкованы, особенно это касалось тех критиков, которые с ним якобы соглашались. Брехт пишет: «Я чувствую себя как математик, которому сказали: «Уважаемый господин, я целиком и полностью согласен с вами в том, что два плюс два равно пяти». Полагаю, что отдельные мои замечания были неправильно поняты из-за того, что я не дал определение некоторым важным пунктам, так как счел их чем-то само собой разумеющимися».

Затем Брехт отвечает на вопрос, не становится ли актерская игра чем-то сугубо техническим и в какой-то степени бесчеловечным вследствие его стремления к тому, чтобы актер не полностью перевоплощался в свой персонаж, но как бы оставался в стороне, критикуя и одобряя. Брехт считает, что это совсем не так:

Такое впечатление складывается из-за моего авторского стиля, в котором многое я оставляю без подробного объяснения. Черт бы побрал мой стиль! Конечно, на сцене реалистического театра должны быть живые, объемные, противоречивые люди, со всеми их страстями, необдуманными словами и действиями. Сцена – это не теплица и не зоологический музей, наполненный чучелами животных. Актер должен уметь создавать образ именно таких людей (если вы сможете прийти на наши спектакли, вы их увидите; актерам это удается благодаря нашим принципам, а не вопреки им!)

Джон Уиллетт полагает, эта поправка Брехта к своей предельно теоретической позиции является самой важной. Я не совсем с ним согласен. Брехт работал над той же проблемой, что Немирович-Данченко и Вахтангов до него. Актер должен научиться разграничивать реальность и собственное поведение от реальности и поведения своего персонажа. Актер пытается создавать необходимую манеру поведения своего персонажа не механически и внешне, но посредством правильного соотношения своей реальности с реальностью персонажа на сцене. В эссе «“Малый органон” для театра», написанном в 1948 году, Брехт отмечал:

Даже если эмпатию или отождествление себя с персонажем пьесы можно с пользой применять на репетициях… к ним следует относиться только как к одному из методов наблюдения. На репетициях такой подход помогает; несмотря на то, что современный театр применяет его довольно неразборчиво, тем не менее, это привело к тонкому изображению личности героя. Однако самой грубой формой сопереживания является, когда актер просто спрашивает: что бы я делал, если бы это случилось со мной? Что бы произошло, если бы я сказал и сделал это?

Брехт полагал, что вместо этого актер должен спрашивать: «Видел ли я когда-нибудь, чтобы кто-то говорил и делал это?» Очевидно, актеру гораздо проще спросить себя: «Когда я говорил или совершал что-то подобное?» Брехт даже подчеркнул, что именно подразумевает под «иллюзией живой действительности», давая указание актеру, что «помимо своей роли, он должен хранить в памяти свои реакции, критические замечания, потрясения, чтобы они не пропали втуне в конечной версии, но сохранились и были заметны и ощутимы». Он также подчеркивал, что «процесс обучения должен быть скоординирован так, чтобы актер продолжал учиться вместе с другими актерами, и работал над своим персонажем тогда, когда они работают над своими ролями». Брехт постоянно повторял, что актер должен работать над ролью не только, когда читает текст сценария, но и во время взаимодействия с другими персонажами, которых воплощают его коллеги актеры в процессе репетиций.

Брехт считал, что во время спектакля следует избегать отождествления актера со своим персонажем. Это связано с тем, что Брехт опасался: если актер полностью перевоплотится в своего персонажа, то не сможет справиться с другими гранями роли, которые подразумевает постановка и замысел той или иной сцены. Как мы уже показали, его опасения были напрасны.

Станиславский был недоволен одной сценой в пьесе, в которой появляется продажный инспектор, оскорбляющий и обкрадывающий людей, и тому подобное. В этой сцене пьяному инспектору приходит в голову безумная мысль подговорить своих товарищей переодеться в грабителей, отправиться в лес и напугать одного своего приятеля. Так как роль инспектора исполнял великий Иван Москвин, публика реагировала на происходящее с живым участием и сопереживанием. Станиславский пытался изменить настроение публики так, чтобы они не сопереживали этому персонажу, а смеялись над его поступками, осознавая их бессмысленность и жестокость. Он окружил персонажа Москвина людьми, которые следовали за ним подобно хвосту собаки, поддакивали, подносили подушки, водку, стулья и другие вещи. Они должны были следовать за ним безоговорочно, даже если бы он вздумал забраться на дерево или принялся играть в напольные игры. Так вызывающий сочувствие шутник становился жестоким поработителем. Брехт посетил этот спектакль в Москве и отметил, что смех буквально застрял у зрителей в горле. Он назвал спектакль «целиком и полностью диалектическим» и, смеясь, добавил «в самом строгом смысле этого слова, создающим эффект отчуждения».

Коллега Брехта, Манфред Векверт, рассказал, как Брехт решал ту же проблему, работая над спектаклем «Мамаша Кураж». Зрители, посетившие этот спектакль в Цюрихе, в должной мере оценили жизненную силу и несокрушимость главной героини. Мамаша Кураж оплакивала гибель своих детей, обвиняя во всех бедах войну. Зрители упускали из виду, что как раз таким маленьким людям, которые принимают участие в войне, подобно мамаше Кураж, она выгодна и возможна. Зрителям не приходило в голову винить мамашу Кураж в гибели ее детей или видеть ее неспособность извлекать уроки. Когда Брехт ставил спектакль в Берлине, он попытался показать, что даже в минуту горя, когда в ее душе «мать» горюет, «торговец» продолжает подсчитывать выгоду. Вместе с Хеленой Вайгель – актрисой, игравшей мамашу Кураж, – им удалось создать нужный образ. Мать оплакивает участь дочери и проклинает войну, но при этом она не перестает автоматически определять на ощупь, как обычно делают торговцы, качество муки, которую ее дочь принесла из деревни. Эта сцена была одной из самых запоминающихся в пьесе. Зрители не могли не сопереживать страдающей матери и в то же самое время не могли не испытывать негодование по отношению к тем, кто во время войны продолжает вести свой грязный бизнес. Векверт справедливо отметил, что этот «эффект отчуждения» по Брехту ни в коей мере не исключал правдивости и достоверности той или иной сцены, что в полной мере совпадало с подходом Станиславского. При том что никогда не использовал понятие «отчуждения», он всегда предлагал актеру искать нечто противоположное, никогда не удовлетворяться театральной визуализацией персонажа, но пытаться обнаружить скрытые элементы, которые помогают создать свой неповторимый образ.

По словам Векверта, не столь важно, «проживает» ли актер свою роль по-настоящему или только демонстрирует эмоции зрителям. Станиславский, по его утверждению, никогда бы не стал обременять подобным «бюрократическим» вопросом великих актеров своей труппы. Но именно с этого начинается проблема способности актера выразить реальность работы над собой. Смогла бы другая актриса, выполнявшая указания Брехта, добиться такой же выразительности и убедительности как Хелена Вайгель? Эта существенная проблема так и осталась неразрешенной, ибо разве не талант актера определяет его способность создать любую реальность?

Мне бы хотелось еще раз подтвердить наличие связи между Брехтом и положениями теории Станиславского и моего метода. Об ней нигде ранее не говорилось, поэтому это может иметь историческое значение. Неудовлетворенность Брехта постановками своих спектаклей в Америке неоднократно находила подтверждение в разных источниках. В 1936 году несколько актеров театра «Груп» попросили меня поработать с ними над одной из «учебных пьес» Брехта. Этот проект меня заинтересовал, и я с готовностью согласился. Мы встретились в моей квартире, в просторном помещении, расположенном тогда над театром Эла Джолсона. Брехт присутствовал на репетициях. Он сидел в углу со своей неизменной сигарой, как бы отгородившись от окружающих; от него исходила странная отрешенность и спокойствие, похожее на спокойствие сжатой пружины. Актеры сели в круг и начали читать пьесу. Почти сразу же я их прервал. Неуверенно, но я рискнул высказать мнение, что это было не то, чего хотел Брехт. Актеры читали пьесу не так, как они стали бы это делать на обычной репетиции театра «Груп», но старались добиться того, что по их предположениям было «эффектом отчуждения». Я повернулся к Брехту за подтверждением моих слов. Он закивал, и я рискнул сказать, что мистер Брехт желает, чтобы актеры вели себя естественно. Брехт опять закивал, выражая согласие. Я объяснил актерам, что, возможно, мистер Брехт не хочет, чтобы они сейчас стремились к погружению в свою роль в пьесе, а желает создать такую реальность, какая получается, если что-то уже произошло, и мы кому-то описываем происшедшее. Нас пока не должна волновать эмоциональная напряженность события, мы должны концентрироваться на его достоверности и точности[40]. Так, когда я говорю: «Я потрясен», то просто выражаю ощущение потрясения, не пытаясь его сыграть. Я старался объяснить актерам, что, по замыслу Брехта, отстраненность – это способ передачи какого-либо чувства аудитории, не пытаясь непременно показать напряженность эмоционального опыта, которая требуется в пьесах психологического направления. Стиль пьесы Брехта требовал выразительности другого рода, при том что подлинность чувств оставалась неизменной. Таким образом, когда я говорю: «Я сердит», – очевидно, я должен действительно верить в то, что я сердит, иначе моя экспрессивность не будет ни правдивой, ни реалистичной, или, как сказал бы Брехт, «естественной».

Во время моих объяснений мистер Брехт, который не произнес ни слова в течение всего репетиционного периода, подтверждал свое согласие, кивком. Это был интересный опыт. Я чувствовал, что люди неверно понимают Брехта. «Эффект отчуждения», о котором он говорил, не означал отрицания реальности. (Это неправильное истолкование не только послужило причиной провала многих американских постановок его пьес, но также явилось причиной суровой критики Брехта в их адрес.) Я всегда с удовольствием вспоминаю об этом периоде работы над пьесой Брехта, который убедил меня в том, что как приверженцы, так и противники Брехта неправильно понимают его идеи.

В 1956 году после смерти Брехта, я отправился в Лондон на постановку «Берлинер ансамбль» пьесы «Кориолан». Я был убежден, что без Брехта театр не сможет продолжать работу, но наблюдая за работой труппы, порадовался, что театру удалось выжить. Особый интерес я испытывал к тому, как они подойдут к постановке трагедии Шекспира.

Должен сказать, что спектакль произвел на меня огромное впечатление. Поскольку я был гостем из Америки, а актеры труппы не располагали большими финансовыми средствами, поэтому я пригласил некоторых из них на ужин в одно знаменитое заведение. Мне очень хотелось узнать о деталях их работы над постановкой пьесы и о том, как они пришли к некоторым решениям с помощью коллективного творчества. Представьте мое удивление и мой скрытый восторг, когда, описывая работу Брехта с одним актером, у которого были трудности с эпизодом, они рассказали мне о методе «описания действий простым языком», которым я поделился с Брехтом во время репетиций театра «Груп». К несчастью, эти репетиции пришлось прервать спустя несколько недель, и впоследствии о них не упоминали ни в одном источнике. У меня тоже не нашлось ни одного свидетельства, которое могло бы подтвердить мои воспоминания. Спустя некоторое время после того, как мы с Анной поженились, она принялась наводить порядок в доме и открывать коробки, годами лежавшие нетронутыми (если бы не упорство моей покойной жены Полы, они бы пропали), как вдруг Анна наткнулась на какое-то письмо и показала мне. Оказалось, что письмо было от Брехта, в котором он ссылался на репетиции театра «Груп». Я счел это неопровержимым доказательством его положительного отношения к Станиславскому и моему методу. Брехт выражал энтузиазм относительно наших репетиций и уверенность, что нам удалось очень хорошо поработать вместе. Далее он описал разочарование, которое испытал, когда пытался объяснить, что, по его мнению необходимо сделать, чтобы спасти американский театр. Посетив наши репетиции, он воспрянул духом: по его словам, наша работа показала ему, что «революционный педагогический театр» в Америке возможен.

Для меня работа Брехта является самым значительным явлением в театральном искусстве со времен Станиславского и Вахтангова. Постановка спектакля «Кавказский меловой круг» театра «Берлинер ансамбль» была самой близкой по духу, стилю и творческому подходу к постановкам «Диббука» и «Турандот» Вахтанговым. Между Брехтом и Вахтанговым есть удивительное сходство не только из-за их оценки и отношения к трудам Станиславского, но также из-за поиска дополнительных средств, направленных на то, чтобы подчеркнуть и выразить социальный характер и особый театральный дух, а также особенности каждой конкретной пьесы. Постановки «Берлинер ансамбль», в частности пьесы «Кавказский меловой круг», принадлежат к числу немногих событий в моей жизни, которые произвели на меня огромное впечатление. Однако «антиаристотелева» теория Брехта о театре изложена, в основном, в его пьесах; лучшая часть его работы с актерами берет за основу подход Станиславского и, возможно, использует технические приемы моего метода.

Заключение

Систему Станиславского и мой метод объединяет творчество актера. Согласно методу, актер – это творческая личность, которая должна передавать идеи, замыслы и слова автора через живое выступление на сцене. В этом выступлении звуки слов содержат не только их буквальное значение, но ощущения, эмоции и поведение. Создается новая реальность, как связанная с определенными словами, так и независимая от слов. Можно даже сказать, что метод воспринял идею Крэга, провозглашающую театр искусством; однако, вместо того, чтобы требовать от актера ясности и точности «сверхмарионетки», метод подчеркивает, что творческий подход актера является главным инструментом, с помощью которого достигается театральное искусство. Практическая работа метода столь конкретна и технически эффективна, что временами затмевает прочную идеологическую основу, на которой она зиждется. Полученные результаты приобрели такую известность, что необходимо для их подкрепления сказать о теоретической основе метода.

Открытия Станиславского и их значение, совместно с опытом, накопленным за время применения моего метода, создают новые перспективы и впервые предоставляют конкретное объяснение, в чем заключается творчество актера, и, таким образом, обеспечивают основу для актерского тренинга. Кроме того, это объяснение позволяет прояснить задачу творчества в общем и целом, вне зависимости от вида искусства. Однако мне бы хотелось думать, что труды Станиславского и открытия нашего метода могут иметь особое значение в гораздо более широком смысле, не только для актеров и людей творческих профессий, но и для всех людей в их повседневной жизни и стремлении реализовать свой потенциал.

В наши дни все психофизические упражнения разного вида находятся на пике популярности: медитации, дзен, йога, поиск умиротворения и релаксации. Мир науки обеспокоен растущей проблемой умственного и эмоционального стресса. Стресс возникает вследствие напряжения, которое достигает аномальной степени и затрудняет функционирование организма человека. Если стресс испытывает только небольшая часть населения планеты, то напряжение в наши дни – удел каждого. Но различия между этими двумя понятиями на данный момент еще не четко установлены.

Напряжение – не показатель умственного или эмоционального расстройства, а выработка излишней энергии, которая препятствует нормальному функционированию человека и является неотъемлемой частью жизни. Все люди, независимо от того, осознают они это или нет, подвержены постоянному напряжению. Степень, до которой человек подвергается так называемому обычному напряжению, не поддается оценке. При том, что люди отдают себе отчет, когда именно они испытывают стресс и беспокойство, лишь некоторые из них осознают степень воздействия «обычного напряжения» на их поступки. На самом деле они полагают, что находятся в состоянии расслабленности, тогда как в действительности пытаются снять напряжение за счет волевого усилия. Они могут казаться расслабленными даже опытному глазу, однако их нервы и мышцы продолжают напрягаться автоматически, при том, что сами люди могут этого не замечать.

Упражнения для простого расслабления, релаксации, которые я описал в данной книге, любой человек может использовать в своей ежедневной практике. Все, что делает человек, требует затрат энергии. Избыточная энергия мешает нормальному функционированию человеческого организма и приводит к разнообразным психосоматическим симптомам, которые могут вызвать умственное или эмоциональное расстройство.

В современном мире в образовании чаще всего происходит подмена стремления к истинному знанию механическим зазубриванием информации. Все мы встречали людей без степеней и дипломов, но с высокоразвитым интеллектом. И все мы хорошо знаем людей, которые владеют большим объемом информации, но в результате, по словам Клиффорда Одетса, их головы набиты «бесполезными знаниями». Мне кажется, что те беспорядки, которые несколько лет назад устраивали учащиеся колледжей и университетов (и которые устраивают до сих пор), были не только результатом расхождений в социальных и политических взглядах, но и возникали из-за недовольства студентов тем, что процесс их обучения не оставляет места для личного опыта, следовательно, они оказываются плохо подготовлены к жизни. Наука и техника далеко шагнули вперед, их плоды стали доступны массовому пользователю. Это очень важно для растущих потребностей индустриально развитого мира, однако, полученные знания все больше и больше заставляют человека почувствовать себя атомом, мелкой шестеренкой в огромном колесе, где человеческая воля, желание и чувство не имеют никакого значения.

Во главу угла теперь ставится сфера разума и интеллекта, тогда как аффективные сферы: чувственная и эмоциональная, не получают подобающего развития и остаются, как сорняки в саду, без должного внимания, не давая человеку полностью раскрыться. Это пренебрежение дошло до того, что термины «аффективная память», «сенсорная память» и, в особенности, «эмоциональная память» крайне редко встречаются в научной литературе и лишь недавно начали появляться в работах некоторых психологов. Воспитание чувств и эмоций должно занимать важное место в нашей образовательной системе, и методы актерского обучения могут сыграть в этом неоценимую роль.

В системе образования остается нерешенной еще одна серьезная проблема – проблема общения. В нашем обществе много времени и трудов было потрачено и достигнуты потрясающие результаты, связанные с открытием новых средств коммуникации, однако мы как-то совершенно забыли, что жизнь человека требует способности взаимодействовать, создавать контакты и передавать свой опыт другим людям. К экспрессивности относятся как к чисто механическому процессу, который включает в себя голос, речь и риторические составляющие, а не как к индивидуальному способу переживания. Только творческим личностям удается вырваться из этого порочного круга, используя свою особую чувствительность и свойственный только им опыт коммуникаций. Но это необходимо всем людям, если жизнь не сводится только к «игре в игры», хотя многие психологи и даже некоторые театральные деятели, пришли к такому выводу и провозгласили способом существования.

Я твердо убежден в том, что открытия, подходы и методы, необходимые для тренинга актерских способностей и навыков, в равной, если не в большей, степени необходимы всем людям. Я считаю, что в этом состоит огромный исторический вклад Станиславского, который всегда говорил о «жизни человеческого духа», а дополнительный вклад за последние более чем пятьдесят лет внесли актеры, которые используют то, что обычно называют «методом».

1

У. Шекспир, Гамлет, акт II, сцена 2 – пер. Б. Пастернака. – Примеч. пер.

2

Автор имеет в виду пьесу С. Моэма «Дождь». – Примеч. ред.

3

Иногда к моей большой досаде, когда какая-нибудь молодая актриса делает свои первые шаги на сцене, ее преподносят как молодую Джинн Иглс. Люди, которые приводят такое сравнение, либо никогда не видели Джинн Иглс, либо не помнят, что именно они видели, потому что такого понятия как «молодая Джинн Иглс» никогда не существовало. В молодости ее никто не знал, и только с годами она стала той самой Джинн Иглс, которую мы помним. А вешать такой жернов ответственности на шею молодой актрисы, значит, заставить ее нести непосильную ношу; под действием подобного давления многие актрисы оказываются на грани краха, чему я неоднократно был свидетелем. – Примеч. авт.

4

Много лет спустя, после того как я увидел Дузе на сцене, Клиффорд Одетс познакомил меня с Чарли Чаплином. Чаплин был для меня воплощением профессионального актера. Он не мог просто говорить о чем-то, он всегда изображал то, о чем рассказывал или рассуждал; в этих «иллюстрациях» он участвовал всем своим существом. Клиффорд попытался вовлечь меня в их беседу: «Ли, почему бы тебе не рассказать о своих впечатлениях о Дузе?» Этого было достаточно, чтобы Чаплин тут же начал действовать. В течение часа он продемонстрировал все нюансы стилей актерской игры, различия между игрой японцев и китайцев, показал, как итальянские актеры работают с реквизитом. Он даже спародировал игру Дузе. И все же великий мим не смог воспроизвести ее стиль, потому что она никого не играла за пределами сцены. В жизни театральность была ей несвойственна, поэтому сымитировать ее было невозможно. Она была всего лишь средством передачи основной идеи пьесы. – Примеч. авт.

5

Автор пьесы П. Джакометти (1816–1882). В переводе на русский она называется «Семья преступника» – Примеч. ред.

6

Автор имеет в виду актрису Ипполиту Клерон (1723–1803) – Примеч. ред.

7

У. Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 2, пер. Б. Пастернака – Примеч. пер.

8

У. Шекспир. Гамлет, акт II, сцена 2, пер. Б. Пастернака – Примеч. пер.

9

Я могу лишь предположить, что те, кто состряпал противостояние между Чеховым и Станиславским, основанное на утверждении, что Станиславский лишил пьесы Чехова юмора, никогда не видели постановок Московского Художественного театра того времени. Возможно, их ввели в заблуждение комментарии Чехова, которые происходили из-за его чуткости, опасений и беспокойства относительно восприятия публикой его произведений. – Примеч. авт.

10

Не следует понимать это высказывание так, будто он пытался вызвать вдохновение внешними средствами, это было бы невозможно – Примеч. авт.

11

Все цитаты взяты из записной книжки Ли Страсберга, которую он вел, начиная с 13 января 1924 года вплоть до 30 января 1925 года. Записная книжка является собственностью автора. – Примеч. Э. Морфос.

12

Когда впоследствии уже я сам давал задание своим актерам выполнить это упражнение, всякий раз мне приходилось удостовериться, что они по-настоящему начинают о чем-то думать, а не имитируют мыслительный процесс. Очень часто начинающий актер может нахмурить брови, сжать губы, отвести взгляд в сторону, как будто задумался. Но когда вы начинаете задавать вопросы, сразу становится ясно, что он не думает по-настоящему, а всего лишь имитирует процесс мышления – Примеч. авт.

13

От англ. actor – действующее лицо – Примеч. пер.

14

По Станиславскому – это «сверхзадача» – Примеч. пер.

15

Фрэнсис Фергюссон, студент лаборатории, так описал концепцию действия по Болеславскому:

Драматическое действие» пьесы или роли всегда выражается с помощью неопределенной формы глагола. Например, «действие» в пьесе «Три сестры» Чехова было обозначено словами «уехать в Москву». …«Действие» Эдипа в пьесе «Царь Эдип» заключается не в истории, которая разворачивается перед зрителями на сцене, но в том, чтобы «найти причину городских бед», – цепочке событий, которые достигают своей кульминации при полном разоблачении вины Эдипа. Что же касается «действия» этой пьесы – каждая пьеса, так же, как и роль, имеет действие – то ее очень трудно найти в шедевре столь отдаленной эпохи, однако ее поиск очень плодотворен.

Действие, на которое указывает Фергюссон в «Трех сестрах», «уехать в Москву», вряд ли является чем-то более серьезным, чем парафраз реплики из этого произведения, и мало что может дать актеру. Несколько раз во время некоторых неудачных постановок этой пьесы, когда сестры постоянно выражали свое стремление уехать в Москву, как будто именно в этом заключается главная мысль произведения, я слышал, как зрители буквально вслух недоумевали: «Почему бы им не перестать жаловаться и не отправиться туда немедленно».

16

Хотя сам Станиславский всегда подчеркивал, что действия являются психофизическими, в понимании и интерпретации даже такого простого термина существует большая путаница и недопонимание. Неудачная формулировка идей Станиславского как «теория или метод физических действий» основана на его поздних записях, которые всегда следует рассматривать, опираясь на его более ранние открытия. Некоторые «эксперты», ссылающиеся только на его поздние работы, полагают, что концепция действия была неизвестна студентам и преподавателям Американского лабораторного театра. Эти люди создали сложные воображаемые теории о различиях между тем, как сформировалось мое понимание техники Станиславского и их собственными более поздними формулировками. – Примеч. авт.

17

Как таковой (лат.) – Примеч. пер.

18

Уильям Хогарт (1696–1764) – английский художник, автор сатирических гравюр. – Примеч. ред.

19

Братья Маркс – популярные американские комедийные актеры. – Примеч. ред.

20

Уильям Сароян (1908–1981) – американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, а также премии «Оскар» за лучший литературный первоисточник. – Примеч. ред.

21

У. Шекспир. Гамлет, акт II, сцена 2, пер. М. Лозинского. – Примеч. пер.

22

Имеется в виду роль Бланш в спектакле «Трамвай «Желание» по мотивам пьесы Т. Уильямса. – Примеч. пер.

23

Пьеса Т. Уильямса 1961 года. – Примеч. ред.

24

Антонен Арто (1896–1948) – французский писатель, драматург, актер и режиссер. Создатель концепции «театр жестокости». – Примеч. ред.

25

Второй город (The Second City) – импровизационный театр комедии и первая постоянно действующая импровизационная театральная труппа, постоянно базирующаяся в Чикаго. – Примеч. пер.

26

У автора – experiential response – Примеч. пер.

27

Перевод с английского Н. Эристави.

28

Перевод с английского А. Ибрагимова.

29

М. Пруст. В поисках утраченного времени. Кн. 1. В сторону Свана. – Пер. А. Франковского. – Примеч. ред.

30

М. Пруст. Там же. – Пер. А. Франковского. – Примеч. ред.

31

Слова подготавливают актера к выполнению действий, задуманных автором, однако уже в период работы в театре «Груп» к третьему дню репетиций я призывал актеров встать и свободно ходить по сцене, не обращая внимания на обстановку, чтобы дать своему телу выразительно двигаться. Актеры при этом держали в руках сценарий, так как я не позволял им заучивать свои реплики. Зато работа над импровизацией, имеющей отношение к чувствам актеров и их персонажей, уже шла полным ходом. – Примеч. авт.

32

Питчер – один из основных игроков в бейсбол, подающий мяч в «дом», от него часто зависит весь ход игры. – Примеч. ред.

33

К несчастью, этот термин часто неправильно интерпретируют из-за слова «private» (личный, приватный, интимный – Примеч. пер.). Это слово имеет для некоторых людей оттенок непристойности. Как-то раз один психиатр позвонил мне с просьбой позволить ему понаблюдать за «одним из этих интимных непристойных моментов». Слово «private» означало для него нечто, заслуживающее осуждения или имеющее сексуальный подтекст. Подобное случается, разумеется, в личной жизни людей, однако мое упражнение не имеет с этим ничего общего. – Примеч. авт.

34

Одним из видов импровизации является выполнение приема, который называется «Тарабарщина». Актеры произносят слова на несуществующем языке. Этот прием заставляет актера четко доносить до слушателя смысл того, что он говорит, а его партнер должен активно пытаться его понять, а не просто пассивно слушать. – Примеч. авт.

35

Стенли Ковальски и Бланш Дюбуа – персонажи пьесы «Трамвай “Желание”» Т. Уильямса. – Примеч. ред.

36

Вилли Ломан – главный герой пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера». – Примеч. ред.

37

Слишком часто актеры начинают анализировать прошлое своих персонажей, откуда они родом, что они совершили и так далее. Однако это не помогает им понять действия своих персонажей, и что скрывается за их словами. – Примеч. авт.

38

Фильм «Человек на все времена» был удостоен многочисленных премий. Он снят по одноименной пьесе Р. Болта в 1966 году. – Примеч. ред.

39

В соответствии с этим (лат.) – Примеч. пер.

40

Я позаимствовал эту идею у Станиславского, когда он просил актера в точности описать то, что происходит в конкретной сцене. Актер должен говорить о своем герое не в третьем, а в первом лице и описывать его действия простым языком: «Я открываю дверь – я устал – в комнате темно – здесь никого нет, я хочу знать, куда они ушли – я думал, что они уже дома – я ожидал, что они меня встретят – который час? – может, я ошибся?» При этом актер выполнял простые физические действия, которые сопровождали последовательно произнесенные фразы. Таким образом, действие пьесы не просто проговаривались, но дополнялось соответствующим поведением. – Пояснение авт.

Content

Ли Страсберг
Страстная мечта, или Сочиненные чувства

Предисловие

Страстная мечта, или Сочиненные чувства

Вступление

Начало моей одиссеи: поиск и открытие

Станиславский и поиски его системы

Американский лабораторный театр

Одиссея продолжается: I Открытия в театре «Груп»

Одиссея продолжается: II Актерская студия и мои уроки

Плоды моих трудов: приемы актерского тренинга

Метод и театр авангарда: Арто, Гротовский и Брехт

Заключение

1