Сергей Кисин

Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Посвящается моей жене Арине Барсуковой, без которой бы эта книга не родилась

Генеральский штаб

В истории Белого дела командующий Белой армией и главком Вооружёнными силами Юга России генерал-лейтенант Антон Деникин стоит несколько особняком. Он не был в числе записных лидеров движения подобно адмиралу Александру Колчаку, генералам Лавру Корнилову, Михаилу Алексееву, атаманам Алексею Каледину, Петру Краснову, Александру Дутову, Григорию Семёнову. Не стал «новым белым героем» подобно генералам Сергею Маркову, Александру Кутепову, Михаилу Дроздовскому, Владимиру Каппелю, Якову Слащёву, Андрею Шкуро, Антону Туркулу, Роману Унгерну.

Честный служака, Деникин выдвинулся в умные и старательные полководцы ещё в ходе Русско-японской и Первой мировой войн. Но, как правило, пребывал на вторых ролях. Деникин сам никогда не претендовал на единоличное лидерство. При главкоме Корнилове предпочитал заниматься боевой подготовкой и штабной деятельностью, после его гибели делил власть с Алексеевым. Под нажимом союзников без сопротивления (по крайней, мере открытого) уступил титул Верховного главнокомандующего адмиралу Колчаку, хотя именно ВСЮР были в шаге от Москвы. После новороссийской катастрофы с тяжёлым сердцем, но без интриг сдал командование барону Петру Врангелю. Иными словами, ни бонапартистских, ни карьеристских целей генерал Деникин в ходе Гражданской войны отнюдь не преследовал, в отличие от многих своих коллег-единомышленников по белогвардейскому лагерю. Несмотря на это, за глаза окружение величало его «царём Антоном».

Генерал был до мозга костей военный, в меньшей степени дипломат и очень слабый политик. Возможно, потому, что он был движим не политическим прагматизмом, а идеализмом. Решив для себя, что он борется за «великую, единую и неделимую Россию», Деникин ни разу не позволил себе компромисса. Ни разу не поступился интересами государства, которого де-факто уже не существовало. Не пошёл на сделку с совестью и в эмиграции, находясь, по сути, на положении военнопленного в оккупированной немцами Франции.

Писатель Иван Шмелёв в своём некрологе от 12 августа 1947 года писал:

«Генерал Деникин остался в моей душе как подлинно русский человек-солдат: верующий, честный и волевой, целомудренно-чистый, „ответственный“; человек любви „во Христе“, человек долга и – это такая редкость! – непреклонный. Во что поверил – тому служу. До конца.

Генерал Деникин был православный, глубоко религиозный человек. Эта „православность“ вела его – вождя, солдата, государственника, политика. Это великая сила: совесть, несение Креста и – непреклонность: как на посту, до смены разводящим. Его никто не сменил, до смерти. И после смерти – никто не сменит. Он так и пребудет – „на часах“ – примером чести, долга и стойкости»[1].

Удивительная характеристика человека эпохи братоубийственной войны, второй русской Смуты, когда рухнули почти все моральные преграды, вера перетекла в крайний фанатизм, а жизнь человеческая ценилась дешевле пули.

Генерал Деникин был в числе тех, кто относительно спокойно принял крушение династии, но крайне отрицательно отнёсся к деятельности Временного правительства, своими популистскими рескриптами фактически запустившего в марте 1917 года развал воюющей армии. Многомиллионное воинство разлагалось и неумолимо проигрывало почти выигранную после успешной кампании 1916 года войну. Потерявшая управление вооружённая масса, пользуясь неожиданно обрушившейся на неё анархией, митинговала, браталась с врагом, отказывалась идти в бой, бросала позиции, дезертировала, мародёрствовала. Командиры с принятием печально известного приказа № 1 Петросовета утратили всякий авторитет и возможность наказания провинившихся и порой сами становились жертвами разгула стихийных самосудов. Падение дисциплины, брожение среди солдат, агитация левых партий на фронте привели к параличу командования и утере управления войсками.

Кадровые офицеры (не из разночинцев времён германской войны) и генералы, особо пострадавшие, понимали всю пагубность псевдодемократического популизма Керенского и Ко.

Но поскольку военным ранее запрещено было заниматься политикой, долгое время их неорганизованные единичные протесты оставались гласом вопиющего в пустыне. Запутавшееся в двоевластии правительство заигрывало с солдатскими комитетами и предпочитало не слышать доводы разума. С одной стороны, оно провозглашало «войну до победного конца», с другой – волей-неволей делало всё для того, чтобы армия и флот оказались, по сути, небоеспособными. Провалилось июльское наступление Юго-Западного фронта, пала Рига, немцы вышли к Финскому заливу.

На этом фоне патриотически настроенная часть высшего офицерства начала сплачиваться вокруг популярного на тот момент генерала Корнилова, авторитета которого опасалось даже Временное правительство. Корнилов выступал за жёсткие меры по наведению порядка на фронте и дисциплины в тылу вплоть до введения военно-полевых судов и смертной казни. Жёсткими мерами удалось добиться относительной стабилизации на фронте. Вместе с этим генерал предъявил Временному правительству фактически ультиматум в виде собственной военной программы по преодолению анархии в тылу, чем вызвал восторг офицерских организаций, но подо зрение в бонапартизме со стороны либералов и левых партий и самого председателя правительства Александра Керенского, обвинившего генерала в попытке военного переворота.

Среди сторонников Корнилова был и генерал Деникин. После провала неподготовленного корниловского путча в сентябре 1917 года он в числе нескольких десятков заговорщиков оказался под арестом в Быховской тюрьме. Именно в Быхове и оформился костяк будущей Добровольческой армии, решившей и далее бороться за спасение государства. После большевистского Октябрьского переворота быховцы бежали из заключения на Дон, где атаман Каледин отказался подчиняться новым властям. Там, в Новочеркасске, на добровольной основе началось формирование армии, противостоящей большевикам и надеявшейся на поддержку казачества. Во главе Добрармии встали генералы Корнилов и Алексеев. Деникин взял на себя военные функции.

Конец и новое начало

Гибель Лавра Корнилова означала для Добровольческой армии конец Ледяного похода – конечная его цель, столица Кубани, оказалась недостижимой. В апреле 1918 года она выбрала «красный цвет» и перекрашиваться не пожелала. Слишком сильны оказались самостийные иллюзии и большевистская агитация.

Отступление от Екатеринодара для Добрармии оказалось ещё тяжелее, чем наступление на него. На всю артиллерию – 30 снарядов, патронов почти нет. Деморализация полная. Большую часть обоза пришлось оставить, бесполезных орудий – тоже. В Елизаветинской были оставлены 64 тяжелораненых с врачом, сёстрами и деньгами (для подкупа большевиков). Судьба их вполне предсказуема – только 14 человек выжили, остальных растерзали. Далее в станицах оставляли «наудачу» по 100–200 раненых – кому как повезло. С собой везти их было бесполезно – ни бинтов, ни йода, ни медикаментов.

Деникин вспоминал о дне 2 апреля 1918 года: «Этот день останется в памяти первопоходников навсегда. В первый раз за три войны мне пришлось увидеть панику. Когда люди, прижатые к реке и потерявшие надежду на спасение, теряли всякий критерий реальной обстановки и находились во власти самых нелепых, самых фантастических слухов. Когда обнажались худшие инстинкты, эгоизм, недоверие и подозрительность – друг к другу, к начальству, одной части к другой. Главным образом в многолюдном населении обоза. В войсковых частях было лучше, но и там создалось очень нервное настроение».

Настроение совсем упало, пошли слухи один страшнее другого – якобы конница решила бросить пехоту и пробиваться сама, якобы в полках решили продать большевикам командиров, якобы матрос Баткин пытается договориться с красными. Полковник Тимановский скрытно придвинул к штабу офицерскую часть. На всякий случай.

Стали уходить поодиночке. Ушёл генерал-лейтенант Яков Гилленшмидт и пропал без вести.

Пришлось прорываться через железную дорогу, где добровольцев поджидали два бронепоезда. Обманули красных, перешли дорогу там, где их не ждали.

У станицы Медведовской генерал Марков припёр к стенке путевого обходчика и револьвером в ухо заставил его успокоить по телефону большевиков. В темноте они вроде ничего не почуяли, но, когда добровольцы выстрелами спугнули красных часовых, бронепоезд со станции тихо пошёл к переезду, где уже обосновался штаб армии. Наперерез бросился Марков. С криком: «Поезд, стой! Раздавишь, сукин сын! Разве не видишь, что свои?!» – он остановил паровоз. Когда машинист высунулся наружу, Марков швырнул ему в кабину ручную гранату. Снайпер Миончинский тут же влепил снаряд в паровоз, тот завалился набок, часть вагонов загорелась. Экипаж был перебит, белым достались 400 драгоценных снарядов и 100 тысяч патронов[2].

В последующие дни добровольцы петляли между железнодорожными ветками, подрывая пути и запутывая следы. В армию потекли кубанцы, пополняя ряды выбывших. В станицах встречали уже как старых знакомых.

Следует заметить, что на тот момент Добрармия была в прямом смысле добровольческой. Ни о какой мобилизации речи не шло, в неё приходили люди бороться за Идею, поэтому никто сюда силком никого не тянул. Хочешь воевать за Россию в том смысле, как её понимали Корнилов с Алексеевым, – милости просим, не хочешь – никто держать не станет. Сохранились слова, которые резкий на язык Марков в тот момент высказал одуревшим от боёв подчинённым Офицерского полка: «Ныне армия вышла из-под ударов, оправилась, вновь сформировалась и готова к новым боям…

Но я слышал, что в минувший тяжелый период жизни армии некоторые из вас, не веря в успех, покинули наши ряды и попытались спрятаться в селах. Нам хорошо известно, какая их постигла участь, они не спасли свою драгоценную шкуру. Если же кто-либо еще желает уйти к мирной жизни, пусть скажет заранее. Удерживать не стану. Вольному воля, спасенному рай, и… к черту»[3].

Оживающая Добровольческая армия получила в эти дни две разноречивые, но крайне важные новости – большевики подписали Брестский мир и восстали донские казаки. Случилось то, чего так боялись и чего так ждали. Ленин капитулировал перед злейшим врагом добровольцев, а значит, три года войны они проливали кровь зря. Этот враг – немцы – скоро появится в прямой видимости.

С другой стороны, возлагавшиеся на казачество надежды оправдались. Донцы недолго терпели над собой комиссаров, и теперь Тихий Дон готов стать под знамёна Белого движения. Генерального штаба полковник Владимир Барцевич, посланный в разведку, привёз депутацию от донцов из 17 человек, которые сообщили, что генерал Попов окончил Степной поход в Новочеркасске. Выбив оттуда большевиков с помощью пришедшего из далёких румынских Ясс отряда полковника Михаила Дроздовского, который ищет встречи с командованием Добрармии.

Это совершенно ободрило обескровленную армию. Значит, есть ещё другие силы в России, кроме них. Есть ещё офицеры, которые взялись за оружие и пришли на Дон вместе сражаться с большевиками.

Направление движения было выбрано однозначно – на Дон. 19 апреля армия двинулась обратно.

Подробности в штабе сообщили члены делегации. Выяснилось, что восстание спровоцировал бесчинства местного красногвардейского отряда в станице Цимлянской, где голубевцы растратили станичную казну себе на жалованье, а затем наложили на цимлянцев контрибуцию. Казаки обомлели от такой наглости и на станичном сборе постановили распустить отряд из 70 красногвардейцев. Голубевцы отказались возвращать казну и стали уходить на станцию Ремонтная, ища там поддержки. Тогда казаки ударили «сполох», войсковой старшина Иван Голицын заявил, что такой власти на Дону «не любо», и разослал гонцов в станицы Терновскую, Кумшатскую, Филипповскую и Верхне-Курмоярскую. Беглецов догнали, деньги отобрали, а самих порубили в капусту. Теперь уже отступать было поздно. Иллюзии относительно возможности «мирного сосуществования» с большевиками кончились, тем более что и без этого эпизода на Дону хватало злобы среди казаков – крестьяне уже кинулись делить казачью землю, чего вольное воинство потерпеть не могло. Получалось, что, вместо ожидаемых дополнительных «легот» от большевиков, казаки лишались и земли, и воли, и власти на собственной территории.

18 марта поднялась станица Суворовская. Отсюда восстание покатилось по станицам 1-го и 2-го Донских округов, были направлены гонцы к партизанам генерала Попова с просьбой о поддержке. Генерал к тому времени маневрировал на Маныче и Сале, ухитрившись не только сберечь в мелких стычках основные силы, но и пополниться несколькими сотнями калмыков станиц Платовской (родина Семёна Будённого), Бурульской и Граббевской – дополнительно 770 шашек.

Узнав о начале восстания, Попов двинул партизан к Дону. Голубевцы, не сумев отсечь партизан от повстанцев, ввиду начала весны решили, что хватит воевать. У них «начались торжества, пьянство и самодемобилизация на полевые работы»[4].

К концу марта неугомонный мигулинец Попов, который также испытывал проблемы с дисциплиной рядовых казаков, желающих пахать, а не воевать, собрал офицеров и переправился через Дон у станицы Нижне-Курмоярской, начав движение на Новочеркасск.

В начале апреля восстали донцы ближних к казачьей столице станиц Кривянская, Заплавская, Бессергеневская, Мелеховская, Раздорская и Багаевская. Их возглавил войсковой старшина Михаил Фетисов (у друзей имевший прозвище Ахмет мирза Пей Наливай Бей Выталкивай Выгоняй Бек Фетисов), собравший партизанский отряд из бывших сослуживцев по 7-му Донскому казачьему полку. 1 апреля отряд лихой и абсолютно авантюрной атакой выбил красных из Новочеркасска.

Стратегического смысла в этом не было никакого – маленький отряд не смог бы не только удержать большой город, но даже контролировать его центральную часть. Но ведь плох тот казак, который не мечтает стать атаманом.

Через три дня красные перебросили подкрепления из Ростова, и «Ахмет мирза» вынужден был вновь уводить партизан к Дону на поиски «степняков» генерала Попова.

Походный атаман был умнее и дальновиднее, на рожон не лез, пернача себе не искал. Спокойно формировал «пояс сопротивления». К середине апреля на Дону уже были сформированы три «фронта» – Задонская группа генерала Ивана Семенова (район Кагальницкой – Егорлыкской), Южная группа Генерального штаба полковника Святослава Денисова (район станицы Заплавской), Северная группа войскового старшины Эммануила Семилетова (район Раздорской). Общая численность повстанцев составляла не менее 10 тысяч сабель, что являлось уже очень мощной силой, с которой большевикам приходилось считаться[5].

Самим красным в это время уже было не до погонь за партизанами – на Дон стремительно продвигались немцы, оккупировавшие по Брестскому миру Прибалтику, Белоруссию и Украину. Германские и австрийские разъезды уже выходили к границам Донской области, внося разлад в умы руководства «Донской советской республики», настроенной преимущественно левоэсеровски (сам глава Совнаркома ДСР подхорунжий Фёдор Подтёлков также был левым эсером). На I съезде Советов ДСР в апреле 1918 года горячие головы от эсеров и левых коммунистов даже протолкнули резолюцию об объявлении «революционной войны» Германии, вопреки позиции Ленина, согласному на любой, пусть даже «похабный», но мир с тевтонами. А поскольку надёжных войск в Ростове для этого не было вообще, военный комиссар Подтёлков с комиссаром по делам управления прапорщиком Михаилом Кривошлыковым с отрядом в 120 человек и 10 млн николаевских рублей отправились на Верхний Дон в Хоперский и Усть-Медведицкий округа проводить мобилизацию в «революционную армию» для отпора немцам. Считалось, что более бедные верховые станицы априори должны выступить на стороне большевиков. Сам Подтёлков был родом из верхнедонского хутора Крутовского.

Однако уже сами большевики выпустили ситуацию на Дону из-под контроля – казачество, видя, куда гнут новые власти, терпеть их долее не захотело ни в низовых, ни в верховых станицах. Отряд Подтёлкова был разоружён у станицы Краснокутской, а затем у хутора Пономарёва после краткого суда обоих главарей, как изменников Дону, приговорили к повешению, а остальных – к расстрелу.

В самом Ростове уже было непонятно, кто именно контролирует ситуацию. Рабочие так и оставались под сильным влиянием меньшевистского Донкома РСДРП, левые коммунисты и эсеры игнорировали рекомендации Ленина, требовавшего прекратить антигерманскую пропаганду. К тому же по ходу наступления немцев из Украины на Дон выдавливались отряды разного рода батьков, анархистов, авантюристов всех мастей. В Новороссийске и Крымской верховодил самостийник Михайло Бушко-Жук («товарищи, мы боролись за диктатуру пролетариата, а пришли к диктатуре штыка»), в Кавказской – «комиссар» Сергей Одарюк, в Армавире – партизан Иван Гудков, В Баталпашинской – сын колесника Яков Балахонов и прочие «коммунисты-анархисты».

К примеру, в Ростове и Новочеркасске в это время буйствовал отряд «чёрной гвардии» известной бомбистки и анархистки Маруси Никифоровой, соратницы Нестора Махно, известной своим участием в ряде бандитских налётов на банки и подрывах кафе, магазина и пассажирского поезда. Пользуясь поддержкой своего старого знакомого по эмиграции Антонова-Овсеенко, прибывшая на бронеплатформе с орудием Маруся со своей братвой в Ростове захватила ряд банков и на площади перед Новым базаром устроила «уничтожение капитала» и «рождение нового мира» – сожжение ценных бумаг и облигаций. Золото и бриллианты всё же осели в карманах борцов против капитала. Местная Красная гвардия боялась ей помешать, ибо вслед прибыли с Украины анархистские отряды Арона Барона, Махно, Желябова, Васильева и прочих[6].

Отсутствие твёрдой власти оживило ростовскую босоту, и город наводнился налётчиками, громилами и ворами. Местному Совнаркому, погрязшему в политических дрязгах и пытавшемуся сохранить хотя бы видимость управления, было не до них.

Об этих страстях Деникин знать ещё не мог, как и о занятии немцами Украины и Крыма. Гонцы с Дона приносили ему лишь просьбы о помощи восставшим казакам, ведущим наступление на Новочеркасск. Надо было решать, куда вести бесприютную Добровольческую армию. Донское направление подсказывала сама обстановка. Долгожданные слова «Дон проснулся» стали паролем для всей армии, стремившейся уйти из иногородних хуторов к гостеприимным станицам. Деникин отдал приказ 1-му конному полку идти на знакомую Егорлыкскую, а партизанам Богаевского – в тыл большевикам на слободу Гуляй-Борисовка.

В Егорлыкской 20 апреля большевистский снаряд угодил в дом, где располагался штаб с Деникиным и Романовским. Новый главком чуть было не повторил судьбу старого. Но судьба его берегла: погиб адъютант, и были ранены несколько офицеров. Оба генерала вышли из дома, с головы до ног перепачканные извёсткой. Пронесло, была Страстная суббота…

Судьба надолго связала Деникина и Романовского. В последующие два года войны дня не проходило, чтобы генералы не виделись и не принимали решений по военным и политическим вопросам коллегиально. По существу, это был первый «правящий тандем» в Белой России.

«С первых же дней совместной службы в качестве командующего и начальника штаба, – писал Деникин, – между нами установились отношения интимной дружбы, основанные на удивительном понимании друг друга и таком единомыслии, которого мне лично еще не приходилось испытывать в своих отношениях с людьми. Работать вместе было легко и приятно».

Заметим, подобных отношений у Деникина с Алексеевым не сложилось, хотя за последние полгода в спорах с Корниловым именно на его стороне чаще всего выступал сын крепостного. Вероятнее всего, несостоявшийся диктатор и «спаситель России» вообще дистанцировался от любого лидера, стараясь показать свою обособленность и особое мнение по всем вопросам. К тому же неуживчивый характер Алексеева и его двусмысленная позиция в ходе корниловского мятежа всё же отдаляли от него монархически настроенных офицеров и генералов, которых на тот момент в Добровольческой армии было большинство.

Армия возвращалась. В пасхальную ночь добровольцы входили в первую на пути донскую станицу Егорлыкскую, навстречу крестному ходу из местного храма.

На Дону в станице Мечетинской Ледяной поход заканчивался. Из тех, кто выступил из Ольгинской 15 февраля, в живых осталось 3698 человек, получивших впоследствии медаль «первопоходников» – на Георгиевской ленте серебряный терновый венец, пронзённый мечом. На Дон возвращались уже чуть более 5 тысяч человек с примкнувшими к добровольцам кубанцами[7].

Один из участников Ледяного похода подытоживал: «80 дней маршей, из коих 44 боя, 1050 вёрст пройденного пути… около 500 убитых, 1500 раненых. Зажгли ли мы тот светоч, о котором говорил генерал Алексеев? Да, зажгли. Ибо, несмотря на значительные, часто искусственно создаваемые с разных сторон, препятствия, к нам отовсюду потянулись русские офицеры и добровольцы»[8].

То есть из 3683 выступивших в поход корниловцев Добрармия потеряла более 60 % своего состава. Как говорил тот же Деникин, «деревянный крест или жизнь калеки были уделом многих участников корниловского похода». Лучших из лучших, тех самых, которые фанатично верили в Идею. Соль Белой России.

В это же время параллельно в Ростов с боем входил отряд полковника Михаила Дроздовского, проделавший более чем тысячевёрстный марш из Румынии на соединение с Добр армией. Его авангард во главе с полковником Антоном Туркулом пробился к кафедральному собору Рождества Богородицы на Старом базаре. Белая Россия объединялась.

Марш Дроздовского

Генерального штаба полковник Михаил Дроздовский был единственным старшим офицером русской армии, сумевшим сформировать дееспособную добровольческую часть и с боями провести её с Румынского фронта из Ясс в Новочеркасск.

Один из современников дал ему такую характеристику: «Нервный, худой, полковник Дроздовский был типом воина-аскета: он не пил, не курил и не обращал внимания на блага жизни; всегда – от Ясс и до самой смерти – в одном и том же поношенном френче, с потертой георгиевской ленточкой в петлице; он из скромности не носил самого ордена. Всегда занятой, всегда в движении. Трудно было понять, когда он находил время даже есть и спать. Офицер Генерального штаба – он не был человеком канцелярии и бумаг. В походе верхом, с пехотной винтовкой за плечами, он так напоминал средневекового монаха Петра Амьенского, ведшего крестоносцев освобождать Гроб Господень… Полковник Дроздовский и был крестоносцем распятой Родины. Человек малого чина, но большой энергии и дерзновения, он первый зажёг светильник борьбы на Румынском фронте и не дал ему погаснуть»[9].

Сам 36-летний полковник уже к тому времени был достаточно известной личностью в военной среде. Родился в семье генерала, героя Севастопольской обороны, с отличием закончил Павловское училище, откуда вышел в приснопамятный лейб-гвардии Волынский полк, сыгравший столь зловещую роль в Февральской революции. Оставил академическую скамью, уйдя добровольцем на войну с Японией.

За период двух войн собрал россыпь боевых орденов за личную храбрость и золотое Георгиевское оружие, что лишь подчёркивает отвагу Дроздовского. В период между войнами успел отучиться на курсах воздухоплавания, ходил в море на броненосце и подводной лодке, спускался на дно морское в водолазном костюме. Настоящий боевой офицер, познавший в военном деле таинства всех видов войск.

«Приказом командующего 10-й армией 2 ноября 1915 года за № 1270 награждён Георгиевским оружием за то, что, принимая непосредственное участие в бою 20 августа 1915 года у местечка Оханы, произвёл под действительным артиллерийским и ружейным огнём рекогносцировку переправы через Месечанку, руководя форсированием её, а затем, оценив возможность захвата северной окраины местечка Оханы, лично руководил атакой частей Перекопского полка и умелым выбором позиции способствовал действиям нашей пехоты, отбивавшей в течение пяти дней наступавшие части превосходных сил противника»[10].

Крушение государства и развал армии настолько потрясли Дроздовского, что он после большевистского переворота решил сложить с себя полномочия начальника 14-й дивизии Румынского фронта. Однако именно в это время тогдашний командующий фронтом генерал Дмитрий Щербачёв получил из Новочеркасска письмо от экс-главнокомандующего генерала Михаила Алексеева о формировании добровольческого соединения на Дону для спасения России. Союзники поддержали идею, но с уклоном её в формирование украинских национальных частей, которые, по их мнению, должны были образовать фронт против Германии. В очередной раз сказалась союзническая недальновидность, ибо именно украинские самостийники начали сепаратные переговоры о мире с немцами.

Русское же офицерство, которому претил раскол державы, проукраинскую позицию не собирались отстаивать, но планировали бороться в первую очередь с узурпаторами, а не с тевтонами. Щербачёв поколебался и дал разрешение Дроздовскому формировать добровольческие части по своему усмотрению.

Воспрянувшее духом офицерство наименее подверженного разложению Румынского фронта двинулось в Яссы, во фронтовой штаб, дабы сколотить отряд и пробиваться в Новочеркасск – к Алексееву и Корнилову. По пути отбирали оружие у дезертиров, устраивали засады на дорогах, внезапно налетали, разоружали опустившихся бродячих вооружённых погромщиков и бандитов в солдатских шинелях. Так приобрели винтовки, пулеметы, лёгкую батарею и батарею шестидюймовых мортир, броневик, обозы. Формировали сразу две бригады добровольцев – полковника Дроздовского в Яссах и генерал-лейтенанта Юлиана Белозора в Кишинёве. Однако впоследствии Белозор струхнул и не только отказался от похода, но и призвал своих офицеров «не доверять безумному плану Дроздовского».

Утром 16 декабря 1917 года в одной из палат лазарета Евгеньевской общины Красного Креста началась запись добровольцев в 1-ю бригаду. Поступающие давали подписку:

«Я, …, поступая добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию российской армии, причём за всё время пребывания в Корпусе обязуюсь:

1) Интересы Родины ставить превыше всех других, как-то – семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни, родину, жителей ее без различия классов и партий – и их имущество от всякого на них посягательства.

2) Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов.

3) Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами до применения оружия включительно.

4) Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д.

5) Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям и распоряжениям, не подвергая их обсуждению.

6) Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим.

7) Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы они тяжелы временами ни были.

8) Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи или она оказалась бы не вполне доброкачественной.

9) Также не роптать, если бы оказались неудобства расквартирования, как то: теснота, холод, грязь и пр.

10) Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть.

11) Без разрешения своих начальников от своих частей не отлучаться.

12) В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени»[11].

Дроздовским были посланы офицеры-вербовщики в Одессу, Киев и другие крупные города. Бригада постепенно разрасталась. Союзники же, традиционно не разбираясь в российской конъюнктуре, делали ставку на генералов Щербачёва и его начальника штаба Анатолия Кельчевского. Из-за этого возникла невообразимая путаница в штабах, пошли трения с румынами и украинцами. Немцы всех и «помирили», начав наступление в Румынии. Отчаявшиеся генералы на фоне переговоров большевиков в Брест-Литовске отдали приказ о роспуске добровольцев. Однако Дроздовский подчиниться отказался. Румыны, готовясь к предсказуемому предательству большевистских властей и подписанию сепаратного мира с Центральными державами, запретили выдачу оружия русским и пропуск их в Россию, рассчитывая путём сдачи в плен целого фронта выторговать себе приемлемые условия капитуляции. 23 февраля 1918 г. румынские войска начали окружать местечко Соколы, где стояла бригада, намереваясь её разоружить.

Дроздовский прямо предупредил союзников, что «разоружение добровольцев не будет столь безболезненно, как это кажется правительству» и что «при первых враждебных действиях город Яссы и королевский дворец могут быть жестоко обстреляны артиллерийским огнём». При попытке румын окружить лагерь добровольцев те развернулись в боевые цепи и выкатили пушки на прямую наводку. Гордые потомки даков моментом испарились и дали отмашку – пусть эти русские катятся куда хотят. Отдали всё, что требовал Дроздовский: снаряды, бензин, деньги.

26 февраля 1918 года 1-я бригада добровольцев Дроздовского в составе 667 офицеров, 370 солдат, 14 врачей и 12 медсестёр выступила в поход на Дон. Всего 1063 человека.

5 марта в Дубоссарах бригада приняла окончательный вид:

штаб (начальник штаба – полковник Михаил Войналович, его помощник – подполковник Георгий Лесли);

сводно-стрелковый полк (генерал-майор Владимир Семёнов);

конный дивизион (102 сабли, штаб-ротмистр Борис Гаевский);

артиллерия (под общим командованием генерал-лейтенанта Николая Невадовского);

конно-горная батарея (капитан Борис Колзаков);

лёгкая батарея (полковник Михаил Ползиков);

мортирный взвод (полковник Александр Медведев);

команда связи (капитан Сосновский);

конная и автомобильная радиотелеграфные станции (подполковник Гран);

автоколонна (капитан Лисицкий);

броневой отряд – броневики «Верный» и «Доброволец» (капитан Ковалевский);

команда разведчиков особого назначения (поручик Гандлевский, 15 сабель);

полевой лазарет (старший врач Михаил Введенский);

интендантство (полковник Абрамов)[12].

Будущий командир Дроздовской дивизии Антон Туркул так описывал состояние умов добровольцев: «Белая идея есть само дело, действие, самая борьба с неминуемыми жертвами и подвигами. Белая идея есть преображение, выковка сильных людей в самой борьбе, утверждение России и её жизни в борьбе, в неутихаемом порыве воль, в непрекращаемом действии. Мы шли за Дроздовским, понимая тогда всё это совершенно одинаково»[13].

Полковники шли фельдфебелями, генерал-лейтенант Неводовский записался рядовым артиллеристом. Во главе отряда в солдатской шинели с вещмешком за плечами шёл сам командир. Другого имущества у него не было – только Идея. В своём дневнике, начатом во время похода, он писал: «Россия погибла, наступила эра ига. Неизвестно, насколько времени. Это иго горше татарского. Пока царствуют комиссары, нет и не может быть России. Сердце, молчи; воля, закаляйся. Ибо этими дикими, разнузданными хулиганами уважается лишь один закон – „око за око, зуб за зуб“. Но в ответ они получат „два ока за око, все зубы за зуб“! Такая это страшная вещь – гражданская война. Только так вдали видится слабое мерцание солнца. Пока же я – обрекающий и обреченный…»[14]

Пробиваться пришлось почти с ежедневными боями. Австрийцы, украинцы, большевики, бандиты. Население после анархии и грабежей встречало настороженно, но благосклонно. Год беспредела отбил иллюзию всяческих «революций», все хотели лишь одного – порядка. А в стройных шеренгах дроздовцев этот порядок вновь обретал чёткие очертания. Поэтому вязали и приводили собственных «большевиков», сиречь бандитов и налётчиков. С такими же разговор короткий – в расход.

Дроздовский писал в дневнике: «А в общем, страшная вещь гражданская война; какое озверение вносит в нравы, какою смертельною злобой и местью пропитывает сердца; жутки наши расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим из добровольцев. Сердце моё мучится, но разум требует жестокости. Надо понять этих людей, из них многие потеряли близких, родных, растерзанных чернью, семьи и жизнь которых разбиты, имущество уничтожено или разграблено и среди которых нет ни одного, не подвергавшегося издевательствам и оскорблению; надо всем царит теперь злоба и месть, и не пришло ещё время мира и прощения…»[15]

26 марта к бригаде присоединился шедший походом из Измаила отряд полковника Михаила Жебрака-Рустановича (встречается написание Жебрак-Русакевич) в составе 130 человек, главным образом из состава отдельной Балтийской морской дивизии. Он принёс с собой знамя дивизии – морской Андреевский флаг с синим крестом, который стал впоследствии знаменем Дроздовского полка.

Под Каховкой столкнулись сразу три силы – дроздовцы, красные и немцы. Германцы здраво рассудили, что с «отмороженным» русским офицерством, брестских переговоров не признающим, лучше не связываться. Спросили: кто такие и куда путь держат. Дроздовский ответил, что идут через Александровск на Москву бороться с большевиками. По отношению к Центральным державам сохраняют нейтралитет. Немцы успокоились. Предоставили русским самим лупить друг друга. Даже предложили свою помощь полковнику в пенсне и солдатской шинели. Тот вежливо отказался, попросил посторониться и штыковой атакой за десять минут вынес красных из Каховки. Поражённые германцы отдали «дроздам» все трофеи, которые обнаружили в городе. Майор Науман распорядился отдать все снаряды. Все не взяли, не на чем было везти, только 500 штук. Отсалютовали на прощание. Дальше шли почти рука об руку с врагами, с которыми воевали три года, – то дроздовцы впереди немцев и австрийцев, то наоборот.

Сначала это вызывало недоумение у самих добровольцев, которые полагали, что таким образом они прокладывают дорогу для врага, с которым так долго и кроваво сражались. Пришлось Дроздовскому пригласить всех старших офицеров к себе и разъяснить им, что он «ни в какие переговоры о совместных действиях с немцами не входил, а лишь потребовал пропустить отряд». Скрепя сердце согласились, ибо Брестский мир никто из них не признавал.

Разгоняли банды, возвращали награбленное, восстанавливали порядок, принимали добровольцев, отставшие отряды офицеров, юнкеров, кадетов, гимназистов. Раздавали оружие местной самообороне.

В непролазной грязи, где застревали броневики и автомобили, Дроздовский посадил пехоту на телеги и в «тележном» строю атаковал.

Под Акимовкой помогли местной милиции – разбили банду некоего Нестора Махно, уверявшего, что он красный, но называвшего себя «батькой». Выгнали его за самое Гуляйполе – вотчину «советского Пугачёва». С тех пор Нестор Иваныч люто ненавидел добровольцев, а более всего «дроздов» и в плен их не брал.

Под Мелитополем немецкие колонисты ждали Дроздовского, как избавителя. В начале апреля красногвардейцы появились у них и наложили на всю волость «контрибуцию» в 120 тысяч рублей. Однако «контрибуцию» отменил конный отряд «дроздов», разогнавший красную ватагу и снабдивший колонистов оружием для самообороны.

В Акимовке на станции встретили огнём эшелон красных. Пока те не опомнились, расстреляли паровоз и посекли из пулемётов пульмановские вагоны, где большевистское начальство устроило себе из награбленного склады продовольствия и амуниции. Сменили рванину на нормальную обувь и одежду.

В Мелитополе бригада узнала ужасную новость: под Екатеринодаром погиб генерал Корнилов, Добровольческая армия разбита и скитается уже где-то за Кубанью. Казалось, всё рухнуло. Цель, ради которой отважная тысяча больше месяца пробивалась на Дон, потеряла всякий смысл. Дроздовский приказал двигаться вперёд. «Будем же и впредь в грядущей борьбе смело ставить себе грядущие цели, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы».

В Мелитополе мобилизовали сапожников и портных – оделись и обулись. Сформировали две команды мотоциклистов.

Дроздовский писал: «Странные отношения у нас с немцами: точно призванные союзники, содействие, строгая корректность, в столкновениях с украинцами – всегда на нашей стороне, безусловное уважение… С украинцами, напротив, отношения отврательные: приставанье снять погоны, боятся только драться – разнузданная банда, старающаяся задеть… Немцы – враги, но мы их уважаем, хотя и ненавидим… Украинцы – к ним одно презрение, как к ренегатам и разнузданным бандам»[16].

Германцы уже догадались, что ни на какую Москву отряд Дроздовского не идёт. Более того, они понимали, что объективно не признавшие Брестский мир и ориентирующиеся на Антанту добровольцы Корнилова и Деникина остаются врагами Германии и в будущем могут создать определённые проблемы Центральным державам. А сдавшие по «брестской капитуляции» треть империи и зубами вцепившиеся во власть большевики вроде бы как должны быть союзниками.

«Похабный» мир с большевиками для Германии мог быть только временным манёвром без всяких расчётов на дальнейшую дружбу. С либеральной же ослабленной Россией, которую добровольцам ещё предстояло отвоевать, уже можно было говорить всерьёз. К тому же реальной силы за корниловцами немцы не видели и в них не верили, зато была возможность предоставить русским продолжать ослаблять свою страну, не вмешиваясь в мировую бойню.

Добровольцы штурмом взяли Бердянск, выбили красных из Мариуполя. Сам Дроздовский выступал на заседании местного Союза офицеров, объясняя цели и задачи бригады, призывая с собой в поход. Закончил речь под гром аплодисментов. Но что важнее – записались добровольцы в отряд. Это была большая роскошь, ибо в Каховке присоединились всего около 40 человек, в Мелитополе – около 70, в Бердянске – 75, ещё 50 в Таганроге.

15 апреля 1918 г. прибыл первый делегат из казачьей станицы Новониколаевской и – просил помощи от красных банд на Кривой Косе. Дали оружие, чтобы дрались сами. Утром следующего дня доложили – уничтожили банду. 17 апреля наконец ступили на землю Всевеликого войска Донского. Счастливые казаки станицы Новониколаевской встречали белых как освободителей – в отряд записались сразу 44 женщины. Пошли очищать Дон от красных.

Обогнули Таганрог, в котором уже высадились немцы. Чуть не подрались с ними, когда те отказались пропустить дроздовцев на Ростов. Обманом проскочили.

22 апреля, в Страстную субботу, тысяча офицеров пошла на штурм города, битком забитого отступавшими большевиками. Всю пасхальную ночь 2-й конный полк полковника Михаила Войналовича бился на железнодорожном вокзале, потеряв своего командира чуть ли не после первого залпа. В полночь полурота штабс-капитана Антона Туркула прорвалась к кафедральному собору, откуда, невзирая на стрельбу, выходил крёстный ход. Потом полковник писал: «На улицах встречались горожане-богомольцы, шедшие к заутрене. С полуротой я подошёл к собору; он смутно пылал изнутри огнями. Выслав вперёд разведку, я с несколькими офицерами вошёл в собор… Впереди качались, сияя, серебряные хоругви: крёстный ход только что вернулся… А на нас сквозь огни свечей смотрели тёмные глаза, округлённые от изумления… С недоверием смотрели на наши офицерские погоны, на наши гимнастёрки. Никто не знал, кто мы. Нас стали расспрашивать шёпотом, торопливо. Мы сказали, что белые, что в Ростове Дроздовский. Тёмные глаза точно бы потеплели, нам поверили, с нами начали христосоваться»[17].

Под утро бой гремел уже по всему городу. 28 тысяч пришедших в себя красных навалились на горстку «дроздов». Наблюдавшие с темерницких холмов за баталией германские уланы вновь предложили помощь Дроздовскому. В разгар сражения пришло сообщение, что восставшие казаки полковников Святослава Денисова и Ивана Полякова истекают кровью под Новочеркасском и вот-вот сдадут позиции. В городе паника, повстанцев красные щадить не намерены, ожидаются повальные экзекуции.

Дроздовский с отрядом, выросшим до трех тысяч человек, оставил Ростов германцам и метнулся к Новочеркасску. Ростов без боя достался 52-й Вюртембергской резервной пехотной бригаде. В Ростове был оставлен лишь вербовочный пункт Дроздовского в гостинице «Петроград». Вступающим в отряд офицерам было обещано жалованье – 200 рублей, а солдатам – от 25 до 95 рублей в месяц.

В Новочеркасске казаки держались лишь в предместьях, толпы красных вливались на столичные улицы в предвкушении погрома. В критический момент со стороны Каменного Брода по большевистским цепям ахнула конно-горная батарея генерал-рядового Невадовского. Броневик, поливая пулеметным огнем, врезался в гущу большевистского резерва, с тыла ударила кавалерия полковника Михаила Жебрак-Рустановича. Ободрённые донцы пошли в контратаку со стороны Хотунка, выбросив красных в степь.

Вечером 25 апреля бригада Дроздовского вошла в освобождённый Новочеркасск. За 61 день добровольцы с минимальными потерями прошли с боями 1300 вёрст, делая на подводах за сутки по 60–70 вёрст. В своём дневнике полковник записал: «25 апреля – части вверенного мне отряда вступили в Новочеркасск… в город, который с первых дней возникновения отряда был нашей заветной целью… Теперь я призываю вас всех обернуться назад, вспомнить всё, что творилось в Яссах и Кишинёве, вспомнить все колебания и сомнения первых дней, все нашёптывания и запугивания окружавших вас малодушных. Пусть же послужит вам примером, что только смелость и твёрдая воля творят большие дела. Будем же и впредь в грядущей борьбе ставить себе смело цели и стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славу и гибель позорному отказу от борьбы; другую же дорогу предоставим всем малодушным и берегущим свою шкуру»[18].

Будущий атаман генерал Пётр Краснов предлагал Дроздовскому и его отряду службу в составе войска и генеральский чин. Тот отказался. Заметил Деникину: «Считая преступным разъединять силы, направленные к одной цели, не преследуя никаких личных интересов и чуждый мелочного самолюбия, думая исключительно о пользе России и вполне доверяя вам, как вождю, я категорически отказался войти в какую бы то ни было комбинацию, во главе которой не стояли бы вы…»[19]

В тот же день к Деникину в Мечетинскую было отправлено донесение: «Отряд… прибыл в Ваше распоряжение…

Отряд утомлён непрерывным походом, но в случае необходимости готов к бою сейчас»[20].

В Мечетинской отряд прошёл парадным маршем перед восхищёнными добровольцами, которых на тот момент насчитывалось всего 2 тысячи штыков и 2,5 тысячи сабель. У Дроздовского же было свыше 3 тысяч, броневики, автомобили, аэропланы (в Таганроге получили), телеграф, оркестр, значительные запасы боеприпасов и амуниции. Деникин получил готовую боевую часть, ничуть не уступающую Добрармии в вооружении и превосходящую её настроем. И при этом абсолютно неамбициозного подчинённого. Расчувствовавшийся генерал Алексеев снял кубанку и низко поклонился: «Мы были одни, но далеко в Румынии, в Яссах, билось сердце полковника Дроздовского, бились сердца пришедших с ним нам на помощь. Спасибо вам, рыцари духа, пришедшие издалека, чтобы влить в нас новые силы… Примите от меня, старого солдата, мой низкий поклон».

Через год, когда Дроздовский уже лежал в могиле, в Ростове музицирующему на пианино в гостинице «Палас-отель» юному киевлянину Дмитрию Покрассу уже полковник Антон Туркул заказал написать марш на слова полковника Петра Баторина. Киевлянин давно набил руку на различного рода заказных музыкальных опусах для именин и торжественных приёмов, но написать марш, да ещё для «легенды Белого движения», было в диковинку. Однако белые уверенно наступали, деньги были, Туркул не поскупился для любимого командира. Покрасс сел за пианино и через несколько дней выдал готовое задание. 29 июня 1919 года на банкете в честь занятия Харькова Добрармией был впервые исполнен «Марш Дроздовского». Ещё через несколько лет победившие красные, которым понравилась музыка, всего лишь переделали в нём слова, и получилась знаменитая песня «По долинам и по взгорьям». Покрассу очень пригодился ростовский опыт, чтобы вскоре самому стать легендой музыкальной Совдепии, написав за гонорар 16 миллионов советских рублей (стоимость 20 коробков спичек) «Мы – красные кавалеристы».

Из Румынии походом

Шёл Дроздовский славный полк,

Во спасение народа,

Исполняя тяжкий долг.

Много он ночей бессонных

И лишений выносил,

Но героев закалённых

Путь далёкий не страшил!

Генерал Дроздовский смело

Шёл с полком своим вперёд.

Как герой, он верил твёрдо,

Что он Родину спасёт!

Видел он, что Русь Святая

Погибает под ярмом

И, как свечка восковая,

Угасает с каждым днём.

Верил он: настанет время

И опомнится народ —

Сбросит варварское бремя

И за нами в бой пойдёт.

Шли дроздовцы твёрдым шагом,

Враг под натиском бежал.

И с трёхцветным Русским Флагом

Славу полк себе стяжал!

Пусть вернёмся мы седые

От кровавого труда,

Над тобой взойдёт, Россия,

Солнце новое тогда!

Этих дней не смолкнет слава,

Не померкнет никогда.

Офицерские заставы

Занимали города!

Казачья нагайка

Совместное освобождение от большевиков Нижнего Дона отнюдь не решило многочисленных проблем Белого дела. Оно лишь обнажило новые проблемы, возможно ещё более неразрешимые. Прежде всего моральные и политические.

Как должно отнестись командование Добрармии к «нашествию гуннов» на Дон, учитывая, что фактически полковник Дроздовский брал Ростов вместе с немцами? Как теперь относиться к «пробудившемуся» казачеству, верхи которого вряд ли пожелают делиться политической и военной властью? Какие политические лозунги выдвигать теперь, после провала (надо называть вещи своими именами) «легендарного» Ледяного похода, пусть даже при «сохранении лица» и боевых порядков Белого движения? Ко всему прочему, у добровольцев закончился четырёхмесячный контракт, и многие из них, вдоволь нахлебавшись братоубийства и не видя перспектив борьбы, пожелали покинуть ряды армии (к примеру, будущий известный белогвардейский писатель прапорщик Корниловского ударного полка Роман Гуль со своим братом).

Немецкая оккупация была серьёзным моральным ударом по идеологии Белой гвардии, большая часть которой три с половиной года провела в окопах Первой мировой войны и не признавала Брестского мира. При этом приходилось отдавать себе отчёт в том, что противопоставить мощной военной машине что-либо серьёзное слабовооружённым и обескровленным белогвардейцам было бессмысленно. Деникин писал: «Это событие, словно удар грома среди прояснившегося было для нас неба, поразило своей неожиданностью и грозным значением. Малочисленная Добровольческая армия, почти лишённая боевых припасов, становилась лицом к лицу одновременно с двумя враждебными факторами – советской властью и немецким нашествием, многочисленной красной гвардией и корпусами первоклассной европейской армии. Этот чужеземный враг был страшен своим бездонным национальным эгоизмом, своим полным отрешением от общечеловеческой морали; он с одинаковым цинизмом жал руку палача в Брест-Литовске, обнадёживал жертву в Москве и Киеве и вносил растление в душу народа, чтобы вывести его надолго из строя столкнувшихся мировых сил»[21].

Генерал сгущал краски. Едва державшей фронт на Западе германской армии, на которую навалились во Фландрии и Пикардии сразу три сверхдержавы (Англия, Франция и США), было не до имперских и колониальных амбиций. Анархия в России и невозможность толком обеспечить себе безопасный тыл заставляли держать на Восточном фронте, несмотря на «мир», порядка миллиона штыков и сабель. Которые явно не были бы лишними на полях сражений на реках Эна и Марна, где лотарингские суглинки обильно поливали кровью 3,6 млн германских бойцов.

Чтобы высвободить этот мощный кулак, немцам жизненно необходима была умиротворённая, зависимая от Берлина Украина, как поставщик металлов и продовольствия, и как минимум лояльная Донская область, как поставщик угля и зерна. Не помешала бы и зависимая Грузия, как трамплин к грозненской и бакинской нефти, но тут уже приходилось считаться с интересами союзной Турции.

В любом случае распылять на Востоке столь нужные на Западе войска, а уж тем более ввязываться в кровопролитные авантюры было совершенно невыгодно немецкому Генштабу. Поэтому никакой военной угрозы для Добрармии немецкая оккупация регионов, отошедших к Германии по Брестскому миру, не несла. Вначале надо было победить в войне, а уж потом задумываться, в состоянии ли рейх переварить столь много заглоченного на Востоке.

Германским корпусом генерала Кнёрцера было оккупировано около трети территории Донской области, включая Ростов, Нахичевань, Таганрог, Миллерово, Чертково. Оккупацию германское командование мотивировало тем, что эти города до 31 декабря 1887 года входили в состав Екатеринославской губернии, а согласно секретному приложению к Брестскому договору, вся Украина, включая Екатеринославскую губернию, должна быть оккупирована германскими и австрийскими войсками. Другое дело, что границы «нэзалэжной Украины» поддерживаемая германцами местная Рада гетмана П. Скоропадского трактовала слишком вольно, поэтому в свой состав и включила почти половину территории Донской области, что уже явно ущемляло интересы казачества. Сам гетман настаивал на том, что 67 % населения Ростовского и Таганрогского округов – украинцы (на самом деле их было около четверти, главным образом в Донбассе). К тому же Скоропадский не стеснялся заявить, что «Украинская держава не может существовать, не владея Крымом, иначе это будет некое туловище без ног».

Собравшееся в Новочеркасске временное Донское правительство во главе с чудом уцелевшим после подтёлковских погромов ещё калединским «министром» есаулом Георгием Яновым (по определению Деникина, «правый демагог») созвало 28 апреля 1918 года «Круг спасения Дона» в составе 130 человек. Генерал Пётр Краснов называл его «серым» из-за полного отсутствия в составе Круга «трусливой интеллигенции». По его образному выражению, интеллигенция «сидела в эту пору по подвалам и погребам, тряслась за свою жизнь или подличала перед комиссарами, записываясь на службу в советы и стараясь устроиться в более или менее невинных учреждениях – по народному образованию, по продовольствию или по финансовой части»[22].

Иными словами, ни о какой демократии речи уже не шло: доигрались в демократию и революцию до «красного колеса». К работе Круга не были допущены даже меньшевики Александра Локермана, сумевшие удержать большинство ростовских рабочих от участия в братоубийственной войне и которым удалось выжить во время хозяйничанья на Дону большевиков.

Теперь Донскую область представляло исключительно служилое казачество, которое воевало с большевиками и защищать теперь намеревалось только свои интересы. Ни о каких иногородних, инородцах, иноверцах и прочих думать не приходилось – надо было спасать Дон.

Следует заметить, что так называемый «традиционный монархизм» казачества – не более чем красивая легенда. Дон всегда подчёркивал собственную самобытность и самостийность, глухо переживая о переломе через колено казачьей свободы Петром Великим. Поэтому казаки, только получив шанс вернуть себе собственный суверенитет, поспешили восстановить «республику Казакию», о которой столь долго мечтали. С Россией же им было больше по нраву выстраивать союзнические и конфедеративные отношения, но никак не жертвовать собственной властью. Благо ресурсы позволяли безбедно существовать в этом благословенном краю.

Круг был временным, созванным до полного освобождения территории Донской области и созыва Большого Круга, поэтому и ставил перед собой лишь локальные задачи. К примеру, был сразу объявлен «принудительный заём» в 4,2 млн рублей у местных толстосумов, которые не желали раскошеливаться для Добровольческой армии.

Подавляющее большинство Круга не признавало ни немецкой оккупации, ни территориальных притязаний соседей (да и самой независимой Украины), но, так как германский сапог уже был помыт в Дону, а штык упирался в Новочеркасск, с этим фактом следовало считаться. Ибо казачьей плетью в тот момент тевтонского обуха было явно не перешибить. Предстояло лавировать.

Правительство отправило в Киев полномочное посольство для выяснения позиций сторон, а также для того, чтобы «твёрдо отстаивать существующие ныне границы области, её независимость и самобытность казачества». Однако включил в его состав известных германофобов – генерал-майоров Ивана Семёнова, Владимира Сидорина, Генерального штаба полковника Александра Гущина и бывшего директора Новочеркасского реального училища, профессора Духовной академии Мирона Горчукова.

Из этой четвёрки наибольшее недоумение вызывает личность полковника Гущина. Однокашник и приятель по академии (окончил её в 1910 году по первому разряду) барона Петра Врангеля и Сидорина (вместе с ними учились также известный белый генерал Константин Витковский и советский маршал Борис Шапошников), Гущин во время Первой мировой войны был начальником штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии и награждён Георгиевским оружием за личную храбрость. Одно время преподавал в академии. Однако во время «крушения армии и власти» попытался сделать себе политическую карьеру, показательно ходил с красным бантом и призывал солдат «простить офицеров». Есть фотография, на которой Гущин от полноты чувств рыдает на плече Керенского.

Когда политическая карьера не удалась, Гущин подался на родной Дон, где стал начальником штаба партизанских отрядов у атамана Попова. Но заигрывания с солдатнёй ему не забыли, и консервативно настроенное казачество требовало удаления его из Донской армии. Не удалили, более того, включили в посольство, надо полагать, для «широты взглядов». Впоследствии Гущин сполна их продемонстрировал. Угодил в плен к красным при эвакуации Новороссийска, после чего был завербован ОГПУ и выполнил ряд поручений советской разведки на Дальнем Востоке. Самым известным среди них было похищение атамана Семиреченского войска Бориса Анненкова и его начальника штаба генерал-майора Николая Денисова в апреле 1924 года в Монголии и передача их СССР, где обоих расстреляли.

Столь экстравагантное посольство вступило в контакт с начальником штаба 52-й Вюртембергской резервной пехотной бригады, который заявил, что имеет приказ занять Ростов и Батайск «с целью обеспечить Украину от большевиков удержанием этого важного железнодорожного узла». Когда ему намекнули, что ни один из этих городов к Украине не имеет ни малейшего отношения, тот заметил, что этот вопрос надлежит донцам самим решать с соседями. А заодно добавил, что, если понадобится, германская армия не остановится и перед оккупацией Новочеркасска.

Спорить было бессмысленно, оставалось лишь принять условия оккупантов. Для себя донцы этот вопрос решили, избрав 3 мая войсковым атаманом ещё одного претендента в «спасители России» – генерала Петра Краснова, выступавшего как раз за тесные контакты с германцами. Отказались от «партизана» Попова (нет боевого опыта, всего лишь начальник юнкерского училища да Степной поход), от заплавцев Полякова, Денисова, Янова (молоды и несолидны), от самого Деникина (из мужиков, а нужен казак). Зато Краснов, вообще себя никак не проявивший в донском «сопротивлении», оказался в самый раз.

Удивительный выбор. Бывшая «третья шашка империи», известный своим германофильством, женатый на немке Лидии Грюнайзен (дочь обрусевшего статского советника Теодора Грюнайзена, первым браком замужем за капитаном Александрином Бакмансеном), Краснов после провала похода с Керенским на Петроград дал «честное слово» большевикам не бороться с советской властью. И самое удивительное – долгое время его держал. Во время вооружённого противостояния на Дону в ноябре 1917 – феврале 1918 года, когда лилась кровь и проявлялись принципиальные позиции политических и военных деятелей, Краснов даже не пытался поучаствовать в защите Новочеркасска. В начале февраля, когда решалась судьба казачьей столицы, распустил по домам своих подчинённых и уехал в станицу Константиновскую, где пережидал анархию, преспокойно проживая под немецкой (!) фамилией. Интересно, что природный немец генерал Павел Ренненкампф в эти же дни прятался в Таганроге под греческой фамилией (Ригопуло). Это его не спасло: он был выдан, отказался от сотрудничества с большевиками и расстрелян по личному приказу Антонова-Овсеенко. Без всякого «честного слова».

Когда весной 1918 года на Дону поднялись казачьи станицы, к «немцу» Краснову (вся станица знала его инкогнито) прибыла делегация из 9-го Донского полка, предлагая ему возглавить выступление против красных. Вот тут бы и проявить свою отвагу «третьей шашки» и амбиции «спасителя Отечества». Однако генерал, припомнив полку бузу в пору повальной армейской анархии, отказался, не стесняясь в выражениях для земляков: «Я эту сволочь прекрасно знаю и никакого дела с ней иметь не хочу»[23].

«Сволочь» пошла спасать Дон без него. Когда вскоре в Константиновскую вступили возвращавшиеся из Степного похода части атамана Попова, но Краснов и тут ухом не повёл. «Третья шашка» осталась в ножнах. Генерал ждал куда большего, чем обычное командование партизанским отрядом.

Зато Краснов живо встрепенулся, когда на Круге спасения его бывший начальник штаба по 2-й сводно-казачьей дивизии полковник Святослав Денисов выдвинул кандидатуру генерала в войсковые атаманы. На тот момент он был первым по старшинству среди донских генералов и не связанным с местными элитами, ибо почти всю свою жизнь провёл вдали от станиц. Здесь Краснов среагировал мгновенно – малейшее промедление, и в Новочеркасске уже появился бы посланный Деникиным на Круг генерал Африкан Богаевский, человек уже зарекомендовавший себя активной борьбой против большевизма и имевший большие шансы на атаманский пернач. Благо что Константиновская куда ближе к столице, чем месторасположение постоянно воюющих деникинских отрядов.

Теперь он не медлил и не скромничал, соглашаясь на пернач. Вероятнее всего, Краснов понимал, что его выбирают не за «авторитет», который вследствие крайней пассивности был весьма спорен, а как малоизвестную на Дону, компромиссную для казачьих кланов верховых и низовых станиц фигуру. На это и был расчёт, когда генерал тихо ждал своего в Константиновской. Власть саму принесли ему на блюдечке. Надо было теперь её закрепить и надлежаще оформить, чтобы не было возможности запросто лишить генерала вожделенного пернача.

Поэтому новоиспечённый атаман Краснов сразу выторговал себе неограниченные полномочия, отменив на территории Дона все постановления Временного правительства и тем более декреты Совнаркома. Кругу из полномочий не оставалось ничего. Краснову, называвшему себя монархистом, он был теперь не нужен. Сам генерал пояснял позднее, что «этими законами вся власть из рук коллектива, каковым являлся Большой или Малый Круг, переходила в руки одного лица – атамана. Перед глазами Круга спасения Дона стояли окровавленные призраки застрелившегося атамана Каледина и расстрелянного атамана Назарова, Дон лежал в обломках, он не только был разрушен, но он был загажен большевиками. К этому привела работа Кругов, потому что и Каледин, и Назаров боролись с их постановлениями, но победить не могли, потому что не имели власти. Коллектив разрушал, но не творил. Задачами же донской власти было широкое творчество».

Творчества же боевой генерал допускать не желал, ибо оно для него было лишним колесом в его личной телеге. «Творчество, – любил подчёркивать атаман, – никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создал Рафаэль, а не комитет художников…»

Пресса тут же обрушилась на Краснова с критикой, обвиняя его в том, что атаман стремится устроить на Дону феодальные порядки и хочет восстановить крепостное право и jus prima noctis (право первой ночи). Но тому было не до оппозиционного лая – Краснов срочно начал восстанавливать отношения с немцами.

Он послал своего личного адъютанта есаула Сергея Кульгавова в Киев со специальными посланиями к гетману Скоропадскому и командующему германскими оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршалу Герману фон Эйхгорну. Отметим, вопреки настроениям Круга. Вместо германофобов была послана «Зимовая станица» во главе с преданными лично атаману Генерального штаба генерал-лейтенантом Михаилом Свечиным (служил в 1-й гвардейской дивизии и был близко знаком с её начальником будущим гетманом Павло Скоропадским) и Генерального штаба генерал-майором Александром Черячукиным (однокашник по академии генералов Деникина и Богаевского).

В своих посланиях Краснов сообщал (Эйхгорну на немецком языке) о том, что «Войско Донское не находится в войне с Германией», и просил «приостановить дальнейшее продвижение немецких войск в Донскую землю… чтобы Войско Донское было признано впредь до освобождения России от большевиков самостоятельною республикою, управляемою основными законами, приложенными к письму». Заодно попросил помощи вооружением и амуницией, ибо Войско могло остаться безоружным после первой же стычки с большевиками. Взамен этого Краснов предложил установить через Украину «правильные торговые отношения» с Доном.

Заметим, Круг спасения Дона Брестского мира не признал, и Дон де-юре находился в состоянии войны с Германией, но атаман волюнтаристски не просто признал поражение России, но и предлагал врагу начать торговлю. Причём с размахом: 1 немецкая марка была приравнена к 75 донским копейкам. За 1 русскую винтовку с 30 патронами германцы требовали пуд зерна. Пшеницы на Дону было вдоволь, оружия же не хватало – старые арсеналы растащили и белые и красные. Германцам это вообще ничего не стоило – до отказа забитые военные склады Юго-Западного фронта капитулировавшей армии на Украине достались им даром, зато возникла хорошая возможность бесплатно кормить Второй рейх русской пшеницей за русские же винтовки, чтобы они стреляли в русский же народ. Тройная выгода. Рейхсвер с энтузиазмом пошёл на сотрудничество.

Краснов обещал, что «Всевеликое войско Донское предоставляет Германской империи права преимущественного вывоза избытков за удовлетворением местных потребностей хлеба, зерном и мукой, кожевенных товаров и сырья, шерсти, рыбных товаров, растительных и животных жиров и масла и изделий из них, табачных товаров и изделий, скота и лошадей, вина виноградного и других продуктов садоводства и земледелия, взамен чего Германская империя доставит сельскохозяйственные машины, химические продукты и дубильные экстракты, оборудование экспедиции заготовления государственных бумаг с соответствующим запасом материалов, оборудование суконных, хлопчатобумажных, кожевенных, химических, сахарных и других заводов и электротехнические принадлежности»[24].

Столь активные шаги Краснова серьёзно озадачили Деникина, который сразу раскусил поползновения атамана во «всероссийские вожди» и самостийные лидеры. Должность, которая в своё время уже оказалась не по зубам ни Алексееву, ни Корнилову. Более того, беспокоило командующего Добрармией и то, что Краснов намеревался подчинить себе и добровольцев, которые совсем недавно сами пострадали от пассивности казачества. Да и собственная таможня, печатание денег и иностранная политика говорили о том, что атаман явно взял курс на казачий сепаратизм.

Сам Деникин, оценив германский «дранг нах Остен», отдал совершенно конкретный приказ генералу Кислякову: «Ни в какие сношения с командованием враждебной России державы не вступать».

Белая армия не должна была иметь ничего общего с государством, мирного договора с которым она не подписывала и до сих пор находилась в состоянии войны. Это была принципиальная позиция самого Деникина и всего командования крохотной армией. Никакого мира с врагом, забравшим почти половину европейской части России. Пусть даже в данный момент сил для активной борьбы с ним нет и есть враг пострашней тевтона – гунн отечественный.

Мало что прояснилось и с казачеством. Как писал генерал Краснов, «на вопросы представителя Добровольческой армии о том, кто должен фактически командовать силами Добровольческой армии и донскими силами и каково отношение Дона к Украине и Германии, Круг ответил: „Верховное командование всеми без исключения военными силами, оперирующими на территории Донского войска, должно принадлежать Войсковому атаману, или, как в данном случае, Походному атаману…“»[25]

Добрармия как раз и находилась в Мечетинской, на территории Донского войска. Стало быть, по логике Круга, она тоже должна была подчиниться атаману.

По свидетельству произведённого за взятие Новочеркасска в генерал-майоры Святослава Денисова, на тот момент собственно Донская армия насчитывала 5220 штыков и 1100 сабель при 6 орудиях (4 исправных), 30 пулеметах, 2 легковых автомобилей, 1 неисправного грузовика, 4 велосипедов. Патронов было по 3 на каждую винтовку, снарядов – по 5 на орудие. С этими силами донцы собирались диктовать условия закалённым в боях добровольцам.

«Совершенно неприемлемая для Добровольческой армии политическая позиция атамана, – писал Деникин, – полное расхождение в стратегических взглядах и его личные свойства ставили трудно преодолимые препятствия к совместной дружной работе. Утверждая „самостоятельность“ Дона ныне и на „будущие времена“, он не прочь был, однако, взять на себя и приоритет спасения России. Он, Краснов, обладающий территорией (в руках Краснова были донских 10 станиц из 134. – Авт.), „народом“ и войском, в качестве „верховного вождя Южной Российской армии“ брал на себя задачу – её руками – освободить Россию от большевиков и занять Москву».

Причём никакой армии у самого Краснова ещё не было. Освободившие донскую столицу казаки-ветераны совсем не горели желанием продолжать воевать, тем более весной, когда полно дел в станицах. Ему только предстояло создать свою Южную Российскую армию. Причём, по атаманскому замыслу, с помощью её злейших врагов-германцев, что было совершенно неприемлемо для добровольцев.

В мае Краснов издал приказ о возвращении всех донских подразделений в составе армии Деникина и переподчинении их себе. А это, ни много ни мало, почти вся боеспособная кавалерия. Более того, через своих представителей Краснов начал склонять генералов и офицеров Добрармии переходить служить к нему. К примеру, генералу от кавалерии Абраму Драгомирову было предложено возглавить Южную армию. Тот с достоинством ответил, что в этом формировании он «видит продолжение той же немецкой политики – divide et empera, – которая привела нашу Родину к пропасти», и потому «предложение этого поста равносильно [для него] оскорблению…»[26].

Тем не менее из Добрармии началось стыдливое дезертирство. В Новочеркасск ушёл целый взвод во главе с капитаном Корниловым, офицер штаба армии лейтенант флота Поздеев, личный вестовой-текинец Деникина (увёл, кстати, и лошадь самого генерала). Людей можно понять – на Дону и жизнь была сытнее, и от немцев ожидалась серьёзная материальная помощь. В Добрармии, противостоящей всем красным силам на Кубани, служить было не в пример опасней и проблематичней. Тут уж не до высокой цели.

К тому же, преследуя цель подчинения добровольцев, Краснов начал открыто саботировать набор в армию Деникина. Запретил иногородним идти к нему на службу, перехватывая офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, которые ехали к Деникину, и определяя их к себе в подразделения. Распылив части бригады Дроздовского по всем участкам фронта под предлогом защиты Дона от большевиков, Краснов препятствовал их объединению и переходу в Мечетинскую. В диспозиции для атаки Батайска Краснов, безусловно зная отношение к этому Деникина, обозначил план: слева отряд полковника Глазенапа, в центре донцы полковника Быкадорова, справа… батальон немцев с батареей.

При этом атаман не стеснялся писать Алексееву: «На земле Войска Донского, а теперь и вне ее я работаю совершенно один. Мне приходится из ничего создавать армию… снабжать, вооружать и обучать ее. В Добровольческой армии много есть и генералов, и офицеров, которые могли бы взять на себя работу по созданию армий в Саратовской и Воронежской губерниях, но почему-то они не идут на эту работу…»[27]

Сам атаман, надо полагать, заблуждался так же, как и в своё время Каледин, полагая, что у него под ружьём вскоре будут те самые полки, которые числились в Войске Донском к 1914 году. Заблуждался настолько искренне, что даже немцам заявлял, что вот-вот его Южная армия сядет «на коня». Скорее всего, сам начал верить в то, что «Дон поднялся» и сейчас весь как один пойдёт в освободительный поход на Москву во главе с ним – спасителем России. Хотя изначально было понятно, что ни на какую Белокаменную донцы не пойдут, а ограничатся в лучшем случае лишь защитой собственных рубежей.

Понятно, что при таком раскладе воспринимать всерьёз несколько тысяч голодранцев генерала Деникина Краснов не собирался. Просто не верил в то, что в финансовом и военном смысле дышащая на ладан Добрармия после такого афронта у Екатеринодара ещё на что-то способна. Не хотел в это верить.

Справедливости ради следует заметить, что германофильство Краснова было далеко не главенствующим течением на вольном Дону, вообще не привыкшем кому-либо подчиняться. В самом войсковом Кругу он был в меньшинстве. К примеру, беспардонно отставленные от посольских обязанностей генералы Сидорин, Семилетов и полковник Гущин открыто выступали против пронемецкой позиции атамана. Родзянко и кадеты не стеснялись поливать его грязью в местной прессе (Родзянко за это даже выслали на Украину).

Назначенный председателем Совета управляющих отделами и управляющим Отделом иностранных сношений в донском правительстве генерал Африкан Богаевский, не стесняясь, проводил «проденикинскую» политику. Член президиума Круга, войсковой контролёр Аркадий Епифанов открыто предупреждал атамана, что союзники ему не простят заигрываний с немцами и что казакам надо отступать перед тевтонским напором, как это делает Добрармия, а не устилать им путь цветами. Краснов обиделся: «Хорошо Добровольческой армии: у неё нет ни земли, ни народа, она может идти хотя до Индии, но куда я пойду со станицами, хуторами, со стариками и детьми. Нет, кто бы ни пришел сюда, я останусь в Новочеркасске и не выдам Донского войска»[28]. Через год след Краснова на Дону простыл, а ещё через четверть века он вместе с фашистами уже отступал именно «со станицами, хуторами, со стариками и детьми», поверившими ему. Пока те же самые союзники под австрийским Линцем не выдали всех красновцев Красной армии. Недаром Деникин сокрушённо заметил: «Наиболее тяжёлые отношения установились у нас с донским атаманом»[29].

Дабы выяснить эти отношения, стороны договорились об официальном свидании. Более чем дипломатично – не в Новочеркасске, не в Мечетинской, а посередине – в станице Манычской. Интересно, что Деникин упоминает об этом важнейшем факте в своих воспоминаниях лишь вскользь, Краснов – более подробно.

Атаман прибыл на пароходе «Вольный казак» в компании назначенного председателем совета управляющих и управляющим отделом иностранных дел Богаевским (дабы окончательно не ссориться с Деникиным), генерал-квартирмейстером штаба Донской армии полковником Кисловым и кубанским атаманом Филимоновым, бежавшим на Дон после падения Екатеринодара. Деникин подъехал на автомобилях с генералами Алексеевым и Романовским, полковниками Ряснянским и Эвальдом.

Командующий Добрармией с ходу высказал Краснову всё, что он думает по поводу военного сотрудничества с немцами («недопустимо, чтобы добровольцы участвовали с немцами. Добровольческая армия не может иметь ничего общего с немцами»[30]).

Однако тут уже атаман расправил плечи, кичливо заявив, что он «уже более не бригадный генерал, каким знал атамана на войне генерал Деникин, но представитель пятимиллионного свободного народа и потому разговор должен вестись в несколько ином тоне»[31]. Того скромного столичного подъесаула с лихо закрученными усиками, военного корреспондента «Русского инвалида», с которым Деникин ехал в поезде на японскую войну и которому намекал на присущий в его статьях элемент «поэтического вымысла в ущерб правде», уже не было – пернач обязывал.

Показная бойкость добровольческих визитёров не смутила – называть себя «представителем пятимиллионного свободного народа», будучи избранным в качестве компромиссной фигуры всего лишь от 10 «белых» станиц, тогда как 124 оставались под красными, было слишком самонадеянно (Богаевский постарался осведомить Деникина обо всех тонкостях).

Краснову напомнили о 6 млн рублей, которые были обещаны Добрармии ещё покойным атаманом Калединым на продолжение борьбы. Тот обронил: «Хорошо. Дон даст средства, но тогда Добровольческая армия должна подчиниться мне». Деникин вспылил: «Добровольческая армия не нанимается на службу. Она выполняет общегосударственную задачу и не может поэтому подчиниться местной власти, над которой довлеют областные интересы»[32].

Когда главком поднял вопрос о совместных действиях на Нижнем Дону, атаман спокойно предложил добровольцам вообще убраться с Дона. На Волгу, к Царицыну, искать военного счастья в крестьянских губерниях, сплошь настроенных пробольшевистски. Краснов как будто и не отказывается от сотрудничества, даже согласен подчинить Деникину партизан слабозаселённых Нижне-Чирского и Великокняжеского районов. Однако это было именно то, от чего ещё Корнилов отказался зимой, – поход на безлюдные зимовники, где не прокормишь даже небольшую армию ни зимой ни летом. Да и таким образом с красновских глаз долой убирался бы мощный конкурент, которого надо было держать подальше не только от Дона, но и от подозрительно косящихся на добровольцев германцев. Весьма вероятно, что эта комбинация как раз и была подсказана Краснову командованием оккупационных войск. В любом случае он ничего не проигрывал – воюй на Волге добровольцы успешно, Царицын ушёл бы после победы под атаманскую власть, безуспешно – одной проблемой меньше.

Но Деникина с Алексеевым трудно было провести. Пройти с 2,5 тысячи измученных Ледяным походом добровольцев с боями несколько сотен вёрст до густонаселённого рабочими Царицына, где искать возможности соединиться с кочующими по заволжским степям уральскими казаками атамана Александра Дутова, было самоубийственно. К тому же Деникин уже давно определил своей более надёжной базой именно Кубань, где ему был гарантирован самый тёплый приём и пополнения среди местного линейного казачества. Добровольцев ждали терцы, черкесы, горцы. Уйти отсюда означало обречь потенциальных новобранцев и союзников на истребление неорганизованными, но зато куда более многочисленными и лучше вооружёнными красными отрядами. Да и продовольственная база Кубани – не чета голодным манычским степям.

«На Царицын я теперь не пойду. Я обязан раньше освободить кубанцев – это мой долг, и я его исполню»[33], – приводит Краснов в своих воспоминаниях слова Деникина. Генерал помнил, кому обязан тем, что Добрармия не перестала существовать после поражения под Екатеринодаром. Редкое качество для военного человека, который должен быть циником по природе. Своим моральным принципам Деникин не изменял даже в самые тяжёлые дни.

Похоже, что именно этого и добивался атаман – добровольцы уходили на Екатеринодар, донцы – на Воронеж и Царицын. В стороны прямо противоположные. Очень символично для понимания причин будущего поражения Белого движения.

Монархический дуализм

Особых проблем не было только в верховной власти Добрармии. Уставший от поражений и несбывшихся мечтаний Алексеев вроде бы совершенно не претендовал на первенство. Со своей стороны, вынужденно ставший вождём Белого движения на юге России Деникин и подавно не обладал замашками вождя и с самого начала не метил в «спасители Отечества». Не в пример ситуации с Корниловым, они поделили полномочия тихо и без всяких амбиций: Алексееву отошли общее политическое руководство, внешние сношения и финансы, Деникину – исключительно военные вопросы и командование армией. Как подчёркивал глава Добрармии, «за всё время нашего совместного руководства этот порядок не только не нарушался фактически, но между нами не было ни разу разговора о пределах компетенции нашей власти. Этим обстоятельством определяется всецело характер наших взаимоотношений и мера взаимного доверия, допускавшая такой своеобразный дуализм»[34].

Пока они были вместе, вопроса старшинства не вставало. Но как только Алексеев перебрался в Новочеркасск для решения «насущных политических вопросов», тут же дала о себе знать его старая тяга к Олимпу. Именно из недр образованного в Новочеркасске при Алексееве военно-политического отдела, возглавляемого Генерального штаба полковником Яковом Лисовым, в печать было отправлено сообщение, в котором «ввиду неправильного осведомления общества» объяснялась иерархия добровольцев. При этом генерал Алексеев в сообщении именовался именно «Верховным руководителем Добровольческой армии».

Стоит подчеркнуть, что сам главнокомандующий об этой «смене вектора» ничего не знал: «Мне казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно. Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым». Характерно, что находившийся в Новочеркасске экс-спикер Думы Родзянко в качестве политического органа Белой армии неоднократно предлагал Деникину «для спасения России» идею созыва некоего Верховного совета, в который бы вошли народные избранники – старые члены Государственной думы всех четырёх «царских» созывов. При этом в письме от 7 июня 1918 года Родзянко ставил «непременным условием, чтобы М. В. Алексеев был абсолютно устранен из игры». Вероятно, сугубо статский «первопоходник» Родзянко, пройдя с Добрармией не одну сотню вёрст, достаточно хорошо изучил личность Алексеева, чтобы убедиться в том, что странная позиция генерала во время отречения императора, Корниловского мятежа, Октябрьского переворота и пр. была отнюдь не случайной. Причём вряд ли его вводили в заблуждение громкие заявления Алексеева: «Руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства, объединить в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»[35].

Монархизм Алексеева уже вследствие его двусмысленной позиции при отречении Николая вызывал самые серьёзные сомнения. Либерализм же Деникина никогда таковых не вызывал.

Вообще же достаточно остро переживались добровольцами политические вопросы. После Ледяного похода, когда стало ясно, что широкие народные массы за Белым движением не пошли, предстояло скорректировать свои политические цели и задачи, дабы привлечь к себе «здоровые силы общества».

Как раз тут и была загвоздка. Значительная часть добровольцев во главе с Алексеевым, Лукомским, Драгомировым, Дроздовским исповедовала монархические принципы государственного устройства. В Добрармии создавались монархические организации, пели царский гимн, предлагали на престол великого князя Николая Николаевича. Даже демократ Милюков, подпавший под модное германофильство, убеждал командование Добрармии принять немецкую помощь и восстановить конституционную монархию. На идею Учредительного собрания рукой махнул и князь Трубецкой, призывая к трону.

Деникин, Марков и Романовский были более либерально настроены и понимали, что монархические флаги губительны для Белого движения. Казалось бы, естественный лозунг «Великая, Единая и Неделимая Россия» отзывался в сердце каждого белогвардейца, но вряд ли с ним стоило приходить к бредящим сепаратизмом национальным окраинам и даже к записной «опоре трона» – казачеству. Сокрушительный развал империи показал, сколь хрупким было это лоскутное здание и сколь мощны центробежные силы, до поры до времени в нём дремавшие. Региональные элиты, дорвавшись до местной власти, уже не собирались с нею расставаться (поведение якобы монархиста генерала Краснова тому пример). В украинской Раде и слышать не хотели ни о какой «единой и неделимой» – там срочно перешивали «триколор» на «жовто-блакитный прапор». В Закавказье, Средней Азии, Прибалтике лишь облегчённо вздохнули, избавившись от опеки «старшего брата». Польша и Финляндия уже чувствовали себя Европой, а не Азией, срочно переписывая историю и отмахиваясь от любых разговоров о совместном с русскими прошлом. В казачьих регионах, Поволжье, Урале, Сибири, на Дальнем Востоке возникали стихийные государственные образования, которые лихорадочно выискивали сильных покровителей за рубежом – Японию, Англию, Францию, Германию, Турцию. Батьки и атаманы отчаянно торговались с «инвесторами» за власть, эмиры и шейхи объявляли о бесконечных «халифатах» и «имаматах». Даже крупные промышленники создавали себе внушительные частные таёжные армии.

Что могло объединить этот котёл в целое государство? Какой лозунг, какая политическая сила?

Прежняя монархия показала свою недееспособность, либерализм очень быстро дискредитировал себя властной импотенцией, совдепы с их тактикой геноцида по имущественному признаку были ненавистны. За кем идти и с чем?

Необходимо было выработать решение «всем миром», для чего Деникин собрал в Егорлыкской всех старших и младших офицеров.

Выступая перед ними, главнокомандующий заявил:

«Была сильная русская армия, которая умела умирать и побеждать. Но когда каждый солдат стал решать вопросы стратегии, войны и мира, монархии и республики, тогда армия развалилась. Теперь повторяется, по-видимому, то же. Наша единственная задача – борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которые теперь если и не помогают армии, то ей и не мешают, начали активную борьбу против нас? Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ее ведома, без ведома русского народа?

Хорошо – монархический флаг. Но за этим последует, естественно, требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имен, в том числе кощунственно в отношении великой страны и великого народа произносится даже имя чужеземца – греческого принца. Что же, этот вопрос будем решать поротно или разделимся на партии и вступим в бой?

Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей. Кто верит нам – пойдет с нами, кто не верит – оставит армию.

Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными»[36].

Это была личная позиция, которую Деникин не изменял все годы Гражданской войны. 16 января 1920 года, когда провалился фронт и Красная армия неудержимо гнала Деникина к новороссийской катастрофе, он выступал на Кругу в Екатеринодаре: «Счастье Родины я ставлю на первом плане. Я работаю над освобождением России. Форма правления для меня вопрос второстепенный. И если когда-либо будет борьба за форму правления – я в ней участвовать не буду. Но, нисколько не насилуя совесть, я считаю одинаково возможным честно служить России при монархии и при республике, лишь бы знать уверенно, что народ русский в массе желает той или другой власти. И поверьте, все ваши предрешения праздны. Народ сам скажет, чего он хочет. И скажет с такой силою и с таким единодушием, что всем нам – большим и малым законодателям – придется только преклониться перед его державной волей»[37].

Когда в 1920 году уже в Лондоне Черчилль его спросил: «Скажите, генерал, почему вы не объявили монархию?», тот ответил: «Почему я не провозгласил – неудивительно. Я боролся за Россию, но не за формы правления. И когда я обратился к двум своим помощникам: Драгомирову и Лукомскому, людям правым и монархистам, считают ли они необходимым провозгласить монархический принцип, оба ответили: нет! Такая декларация вызвала бы падение фронта много раньше»[38]. Сам он прекрасно помнил слова Достоевского: «Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы».

Как вспоминал генерал, ещё в Быхове у них заходили беседы о будущем государственном устройстве, которые ничем не кончались:

«О прошлом говорили мало, больше о будущем. Помню, как однажды, после обсуждения судеб русской революции, ходивший крупными шагами по комнате Марков вдруг остановился и с какой-то детской доброй и смущенной улыбкой обратился к нам:

– Никак не могу решить в уме и сердце вопроса – монархия или республика? Ведь если монархия – лет на десять, а потом новые курбеты[39], то, пожалуй, не стоит…

Эти слова весьма знаменательны: они являются отражением тех внутренних переживаний, которые испытывала часть русского офицерства, мучительно искавшая ответа: где проходит грань между чувством, атавизмом, разумом и государственной целесообразностью».

Попытались было наладить сотрудничество с оставшимися в Киеве офицерами и генералами, которые отказывались служить у Скоропадского и Петлюры. Но убежденный монархист генерал от кавалерии граф Фёдор Келлер через генерала Бориса Казановича передал Деникину ответ: «Объединение России – великое дело, но такой лозунг слишком неопределённый, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нём что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определённому месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирождённый, законный Государь, умалчиваете. Объявите, что Вы идёте за законного Государя, и за Вами пойдёт без колебаний всё лучшее, что осталось в России, и весь народ, истосковавшийся по твёрдой власти»[40].

Прославленный генерал, к сожалению, не видел дальше собственной шашки. Через несколько месяцев в Киев во шли петлюровцы – тот самый «истосковавшийся по твёрдой власти народ». Без всяких лозунгов они попросту пристрелили Келлера и двух его адъютантов – полковника Андрея Пантелеева и ротмистра Николая Иванова – на Софийской площади перед памятником «объединителю» Богдану Хмельницкому, в самом сердце «матери городов русских». Тоже весьма символично.

Деникин понимал, что армия попадает в замкнутый политический круг. В письме начальнику военных сообщений в штабе армии Генерального штаба генерал-лейтенанту Николаю Тихменёву (тоже монархисту) летом 1918 года он писал: «Если я выкину республиканский флаг – уйдёт половина добровольцев, если я выкину монархический флаг – уйдет другая половина. А надо спасать Россию!»[41]

Необходим был компромисс, который хотя бы временно спаял армию, оставив самые острые вопросы формы государственного управления после того, как страну очистят от большевизма. Поэтому было сочтено за благо пока оставить этот вопрос для будущих политиков. Генерал Алексеев так объяснял это в письме генералу Щербачёву: «Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определённые политические лозунги ближайшего государственного устройства, признавая, что вопрос этот недостаточно ещё назрел в умах всего русского народа и что преждевременно объявленный лозунг может лишь затруднить выполнение широких государственных задач». В письме к Шульгину в июне 1918 года он намекал: «Относительно нашего лозунга – Учредительного собрания – необходимо иметь в виду, что выставляли мы его лишь в силу необходимости. В первом объявлении, которое нами будет сделано, о нём уже упоминаться не будет совершенно. Наши симпатии должны быть для вас ясны, но проявить их здесь открыто было бы ошибкой, т. к. населением это было бы встречено враждебно».

Даже левая оппозиция на Дону устами меньшевика Павла Агеева заявляла: «Деникин – кристально чистый патриот великой России… Он не чужд идее демократии, он ей не враг».

В итоге это вылилось в деникинскую компромиссную декларацию:

«I. Добровольческая армия борется за спасение России путём: 1) создания сильной дисциплинированной и патриотической армии: 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства государственного и правового порядка.

II. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими, Добровольческая армия не может принять партийной окраски.

III. Вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства.

IV. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. Единственно приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых.

V. Желательно привлечение вооружённых сил славян на основе их исторических чаяний, не нарушающих единства и целостности Русского государства, и на началах, указанных в 1914 году Верховным главнокомандующим».

Толку от этого нейтралитета было мало. Своих офицеров это не убедило, новых сторонников не призвало. Генерал Лукомский заклинал Деникина: «Я глубоко убеждён, что это воззвание вызовет в самой армии и смущение, и раскол. В стране же многих отшатнёт от желания идти в армию или работать с ней рука об руку. Может быть, до Вас ещё не дошёл пульс биения страны, но должен Вас уверить, что поправение произошло громадное. Что все партии, кроме социалистических, видят единственной приемлемой формой конституционную монархию. Большинство отрицает возможность созыва нового Учредительного собрания, а те, кто допускает, считают, что членами такового могут быть допущены лишь цензовые элементы. Вам необходимо высказаться более определённо и ясно…»[42]

Интересно свидетельство о тогдашней политической жизни протопресвитера военного и морского духовенства Добровольческой армии Георгия Шавельского, в 1918 году оказавшегося в кубанской столице: «Очень скоро, по прибытии в Екатеринодар, я был приглашён на „учредительное собрание“ одною группою, как я потом разглядел, группою крайних правых. В этой группе роль заправил разыгрывали два молодых человека: капитан Хитрово и другой штабс-капитан, оба с очень подозрительной репутацией, как многие отзывались о них. Среди участников были: два брата генерал-лейтенанты Карцевы, полковник Кармалин, овцевод Бабкин и др. Имелось в виду образовать „русскую государственную партию“. Прислушавшись к их разговорам, я понял, что у них вся государственность сводится к восстановлению всех помещичьих прав и сословных привилегий». Приглядевшись к настроению и поведению собравшейся в Екатеринодаре интеллигенции, я вынес прочное убеждение: ничему она не научилась. Всё происшедшее очень отразилось на её горбе и кармане: прежние богачи стали нищими, и те, коих раньше не вмещали дворцы и не могло нарядить никакое обилие одежд, теперь зачастую жили в подвалах и ходили почти в лохмотьях, но сердца и умы их остались прежними. Революция, по их мнению, бунт, а задача „государственной партии“ – вернуть пострадавшим благоденственное и мирное житие, достойно наказав при этом бунтовщиков. Перестройка, обновление жизни, устранение накопившейся в прежнее время гнили, пересмотр жизненных норм, порядков государственных и т. п., необходимость всего этого чувствовалась только очень немногими, а большинством или ставилась под подозрение, или совсем отрицалась»[43].

Споры о лозунгах и будущей форме правления не затихали. Будучи неразрешённой, проблема непредрешённости оттолкнула от Белого движения гораздо больше сторонников, чем привлекла. Цели и задачи армии так и остались непонятыми, а позиция её вождя – невыясненной. Идея созыва нового Учредительного собрания не радовала никого.

Однако предстояло продолжать борьбу за спасение России и идти во 2-й Кубанский поход, освобождать Екатеринодар, где армия потеряла своего первого вождя.

Деникин опубликовал воззвание к армии:

«Полный развал армии, анархия и одичание в стране, предательство народных комиссаров, разоривших страну дотла и отдавших ее на растерзание врагам, привело Россию на край гибели.

Добровольческая армия поставила себе целью спасение России путём создания сильной, патриотической и дисциплинированной армии и беспощадной борьбы с большевизмом, опираясь на все государственно мыслящие круги населения.

Будущих форм государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учредительного собрания, созванного по водворении в стране правового порядка.

Для выполнения этой задачи необходима была база для формирования и сосредоточения сил. В качестве таковой была избрана Донская область, а впоследствии, по мере развития сил и средств организации, предполагалась вся территория т. н. Юго-Восточного союза. Отсюда Добровольческая армия должна была идти историческими путями на Москву и Волгу…

Расчеты, однако, не оправдались… Предстоит и в дальнейшем тяжёлая борьба. Борьба за целость разорённой, урезанной, униженной России; борьба за гибнущую русскую культуру, за гибнущие несметные народные богатства, за право свободно жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить власть черни.

Борьба до смерти.

Таков взгляд и генерала Алексеева, и старших генералов Добровольческой армии (Эрдели, Романовского, Маркова и Богаевского), таков взгляд лучшей её части. Пусть силы наши не велики, пусть вера наша кажется мечтанием, пусть на этом пути нас ждут новые тернии и разочарования, но он – единственный для всех, кто предан Родине.

Я призываю всех, кто связан с Добровольческой армией и работает на местах, в этот грозный час напрячь все силы, чтобы немедля сорганизовать кадры будущей армии и, в единении со всеми государственно мыслящими русскими людьми, свергнуть гибельную власть народных комиссаров.

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Деникин»[44].

Германский сапог

Только один вопрос был решён окончательно и бесповоротно – отношение к оккупантам. Здесь Деникин и Алексеев оставались единодушны. Алексеев утверждал: «Союз с немцами морально недопустим, политически нецелесообразен»[45]. По его мнению, связь России с Германией сулит ей такую формулу: «Политически – рабы, экономически – нищие…» Деникин категорически запрещал своим подчинённым любые контакты с оккупантами. Из армии были выдворены открытые германофилы: доктор Всеволжский, Ратманов, Сиверс и другие. Даже попытки немцев через майора Кохенхаузена завязать невинные сношения со штабом армии в виде упорядочения движения коммерческих судов через Новороссийский порт, как и в случае с Дроздовским, наталкивались на вежливый, но решительный отказ. Вряд ли дело было только в аморальности германской помощи, с совестью руководство Добрармии как-то умудрялось справляться. Вероятнее всего, расчёт делался на реакцию Антанты, победа которой казалась Деникину несомненной, но которая бы впоследствии припомнила Белой армии контакты с германцами. К тому же не пошедшая на поводу у кайзера и не признавшая брестской капитуляции Белая Россия, по мысли руководства Добрармии, вполне обоснованно рассчитывала стать полноправной участницей будущей мирной конференции и претендовать на свою долю от раздела пирога победителей. Если уж она была не в состоянии воевать с Германией, то должна была хотя бы не пачкать руки сотрудничеством с оккупантами.

Тем более для этих целей существовали руки донского атамана, который по соглашению с германцами получал от них вооружение и амуницию, делясь при этом с Деникиным. На общественном уровне и в прессе перепалки между донцами и добровольцами продолжались. «Но что же Войску делать, – вещал генерал Денисов. – Немцы пришли на территорию его и заняли. Войску Донскому приходится считаться с совершившимся фактом. Не может же оно, имея территорию и народ, ее населяющий, уходить от них, как то делает Добровольческая армия. Войско Донское – не странствующие музыканты, как Добровольческая армия»[46].

Из штаба Деникина тут же парировали: «Войско Донское – это проститутка, продающая себя тому, кто ей заплатит».

Денисов за словом в карман не полез: «Скажите Добровольческой армии, что если Войско Донское проститутка, то Добровольческая армия есть кот, пользующийся ее заработком и живущий у нее на содержании»[47].

И все же политическая целесообразность подсказывала Краснову, что Добрармия прикрывает Дон с тыла, освобождая Кубань. Её пусть малочисленные, но крепко спаянные отряды в состоянии сдерживать красных ещё долго. Провоцировать Деникина на окончательный разрыв было себе дороже. Стало быть, надо делиться деньгами, а главное, оружием. Без лишнего шума.

Деньги же у немцев были. Еще 11 декабря 1917 года военный министр Уинстон Черчилль публично заявил: «Россия окончательно побеждена Германией. Её великое сердце разбито – и не только германской мощью, но и германской интригой, не только германской сталью, но и германским золотом»[48]. «Золото» потоком шло в Совнарком на ликвидацию Восточного фронта, его ручейки явно добивали и до Дона, чтобы этот фронт больше никогда не возникал.

Сам Краснов как-то съязвил по поводу обвинений представителями Добрармии в связях с немцами: «Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии! Весь позор этого дела лежит на мне!»[49]

Атаман был совершенно прав. По его информации, за первые полтора месяца оккупации немцы передали Дону 11 651 трехлинейную винтовку, 46 орудий, 88 пулемётов, 109 104 артиллерийских снаряда и 11 594 721 ружейный патрон. Треть артиллерийских снарядов и одна четверть патронов были уступлены Доном Добровольческой армии.

На претензии большевиков к Германии о несоблюдении Брестского мира немцы выставили в Батайске специальную заставу, которая должна была следить, чтобы на юг не уходило донское оружие. Однако немцам было не до политеса с Москвой, слишком заняты они были на Западе. Поэтому каждый день грузовики по грунтовым дорогам вокруг Батайска возили на станцию Кагальницкую и далее на Кубань снаряды и патроны. Поручик Сергей Мамонтов писал: «Донцы обеспечивали наш тыл и снабжали нас патронами и снарядами. Снаряды они получали от немцев из украинских складов. Мы же с немцами не имели ничего общего, ориентируясь на „союзников“ большой войны»[50].

Между тем в начале лета мятежный Чехословацкий корпус (порядка 40 тысяч штыков), считавшийся действующей боевой силой Антанты, сбив красногвардейские заслоны у Самары, вышел к Волге. Один из создателей Чехословацкого корпуса, командир его 1-й дивизии генерал Станислав Чечек отмечал в своем приказе: «Наш отряд определен как предшественник союзнических сил, и инструкции, получаемые из штаба, имеют единственную цель – построить антинемецкий фронт в России в союзе с целым русским народом и нашими союзниками».

Таким образом, чехи оказались всего лишь в 60 верстах от позиций донцов, теснивших красных к Царицыну. Если бы Краснов пошёл на контакт с чехами и соединился с союзниками, Германия получила бы второй фронт на Дону, где у неё к тому времени оставались лишь слабые пехотные части. Можно было бы не сомневаться, что в этом случае Добровольческая армия активно выступила бы на стороне атамана и чехов.

Однако Краснов поспешил заверить представителя рейхсвера майора фор Стефани в лояльности донцов и запрете пропуска через свою территорию чешских подразделений. Что было вскоре премировано немцами возвратом Украиной Таганрогского округа. У гетмана-марионетки его мнения вообще никто не спрашивал.

Пока не восстали чехи, немцы делали вид, что не знают, куда идёт оружие и куда набирает добровольцев вербовочный пункт в Киеве. После ряда екатеринодарских газетных публикаций о необходимости объявления войны прогерманской Украине и изгнания немцев (чувствуется стиль прибывшего на Кубань блистательного журналиста Василия Шульгина) майор Кохенгаузен жёстко потребовал от Краснова, чтобы атаман надавил на Деникина и «прекратил газетную травлю гетмана Скоропадского и возбуждающие против немцев статьи»[51]. Но как признался сам Краснов, «генерал Деникин не обратил внимания на просьбу атамана». Тогда на Дону были поставлены жёсткие кордоны, все офицеры вербовочного центра в Киеве были арестованы, добровольцы задержаны.

Однако командующий Добрармией заявил, что защиту своих соратников считает вопросом чести и что, несмотря на желание избегать столкновения с немцами, он не остановится в случае нужды даже перед боем.

Тем временем немцы лихорадочно пытались создать на Юге подконтрольные себе национальные русские подразделения, которые могли бы реально противостоять как неподконтрольным красногвардейцам, так и непонятным белогвардейцам, в случае их выступления на стороне Антанты. В Киеве при самой плотной опеке германских военных началось формирование так называемой «Южной армии». В конце июля с Дона прибыл бывший петербургский присяжный поверенный и член Русского собрания Михаил Акацатов, который с полковником лейб-гвардии Конного полка герцогом Георгием Лейхтенбергским (председатель Общества ревнителей истории) приступил к сколачиванию организованной вооружённой силы в составе пехотной дивизии военного времени с конницей и артиллерией. Монархическая направленность «армии» особо оговаривалась с немцами и подчёркивалась имперскими бело-чёрно-жёлтыми шевронами на шинели. Оккупанты ставили условие: офицеры этой «армии» должны были обещать воевать только против большевиков в Богучарском уезде Воронежской губернии в союзе с войсками генерала Краснова (в его лояльности уже не сомневались). Если же офицеры «армии» условие нарушат и захотят объединиться с Деникиным, они будут обязаны выданное немцами оружие вернуть.

Монархисты предложили возглавить будущую «армию» генералу Келлеру, отказавшемуся переехать к Деникину. Тот снова отказался: «Здесь часть интеллигенции держится союзнической ориентации, другая, большая часть – приверженцы немецкой ориентации, но те и другие забыли о своей русской ориентации»[52].

За лето 1918 года на Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые в «Южную армию» завербовались около 16 тысяч добровольцев, 30 % которых составляли офицеры. Ещё около 4 тысяч человек ушли через бюро в Добровольческую армию Деникина через Дон.

Как вспоминал герцог Лейхтенбергский, он написал генералу Деникину о том, что «Южная армия» готова к совместным действиям с «добровольцами» против общего врага – большевизма. На это был получен сухой и вежливый ответ от главкома Добрармии: «Добровольцы совершенно самостоятельны, ни в чьей помощи не нуждаются, а о совместных действиях можно будет говорить только тогда, когда „Южная армия“ освободится от иноземной зависимости и обязательств».

Вряд ли Деникин просто так стал бы разбрасываться немногочисленными союзниками, завязнув в боях на Кубани и в Ставрополье. Скорее всего, хорошо помня опыт генерала Корнилова, окружившего себя откровенными проходимцами и авантюристами, он не хотел наступать на те же грабли в случае с этим явным «троянским конём» рейхсвера. Компроментировать себя открытым сотрудничеством с непонятными личностями германской ориентации в ожидании обещанной помощи от Антанты Деникин не собирался.

Именно тогда при штабе «Южной армии» появилась весьма одиозная и авантюрная личность, назвавшая себя подполковником князем Павлом Бермондт-Аваловым. На самом деле он был всего лишь уроженцем Тифлиса, корнетом 1-го уланского полка, сыном Рафаила Бермондта, караимом по вероисповеданию (разновидность иудаизма). Называл себя бароном, хотя по материнской линии находился в родстве с княжеским родом Авалишвили. В своё время крестился в православие, а во время службы в Уссурийском казачьем дивизионе уже значился как «казак». Уверял, что Временное правительство ему, как избранному солдатами командиру Санкт-Петербургского уланского полка, присвоило чин подполковника, но бумаги о его производстве в чин якобы затерялись после большевистского переворота.

Вскоре выяснилось, что князь-барон близок к германскому командованию и финансируется из его источников. Иными словами, обычный шпион, приставленный, чтобы следить за непредсказуемыми монархистами. А через год князь «всплыл» в Прибалтике уже как «генерал» во главе созданного опять же немецким генералом Рюдигером фон дер Гольцем прибалтийского ландсвера, ставшего Западной добровольческой белой армией. Герцог Лейхтенбергский горестно воскликнул: «Плохи же дела, если немцам пришлось во главе столь серьёзного предприятия поставить такого мелкого человека. Неужели они не могли найти настоящего русского генерала с именем, а должны были прибегнуть к помощи авантюриста, самодельного генерала и бывшего своего, вероятно, мелкого агента?»[53]

Прогерманский князь тут же стал конфликтовать с ориентирующимся на Антанту командующим Северо-Западной армией генералом от инфантерии Николаем Юденичем, отказываясь подчиняться его приказам, что стало одной из причин провала наступления белых на Петроград. В итоге разбиты оказались оба. Следующие 15 лет Бермондт-Авалов провёл в Германии, создавая на немецкие деньги организации русских фашистов, пока за растрату денег не оказался в концлагере.

Параллельно немцы занялись формированием так называемой «Астраханской армии» из представителей крайне правых монархических групп, возглавляемых атаманом Калмыцкого казачьего войска (образовано в сентябре 1917 года из астраханских калмыков) полковником князем Данзаном Тундутовым (нойон Малодербетовского улуса Астраханской губернии). Неудивительно, что с Красновым они нашли общий язык, особенно на почве доставленной ими ноты командующего оккупационными войсками на Украине фельдмаршала Германа фон Эйхгорна, настаивавшего на скорейшем образовании Юго-Восточного союза (естественно, под германским протекторатом) и удалении с Дона Добровольческой армии. Или хотя бы смене её антигерманского командования.

Понятно, что сменить командование Добрармии было утопией, но разрешение на формирование «Астраханской армии» в районе станицы Великокняжеской (Сальский округ), где компактно проживали донские калмыки, Краснов дал. С удовольствием отметив, что армия обязывалась воевать под почти «деникинскими» лозунгами «За веру, царя и Отечество» и «Великая, Единая и Неделимая Россия». За «веру» было особо актуально для буддистов калмыков.

Однако немецких денег Тундутову хватило лишь на то, чтобы к середине июля сформировать один Астраханский казачий дивизион (200 сабель), который Краснов сразу же причислил к Задонскому отряду полковника Быкадорова. Причём, по признанию самого Краснова, «калмыки были босы и оборваны, сидели на двухлетках и трехлетках, большинство не имели сёдел и оружия». К концу лета на базе дивизиона удалось сколотить бригаду в составе 1-го казачьего, 2-го и 3-го калмыцких полков. В конце сентября её переформировали в Астраханский корпус, но уже под командованием генерал-лейтенанта Александра Павлова (не казак, потомственный дворянин Волынской губернии). Там же оказался и первый командир 1-й Сводно-офицерской роты, любимец юнкеров штабс-капитан Василий Парфёнов, не ужившийся в Добрармии.

С капитуляцией Германии прекратился денежный поток и был упразднён сам корпус, включённый в состав Добрармии. Само собой, Тундутову, которого терпеть не мог Деникин, там места не нашлось. По утверждению самого генерала, нойон получил 20 тысяч рублей отступного за лишение его атаманского звания и занялся политическими интригами против своих многочисленных конкурентов. «Чтобы положить конец всем этим выступлениям, волновавшим степь и вызывавшим дезертирство из калмыцких полков, в октябре 1919 года я приказал выслать Тундутова и двух его сподвижников из пределов Северного Кавказа (после падения Юга Тундутов в качестве „светского и духовного главы калмыцкого народа“ мистифицировал Константинополь и Будапешт, окончив свою карьеру переходом в советскую Россию)».

Таким же мёртворождённым оказался ещё один германский проект формирования на севере Дона так называемого Саратовского корпуса из крестьян одноимённой губернии для действий на Царицынском направлении, куда не удалось заманить Деникина. Из мужиков-лапотников на переданные гетманом немецкие деньги (всего донцы получили около 76 миллионов рублей) удалось сколотить незначительные по численности 42-й Якутский и 187-й Аварский пехотные полки (в Аварском в своё время служил штаб-трубачём знаменитый Василий Агапкин, автор бессмертного «Прощания славянки»), эскадрон лейб-гвардии её императорского величества полка ротмистра Сергея Длусского, Технический батальон и ещё несколько мелких подразделений с громкими «императорскими» именами, но малобоеспособные как по боевому духу, так и по идеологии. В результате «корпус» понёс большие потери (главным образом от дезертирства), пока его не переформировали в отдельную бригаду уже в составе армии Деникина. Но фельдмаршал Эйхгорн этого уже не увидел – 30 июля 1918 года в Киеве он вместе с адъютантом был разорван бомбой левого эсера с многозначительной фамилией – Борис Донской.

Тем не менее Краснов попытался свести все эти пронемецкие подразделения воедино, подчинив Воронежский, Астраханский и Саратовский корпуса Особой Южной армии, во главе которой он поставил престарелого генерала от артиллерии Николая Иванова, столь бездарно провалившего поход на Петроград в феврале 1917 года. За 9 месяцев до того, как аналогичный поход провалил и сам Краснов.

Интересно, что сам атаман считал командующего Астраханской армией князя Тундутова «пустым и недалёким человеком, готовым на всяческую интригу, и очень плохим организатором»; Южной армии – генерала Иванова человеком с «несколько расстроенными умственными способностями»; Саратовского корпуса Генерального штаба полковника Виктора Манакина человеком «без ориентаций». Понятно, что с таким командованием ожидать выдающихся военных успехов было неловко.

Однако, пока немцы ещё оккупировали Украину и часть Донской области, положение было относительно терпимым. Части Краснова держали фронт, даже не пытаясь выходить за его границы, несмотря на объявленный атаманом в ходе своего выступления в ноябре 1918 года в Таганроге «поход на Москву». Южная армия с переменным успехом билась с красными отрядами на Воронежском, Саратовском, Балашовском, Царицынском направлениях, неимоверно растянув фронт для небольшой донской армии. К началу ноября в её составе при 3 тысячах реальных штыков на фронте в тылу числились более 40 штабов, управлений и учреждений, в которых кормились около 20 тысяч человек. Атаман всячески препятствовал попыткам гвардейских офицеров перебраться в Добрармию, правдами и неправдами пытаясь оставить их у себя. Те же, указывая на «пронемецкость» донских подразделений, правдами и неправдами уходили к Деникину.

Но как только после «второй битвы на Марне» (июль— август 1918 года) и последующим началом так называемого «стодневного наступления» Антанты в Пикардии и Фландрии фронт на Западе рухнул, кайзер отрёкся от престола, и немцы вынуждены были начать отвод своих войск в метрополию, положение резко изменилось. «Золотой дождь» из Берлина иссяк, и с таким трудом сколоченные корпуса стали просто разбредаться по домам, оголяя тылы. На Украине восстал Петлюра (по тонкому замечанию кадетской прессы, «выкидыш русской революции, с которым недостойно даже разговаривать»), соединившись с бывшим генеральным секретарём УНР Владимиром Винниченко, поднял ряд восстаний против Скоропадского, перекрыв ещё и поставки оружия.

Генерал Марков в приватном разговоре говорил своим подчинённым: «Как офицер Великой Русской Армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в „Крымской“ или „Всевеликой“ республике, которые мало того что своими идеями стремятся к расчленению России, но считают допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны, фактически принимавшей главное участие в разрушении нашей Родины. Что даст офицерам, пошедшим на службу в какие-то Татарские, Астраханские или иные армии несуществующих государств? Хотите высших чинов? Пожалуйста!.. Но я как был произведён в генерал-лейтенанты законным русским Монархом, так и хочу остаться им»[54].

Василий Шульгин в киевской газете «Россия» обращался к командованию Астраханской и Южной армий с уверением в том, что «Ваша тяжкая жертва была принесена напрасно», призывая «соединиться с людьми, которые, как и вы, любят Россию, но которые шли к её спасению другими путями»[55].

Ждать долго не пришлось, ибо большая часть офицеров этих армий после ухода немцев и разложения Донского фронта в скором времени перешла в подчинение командования Добрармии.

Германский сапог оказался слишком тесен, чтобы вместить в себя всё многообразие политических баталий юга России и Украины. Германизация Дона а-ля атаман Краснов провалилась. Подавляющее большинство донского казачества германофильство атамана не поддерживало. Его пафосная риторика о том, что «дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами», вызвала недоумение в самых широких рядах казачества, четыре последних года проливавшего кровь как раз в битвах с тевтонами. На самом Кругу против атамана высказался уже не только Богаевский, но и его председатель – авторитетный кадет Василий Харламов, депутат всех царских Дум. Обидевшийся Краснов на Кругу даже попытался отказаться от власти, так метнув на стол пернач, что расколол столешницу. Тут же вмешались благодетели немцы, срочно приславшие майора Кохенхаузена в поддержку атамана. Краснова оставили на второй срок (вторым кандидатом был Богаевский), но уже было ясно, что «вотума доверия» среди донцов ему не видать. Лучшим показателем этого стало эмигрантское противостояние между Красновым и Богаевским, когда первый требовал от Врангеля вернуть ему пернач. Сначала сам барон не поддержал генерала, затем «Объединённый совет Дона, Кубани и Терека» отверг монархические идеи Краснова, а затем и сами казаки «проголосовали ногами» – сформированные в эмиграции казачьи станицы (десятки тысяч человек) в полном составе отказались подчиняться германофилу. Это уже было закономерным итогом ношения им «германских сапог».

А в начале ноября 1918 года пока ещё атаман Краснов, имея хотя бы относительно организованную вооружённую силу и надеясь стать главным деятелем Белой России (адмирал Колчак произвёл переворот в Омске лишь 18 ноября), готовился примерить сапог французский или английский. Но у Антанты было другое мнение. Его прогерманские эскапады не забылись, и делать ставку на Краснова ни в Париже, ни в Лондоне уже не желали.

Кубанский транзит

Во время «германского периода» истории Юга России командующий Добровольческой армией параллельно военным и политическим решал ряд важных для него личных и этических проблем. В первую очередь генерала Деникина волновала судьба супруги, оставленной в Ростове. Зная, какие повальные обыски, аресты и экзекуции были в городе среди «буржуев» и «кадетов», от большевиков можно было ожидать чего угодно. Но в непредсказуемом походе опасность вырастала многократно, и опасаться за судьбу супруги легче было пусть в далёком, но всё же мирном городе.

Чужие люди оказались лучше многих «своих» и не выдали красным тех, кто находится в их доме, а фамилия Ксении Чиж мало что говорила малограмотным красногвардейцам, белогвардейских газет не читавшим.

Когда отряд полковника Дроздовского последовательно выбил противника сначала из Ростова, а затем из Новочеркасска, Ксения перебралась в столицу казачества, которая казалась ей надёжнее пролетарского города на Дону. Вполне вероятно, что ей наскучили домогательства одного местного студента-армянина Донского университета, увлёкшегося ей настолько, что даже предложившего стать его женой.

Сняв скромную меблированную комнату в Новочеркасске, госпожа Чиж-Деникина скромно ожидала возвращения добровольцев, себя по-прежнему никак не афишируя.

Дождалась далёких от тыловой галантности офицеров-дроздовцев, которые, естественно, не опознали в юной «курсистке» супругу командующего, и поручик Борисов корректно попросил её сматывать удочки. Ибо перед очередным походом к генералу Деникину в Мечетинскую им было не до политеса и волокитства, а просто до хорошего и спокойного сна под человеческим кровом.

Сама Ксения так описала этот эпизод:

«– Как же это вы хотите выгонять из дома жену вашего командующего?

– Как так? – полюбопытствовал офицер.

– Да очень просто, потому что я жена генерала Деникина.

Последовал взрыв веселого смеха.

– Ну, барышня, если вы жена генерала Деникина, то я в таком случае – персидский шах! Пошутили, и довольно. А теперь поторапливайтесь, мы устали, не заставляйте нас ждать!»[56]

И молодой особе, жившей под именем Ксения Чиж, не без труда удалось наконец доказать, к большому смущению офицеров, что она действительно жена командующего Добровольческой армией. Только предъявив тщательно припрятанное свидетельство венчавшего их священника.

Но лишь через восемь дней её нашёл в Новочеркасске сбившийся с ног от поисков в Ростове специально посланный командующим генерал Кисляков. Он передал ей письмо от 13 мая: «Думаю, Тебе уже известны подробности нашего похода, или о них расскажет Кисляков. Моя душа полна Тобой. Я сейчас не могу и не хочу связно описывать события. Жив. Здоров. Бодр. Сознаю крайнюю сложность обстановки, но вижу просветы. Борьба – до конца. Все мои мысли, желания, мечты – к Тебе, любимая, к Тебе, моя желанная»[57].

С некоторых пор прописная «Т» в слове «тебе» стала для Деникина символом вдохновенной и нежной любви. Ужасы войны никак не повлияли и не очерствили безумную жажду человеческого тепла и душевной близости для боевого генерала.

Молодая семья воссоединилась, правда, всего на три недели. Дочь Марина (Деникин так надеялся, что будет сын Иван) должна была благодарить именно этот «медовый период» жизни своих родителей за свое появление на свет.

Тем не менее, если на семейном фронте было всё безоблачно, на служебном оставались проблемы взаимоотношений уже внутри высшего офицерства Добрармии, которые также ложились на плечи командующего.

Сложившиеся во время Ледяного похода отношения между людьми были неоднозначны, но терпимы. Прибывавшие в армию новые люди в самых высоких чинах далеко не всегда в них разбирались и уж тем более не всегда могли мириться с тем, что закалённый Гражданской войной первопоходник-поручик командует закалёнными Первой мировой полковниками. В Добрармии изначально и негласно образовалась каста тех, кто начал с Корниловым поход и проливал кровь ещё на подступах к Ростову и Новочеркасску. Их выдвигали в награду в первую очередь (ордена Деникин запретил, ибо в братоубийственной войне было постыдно награждать за кровь), в ущерб пришедшим позднее. Сами первопоходники также свысока относились к вновь прибывшим, считая, что те отсиживались в тылу, когда они малыми силами уже выступили на защиту России.

Не проще было и с высшим руководством. Отдавая должное полковнику Дроздовскому («Своим трудом, кипучей энергией и преданностью национальной идее Дроздовский создал прекрасный отряд из трех родов оружия и добровольно присоединил его к армии»), командующий всё же признавал его «крайнюю нервность и вспыльчивость», особенно в конфликтах с генералом Романовским, чьи действия тот неоднократно подвергал критике.

Сверкая пенсне, полковник-бессребреник обличал: «Мы достаточно хорошо знали Романовского: он был злым, ревнивым, самолюбивым, не останавливался ни перед чем, чтобы сохранить своё влияние и свою власть, и сметал со своей дороги всех тех, кого считал опасным для себя…»[58]

Сам начальник штаба армии на фоне поражений часто был мишенью для острой критики со стороны добровольцев. Деникин писал о нём:

«Романовский был деятельным и талантливым помощником командующего армией, прямолинейным исполнителем его предначертаний и преданным другом. Другом, с которым я делил нравственную тяжесть правления и командования и те личные переживания, которые не выносятся из тайников души в толпу и на совещания. Он платил таким же отношением. Иногда – в формах трогательных и далеко не безопасных. „Иван Павлович имел всегда мужество, – говорит один из ближайших его сотрудников по штабу, – принимать на себя разрешение всех, даже самых неприятных вопросов, чтобы оградить от них своего начальника“»[59].

Генерал Романовский был вообще слишком крупной величиной сам по себе и занимал слишком высокое положение, чтобы не стать объектом общественного внимания».

Это «внимание», как правило, выливалось в откровенную ненависть со стороны и монархистов, и националистов, и генштабистов, у каждого из готовых к нему были обоснованные претензии.

Тут уж сам Деникин (его самого считали «республиканцем»), называвший Романовского «Барклаем де Толли» добровольческого эпоса, каждый раз вступался за своего начальника штаба, не отдавая его на съедение до самого трагического конца в Константинополе. Он успокаивал того как мог: «Иван Павлович, вы близки ко мне. Известные группы стремятся очернить вас в глазах армии и моих. Им нужно устранить вас и поставить возле меня своего человека. Но этого никогда не будет»[60].

Монархист полковник Кутепов обиделся за то, что командование не стало выдвигать лозунг «за царя», и подал рапорт об уходе. То же сделал и генерал Марков, надувшийся на неправильно, по его мнению, составленную штабом сводку о действиях его подразделения. Первого успокоил Деникин, второго – старый приятель Романовский. «Подчинявшиеся во время боевых операций всецело и безотказно моим распоряжениям, многие начальники с чрезвычайной неохотой подчинялись друг другу, когда обстановка требовала объединения групп. Сколько раз впоследствии приходилось мне командовать самому на частном фронте в ущерб общему ведению операции, придумывать искусственные комбинации или предоставлять самостоятельность двум-трем начальникам, связанным общей задачей. Приказ, конечно, был бы выполнен, но… неискренне, в несомненный ущерб делу», – писал командующий[61].

Сам бывший главковерх Алексеев метался из стороны в сторону. То он уговаривал Деникина уводить армию на Волгу (письмо от 30 июня: «Углубление наше на Кубань может повести к гибели… Обстановка зовет нас на Волгу… Центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток. Мы не должны опоздать в выборе минуты для оставления Кубани и появления на главном театре»), то кардинально менял своё стратегическое мнение и соглашался с командующим (письмо от 31 июля: «Уничтожение большевиков на Кубани, обеспечение левого фланга общего стратегического фронта, сохранение за Россией тех богатств, которыми обладают Дон и Кубань, столь необходимых Германии для продолжения войны, являются составной единицей общей стратегической задачи на Восточном фронте, и Добровольческая армия уже в настоящую минуту выполняет существенную часть этой общей задачи»)[62].

С другой стороны, воду мутили политические деятели. Окончательно запутавшиеся в политической ситуации кадеты во главе с Милюковым критиковали Добрармию за то, что та не идёт на сближение с немцами, которые вроде бы настроены против большевиков. Монархисты укоряли лидеров Белого движения в пренебрежении «идеей трона», предлагая даже провести в Добрармии «чистку». Совет монархического блока принял тактику «подхваливания» добровольцев, но «зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии». Националист Михаил Акацатов договорился до того, что утверждал, дескать, «для России и дела ее спасения опасны не большевики, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Алексеев, а у последнего имеются такие сотрудники, как Шульгин…».

Лидер киевского монархического союза «Наша родина» граф Владимир Бобринский (депутат II–IV Государственных дум) даже признавался: «Я боюсь не левых, а крайних правых, которые, еще не победив, проявляют столько изуверской злобы и нетерпимости, что становится жутко и страшно…»[63]

На самой Кубани, куда должна была идти Добрармия, гремели политические баталии. К схватками между «социалистическими» черноморцами и представлявшей их интересы Кубанской Раде, с одной стороны, и «правыми» офицерам-линейцам во главе с атаманом Филимоновым – с другой, добавлялись склоки внутри правого крыла.

Кубанская Рада требовала отозвать генерала Покровского, обвиняя его в «безотчетном израсходовании войсковых сумм». Деникин же признавал, что тот «был молод, малого чина и военного стажа и никому не известен. Но проявлял кипучую энергию, был смел, жесток, властолюбив и не очень считался с „моральными предрассудками“… Как бы то ни было, он сделал то, чего не сумели сделать более солидные и чиновные люди: собрал отряд, который один только представлял собой фактическую силу, способную бороться и бить большевиков». Врангель тоже считал Покровского сильной личностью, однако был более осторожен в оценках: «Незаурядного ума, выдающейся энергии, огромной силы воли и большого честолюбия, он в то же время был мало разборчив в средствах, склонен к авантюре»[64].

Филимонов, пользуясь подавляющим большинством офицеров в Мечетинской, уже порывался разогнать Раду и правительство, а то и попросту отправить «расхитивших его власть» политических врагов «в штаб к Духонину». Почему Краснову можно установить диктатуру, а кубанскому атаману нельзя? Деникин еле удержал Филимонова от глупого шага, который попросту отправил бы обиженных кубанцев в объятия германцев.

Денег катастрофически не хватало даже на то, чтобы содержать ослабленную армию. Разосланные Алексеевым по Белой России эмиссары (в том числе и личный адъютант генерала ротмистр Шапрон дю Ларре, женившийся в скором времени на дочери Корнилова Наталье) пытались наскрести хоть что-то у толстосумов в Вологде, Ростове, подпольной Москве, Поволжье, у союзников. Обещали все – донской миллионер Николай Парамонов, Пётр Рябушинский, кадеты, монархисты. Но никто ничего не давал. Бывший главковерх воскликнул: «Ну что же, соберу все свои крохи, разделю их по-братски между добровольцами и распущу армию…»[65]

По свидетельству Деникина, «после долгих мытарств для армии через „Национальный центр“ было получено генералом Алексеевым около 10 миллионов рублей, то есть полутора-двухмесячное ее содержание. Это была первая и единственная денежная помощь, оказанная союзниками Добровольческой армии».

Несмотря на поступления от донцов, не хватало и вооружения. У Добрармии было два броневика (один из них, «Смерть кадетам и буржуям», отбит у красных и перекрещён в «Генерала Корнилова», второй, «Верный», – на ходу, был ещё «Доброволец», но его никак не могли починить), 21 исправное орудие.

В начале июня перед походом на Кубань в составе армии числились:

– 1-я дивизия (генерал Марков):

1-й Офицерский пехотный полк;

1-й Кубанский стрелковый полк;

1-й конный полк;

1-я отдельная легкая батарея (3 орудия);

1-я инженерная рота.

– 2-я дивизия (генерал Боровский):

Корниловский ударный полк;

Партизанский пехотный полк;

Улагаевский пластунский батальон;

4-й Сводно-кубанский полк (конный);

2-я отдельная легкая батарея (3 орудия);

2-я инженерная рота.

– 3-я дивизия (полковник Дроздовский):

2-й Офицерский стрелковый полк;

2-й конный полк;

3-я отдельная легкая батарея (6 орудий);

Конно-горная батарея (4 орудия);

Мортирная батарея (2 мортиры);

3-я инженерная рота.

– 1-я конная дивизия (генерал Эрдели):

1-й Кубанский казачий полк;

1-й Черкесский конный полк;

1-й Кавказский казачий полк;

1-й Черноморский казачий полк;

– 1-я Кубанская казачья бригада (генерал Покровский):

2-й Кубанский казачий полк;

3-й Кубанский казачий полк;

взвод артиллерии (2 орудия);

Пластунский батальон, гаубица[66].

Всего в армии состояло: 5 полков пехоты, 8 конных полков, 5,5 батареи, общей численностью 8,5–9 тысяч штыков и сабель, и 21 орудие.

При этом часть из подразделений находились в Новочеркасске или в составе Донской армии.

Им противостояли красные войска Северокавказской армии главнокомандующего вооруженными силами Кубанской советской республики бывшего хорунжего Алексея Автономова численностью 80—100 тысяч человек. Соотношение – 1:10.

Расклад сил уже не удивлял, ибо на стороне белых были профессиональные офицеры и казаки, на стороне же красных – вялая, бесформенная масса, задержанная при возвращении с фронта, мобилизованная, явно не желающая «все как один умирать в борьбе за это». Как таковая Красная армия ещё не сложилась. По Дону, Тереку, Кубани и Ставрополью гарцевали бесчисленные партизанские отряды неопределённой политической ориентации, главным лозунгом которых был «грабь награбленное». Этим они лишь озлобляли население, объективно работая на Деникина. Ожидаемой в конце 1917 года «твёрдой власти» не получилось. Юг России погрузился в хаос. Поэтому добровольцев ждали не как «кадетов и буржуев», а уже как избавителей от анархии и бандитизма.

К тому же среди самих большевиков бушевали сплошные дрязги и скандалы. 28-летний малорослый хорунжий в неизменной бекеше, очках и с горским кинжалом у пояса разругался с председателем Совнаркома только что учреждённой Кубано-Черноморской советской республики Яном Полуяном, пытавшимся установить собственный контроль над его партизанщиной. Автономов понимал по-своему революционную борьбу и, к ужасу Ленина, затеял сопротивление наступающим немцам. В районе Азов – Кущёвка – Сосыка он выставил против них приличный заслон в 30–40 тысяч штыков при 90 орудиях и 2 бронепоездах. Сделал неудачную попытку высадки десанта на Таганрог.

Главкома, естественно, тут же попытались лишить власти за вопиющее «нарушение Брестского мира». Чичерин слал истеричные телеграммы, требуя прекратить наступление и немедленно начать мирные переговоры с немцами.

По утверждению генерала Шкуро, встречавшегося с ним в Баталпашинской весной 1918 года, Автономов ему говорил: «Моя главная задача – примирить офицерство с советской властью для того, чтобы начать борьбу против немецких империалистов по-прежнему в союзе с Антантой и добиться отмены позорного Брест-Литовского мира». По его словам, тот признавался, что не в силах быть главкомом и желает передать эту должность генералам Рузскому или Радко-Дмитриеву, которые в это время проживали в Ессентуках. В этом случае Автономов был уверен, что Деникин и Алексеев пойдут не против Красной армии, а вместе с ней. Шкуро вдохновился и приступил к формированию казачьих отрядов, прерванному лишь свержением главкома.

Автономов отбыл в Тихорецкую, перетащил на свою сторону популярного в войсках партизана-есаула Ивана Сорокина, женившегося на его сестре Екатерине, и объявил СНК «немецкими шпионами и провокаторами». В ответ обоих припечатали смачным большевистским «бандиты и враги народа».

В Кремле призадумались. За Автономовым и Сорокиным – мощная партизанская сила, за Полуяном – политическая власть. Убирать первых значило развалить фронт и дать дорогу Деникину, второго – подрывать собственный авторитет и политический курс. Приняли соломоново решение: назначить Автономова на ничего не значащую, но звучную должность инспектора и организатора войсковых частей Кавказского фронта (Орджоникидзе просил), Полуяну – сделать вид, что ничего не произошло. Вместо Автономова командовать обожавший военспецов Троцкий прислал бывшего Генерального штаба генерал-лейтенанта Андрея Снесарёва, однокашника Деникина по Академии. Ему придумали нейтральную должность военрука Северо-Кавказского военного округа, после чего тот не захотел испытывать судьбу в столкновениях со старым академическим приятелем и всё время проводил в Царицыне, на который напирали части Донской армии. Вместо Снесарёва реально командовал войсками на Кубани Карл Калнин.

Такой выгодный момент бескомандования нельзя было упустить. В ночь с 9 на 10 июня Добровольческая армия выступила во 2-й Кубанский поход (1-м считали Ледяной).

Первая столица

Номинальный численный перевес красных сил сам по себе ни о чем не говорил. Опытная, дисциплинированная, спаянная единой идеей, пусть даже малочисленная и хуже вооружённая армия белых имела определённое преимущество перед насильно остановленными в ходе демобилизации и погнанными большевиками в бой разложившимися частями бывшей Кавказской армии. Ибо опытный офицер всегда лучше, чем опытный солдат и даже опытный унтер. А профессиональные военные – казаки – и подавно имели бесспорное преимущество перед крестьянами, в седле толком держаться не умевшими и понятия не имевшими о сабельном бое.

Кроме того, Деникин, понимая, что численный перевес будет на стороне красных, способных под штыками мобилизовать крестьянство, сделал ставку на многочисленные кавалерийские подразделения, которых у большевиков практически не было. Имея в составе казаков и горцев, главком смог сформировать целых пять конных корпусов, которые более года имели подавляющее преимущество над более многочисленной, но менее мобильной пехотой красных, боявшейся уйти из-под прикрытия железных дорог со своими бронепоездами-крепостями. Мобильные белогвардейские конники то и дело нарушали коммуникации красных, дезорганизовывали работу тыла, разгоняли плохо обученные резервы, сеяли панику. Это и было залогом побед Белой армии 1918–1919 годов.

Тактический замысел генерала Деникина в летнюю кампанию 1918 года состоял в том, что, прикрывшись с тыла замирённым Доном, который будет обеспечивать Добрармию оружием и продовольствием, ударить на Торговую и Великокняжескую, перерезав железную дорогу на Царицын и лишив красных манёвра самым опасным своим оружием – бронепоездами. Затем, круто повернув на юго-запад, идти на узловую станцию Тихорецкая, где сходились царицынская и владикавказская ветки. Таким образом, черноморские отряды красных отрезались от ставропольских, а восставшие кубанские казаки северных станиц получали поддержку армии. От войск Сорокина на Ставрополье предполагалось отгородиться одним полком генерала Покровского при двух орудиях, который должен был собрать под свои знамёна задонских казаков. Авантюрно, но, учитывая пассивность Сорокина, вполне оправданно. От Тихорецкой предстояло бить двумя расходящимися ударами вдоль железной дороги на Кущёвскую и Кавказскую, обеспечивая себе фланги и нависая над Екатеринодаром сразу с севера и востока. При этом, очистив весь северный путь до Ростова, Деникин уже получал возможность перегнать с Дона собственные бронепоезда. Если, конечно, Краснов ему таковые отпустит.

А имея такое оперативное преимущество, уже можно идти на кубанскую столицу и затем сбрасывать большевиков в море. Итогом летней кампании должно было стать получение для Деникина собственной базы для обеспечения армии, независимой от Дона и неподконтрольной немцам.

«Нас связывало нравственное обязательство перед кубанцами, которые шли под наши знамена не только под лозунгом спасения России, но и освобождения Кубани, – писал Деникин. – Невыполнение данного слова имело бы два серьезных последствия: сильнейшее расстройство армии, в особенности ее конницы, из рядов которой ушло бы много кубанских казаков, и оккупация Кубани немцами»[67].

Последнее было достаточно актуальным. Германцы, оккупировав Украину и часть Донской области, вряд ли собирались остановиться в Ростове и мечтали соединить осью свои сферы влияния из Киева до Тифлиса по прямой. Кубанцы также колебались, выбирая из трёх зол (большевики, немцы, борец за «Единую и Неделимую» Деникин) наименьшее.

«Все измучились, – говорил генералу Алексееву председатель кубанского правительства Лука Быч. – Кубань ждать больше не может… Екатеринодарская интеллигенция обращает взоры на немцев. Казаки и интеллигенция обратятся и пригласят немцев…»[68]

Медлить далее было невозможно – кубанские станицы, восставая против большевиков поодиночке, тонули в крови. Скоро просто некого было бы освобождать. Гражданская война постепенно набирала градус ожесточения. Вплоть до геноцида.

9—10 июня Добровольческая армия начала свой 2-й Кубанский поход.

Конница Эрдели ушла на столь значимую для добровольцев ставропольскую Лежанку. В лихой конной рубке разбила отряд Бориса Думенко, отбросив его в степи, после чего открыла себе путь на Великокняжескую, обозначив обманный манёвр якобы движения армии на Царицын.

1-я дивизия Маркова с донцами генерала Исаака Быкадорова уходила вдоль «чугунки», разгоняя красные заслоны и затягивая петлю на шее Торговой. В лоб атаковали колонны Боровского и Дроздовского. На третий день похода атакой с трёх сторон важная железнодорожная станция была взята. Весь Северный Кавказ, с его ставропольской и кубанской пшеницей, грозненской нефтью, почти на два года оказался отрезан от центральных губерний.

Дроздовцы тут же установили на дрезину пулемёт и погнались за отступающими красными. Из брошенных железнодорожных платформ собрали маленький составчик, обложили его мешками с землёй, поставили орудие и несколько пулемётов – так появился первый бронепоезд Белой армии «Вперёд за Родину». Победа далась крайне дорогой ценой – под станцией Шаблиевская был смертельно ранен генерал Марков. До безрассудности храбрый, под пулемётным и артиллерийским огнём красных он и не думал уходить в укрытие, лично изучая поле боя и отдавая приказания, стремясь во что бы то ни стало захватить железнодорожный мост. Большевистский снаряд с бронепоезда разорвался в нескольких метрах от генерала, отбросив его в овраг.

Поручик Яковлев писал: «Наблюдая за ним, я и находящийся рядом со мной прапорщик Петропавловский бросились вперёд и подбежали к генералу Маркову. В первое мгновение мы думали, что он убит, так как левая часть головы, шея и плечо были разбиты и сильно кровоточили, он тяжело дышал. Мы немедленно подхватили раненого и хотели унести его назад, за сарай, как раздался новый взрыв с правой стороны. Мы невольно упали, прикрыв собой генерала. Когда пролетели осколки, мы отряхнулись от засыпавшей нас земли, снова подняли его и перенесли в укрытие»[69].

Врач поставил неутешительный диагноз: осколочное ранение в левую часть затылка; вырвана большая часть левого плеча; раненый безнадёжен.

Марков очнулся, пошевелил губами: «Как мост?» Ему сказали: «Будьте покойны, ваше превосходительство, взят». Генерал слабо поморщился. Командир 1-го Кубанского стрелкового полка полковник Ростислав Туненберг поднес к лицу его икону, с которой никогда не расставался ординарец генерала. Марков поцеловал икону и прохрипел: «Умираю за вас… как вы за меня… Благословляю вас…»

Для Деникина его смерть была ударом. Марков был ему самым близким человеком в Добрармии, не считая Романовского. Его называли и «белым витязем» (из-за знаменитой папахи), и «шпагой генерала Корнилова», и «ангелом-хранителем» армии за удивительную способность находить выход из, казалось бы, безвыходного положения. За хлёсткость и образность речи, умение в нужный момент найти нужные образы, ободрить, развеселить его обожала вся армия. В армии из уст в уста ходили слова Маркова, сказанные им в день Георгия Победоносца 26 ноября 1916 года слушателям Академии Генштаба, где он короткое время преподавал тактику на примерах Первой мировой войны: «Знаете, господа, хотя я здесь призван уверять вас, что ваше счастье за письменным столом, в военной науке, но, честно говоря, я не могу, это выше моих сил. Нет, ваше счастье в геройском подвиге, в военной доблести, ваше счастье в седле, на спине прекрасной боевой лошади! Идите туда, на фронт! Там, среди рёва орудий и свиста пуль, ловите своё счастье!.. Нет выше блага, как пожертвовать собственной жизнью, отстаивая Отечество».

Не было бы преувеличением сказать, что со смертью Маркова из Добровольческой армии ушла её душа.

Приказ генерала Деникина от 13 июня:

«§ 1. Русская армия понесла тяжелую утрату: 12 июня при взятии станции Шаблиевки пал смертельно раненный генерал С. Л. Марков.

Рыцарь, герой, патриот, с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам.

Железные стрелки чтут подвиги его под Творильней, Журавиным, Борыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторийском… Добровольческая армия никогда не забудет горячо любимого генерала, водившего в бой ее части под Екатеринодаром, в „Ледяном походе“, у Медведовской…

В непрестанных боях, в двух кампаниях, вражеская пуля щадила его. Слепой судьбе угодно было, чтобы великий русский патриот пал от братоубийственной русской руки…

Вечная память со славою павшему…

§ 2. Для увековечения памяти первого командира 1-го Офицерского полка части этой впредь именоваться 1-й Офицерский генерала Маркова полк»[70].

Кроме того, Деникин распорядился станцию Торговая переименовать в город Марков – первый случай «белого» перекрещивания населённого пункта именем деятеля Белого движения. Имя Маркова получил и отбитый у красных броневик «Чёрный ворон». Следует добавить, что генерал Марков спустя 85 лет после гибели вновь стал «первым» – в городе Сальск (бывшая станция Торговая) 13 декабря 2003 года был открыт первый в России памятник белогвардейскому деятелю – Сергею Маркову.

Потери были страшные, но далеко не последние. В боях за Тихорецкую и Кореновскую дивизии Маркова (её возглавил вернувшийся из Москвы генерал Казанович) и Дроздовского потеряли до трети личного состава. Вслед за самим Марковым Деникин проводил в могилу первопоходников полковника Ивана Хованского, подполковника Назара Плохинского, штаб-ротмистра Виктора Дударева и многих других. Под Белой Глиной, где оборонялась красная Стальная дивизия Дмитрия Жлобы, вместе со всем штабом пал под пулемётным огнём храбрейший дроздовец командир 2-го Офицерского стрелкового полка полковник Михаил Жебрак-Рустанович. По утверждению Антона Туркула, раненого полковника красные взяли ещё живым, долго пытали, били прикладами, затем облили керосином и сожгли. Дроздовский, увидя на занятой станции обезображенные и сожжённые трупы 35 своих офицеров, перестал сдерживать своих подчинённых – Деникину доложили, что красные «отказались сдаваться»…

Яростные бои рассекли группировку Сорокина, но в хаосе наступления её часть оказалась в тылу добровольцев, создавав угрозу штабу армии, переехавшему в Тихорецкую. Следует заметить, что у Сорокина были не мобилизованные крестьяне и рабочие, а кадровые части Кавказской армии, воевать умеющие. Попав в окружение, красные напрягали все силы, чтобы прорвать кольцо и выйти на Тихорецкую. Главком Добрармии с сожалением констатировал: «Проклятая русская действительность! Что, если бы вместо того, чтобы уничтожать друг друга, все эти отряды Сорокина, Жлобы, Думенко и других, войдя в состав единой Добровольческой армии, повернули на север, обрушились на германские войска генерала фон Кнерцера, вторгнувшиеся в глубь России и отдаленные тысячами верст от своих баз…»[71]

Заметим, это была та самая армия, которая годом ранее бросала винтовки при малейшем появлении неприятеля под Тарнополем, сдавалась в плен после первого выстрела и вешала на воротах собственных офицеров. Однако стоило появиться решительным и жестоким людям в составе обоих лагерей, и мужик, вопивший: «Штыки в землю!», взял этот штык и упорно воевал ещё целых три года. Совершая чудеса храбрости, являя миру самые настоящие подвиги. Правда, для этого ему потребовалось лить не чужую кровь, а кровь единоверцев и соплеменников.

Красные в конце июля были отброшены на юг ценой огромных усилий и ударов с востока соединёнными силами конницы Покровского и совершивших набег на Ставрополь партизан ещё одного известного деятеля Белого движения – полковника Андрея Шкуро, который соединился с Кубанской конной бригадой полковника Глазенапа.

О Шкуро стоит сказать особо. Кубанский казак станицы Пашковской отличился ещё в мировую войну, когда по всему фронту шла мода создавать партизанские отряды для диверсий в германском тылу. Польза от них из-за плохой дисциплины и координации была минимальная, но рекламная шумиха прокатилась в прессе, создав им ореол лихих кавалеристов. Одним из партизан был и есаул, носивший тогда ещё не очень благозвучную фамилию Шкура. Он создал «Кубанский отряд особого назначения» или так называемую «волчью сотню», носившую зловещую «опричную» атрибутику: чёрное знамя с изображением волчьей головы, шапки из волчьего меха, боевой клич, подражающий волчьему вою, и т. п. Подобные вещи газеты обожали. Правда, особой эффективности боевых действий за отрядом не наблюдалось. Как писал Врангель: «Полковника Шкуро я знал по работе его в Лесистых Карпатах во главе „партизанского отряда“. Это был период увлечения ставки партизанщиной. Партизанские отряды, формируемые за счёт кавалерийских и казачьих полков, действовали на фронте как-то автономно, подчиняясь непосредственно штабу походного атамана. За немногими исключениями туда шли главным образом худшие элементы офицерства, тяготившиеся почему-то службой в родных частях. Отряд полковника Шкуро во главе со своим начальником, действуя в районе XVIII корпуса, в состав которого входила и моя Уссурийская дивизия, большей частью болтался в тылу, пьянствовал и грабил, пока наконец, по настоянию командира корпуса Крымова, не был отозван с участка корпуса»[72].

Его пытались использовать на Юго-Западном, Румынском, Кавказском фронтах, пока наконец, уже после Октябрьского переворота, не отправили в тыл. Как раз тогда полковника начали тяготить негативные ассоциации, которые вызывала его фамилия, и он подал в Кубанское правительство прошение о смене фамилии на Шкуранский, которое было удовлетворено, но из-за бюрократической волокиты не доведено до конца. Вероятно, поэтому полковник уже по собственной инициативе сменил последнюю букву фамилии и стал называться Шкуро. Собрал сотню лично ему преданных людей и стал совершать набеги на терские станицы, станции и городки в районе Кавминвод, вырезая советы и вешая наиболее активных местных большевиков. Когда успешно действующий отряд разросся до нескольких тысяч человек, Шкуро предпринял масштабную операцию по захвату губернского города Ставрополя, где соединился с подразделениями Покровского.

В знаменитом советском фильме «Бег» есть эпизод, когда генерал Хлудов в Стамбуле в цирке встречает своего есаула-денщика, который демонстрирует ловкую вольтижировку. Именно ставший генералом Шкуро в 1920-х годах работал в парижском цирке наездником…

Сорокин был разгромлен и понёс громадные потери. В первую очередь пленными, что стало решающим эпизодом на том этапе Гражданской войны. Деникин писал жене: «Хотел быть жестоким и не выполнил обещания. Объявил прощение всем глупым вооружённым людям, дерущимся против меня. Стекаются сотнями и сдают оружие. Среди грозной обстановки, жестокой и беспощадной борьбы не черствеет почему-то сердце»[73].

Веление «сердца» командующего Добрармией было как нельзя кстати, ибо пленные русские солдаты теперь уже желали служить русским генералам. С комиссарами у них не получилось, генералы же были привычные, свои. К тому же не собиравшиеся поголовно расстреливать и вешать. Проявив неожиданный гуманизм, Деникин одним махом не только получил огромное количество боеприпасов, 50 орудий, 6 автомобилей, 4 бронепоезда (сработала «железнодорожная» тактика генерала) и даже один самолёт, но и более чем удвоил собственные силы. Теперь вместе с бывшими пленными в Добрармии числилось до 20 тысяч штыков и сабель.

Заметим, что Деникин не прогадал. Пленные, та же «серая скотинка» времён Первой мировой, сами выдали своих комиссаров и активистов, а взамен получили унтер-офицеров и офицеров Добрармии. С одной стороны, снижалось напряжение слишком большой «плотности» комсостава армии, где полковники и генералы шли рядовыми, с другой – пленные знали, что находятся под особым наблюдением и в случае военных неудач будут обвинены в измене. Поэтому и сражались на совесть.

Интересно описывал генерал Врангель стиль своей «работы» с пленными: «Я решил сделать опыт укомплектования пластунов захваченными нами пленными. Выделив из их среды весь начальствующий элемент, вплоть до отделённых командиров, в числе 370 человек, я приказал их тут же расстрелять. Затем объявил остальным, что и они достойны были бы этой участи, но что ответственность я возлагаю на тех, кто вел их против своей родины, что я хочу дать им возможность загладить свой грех и доказать, что они верные сыны отечества. Тут же раздав им оружие, я поставил их в ряды пластунского батальона, переименовав последний в 1-й стрелковый полк, командиром которого назначил полковника Чичинадзе, а помощником его полковника князя Черкесова. Одновременно я послал телеграмму Главнокомандующему, донеся о сформировании полка и ходатайствуя о введении его, согласно данному мне обещанию, в штат. Уже через две недели стрелковый полк участвовал с дивизией в боях. Впоследствии он прошёл с дивизией весь Кавказ, участвовал в царицынской операции и оставался в рядах Кавказской армии всё время её существования. За это время полк беспрерывно участвовал в боях, несколько раз переменил свей состав и приобрёл себе в рядах армии громкую славу»[74].

Теперь уже северные станицы были освобождены, Ставрополь взят, добровольцы правым плечом «коснулись моря», в армии появились собственные бронепоезда… Оставался Екатеринодар. После занятия Тихорецкой из трофейных бронеплатформ добровольцы сотворили сразу несколько лёгких и тяжёлых бронепоездов с орудиями системы Гочкис и Кане, которые активно участвовали в боях на Северном Кавказе. Кубанский поход вступал в решающую фазу.

Деникин бросил конницу Покровского на Тимашевск, куда отходили отряды Сорокина, Дроздовского и Боровского, – на Усть-Лабу, отсекать пути отхода на восток, Эрдели и Казановича – на Екатеринодар, с севера и северо-востока. Капитан Морозов из Корниловского полка неожиданной атакой в станице Ладожской захватил исправный бронепоезд с 6 орудиями и 8 пулемётами и тут же погнал его на бывших хозяев.

Ровно через четыре месяца после первого штурма добровольцы вышли к кубанской столице. На этот раз к Екатеринодару подходила не худая оборванная рать фанатиков с минимальным количеством боеприпасов и совершенно без резервов, а организованная закалённая армия с артиллерией, авиацией, кавалерией.

Всё мистически повторялось, как в начале апреля: опять Эрдели взял Сады и вышел на окраину Екатеринодара, опять Казанович протиснулся в ночной город. Опять большевики вели отчаянный заградительный артогонь, выдавили Дроздовского из станицы Пашковской. Сам Деникин находился в полосе наступления 1-й дивизии Казановича. В критический момент боя командующий фактически взял на себя руководство – приказал командиру 1-го Кубанского стрелкового полка подполковнику Ростиславу Туненбергу ударить в тыл опрокинувшим Дроздовского красным, послал им во фланг два эскадрона 1-го конного полка полковника Константина Корсуна, распорядился развернуть артиллерию для продольного огня красных цепей. Не обратил внимания, что, собственно, находится на переднем крае, где не место первому лицу армии.

Скомандовал «атаку». Эрдели у Ново-Величковской с запорожцами и уманцами под корень вырубил отступавшую на Тимашевск колонну красных, не знавших ещё, что Тимашевск после яростной кровавой атаки уже взят Покровским. Дроздовский после третьей атаки захватил станицу Пашковскую и рухнул от усталости после кровопролитного боя. Казанович взял мост и выбросил красных за Кубань. Алексеев широко перекрестился на византийские главы Александро-Невского войскового собора – Екатеринодар наш! Главком перевёл штаб на железнодорожный вокзал, тихо помолился и сел за письмо жене: «Курьер уезжает. В моём распоряжении лишь несколько минут. Безмерно рад, если правда, что исполнится моя мечта о Ваньке. Операция разворачивается с огромным успехом. Красный сброд пытается контратаковать, но выдыхается. Глубоко и искренне люблю»[75].

После взятия кубанской столицы у добровольцев был велик соблазн разом разрубить гордиев узел казачьей самостийности и покончить с сепаратистской Радой и правительством, как того хотел в Мечетинской сделать ещё атаман Филимонов, на белогвардейских штыках вознесённый на вершину местного «трона». Горячие головы в армии советовали Деникину не повторять ошибок Ганнибала, который умел выигрывать сражения, но не умел пользоваться плодами побед. Никто бы пикнуть не посмел. И на Дону уже совсем по-иному повёл бы себя Краснов.

Однако Деникин выбрал не Ганнибала, а Наполеона, считавшего, что на штыках можно прийти к власти, но невозможно на них усидеть. По его мнению, «ни генерал Алексеев, ни я не могли начинать дела возрождения Кубани, с ее глубоко расположенным к нам казачеством, с ее доблестными воинами, боровшимися в наших рядах, актом насилия. Была большая надежда на мирное сожительство. Но помимо принципиальной стороны вопроса, я утверждаю убежденно: тот, кто захотел бы устранить тогда насильственно кубанскую власть, вынужден был бы применять в крае систему чисто большевистского террора против самостийников и попал бы в полнейшую зависимость от кубанских военных начальников»[76].

Отказавшись от зависимости от донцов и уж тем более от немцев, не найдя пока должного понимания у Антанты, Деникин мог рассчитывать только на самого себя и своих добровольцев. Зависеть от кубанского правительства, чины которого даже не попытались хотя бы поприсутствовать в рядах наступающих войск и оставались в глубоком тылу, было тем более неразумно. Воевать за «Единую и Неделимую» надо было если уж не с чистыми руками, то, как минимум, с чистым сердцем.

Поэтому к атаману Филимонову ускакал другой курьер с посланием от главнокомандующего:

«Милостивый государь, Александр Петрович!

Трудами и кровью воинов Добровольческой армии освобождена почти вся Кубань.

Область, с которой нас связывают крепкими узами беспримерный Кубанский поход, смерть вождя и сотни рассеянных по кубанским степям братских могил, где рядом с кубанскими казаками покоятся вечным сном добровольцы, собравшиеся со всех концов России.

Армия всем сердцем разделяет радость Кубани.

Я уверен, что Краевая Рада, которая должна собраться в кратчайший срок, найдёт в себе разум, мужество и силы залечить глубокие раны во всех проявлениях народной жизни, нанесённые ей изуверством разнузданной черни. Создаст единоличную твёрдую власть, состоящую в тесной связи с Добровольческой армией. Не порвёт сыновней зависимости от Единой, Великой России. Не станет ломать основное законодательство, подлежащее коренному пересмотру в будущих всероссийских законодательных учреждениях. И не повторит социальные опыты, приведшие народ ко взаимной дикой вражде и обнищанию.

Я не сомневаюсь, что на примере Добровольческой армии, где наряду с высокой доблестью одержала верх над „революционной свободой“ красных банд воинская дисциплина, воспитаются новые полки Кубанского войска, забыв навсегда комитеты, митинги и все те преступные нововведения, которые погубили их и всю армию.

Несомненно, только казачье и горское население области, ополчившееся против врагов и насильников и выдержавшее вместе с Добровольческой армией всю тяжесть борьбы, имеет право устраивать судьбы родного края. Но пусть при этом не будут обездолены иногородние: суровая кара палачам, милость заблудившимся тёмным людям и высокая справедливость в отношении массы безобидного населения, страдавшего так же, как и казаки, в тёмные дни бесправья.

Добровольческая армия не кончила свой крестный путь. Отданная на поругание Советской власти Россия ждёт избавления. Армия не сомневается, что казаки в рядах её пойдут на новые подвиги в деле освобождения отчизны, краеугольный камень чему положен на Кубани и в Ставропольской губернии.

Дай бог счастья Кубанскому краю, дорогому для всех нас по тем душевным переживаниям – и тяжким и радостным, – которые связаны с безбрежными его степями, гостеприимными станицами и родными могилами.

Уважающий Вас А. Деникин»[77].

На следующий день в городе была организована торжественная встреча. Срочно примчавшиеся в свою освобождённую столицу атаман, Рада и правительство приветствовали «входящие в Екатеринодар» части добровольцев, которые здесь дислоцировались уже два дня. Политес должен был быть соблюдён сполна, шоу должно продолжаться.

Филимонов, Быч, Рябовол и иже с ними соловьями разливались, до небес вознося заслуги Добрармии. Филимонов вещал: «Кубань отлично сознаёт, что она может быть счастливой только при условии единства матери-России. Поэтому, закончив борьбу за освобождение Кубани, казаки в рядах Добровольческой армии будут биться и за освобождение и возрождение Великой, Единой России…»[78]

Именно эти слова Деникин и жаждал услышать от казаков.

Общее торжество чуть было не испортило расклеенное накануне на городских улицах дурацкое воззвание председателя анонимной «тайной военной организации» Генерального штаба генерал-майора Николая Букретова, которое начиналось так: «Долгожданные хозяева Кубани, казаки и с ними часть иногородцев, неся с собою справедливость и свободу, прибыли в столицу Кубани…» Добровольцев просто взбесило именование себя «частью иногородцев», как будто они не покорители Екатеринодара, а какая-то толпа бродяг. Деникин прекрасно знал генерала Букретова (из горских евреев-кантонистов), который отказался выступить с Добрармией в Ледяной поход, предпочитая заниматься производством кислого молока в своей усадьбе. А как только за него «часть иногородних» взяла столицу, он тут же почувствовал себя «долгожданным хозяином Кубани».

Букретов понял, что допустил грубую ошибку, и поспешил на вокзал засвидетельствовать верноподданничество Деникину, но главком отказался его принять: «Вы в своём воззвании отнеслись с таким неуважением к Добровольческой армии, что говорить мне с вами не пристало»[79].

Через год самостийники сделают Букретова своим атаманом, и он припомнит Деникину эти слова.

А пока всё шло в гору. В Поволжье чехословаки занимали город за городом; атаман Дутов взял Оренбург; в Ашхабаде против большевиков восстали рабочие (!), перестрелявшие свой совдеп и карательный отряд венгров под командованием комиссара с чрезвычайными полномочиями от Самаркандского совета Андрея Фролова, очистив от большевиков всю Закаспийскую область; в Моздокском отделе подняли восстание терцы генерал-майора Эльмурзы Мистулова; в Кабарде ширилась поддержка пророссийскому движению партии «Свободная Кабарда» князя Заур-Бек Даутокова-Серебрякова (взял фамилию Серебрякова после расстрела в Белгороде своего дяди Василия Серебрякова); в Дагестане и на Тереке голову поднимали отряды братьев Лазаря и Георгия Бичераховых[80]. Да и Краснов на Дону подавал надежды на то, что как минимум обеспечит Деникину спокойствие в тылу и безопасность от красных с севера.

Прибывший в Екатеринодар генерал Врангель так описывал тогда своего нового главнокомандующего: «Среднего роста, плотный, несколько расположенный к полноте, с небольшой бородкой и длинными чёрными с значительной проседью усами, грубоватым низким голосом, генерал Деникин производил впечатление вдумчивого, твёрдого, кряжистого, чисто русского человека. Он имел репутацию честного солдата, храброго, способного и обладавшего большой военной эрудицией начальника. Его имя стало особенно популярным со времени нашей смуты, когда сперва в должности начальника штаба Верховного главнокомандующего, а затем главнокомандующего Юго-Западного фронта, он независимо, смело и твердо подымал голос свой на защиту чести и достоинства родной армии и русского офицерства»[81].

Дороги побед

Пока стратегическая инициатива оставалась на стороне Белой армии, Деникин поспешил добить остатки красных отрядов в пробольшевистских черноморских отделах Кубани, сбросить разгромленную Таманскую армию в Чёрное море и взять Новороссийск – не просто крупный порт, но и военно-морскую базу Черноморского флота. Положение было крайне выгодное для наступавших, раздробленные силы Сорокина без единого командования отступали на юг.

О деморализации красных 5 сентября 1918 года писала их же газета «Окопная правда»: «В нашей армии нет дисциплины, организованности… ее разъедают примазавшиеся преступные элементы, которым чужды интересы революции… Приходится констатировать недоверие бойцов к командному составу, так и командного состава к главкому (Сорокину), что ведёт в конце к полному развалу всей революционной армии…»

Подытожил причины летних поражений съезд фронтовых делегатов, прошедший в сентябре в Пятигорске: неподчинение войсковых частей высшему командному составу «благодаря преступности отдельных лиц командного состава и недисциплинированности бойцов», трусости и паническому настроению «многих»; «грабежи, насилия, реквизиции», а также «целый ряд насилий над мирным населением»; «обессиление армии беженским движением, вносящим панику при первом же выстреле…»[82].

В частях росло недовольство Сорокиным, которому припомнили его союзнические отношения с Автономовым и намерение идти на немцев. К бывшему хорунжему приставили двух политкомиссаров для контроля за его благонадёжностью, что не могло не нервировать его самого, заставляя принимать меры противодействия политическому руководству. В рядах большевиков назревал новый раскол.

Таманскую армию гнали к морю казаки 1-й Кубанской дивизии генерала Владимира Покровского и 1-го Кубанского полка полковника Андрея Колосовского. Красные огрызались, но безудержно откатывались к Новороссийску, имея подавляющее численное превосходство перед наступающими – 30 тысяч дезорганизованных штыков против нескольких тысяч победных сабель – обычная статистика Гражданской.

Возможно, большой трагедии красным удалось бы избежать, не допусти в своё время они отчаянную глупость, граничащую с преступлением, обстоятельства которых до сих пор не выяснены. В советской историографии утверждается, что приказ на затопление Черноморского флота в Новороссийске был отдан лично Лениным 28 мая 1918 года «в связи с угрозой захвата его немцами». В это время там находились два новейших дредноута «Воля» (бывший «Александр III») и «Свободная Россия» (бывшая «Екатерина Великая»), 14 эсминцев и масса мелких судов. После заключения Брестского мира они ушли из Севастополя в Новороссийск. Специально, чтобы не попадать под «украинизацию» и «германизацию».

Командующий флотом вице-адмирал Михаил Саблин отказался выполнять этот приказ и 7 июня послал Ленину и Троцкому телеграмму, в которой сообщил, что совет, собранный на борту линейного корабля «Воля», «рассматривает предписанные вами меры по затоплению флота как преждевременные и граничащие с изменой». Затем он отправился в Москву доказывать правильность своей позиции, где его слушать не стали, а сразу арестовали за неподчинение приказам наркомвоенмора Троцкого.

При этом заметим, что немцы начали наступление лишь 9 июня, когда приказ о затоплении уже вышел. Непонятно, для чего надо было затапливать вполне боеспособный флот (он почти не участвовал в боевых действиях Первой мировой войны), который мог успешно противостоять тогдашним силам Центральных держав на Чёрном море. Тем более что команды бушевали и отказывались топить суда. Анархическую волну «революционных братишек» уже смыло за борт. Они либо буянили в отрядах Красной гвардии на различных фронтах, либо разбрелись по домам. На судах оставались те, кому по большей части сам флот был не чужой.

В самом Новороссийске принявший командование капитан 1-го ранга Александр Тихменёв 15 июня получил повторную шифрованную телеграмму № 49, за подписью Ленина и Свердлова, с категорическим требованием уничтожить корабли. Поскольку иного выхода у него не было, Тихменёв попытался было уйти к своим – послал лейтенанта Полякова к атаману Краснову с просьбой приютить суда в Таганроге или Азове. Глупо, конечно, – огромные дредноуты в мелководном Азовском море просто стали бы севшими на мель гигантскими артбатареями. Само собой, Краснов отказал и посоветовал сдать корабли немцам.

Менее всего Тихменёву хотелось топить флот в собственных водах. 17 июня, плюнув на распоряжения Совнаркома, он увёл «Волю», эсминцы «Беспокойный», «Дерзкий», «Живой», «Пылкий», «Поспешный», «Жаркий» и другие в Севастополь, где сдал их командующему в Крыму Черноморским флотом вице-адмиралу Василию Канину. Когда ещё немцы придут в Крым, вдруг наступление союзников решит исход войны раньше… В победе Антанты тогда мало кто сомневался.

По некоторым данным, остальные суда не смогли уйти по банальной причине – экипажи давно разбежались и пьянствовали «за мировую революцию» на берегу. На «Свободной России» из 2 тысяч моряков на борту оставались 100 человек, на эсминце «Килиакрия» – двое, на «Фидониси» – шестеро. При всём желании могучие суда вести с такими силами было невозможно. Оставались к тому же, как правило, экипажи, большинство которых сочувствовало большевикам. Уходили – большинство сочувствовавших белым.

Интересно, что и уходящие и остающиеся суда в виду друг друга подняли на своих мачтах одинаковые сигналы, обращённые друг к другу: «Позор изменникам России».

На следующий день после ухода части флота в Новороссийск примчался посланный Троцким его заместитель Фёдор Раскольников, который лично должен был контролировать «самоубийство». Под его чутким руководством командиры эсминцев «Керчь» лейтенант Владимир Кукель, «Гаджибей» лейтенант Владимир Алексеев и «Килиакрии» капитан 2-го ранга Евгений Гернет 18 июня торпедировали стоящие в Цемесской бухте суда. Умирающий «Гаджибей» поднял сигнал «Погибаю, но не сдаюсь»…

В любом случае, когда Таманская армия вышла к Новороссийску в надежде найти средства для переправы, они уже покоились на дне бухты. 30 тысяч штыков (и с ними 25 тысяч беженцев) оказались в отчаянном положении. Приблизительно в том же положении окажется Добровольческая армия здесь же лишь спустя полтора года. Впереди море – сзади штыки наседающего противника.

Но в этот раз командарм – упрямый 28-летний матрос с обычного торгового парохода «Патагония» Иван Матвеев – в отчаяние не впал и повёл массу своих войск вдоль берега Чёрного моря на Туапсе, пытаясь пробиться на соединение с северокавказской группировкой Сорокина. Благо перед ним маячили не белые части, а подразделения армии независимой Грузии, уже считавшие черноморское побережье Кавказа своим. В авангард Матвеев поставил своего ровесника штабс-капитана Епифана Ковтюха, в арьергард стал сам. Неся огромные потери в боях на два фронта, многотысячная масса, выбора у которой уже не было, в начале сентября 1918 года выплеснулась в Туапсе, попутно разгромив у Архипо-Осиповки не ожидавшую такого напора грузинскую пехотную дивизию. Затем повернула на северо-восток и ушла через Главный Кавказский хребет в горы, теряя обозы, беженцев и артиллерию. Под Хадыженской отбились от шедшего по пятам Покровского и выскочили на Белореченскую. Через несколько дней под Дондуковской обескровленная Таманская армия (в руки белых попал не только обоз, но и 2 тысячи уведённых красными кубанских казаков) соединилась с войсками Сорокина.

По существу, сохранивший боеспособную армию Матвеев совершил настоящий подвиг, за который полагается адекватная награда. Он её получил – Сорокин приказал расстрелять героического матроса-командарма за неподчинение его приказам. А чуть позже расстрелял и враждовавший с ним весь ЦИК Северо-Кавказской советской республики, арестованный в пятигорской гостинице «Бристоль» (председателя Абрама Рубина, секретаря крайкома Моисея Шнейдермана (В. Крайнего), главу фронтового ЧК Бориса Рожанского, уполномоченного ЦИК по продовольствию Семёна Дунаевского и других). ЦИК пытался гнуть линию на подчинение «партизан» партийным властям, Сорокин – линию на главенство военных над любыми властями в период боевых действий.

Однако через 9 дней уже самого главкома задержал специально посланный для ареста полк из обиженной им Таманской армии, а 19 октября командир 3-го полка Иван Высленко попросту пристрелил его в тюремном дворике. В тот же день в Пятигорске были казнены свыше ста заложников, главным образом высших военных чинов, в числе которых были генералы Рузский, Радко-Дмитриев, Назиненко, Чижевский, Евстафьев, Шевцов, Цирадов, Тохателов, Перфильев, Бойчевский, Смирнов, Корнеев, Железовский, Кашерининов, Пархомов, Игнатьев, Ушаков, Туманов, Тришатный, контр-адмирал Капнист и многие другие[83].

Интересна формулировка, с которой их отправили в «штаб Духонина»: «В ответ на расстрел руководителей ЦИК». Как будто Рубина и компанию перестреляли не борцы за советскую власть Сорокин со своим заместителем Гайчинцом, а престарелые генералы, отсиживающиеся от Гражданской войны на Минеральных Водах.

Между тем на Ставрополье завязались упорные бои под Невинномысской и Барсуковской. Дроздовский завяз под Армавиром и Гулькевичами в кровопролитных боях с Михайловской группировкой Сорокина. Принявший 1-ю конную дивизию барон Пётр Врангель с переменным успехом дрался под Петропавловской, едва не угодив в плен во время атаки красных из-за своего заглохшего автомобиля. Шкуро со своими «волчатами» метался между Баталпашинской и Беломечетской.

10 сентября 1918 года Сорокин перешёл в контрнаступление, ударив строенными колоннами одновременно на Армавир, Невинномысскую и Беломечетскую. Боровский, истощив свои силы у Невинномысской, вынужден был сдать город, что позволило красным возобновить подачу бронепоездов из Владикавказа. А вскоре командующий одной из колонн Иван Федько (бывший прапорщик) взял Ставрополь. Бои на истощение длились до ноября, пока раскол в местном ЦИК и гибель красного главкома не дезорганизовали всё их управление.

Именно фельдшеру Сорокину Совнарком был обязан тем, что в течение двух первых месяцев осени окрепшая Добрармия не развернулась вместе с донцами на Царицын, отрезая Центральную Россию от бакинской нефти и астраханского хлеба, а увязла в изнурительных боях на Северном Кавказе, распыляя в них своих первых и лучших офицеров. Деникин так отзывался о Сорокине после одного из боёв: «Весь план свидетельствует о большой смелости и искусстве. Не знаю чьих – Сорокина или его штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северокавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка Советская Россия потеряла крупного военачальника».

Падение «самородка» в корне изменило стратегическое положение на Северном Кавказе. После длительных боёв Покровский отбил Невинномысскую и вышел в тыл армавирской группировке красных, на которую с другого фланга насели кубанцы Врангеля. Улагай и Боровский с севера вдоль железной дороги начали наступление на Ставрополь. Дроздовский неожиданной атакой захватил монастырь Иоанна Предтечи и часть предместья города. Туда же подходили и бронепоезда «Единая Россия» и «Генерал Алексеев».

Деникин с Романовским из-за отсутствия налаженной связи в те дни метались на штабном поезде между Армавиром, Невинномысской и Ставрополем, координируя усилия армии и чуть ли не ежедневно перенося свой полевой штаб. При этом они отнюдь не ограничивались чисто оперативной работой. «Я привёз с собою немного тёплой одежды, несколько сот пополнений, на сей раз много патронов и… глубокую, ничем не сокрушаемую уверенность в доблести добровольцев, которая приведёт, несомненно, к нашей победе в предстоящем решительном сражении», – писал главком.

Под Ставрополь стягивались все основные силы Добрармии – Врангель очищал правый берег Кубани и подходил с запада, Казанович через гору Недреманную и Татарку подтягивался с юга, Покровский и Шкуро через Темнолесскую – с юго-востока. 30 октября Покровский взял гору Холодную и перекрыл городской водопровод.

В Ставрополе скопились тысячи раненых и тифозных красноармейцев, отступающих войск, обозов. При этом реальную боеспособность, по уверению самих белогвардейцев, сохраняла лишь та самая Таманская группа – закалённые бойцы расстрелянного матроса Матвеева. Именно благодаря им красные совершили прорыв из кольца и вырвались из Ставрополя на Царицын.

«Ставрополь был взят. Большевики оставили в нём 2¼ тысячи непогребённых трупов и до 4 тысяч невывезенных раненых. На дверях лазаретов были надписи: „Доверяются чести Добровольческой армии…“ Они могли рассчитывать на безопасность своих раненых. Мы – почти никогда. Во всяком случае, наши офицеры, попадавшие в руки большевиков, были обречены на мучения и верную смерть»[84].

Деникин несколько идеализирует собственных подчинённых. Врангель стал свидетелем совершенно другого отношения к вражеским раненым: «На следующий день после занятия города имел место возмутительный случай. В один из лазаретов, где лежало несколько сот раненых и больных красноармейцев, ворвались несколько черкесов и, несмотря на протесты и мольбу врачей и сестёр, вырезали до 70 человек, прежде нежели, предупреждённый об этом, я выслал своего ординарца с конвойными казаками для задержания негодяев. В числе последних, по показанию очевидцев, находился один офицер; к сожалению, преступники успели бежать».

Там же некто, отрекомендовавшийся Врангелю «начальником особого отряда при ставропольском губернаторе хорунжим Левиным», получил приказ взять под охрану местную тюрьму с пленными красноармейцами, а уже через несколько часов генералу доложили, что «Левин» устроил там кровавую «зачистку». Пока прибыл назначенный губернатором полковник Глазенап и арестовал его, тот успел пустить в расход несколько десятков пленных.

«Приказ № 2 по городу Майкопу

8 сентября 1918 г.

За то, что население города Майкопа (Николаевская, Покровская и Троицкая слободки) стреляло по добровольческим войскам, налагаю на вышеупомянутые окраины города контрибуцию в размере одного миллиона рублей.

Контрибуция должна быть выплачена в трёхдневный срок.

В случае невыполнения моего требования вышеупомянутые слободки будут сожжены дотла.

Сбор контрибуции возлагаю на коменданта города есаула Раздерищина.

Начальник 1-й Кубанской казачьей дивизии генерал-майор Покровский»[85].

Подобные примеры были в изобилии с обеих сторон, что объяснялось исключительным ожесточением почти месячных боёв за Ставрополь, обескровивших обе армии. Бои под этим городом стоили Добрармии невосполнимых жертв. 31 октября был убит командир Корниловского полка полковник Владимир Индейкин (из крестьян) и ранен (как потом оказалось, смертельно) начальник 3-й дивизии полковник Михаил Дроздовский (уже в госпитале через неделю Деникин вручит ему генеральские погоны). 2-я и 3-я дивизии были выведены в тыл для пополнения – в полках оставалось не более по 100–150 штыков. Число раненых исчислялось тысячами.

Зато прекрасно срабатывала «кавалерийская тактика» формирования частей Деникина – в каждой освобождённой станице в ряды армии вливались сумевшие избежать красной мобилизации казаки, пополняя ряды грозной белой конницы.

К тому же была получена весть и от восставших терцев: «Казаче-крестьянский съезд» из Моздока радиотелеграммой приветствовал Добровольческую армию «как носительницу идеи Единой, Великой, Неделимой и Свободной России» и обещал «направить все силы для скорейшего соединения с нею».

Таким образом, отброшенные с Северного Кавказа красные уже не могли воспрепятствовать соединению Добрармии с теми горцами и терцами, которые делали ставку на Деникина. Угрозы с Юга уже не было, против отдельных рассеянных по огромному региону красных отрядов можно было держать лишь небольшие заслоны. Белая армия могла поворачивать на север, где донцы вели маловразумительную войну с красными. Идти на Москву, как и предполагалось с самого начала, они не собирались, а, чуть расширив свои пределы за счёт уездов Саратовской и Воронежской губерний, искали способов «замириться» с большевиками. Краснов заявил об «усталости казаков на фронте», приказал остановить наступление на севере и вернуться на свои рубежи. Предполагалось, что переговорами о мире «с Москвой» займутся немцы и «дружественная Украина», а сами казаки займутся «караульной службой». Горячие головы на Кругу были успокоены, Деникин, наоборот, взбешён. Ни о каком стратегическом сотрудничестве с Новочеркасском не могло идти и речи, все согласованные действия шли прахом.

«Такими иллюзиями, стоявшими в полном противоречии со стратегией, психологией и практикой Гражданской войны и передающими всю инициативу в руки противника, приходилось донским генералам успокаивать нервы представителей на Круге и воинов на фронте»[86], – писал он.

К началу ноября на Донском фронте порядка 52 тысяч казаков противостояли натиску почти ста тысячам штыков и сабель красных. Генерал-майор Адриан Гусельщиков с Северным отрядом отразил наступление 8-й армии красных у станицы Таловой и дальше не пошёл. Генерал-майор Константин Мамонтов[87] со своей конной группой задержался под Царицыном. Атаман Краснов срочно пытался сколотить Доно-Кавказский союз из донцов, кубанцев, терцев, астраханцев и горцев с абсолютной автономией и всеми атрибутами суверенной власти. Включая гимн, герб, собственную монету, марки, таможню и проч.

Государственника Деникина с его идеей «Единой и Неделимой» это ни в коей мере не устраивало. Отношения с донскими первыми лицами испортилось окончательно. Главком написал в секретном наказе генералу Лукомскому: «Так как личная политика генерала Краснова совершенно не соответствует позиции, занятой Добровольческой армией, то активной поддержки (например, публичное выступление с соответствующей речью, официозный разговор и т. п.) оказывать отнюдь не следует»[88].

Сам главнокомандующий разрывался между фронтом и семьёй, отдавая всё же предпочтение делу. Ксения уже была на сносях. Мужа видела крайне редко и очень нервничала, когда Деникин не мог из-за напряжённых боевых действий под Ставрополем приехать в Екатеринодар. Она жила вместе с матерью и дедом в маленьком домике на Соборной улице, редко выходила на улицу, ибо тяжёлая беременность сделала её подверженной быстрой утомляемости и частым обморокам. Однажды она потеряла сознание на улице, и лишь чужие люди подобрали Асю и помогли добраться до дома.

«30 октября 1918 года

Дорогая моя, ненаглядная! Что я не пишу, это понятно. Тем более что, где я и что делаю, ты знаешь всегда. Но ты? Ни слова, как здоровье, самочувствие, Ванька? Враги выдыхаются. Антон».

На этом фоне пришли известия о капитуляции Германии и вступлении 9 ноября флота Антанты в Новороссийск, что резко переменило картину боевых действий на Юге России. Однако теперь генерал Деникин мог предъявить им не полуголодную полураздетую толпу «странствующих музыкантов», а вполне боеспособную армию, закалённую победами. В её составе было уже не 3–4 тысячи еле держащихся на ногах бойцов, а свыше 40 тысяч, главным образом сабель – высокомобильные кавалерийские части, способные совершать стремительные рейды, манёвренные и независимые от железной дороги, от которой боялись оторваться красные части. Сформированная Деникиным кубанская, терская, калмыцкая и горская конница резко контрастировала с первыми партизанскими частями и управлялась опытными генералами Первой мировой. К тому же именно на Юге России находились главные отечественные конезаводы и всегда была лучшая иррегулярная кавалерия.

По утверждению умного наркомвоенмора Льва Троцкого, «перевес конницы в первую эпоху борьбы сослужил в руках Деникина большую службу и дал возможность нанести нам ряд тяжелых ударов… В нашей полевой маневренной войне кавалерия играла огромную, в некоторых случаях решающую роль. Кавалерия не может быть импровизирована в короткий срок, она требует специфического человеческого материала, требует тренированных лошадей и соответственного командного материала. Командный состав кавалерии состоял либо из аристократических, по преимуществу дворянских фамилий, либо из Донской области, с Кубани, из мест прирождённой конницы… В гражданской войне составить конницу представляло всегда огромные затруднения для революционного класса. Армии Великой французской революции это далось нелегко. Тем более у нас. Если возьмёте список командиров, которые перебежали из рядов Красной армии в ряды Белой, то вы найдёте там очень высокий процент кавалеристов…».

Уже целенаправленно к Деникину перебегало достаточно офицеров, мобилизованных большевиками. Хотя и гораздо меньше, чем на это рассчитывали белые. Тем более что у многих мобилизованных оставались родственники в красном тылу. А с семьями перебежчиков большевики не церемонились. Даже если бы не поставили к стенке, то уж о продпайке «семье красного командира» можно было забыть, а это верная голодная смерть.

Переходили на сторону белых и целые подразделения, особенно из числа пленных, бывших частей Кавказского фронта. По мнению представителей Добрармии, 70 % из них воевала хорошо, 10 % уходили обратно к красным, 20 % уклонялись от боёв. Однако и этого количества вполне хватало для пополнения белой пехоты. К тому же в августе 1918 года белые впервые изменили своему добровольческому принципу и начали комплектовать армию по мобилизации. Сначала были мобилизованы все офицеры до 40 лет. А затем, по мере того как красные начали внедрять политику продразвёрстки и среди крестьян, мужик из черноморцев и ставропольцев, прежде лояльный большевикам, нестройными толпами пошёл и в Белую армию. В ноябре был объявлен призыв возрастов и с 1893 по 1899 год рождения.

После разгрома красных под Ставрополем часть их войск откатилась к Волге, часть рассеялась на Северном Кавказе. К концу 1918 года никакого организованного сопротивления армии Деникина на территории от Чёрного до Каспийского морей практически не оставалось. Локальные очаги стихийных выступлений и деятельности красных партизан подавлялись мелкими карательными акциями.

За полгода Второго Кубанского похода Добровольческая армия обрела себе «столицу», территорию, население, выход к морю, союзников, гражданскую власть. А главное – доверие и базу для будущего похода на Москву. Деникина и его «штыки и сабли» перестали воспринимать временным или случайным явлением. Белая армия стала реальной и грозной силой (к 1 января 1919 года в её составе насчитывалось 82 600 штыков и 12 320 сабель), способной решать не только военные, но и политические задачи. Стратегический план генерала Деникина на летнюю кампанию 1918 года был выполнен с лихвой. Если символ Белого движения сын казака генерал Корнилов терпел сплошные поражения (Корниловский мятеж, отступление из Ростова, проваленный поход на Екатеринодар), то принявший его знамя сын крепостного генерал Деникин шёл от победы к победе.

Даже прибывший 13 октября 1918 года в Омск адмирал Александр Колчак на следующий день отправил письмо генералу Алексееву (уже на тот момент покойному), в котором предлагал свои услуги и готов был прибыть на Юг России, чтобы поступить в его распоряжение в качестве подчинённого. Через месяц в Омске произошёл переворот и свергнувшие Директорию казаки провозгласили Колчака Верховным правителем России. После чего у него вообще отпала необходимость кому-то подчиняться.

Однако к ноябрю 1918 года стало понятно, что судьба Гражданской войны будет решаться всё же не в далёкой Сибири, и даже не в Поволжье, а именно на Юге России, где генерал Деникин возрождал Русскую армию. Возрождал со всеми её традициями – знамёнами, регалиями, кокардами и погонами. Присовокупив к этому то, что уже было завоёвано за год кровопролитной борьбы.

Так, к примеру, после гибели любимца армии знамя с чёрной каймой пехотных полков дивизии генерала Маркова имело на обороте вензель «М», его полк носил также чёрный полковой значок с белым андреевским крестом. Марковцы-пехотинцы носили фуражки с белой тульей и чёрным околышем и чёрные погоны с белой литерой «М» (все с белой выпушкой). Марковцы-артиллеристы носили фуражки с белой тульей и чёрным околышем и чёрные погоны с белой литерой «М» (все с красной выпушкой). В дроздовских полках на обороте малинового знамени помещался жёлтый вензель «Д». Дроздовцы щеголяли в малиновых погонах и с соответствующим цветом околышей фуражек. Дроздовцы-артиллеристы носили фуражки с малиновой тульей и чёрным околышем и красные погоны. Батальонные значки дроздовцев были чёрно-бело-малиновыми. Полковым знаменем 3-го стрелкового генерала Дроздовского полка был знамённый флаг бывшего 1-го Морского полка (квадратный, андреевский, образца 1837 года). Алексеевцы-пехотинцы носили фуражки с белой тульей и голубым околышем и голубые погоны с белой литерой «А». Алексеевцы-артиллеристы носили фуражки с белой тульей и чёрным околышем и чёрные погоны с жёлтой литерой «А». В корниловских полках на обороте красно-чёрного знамени с изображением черепа и костей помещался вензель «К». Корниловцы-пехотинцы носили фуражки с красной тульей и чёрным околышем, двухцветные погоны (верхняя половина чёрная, нижняя – красная) с белой литерой «К»; на левом рукаве – голубая нашивка в форме щита с белой надписью «корниловцы» и белым черепом над скрещёнными костями и мечами (остриём вниз). Корниловцы-артиллеристы носили фуражки с зелёной тульей и чёрным околышем и чёрные погоны с жёлтыми перекрещенными пушками и литерой «К». Их униформа, погоны, петлицы, фуражки – всё было двухцветным. Красный цвет символизировал борьбу за свободу, а чёрный – траур по загубленной большевиками стране. Вместо кокарды на фуражках помещался череп с костями – символ готовности умереть и «бессмертие посредством оружия». В конном корпусе генерала Шкуро использовались чёрные сотенные значки. Белая армия вырабатывала собственные традиции и символику…

Рычаги власти

Теперь необходимо было учредить Временное правительство, которое должно было функционировать до свержения в стране большевизма. Орган, который будет распоряжаться освобождёнными территориями, выполнять административные и полицейские функции, займётся наконец вопросами обеспечения тыла Добровольческой армии. Пока крохотная армия полгода с боями делала петлю за петлёй по Югу России, сил на организацию даже номинальных гарнизонов и учреждения твёрдой власти у неё просто физически не хватало. А снабжение зависело лишь от доброй воли донцов и кубанцев.

После двух месяцев военно-походного управления, основанного на «Положении о полевом управлении войск в военное время», в руководстве Добрармии пришли к однозначному выводу, что растущая площадь освобождённой от большевиков территории значительно расширяет и усложняет управление. Ставит перед мало что смыслящими в гражданском руководстве военными финансовые и торговые вопросы, от которых напрямую зависит снабжение и тыловое обслуживание армии. Рано или поздно это всё равно приведёт к необходимости создания центрального аппарата и принятия специальной программы его деятельности.

Вопросы управления следовало централизовать и упорядочить. К тому же население, запутавшееся в частой смене властей, нуждалось в «правильном» информировании его о целях и задачах Добрармии. Нужен был орган, который бы объяснил тем же рабочим, крестьянам и казакам, что на самом деле подразумевается под лозунгом «Единая и Неделимая».

В августе из занятого немцами Киева в Екатеринодар прибыл Василий Шульгин, развернувший активную деятельность по созданию своеобразного правительства при главнокомандующем. Именно он в беседе с генералом Алексеевым указал на необходимость создания органа гражданского управления и составил проект «Положения об Особом совещании» при Верховном руководителе Добровольческой армии (даже больной Алексеев изо всех сил держался за свой придуманный в Новочеркасске титул). Термин «особое» лишь подчёркивал его временный статус.

По утверждению историка Ярослава Бутакова, «генерал Лукомский, помощник командующего армией генерала Деникина, считал себя совершенно неподготовленным для гражданского управления, причём наиболее сложными ему казались вопросы, связанные с частной собственностью, предпринимательской деятельностью и самоуправлением, ошибки в которых грозили очень серьёзными последствиями. Поэтому он предложил Деникину образовать совещание по гражданским делам при командующем, а при нём – отделы по отраслям гражданского управления. Деникин с этим вполне согласился, однако проблема заключалась в том, что при такой постановке дела нарушалась «неписаная конституция» Добровольческой армии, согласно которой вопросами гражданского управления, выходившими за рамки «Положения о полевом управлении войск в военное время», прежде всего финансами и внешнеполитическими связями, ведал Алексеев. Поэтому Деникин обратился к тому с просьбой взять на себя бремя создания центрального гражданского аппарата и руководства им»[89].

Вопрос был в том, в какой форме быть правительству. Донской гражданский совет, организованный в декабре 1917 года, провалился, ярко продемонстрировав Белой России «лебедя» – республиканца Корнилова, «рака» – монархиста Алексеева и «щуку» – социалиста Савинкова.

С идеологической точки зрения было давно понятно, что Белая Россия имеет дело с красной диктатурой, самой кровавой и беспощадной за всю историю страны. Слабая либеральная демократия показала свою несостоятельность ещё в 1917-м, монархия дискредитировала себя еще раньше, оставалось лишь противопоставить большевистской диктатуре собственную. С твёрдой властью и неукоснительным исполнением приказов и распоряжений. В Гражданской войне иных не бывает.

Однако, в версии самого Деникина, эта диктатура должна была быть мягкой, устраивающей большинство политических сил «здорового общества». «Я допускаю только такую диктатуру, которая основана на общем согласии», – говорил он.

Намучавшись с донской самостийностью, главком не желал вешать себе на шею ещё и самостийность кубанскую. Не будучи политиком, он не понимал, что в политической деятельности угодить всем невозможно, а в нынешнем положении ещё и вредно. Впрягать одновременно в телегу государства добрармейского коня и социалистически-самостийную лань было сродни строительству Вавилонской башни. Приват-доцент Санкт-Петербургского университета, юрист из кадетов Константин Соколов подчёркивал, что «эта склонность генерала Деникина к диктатуре реальной, но основанной на „согласии“, „консенсусе“, станет источником всех наших будущих осложнений с казаками».

С подачи Шульгина помощник Алексеева Абрам Драгомиров разработал «Положение», которое 18 августа 1918 года было утверждено. Согласно ему, белогвардейское «Временное правительство» создавалось с целью восстановления органов госуправления и самоуправления на освобождённых территориях, подготовки «временных законопроектов» по всем отраслям хозяйства, налаживания связей со всеми регионами «бывшей Российской империи» (включая уже де-факто независимые Польшу, Финляндию, Закавказье, Прибалтику), Антантой, «выдающимися государственными деятелями» и представителями общественности.

Председателем Особого совещания стал генерал Алексеев, его заместителями – Деникин, Драгомиров и Лукомский. Они же вместе с Романовским стали постоянными членами Совещания. Это характерная черта Деникина – «мягкий диктатор» принципиально ставил на все ключевые посты только военных, не доверяя чиновникам.

В зависимости от важности решаемых вопросов заседания ОС подразделялись на «большие» и «малые». «Временное правительство» предполагалось как чисто совещательный орган, в который входили 11 отделов (государственного устройства, внутренних дел, дипломатическо-агатационного, финансового, торговли и промышленности, продовольствия и снабжения, земледелия, путей сообщения, юстиции, народного просвещения и государственного контроля). Деникин сформулировал свои требования к правительственным чиновникам следующим образом: «Во главе правительственных учреждений должны ставиться люди по признаку деловитости, а не по признаку партийности. Недопустимы лишь изуверы справа и слева».

Формирование Совещания из-за отсутствия профессионалов, да и просто грамотных людей крайне затянулось, и его первое заседание смогло состояться лишь 28 сентября 1918 года. Как раз через три дня после смерти в Екатеринодаре генерала Алексеева.

Как точно подметил Дмитрий Лехович, «человек осторожный, Алексеев обладал умом государственного деятеля, широким кругозором в политических вопросах и умением облекать свои отношения с инакомыслящими людьми в дипломатические формы. Антон Иванович этим свойством не обладал и честно признавался, что никогда не мог постичь искусства дипломата. Он искренне любил Алексеева, глубоко уважал его, и приближавшаяся кончина старшего генерала тревожила Деникина. Его ждало одиночество, он сознавал свою неподготовленность в сфере гражданского управления, не говоря уже о сложных государственных вопросах, которые при расширении территории, занятой добровольческими войсками, неизбежно должны были возникнуть»[90].

«В годы великой смуты, – писал о нем Деникин, – когда люди меняли с непостижимою легкостью свой нравственный облик, взгляды, ориентации, когда заблудившиеся или не в меру скользкие люди шли окольными, темными путями, он шагал твердой старческой поступью по прямой кремнистой дороге. Его имя было тем знаменем, которое привлекало людей самых разнообразных политических взглядов обаянием разума, честности и патриотизма»[91].

Так и не сумевший стать очередным «спасителем России», Алексеев до самого конца не желал выпускать из рук властных полномочий, вероятно надеясь попросту «пере сидеть» своих конкурентов. Как «пересидел» Брусилова, Керенского, Каледина, Савинкова, Корнилова. Даже будучи глубоко больным и отказавшимся от идеи своего переезда в Уфу для участия в работе Директории из-за боязни быть «задвинутым» политиками, он до последнего дня и в «нерабочем» состоянии оставался верховным руководителем. Хоть на крохотную ступеньку, но выше главнокомандующего Добрармией.

Со смертью Алексеева смысл в театральной должности «Верховного руководителя Добрармии» отпал, и Деникин просто остался главнокомандующим, а Особое совещание было уже при нём.

Чиновники глубоко захолустного «маленького Парижа» – Екатеринодара мало соответствовали определению «выдающихся государственных деятелей» и не могли выполнить задачу возрождения государственной власти России. Кроме того, изначально, по свидетельству многих современников, тыловые службы и штабы Белой армии были битком набиты случайными людьми, стремившимися под любым предлогом избежать фронта. Они стали не просто обузой или балластом для армии, но настолько дискредитировали своими махинациями и закулисными делами Белое движение, что в их грязном болоте утонула и сама Белая идея. Военный Деникин, как и военный Корнилов, лавируя между различными политическими и общественными силами, стремясь никого не обидеть, не умел подбирать себе дельных статских сотрудников.

В октябре Особое совещание наконец обрело более рельефные очертания, сделав ставку на членов уже испытанного на преданность Национального центра и Совета государственного объединения России. Его председателями стали генералы Драгомиров и Лукомский. Управление военных сообщений и восстановления железных дорог возглавил быховец генерал-лейтенант Николай Тихменёв, дипломатически-агитационного – бывший министр иностранных дел империи популярный Сергей Сазонов (до его приезда из Крыма – Анатолий Нератов), внутренних дел – знаменитый прокурор Московской судебной палаты Николай Чебышев (был известен тем, что добился осуждения убийцы большевистского агитатора Николая Баумана черносотенца Михайлина), снабжения – Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Санников (бывший начальник снабжения Румынского фронта), морского – вице-адмирал Александр Герасимов и т. д. В комиссии «по национальным делам» и «по областной автономии» работал профессор Московского университета, философ права Павел Новгородцев (негласно, поскольку боялся повредить своей семье, оставшейся в Москве). Отдел юстиции возглавил генерал-лейтенант Александр Макаренко (во время Первой мировой войны курировал деятельность военно-полевых судов), путей сообщения – инженер Эраст Шуберский (приятель генерала Алексеева), финансов – Иосиф Гейман, торговли и промышленности – лётчик Владимир Лебедев.

От Национального центра в работе Особого совещания, кроме Чебышева, в разное время участвовали также известные кадеты Николай Астров (московский городской голова), Михаил Фёдоров (в 1906 году был управляющим Министерством торговли и промышленности в правительстве Сергея Витте, который считал его «очень чистым, знающим человеком, весьма культурным, но не в европейском смысле, либералом и бессребреником», «хорошо знающим дела торговли и промышленности»), Василий Степанов (известный масон, директор правления Южно-Русского горнопромышленного общества, член совета Российского общества пароходства и торговли).

Однако отсутствие опыта управления и выстраивания вертикали власти неоднократно приводило к перекройке всей структуры Особого совещания. Сначала это пришлось делать в сентябре 1918 года, пока совещание еще не начало работать в полную силу. Затем 26 декабря, когда Деникин стал главнокомандующим Вооружёнными силами Юга России (ВСЮР), что привело к новому редактированию Положения, которое было утверждено лишь 2 февраля 1919 года. Его авторами были начальники отдела юстиции Виктор Челищев (до 1917 года – председатель совета Всероссийского союза юристов и Московской судебной палаты) и отдела законов Константин Соколов. В этой редакции Особое совещание состояло уже из 14 управлений и двух отделов – законов и пропаганды, а также канцелярии. А функции правительства включали в себя круг полномочий бывшего Совета министров и Государственного совета.

Регулярные заседания Особого совещания происходили два раза в неделю, но под председательством Деникина из 121 совещания за всё время его существования прошло лишь два, и оба в 1918 году в Екатеринодаре. Хотя сам Деникин, как «мягкий диктатор», имел полномочия не только не утвердить решений ОС, но и стать на сторону меньшинства Совещания, поддержав их варианты.

По утверждению видного прогрессиста и члена Совещания Никанора Савича, «над всем доминировала идея диктатуры, которая теоретически должна была давать общую линию поведения и направления. Но ясно, что коллегия могла эти указания усилить или ослабить при проведении в жизнь; мало того, она могла влиять и влияла».

С одной стороны, решающее слово, как «диктатора», всегда было за Деникиным, с другой – главком был слишком занят военными делами и слишком доверял своим подчинённым. Иными словами, и законодательная, и исполнительная власть принадлежала теперь одним и тем же людям, которые далеко не всегда были способны и что-то предложить, и исполнить, и проконтролировать исполнение. Значительную часть рассматриваемых дел составляли вопросы выдачи постоянных или единовременных пособий различным категориям правительственных служащих, а также персонально отдельным чиновникам.

С переездом ставки в Таганрог, а Особого совещания – в Ростов Деникину вообще было недосуг присутствовать на заседаниях. Тем более что большую часть времени он проводил с Романовским в своём поезде, колеся по фронтам.

Фактически функции управления сосредоточились в руках генералов Драгомирова и Лукомского.

Особое совещание разместилось в Ростове, сначала в гостинице «Большая Московская», а затем на Пушкинской, в доме купца-промышленника Александра Бурцева, в котором ранее находился колокольный завод (очень показательно, что деньги Белого Юга тоже назывались «колокольчиками»). Здесь находился кабинет его главы генерала Лукомского, Военное управление и все ведомства, за исключением Управления иностранных дел. Заседания Особого совещания проходили по средам и пятницам. Иногда по средам на заседания приезжал из Таганрога сам Деникин. Между Таганрогом и Ростовом трижды в день ходил поезд с прицепленным к нему «правительственным» вагоном для курьеров, перевозивших корреспонденцию между Особым совещанием и Ставкой.

Начали разрабатывать Земельное положение, первый вариант которого был представлен Деникину в августе 1919 года, с ходу брошенный главкомом в корзину из-за излишней реакционности (принудительное отчуждение земли у собственников через выкуп). Главком обозвал прожект «актом отчаянной самообороны класса».

Второй вариант, разрабатывавшийся Челищевым и профессором Билимовичем, назначенным начальником управления земледелия, был готов только в ноябре 1919 года, когда ни убеждать, ни внедрять некогда и негде.

Правительство приняло прогрессивное рабочее законодательство с 8-часовым рабочим днем и мерами по охране труда, но из-за развала промышленного производства на Юге России оно так и не нашло практического претворения в жизнь. Квалифицированные рабочие, больше тяготевшие к эсерам и меньшевикам, поддерживали наведение порядка и ликвидацию анархии, но большинство пролетариев составляло неопределившееся «болото», видевшее в большевиках шанс сменить жильё в жутких трущобах на благоустроенные квартиры «буржуев».

Не наладив как следует административных функций, Особое совещание постепенно начало скатываться в пучину политических баталий. Сам главком признавал в своих воспоминаниях, что его правительство «делилось на три группы:

1) беспартийную, но определённо правую группу генералов;

2) политических деятелей правого направления; 3) либеральную группу… Общее течение политической жизни Особого совещания вылилось ярко в два русла – правое и либеральное». Последние находились в очевидном большинстве. Кадетское большинство было вполне объяснимо. Ещё Ленин признавался, что в России есть только две серьёзные партии – большевики и кадеты; всё, что «болтается посередине», не имеет значения.

Само собой, что при рекомендации на государственные должности находившиеся в большинстве либералы и правые пытались протащить своих политических сторонников, пользуясь тем, что военные в этих интригах не понимали ни бельмеса. Большинство голосов всегда было на стороне «гражданских». Да и Деникин, провозглашавший главным принципом деловые качества, тоже вряд ли был в курсе, кто такие эти рекомендуемые кандидаты на должности.

По утверждению Савича, «эта борьба ослабляла Особое совещание как орган управления. Во-первых, она влияла на подбор лиц, когда считались не только с технической подготовкой, но, главным образом, с политическим тяготением, с бухгалтерией голосов. Во-вторых, она отнимала время и внимание от задач управления»[92].

Как правило, словесные баталии на заседаниях происходили между лидерами обоих течений – Астровым и Фёдоровым от либералов и Савичем и Масловым от правых. Сам главком взывал: «Добровольческая армия, совершая свой крестный путь, желает опираться на все государственно мыслящие круги населения. Она не может стать орудием какой-либо политической партии или общественной организации. Тогда она не была бы русской государственной армией. Отсюда – недовольствие нетерпимых и политическая борьба вокруг имени армии. Но если в рядах армии и живут определенные тенденции, она не станет никогда палачом чужой мысли и совести. Она прямо и честно говорит: будьте вы правыми, будьте вы левыми, – но любите нашу истерзанную родину и помогите нам спасти ее. Добровольческая армия чужда социальной и классовой борьбы. В той тяжёлой болезненной обстановке, в которой мы живём, когда от России остались лишь лоскутья, не время решать социальные проблемы. И не могут части русской державы строить русскую жизнь каждая по-своему. Поэтому те чины Добровольческой армии, на которых судьба возложила тяжёлое бремя управления, отнюдь не будут ломать основное законодательство. Их роль – создать лишь такую обстановку, в которой можно было сносно, терпимо жить и дышать до тех пор, пока всероссийские законодательные учреждения, представляющие разум и совесть народа русского, не направят жизнь по новому руслу – к свету и правде»[93].

Однако те, кому личные и политические амбиции были куда важнее спасения государства, подобным речам не внимали. Вскоре не сумевший совладать со своими «политиками» генерал Драгомиров начал проситься на фронт, а потом с лёгким сердцем уехал командовать войсками в Киев.

Выбор нового главы Особого совещания вылился в настоящую политическую интригу, в которой Деникину пришлось выбирать между либералами, консерваторами и «левой политикой, производимой правыми руками». Однако все кандидаты на эту должность (Челищев, Соколов, Кривошеин – министр земледелия ещё столыпинского правительства) не могли устроить различные политические и общественные круги. Дело шло к правительственному кризису.

Как писал протопресвитер Георгий Шавельский, «политиканство работало вовсю. Все, кому было что и кому нечего было делать, обсуждали и критиковали и стратегию, и политику, причём каждый хотел, чтоб Деникин, Драгомиров и другие, стоящие у власти, мыслили и поступали так, как ему казалось лучшим. Драгомиров был забросан проектами, как надо устраивать Россию. В Екатеринодаре шаталось без дела множество генералов, старших по службе Деникина, и большинство его сотрудников. Каждый из них считал, что он заслуженнее и потому не хуже, умнее Деникина, – это еще более усиливало и без того сложный и бурный аппарат этой говорильни, приносившей много зла и едва ли дававшей какие-либо добрые плоды»[94].

Крайне остро стоял перед Особым совещанием один из наиболее важных вопросов – финансовый. После создания «Доброволии» на территории, контролируемой белогвардейцами, в ходу были деньги всех мастей: кредитные билеты ростовской экспедиции, керенки, царские рубли, украинские карбованцы и гривны, советские «пятаковки», крымские разменные денежные знаки, выпущенные городским самоуправлением, гарантированные чеки Государственного банка, облигации старых займов, краткосрочные обязательства и проч. Необходимо было как-то унифицировать валюту, чтобы восстановить доверие населения к деньгам «возрождавшейся России» генерала Деникина, воссоздать Госбанк и единое эмиссионное право.

От Краснова, понятное дело, ждать ощутимой финансовой помощи было бесполезно. По данным главкома, с 1 января 1918 по 15 октября 1919 года ростовская экспедиция выпустила 9,202 млрд рублей. Из них Крым получил 45 млн, Терек – 80 млн, Кубань – 601 млн, Дон – 4,493 млрд, Добрармия – 3,982 млрд на содержание всех армий, флота и на 12 губерний и областей, находившихся к осени 1919 года под контролем белых.

На посту начальника финансового управления у главкома практически несменяемо находился последний министр финансов Временного правительства Михаил Бернацкий. Он вместе с Деникиным рассчитывал на то, что захвативший в Казани золотой запас империи адмирал Колчак поделится его частью с отчаянно нуждавшейся в деньгах Добрармией, хотя бы для того, чтобы подкреплять золотом печатанье собственных банкнотов. Тщетно, адмиралу золото было необходимо, чтобы содержать чехов и вовремя расплачиваться с союзниками.

Но без денег ни о какой успешной мобилизации и речи быть не могло. Поэтому Бернацкий выпустил в обращение в 1919 году билеты Государственного казначейства 12 номиналов. Первая буква серии обозначала город, в котором печатались денежные знаки. Все надписи и тексты были сделаны по правилам старой орфографии. На купюрах были изображены исключительно патриотические мотивы – «Царь-колокол» (1000 рублей, обиходное название «деникинские колокольчики»), «Минин и Пожарский», «Медный всадник», памятник «Тысячелетие России», «Кремль». До марта 1920 года успели напечатать порядка 30 млрд рублей.

В ходе похода на Москву и наплыва разнообразных денежных «бумажек» Бернацкий вынужден был пойти сначала на обмен советских «пятаковок» на «колокольчики», делавшийся из расчёта 500 рублей на человека, а затем и на их аннулирование, здраво полагая, что иначе они наводнят освобожденную территорию и облегчат подрывную работу большевиков в тылу армии. Естественно, что это вызвало массовую спекуляцию, когда деньги таскались за наступающими частями возами и улетучивались «по законам военного времени» без всякого контроля.

Поскольку наличных денег всё равно не хватало из-за высокой покупательной способности крестьянства, располагающего «твёрдыми» натуральными продуктами, Бернацкий, с одной стороны, добивался резкого повышения косвенных налогов «на мужика» (к этой мере он прибегал, ещё будучи министром Временного правительства осенью 1917 года, повышая косвенные налоги и вводя монополию на чай, сахар и спички), чтобы снизить его аппетиты. С другой – он настаивал на сохранении в обращении керенок и даже передаче части их запасов из Сибири на Юг. В 1919 году пароход «Витим» доставил в Крым целый 1 млрд керенок.

Однако денежная чехарда, неустойчивая работа печатного станка, выпускавшего некачественную «продукцию», и та же самая коррупция лишь способствовали настоящему наводнению фальшивками. В Одессе, Ростове, Крыму, Екатеринодаре, Харькове, Киеве ассигнации печатали в подвалах и на чердаках. Писатель Константин Паустовский вспоминал, что «многие предприимчивые граждане делали фальшивые деньги у себя на дому при помощи туши и дешёвых акварельных красок. И даже не прятали их, когда кто-нибудь посторонний входил в комнату».

Всё это, естественно, привело к громадной девальвации и потере доверия к «колокольчикам». Бернацкий попытался было спасти ситуацию, выпустив 1 января 1920 года краткосрочные 6-процентные обязательства в 100 тысяч рублей с розовым орлом и надписью «Единая Россия». Сроки погашения указывались 1 марта, 15 августа и 15 ноября. Но дураков среди мужиков уже не было, никто не сомневался, что с приходом большевиков «розовыми орлами» уже придётся оклеивать клозеты.

Неотрегулированность финансовой системы и «полевое управление» хозяйством привели к тому, что местное самоуправление просто устранялось от вопросов мобилизации, реквизиций, размещении войск, за которые им попросту не платили.

В итоге ни одна из намеченных реформ не была доведена до конца. Вопросы собственности, земельного передела, трудового законодательства, внутренней политики, специфики казачьих и «крестьянских» областей, будущего политического устройства, взаимоотношений с отколовшимися бывшими губерниями империи и прочее остались «заболтанными» и «провисшими». Если на фронте, благодаря фанатической преданности Идее, войска ещё шли в атаку, то тыл начал разваливаться гораздо раньше военных поражений.

Интересно, что сам главком ВСЮР ни себя, ни семью особо не баловал. В письме к жене от 11 июля 1919 года Деникин заметил: «Особое совещание определило мне 12 000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить». До этого оклад «царя Антона» исчислялся всего в 1 тысячу рублей в месяц. Оклады военным, будучи установленным ещё в феврале 1918 года, были нищенскими. Мобилизованные солдаты получали 30 рублей в месяц, офицеры от прапорщика до главнокомандующего – от 270 до 1000 рублей. При этом прожиточный минимум для рабочего в ноябре 1918 года был определён советом екатеринодарских профессиональных союзов в 660–780 рублей. Зарплата шахтёров Алесандровска-Грушевского летом 1919 года составляла 450 рублей в месяц у зарубщика, 300–400 рублей – у запальщика, 300–500 рублей – у тягальщика. В 1919 году положение несколько улучшилось: дважды удалось поднять офицерские оклады на 450—3000 рублей и 700—5000 рублей.

По словам Деникина, «одинокий офицер и солдат на фронте ели из общего котла, и хоть плохо, но были одеты. Все же офицерские семьи и большая нефронтовая часть офицерства штабов и учреждений бедствовали. Рядом приказов устраивались прибавки на семью и дороговизну, но всё это были лишь паллиативы. Единственным радикальным средством помочь семьям и тем поднять моральное состояние их глав на фронте был бы переход на натуральное довольствие. Но то, что могла сделать советская власть большевистскими приёмами социализации, продразверстки и повальных реквизиций, было для нас невозможно, тем более в областях автономных.

Только в мае 1919 года удалось провести пенсионное обеспечение чинов военного ведомства и семейств умерших и убитых офицеров и солдат. До этого выдавалось лишь ничтожное единовременное пособие в 1^1/2 тысячи рублей…»[95].

Не шиковали и чиновники. В ноябре 1918 года основной оклад чинов девятого класса составлял 300 рублей в месяц, чинов второго класса (члены Особого совещания) – 666 рублей. В декабре его повысили вполовину. Плюс прибавки «за дороговизну» – 250 рублей в месяц для Кубани и 650 рублей для Крыма. В Одессе генерал Санников добавлял ещё 50-рублёвые суточные, но ревизия генерала Шведова квалифицировала это как «превышение власти» и надбавки отменила.

По утверждению Соколова, «чиновники высших рангов кое-как сводили концы с концами. Но и члены Особого совещания жили по-студенчески, отказывая себе в простейших жизненных удобствах, и достаточно было взглянуть на их потёртые костюмы, чтобы убедиться, как далеки они были от «камергерских мундиров».

Сказывалась и косность мышления бюрократии. Вся правительственная машина Белой России была заточена под дореволюционный уровень. Вплоть до соблюдения старой орфографии и юлианского календаря, отменённых в большевистской России.

Как писал в мае 1919 года корреспондент «Таймс» Гарольд Вильсон: «Екатеринодар неподражаем. Представьте себе половину военного министерства, половину Вестминстера и Флит-стрит, скучившиеся вместе, скажем в Таунтоне. Все эти люди спят по три человека в комнате. Они одеты как попало, по виду это некоторые растерянные жители Петрограда и Москвы, оказавшиеся на казачьей земле. В действительности же здесь центр крестового похода. Многие знакомые, которых я встретил, сильно изменились. Они разорены в финансовом отношении. Они не знают, где находятся члены их семейств. Но здесь царит поразительный дух, походный дух, дух крестового похода»[96].

Ничего уже не смогла изменить и последняя реформа правительства в середине декабря 1919 года, когда Белая армия уже стремительно катилась к новороссийской катастрофе. 14 декабря Деникин подписал приказ № 175, который предоставлял председателю Особого совещания право утверждать за главнокомандующего правительственные постановления по текущим делам (ранее их все следовало визировать лично у главкома, что было крайне неудобно из-за его редкого присутствия в Таганроге, тем более в Ростове). Вместе с приказом последовал и «наказ», который задумывался в качестве меры по большей интенсификации деятельности Особого совещания и придания ему своеобразной политической определённости.

Смысла в этом уже не было. Напротив, либералы, давно уже настаивавшие (Астров) на введении «однопартийного кабинета» для придания ему жизнеспособности, 16 декабря 1919 года убедили Деникина в коренной реорганизации Особого совещания. Уже следующим приказом № 176 он упразднил Особое сочетание и учредил правительство при главкоме ВСЮР, роль председателя которого отводилась генералу Лукомскому.

Для большей мобильности были объединены должности главного начальника военных сообщений и путей сообщений, военного и морского управлений, главного снабжения, санитарной части и продовольствия. В правительстве осталось лишь семь «министерств» (военного и морского управления, внутренних дел, торговли-промышленности, юстиции, финансов, главные начальники сообщений и снабжений).

Из новых лиц главным начальником снабжения сделали старого столыпинского министра земледелия гофмейстера Александра Кривошеина, которого в Ставке недолюбливали.

Деникин горько писал: «Последние приказы мои означали: невозможность опереться на либералов, нежелание передать власть всецело в руки правых, политический тупик и личную драму правителя. В более широком обобщении они свидетельствовали об одном, давно назревшем и теперь особенно ярко обнаружившемся явлении: о кризисе русского либерализма».

Хаос при отступлении и сепаратизм казачьих лидеров сделали и это правительство недееспособным, а самого Лукомского Деникин вскоре отрешил от власти, как слишком явного сторонника замены главкома на барона Врангеля. Новым председателем совета министров Южно-Русского правительства в феврале 1920 года стал бывший председатель Донского правительства Николай Мельников (выдвиженец Африкана Богаевского). Но тот просто не успел на этом посту никак себя проявить из-за крушения фронта и эвакуации армии в Крым.

По утверждению Василия Шульгина, «в гражданском управлении выявилось русское убожество, перед которым цепенеет мысль и опускаются руки…»[97].

Сам Деникин признавал: «Помимо личных ошибок правительства и правителя, в этом печальном исходе ясно обозначилась одна из причин его: возможная для мирного строительства в условиях нормальной жизни страны… коалиция в качестве силы действенной, правящей, оказалась трудно применимой в дни революции, в дни борьбы. Особое совещание, состоявшее из лиц, преданных Родине, но по-разному понимавших ее интересы, не могло работать с должным единодушием».

Если уж в дни эйфории от побед о каком-то единодушии в Особом совещании ещё можно было говорить, то, когда фронт неудержимо покатился назад, «министры» поспешили спасать не Россию, а собственные чемоданы. Доброволия бесславно уходила в Лету.

Сердечное согласие

Пока шла Первая мировая война, полностью поглощённая «сокрушением гуннов» Антанта и помышлять не могла об активной помощи Белому движению. В дееспособность белогвардейцев не очень верили, и, как правило, участие союзников в российских делах ограничивалось лишь бодрыми оптимистическими заверениями. Ни в коем случае не для печати, ибо в начале 1918 года послы Антанты ещё не оставляли надежды убедить Ленина и Троцкого в необходимости содержать фронт против Германии. Даже когда вовсю шёл переговорный процесс в Брест-Литовске.

Когда наконец стало понятно, что поездка в пломбированном вагоне для Ленина и компании даром не прошла и «похабный мир» всё равно будет подписан, англичане и американцы высадили крохотные десанты в Романове-на-Мурмане и Архангельске (1,5 тысячи англичан с двумя орудиями и 100 американцев) под предлогом охраны от захвата немцами громадных военных складов. Здесь же обосновались и несколько военных кораблей союзников. Больше не позволяли события на Западном фронте, где началось наступление немцев во Фландрии и Шампани.

Приход союзных судов не вызвал ни малейшего беспокойства. Товарищ председателя мурманского совдепа кочегар парохода «Вологда» Алексей Юрьев (Алексеев) запросил Совнарком о дальнейших действиях. Получил в ответ 1 марта 1918 года телеграмму от наркома иностранных дел Льва Троцкого с указанием «принять всякое содействие союзных миссий и противопоставить все препятствия против хищников». Воевать самим теперь уже с Россией или хотя бы с какой-то активной её частью у Антанты не было ни сил, ни желания. Гораздо дешевле было бы потратиться на финансирование реальной политической, а лучше военной силы, которая наведёт в стране порядок и продолжит войну с Центральными державами.

14 декабря 1917 года военный кабинет Великобритании принял решение о материальной помощи антибольшевистским силам. С партнёрами по Антанте был подписан меморандум, в котором говорилось, что «если французы возьмут на себя задачу финансирования воинских сил на Украине, то мы могли бы изыскать деньги для других. Несомненно, что США присоединятся к этому процессу».

23 декабря в Париже была подписана Конвенция, которая говорила о разграничении «сфер влияния» в России. Расходы на «святое дело» должен был взять на себя «межсоюзный централизованный орган». Естественно, что ни о каком кредите в 100 млн рублей, о котором пудрил мозги генералу Алексееву представитель французской военной миссии полковник Гюше, и речи быть не могло. Максимум, что сделали союзники для финансирования Белого дела на Юге России на его начальном этапе, – это удачная афёра английского разведчика Теренса Кийза с проталкиванием за взятки 15 млн рублей из уже национализированного большевиками Госбанка в его ростовское отделение. Правда, деньги пришли с большим опозданием – Добровольческая армия уже ушла в Ледяной поход. По свидетельству генерал-лейтенанта Бориса Казановича, к февралю 1918 года из обещанных сумм западные державы реально перевели на счета Белой армии всего лишь 500 тысяч рублей.

Кроме того, англичане взяли на себя переброску денег на Юг, которые собирал кадетский Национальный центр и глава специальной британской миссии при советском правительстве Роберт Локкарт (встречается написание Локхарт), через генеральное консульство США. Поскольку банки не работали, русские деньги собирались якобы для отправки в Лондон через одну английскую фирму в Москве, торговавшую с Россией. Она переправляла наличность в генконсульство, а оттуда рубли шли по разным каналам прямиком к Деникину. «Союзнические миллионы, – писал генерал, – пошли на политическую работу центров, открытие провинциальных отделений и отчасти на образование каждым из них вооружённых сил, преимущественно офицерского состава…»[98]

Вербовочными центрами ведал Военно-политический отдел полковника Лисового, который в 1918 году сумел создать свои базы в Киеве, Одессе, Харькове, Ростове, Екатеринодаре, Тифлисе, в Крыму. К примеру, летом киевскому центру было выделено 50 тысяч рублей, тифлисскому – 40 тысяч, харьковскому – 15 тысяч. Для первоначальных расходов начальнику центра отпускалось 10 тысяч рублей, который должен был выдавать завербованному на проезд до места службы 100 рублей холостому и 200 рублей – семейному. Эффективность работы центров была разной. Одесса за год существования центра с мая 1918 по апрель 1919 года отправила в Добрармию 1300 волонтёров, Харьков – 800, Таганрог – более 400 офицеров и 3500 солдат, Крым – 200.

Осенью 1918 года, когда события на Западном фронте стали более определёнными и союзники Германии стали по одному выходить из войны (Болгария, Турция, Австро-Венгрия), исход мировой мясорубки стал предрешен. У Антанты развязывались руки для вмешательства в русские дела. Не из гуманитарных соображений, конечно, – единая и сильная Россия никому не была нужна. Важно было, во-первых, вернуть свои деньги, вложенные в русскую экономику ещё при царском режиме (как говорилось в меморандуме союзников, «нужно заручиться солидным залогом за долги, взятые Россией у Антанты»), во-вторых, отгородиться от московского большевизма двойным «санитарным кордоном» из государств-лимитрофов. Первый кордон после развала Центральных держав должны были составить новообразованные страны Восточной Европы – Финляндия, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария. Своим созданием они были обязаны Антанте и полностью от неё зависели, поэтому на их верность можно было положиться. Второй кордон казался менее жизнеспособным, но свою «санитарную» роль также мог бы выполнять хотя бы первое время – страны Балтии, Белоруссия, Украина, Крым, Дон, Кубань, Грузия, Армения, Азербайджан, Туркестан, Сибирь, Дальний Восток.

К примеру, выступивший с обращением к воюющим нациям, известным под названием «14 пунктов», президент США Вудро Вильсон, комментируя 6-й пункт, заметил: «Все белогвардейские правительства на территории России должны получить помощь и признание Антанты; Кавказ – это часть проблемы Турецкой империи; Средняя Азия должна стать протекторатом англосаксов; в Сибири должно быть отдельное правительство, а в Великороссии – новое (то есть не советское)».

Посол Англии в Париже лорд Берти записал в своем дневнике: «Нет больше России! Она распалась. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т. е. Финляндии, Польши, Эстонии, Украины и т. д., то, по мне, остальное может убираться к чёрту и вариться в собственном соку». Тех, кто «может убираться к чёрту», то есть русский народ, лорд сразу вычеркнул из бытия: «Такой вещи вообще не существует, перед нами не что иное, как агломерат различных рас, разбившийся на куски»[99].

Такой раздел огромной империи вполне подходил Антанте, с одной стороны устранявшей самого мощного своего конкурента, с другой – заключавшей идеи большевизма в темницу с двойным замком и окутывавшей его железным занавесом. В качестве «солидного залога» для обнищавшей за войну Европы вполне подходили украинская пшеница, донбасский уголь, бакинская нефть.

К тому же после завершения войны у союзников оставались громадные запасы военного снаряжения, которое всё равно нужно было куда-то девать[100]. Само собой, все были уверены, что после крушения и унижения Германии следующей войны в Европе не будет ещё очень долго. Почему бы не отправить оружие и амуницию в Россию, чтобы красные и белые как можно дольше ослабляли и без того истерзанную войной и революцией страну?!

23 сентября 1918 года из Лондона для союзников поступил очередной меморандум, по которому англичане заявляли о намерении создать особый комитет при Форин-офис под председательством бывшего посланника России в Великобритании Константина Набокова (дяди великого писателя). Комитет должен был заниматься вербовкой в Белую армию офицеров и унтер-офицеров из числа эмигрантов. Их обучением и подготовкой занялся бывший военный атташе в России генерал-майор Альфред Нокс, прекрасно говоривший по-русски.

В конце октября 1918 года в Екатеринодаре прошла конференция кадетской партии, на которой «пронемецкие» деятели принесли свои покаяния. Милюков торжественно заявил, что рад признать, что ошибался и правы его противники, ориентировавшиеся на Антанту. Но раскаяние Милюкова мало помогло. Отправленной во главе с ним делегации в Париж к Жоржу Клемансо от ворот был дан поворот. Старый политический волк не только не стал с ними беседовать, но и выслал из столицы под предлогом «германофильства».

Самый близкий путь для союзников лежал через черноморские порты, где генерал Деникин за год братского кровопролития уже создал для них весьма прочный плацдарм. При этом вряд ли Антанта предполагала своё непосредственное участие в Гражданской войне, как это делали чехословаки. Речь шла лишь о снабжении белых армий, охране ключевых портов и железных дорог, создании предпосылок для общего наступления на Москву. По существу, речь шла об обыкновенной оккупации страны вплоть до полного погашения царских долгов за счёт национальных богатств России. Ничего личного, только бизнес.

В ноябре в Яссах представители Антанты начали переговоры с посланной от Деникина делегацией во главе с бароном Владимиром Меллером-Закомельским о предоставлении материальной и военной помощи белогвардейцам. К примеру, командующий Дунайской армией союзников генерал Анри Бертело в ходе консультаций с бывшим командующим Румынским фронтом генералом от инфантерии Дмитрием Щербачёвым, жившим в предоставленном ему румынским королём имении в Яссах и пользовавшийся доверием Деникина, пообещал ему, что для оккупации юга России будет выдвинуто 12 французских и греческих дивизий под командованием генерала д’Ансельма. Француз уверял, что, высадившись в своей главной базе Одессе, дивизии в кратчайший срок займут Крым, Киев, Харьков, Криворожский и Донской бассейны, Дон и Кубань. А получив столь существенный козырь (присутствующие на переговорах кадеты говорили, что им была обещана союзная армия в 150 тысяч штыков), Деникин со своими уже немалыми силами вполне мог двигаться на Москву.

В Лондоне на экстренном совещании в Форин-офис под председательством министра иностранных дел Артура Бальфура было принято решение официально признать правительство в Омске, пополнить британские войска в Сибири, обеспечить военную помощь Деникину, странам Балтии и оккупировать Бакинско-Батумскую железную дорогу. Последнее было тем самым «солидным залогом» в виде главного нефтеносного района России. К тому же у Англии были свои виды на Грузию и Дагестан[101].

Один из главных сторонников интервенции министр вооружений Уинстон Черчилль, называвший большевиков «свирепыми обезьянами-бабуинами», литературно вещал: «Мы можем покинуть Россию, но она не покинет нас. Мы уйдём, а она будет следовать за нами. Медведицей с окровавленными лапами она приползёт сквозь снега на мирную конференцию. Она будет ждать делегатов у входа и скажет: „Значит, я не должна участвовать в вашей радости, в вашем торжестве? Я проливала за вас кровь, я истощила свои силы в борьбе за ваше дело. Не будь моих страданий, вы бы погибли. Неужели вы в самом деле хотите покинуть меня одну в моём несчастье?“» В более узких кругах, скажем в беседе с дочерью лорда Асквита, Черчилль был менее прозаичен. На её вопрос, какова после победы над Германией теперь политика Англии в отношении России, он просто ответил: «Убивать большевиков и лобызаться с гуннами»[102].

Пафос Черчилля возымел действие: военный кабинет утвердил политику вмешательства в российские дела. Возглавлять оккупационные силы против «свирепых обезьян-бабуинов» был назначен главнокомандующий союзными войсками на Балканах престарелый генерал Луи-Феликс-Мари-Франсуа Франше д’Эспере по прозвищу Отчаянный Франк. Именно под его командованием союзники разгромили в сентябре 1918 года 11-ю немецкую армию и болгаро-австрийские части на участке Салоникского фронта, что предопределило выход из войны Болгарии.

В середине ноября 1918 года, сразу после капитуляции Германии и Турции, объединённая эскадра адмирала Амета вошла в Чёрное море. 22 ноября в Новороссийске бросили якоря английский крейсер «Ливерпуль» и французский «Эрнест Ренан». Их команды прокатили по железной дороге до Екатеринодара, где союзникам устроили пышную встречу. Почётный караул из офицеров Корниловского полка прокричал троекратное «ура!». Командующий британской военной миссией на Кавказе генерал-майор Фредерик Пуль торжественно провозгласил: «Я послан своей страной узнать, как и чем вам помочь» – и закончил эффектным: «Да здравствует Единая, Великая, Неделимая Россия!» При этом генерал заметил, что видит залог успеха в такой триаде: «Единое командование, единая политика, единая Россия», что донельзя порадовало Антона Деникина.

Верил ли главком ВСЮР в искренность намерений союзников относительно «единства» России? Вряд ли он особо обольщался. Их абсолютная пассивность при поддержке добровольцев в первой фазе Белого движения, попытки договориться с теми, с кем сам Деникин не мыслил идти на компромисс (большевики, гетманская Украина, меньшевистская Грузия, горские мюриды), опасные притязания на Закавказье и Прикаспийские регионы, хамское поведение в Сибири (Деникину много интересного по этому поводу рассказал изгнанный оттуда из-за ссор с союзниками посланник главкома генерал-майор Алексей Гришин-Алмазов) заставляли весьма сдержанно относиться к их двусмысленной «помощи». Вероятнее всего, Деникин понимал, что Антанта пришла сюда отнюдь не бескорыстно помогать, а просто «брать, что плохо лежит». Россия в данный момент «лежала плохо», её мог грабить кто угодно – от большевиков, самозваных батьков и атаманов до оккупантов и интервентов, появившихся за «солидным залогом». Он понимал, что сегодня Антанта – это malum necessarium – «необходимое зло», без которого Белое дело никак не сможет обойтись. Практически все основные склады вооружения и военного имущества Русской армии остались на территории, контролируемой большевиками. Добрармии жизненно необходимы были союзное вооружение и союзные деньги. Чтобы разобраться с врагом внутренним, а затем уже на равных обсуждать вопрос долгов с заклятыми друзьями из Антанты. Но пока Деникину необходимо было терпеть. Ради той самой единой и неделимой, которую так мечтали поделить эти самые заклятые друзья.

26 ноября другая часть союзной эскадры прибыла в Севастополь, 27-го – в Одессу (французские линкоры «Жан Бар» (флагман Амета), «Верньо», «Мирабо», «Жюстис», миноносцы «Гусар», «Ансень Анри», канонерская лодка «Ла Скарп», два греческих миноносца). В местной прессе было опубликовано «Воззвание держав Согласия к населению Южной России»: «Ставим в известность население, что мы вступили на территорию России для восстановления порядка и для освобождения её из-под гнёта узурпаторов-большевиков».

Обрадованный Деникин 24 ноября тут же отправил письмо Ф. д’Эспере: «В связи с уходом немцев, чтобы сохранить Юг с его ресурсами, надо срочно двинуть хотя бы две дивизии на Харьков и Екатеринослав»[103].

Ответ Франше несколько обескуражил – генерал обещал первые подразделения стрелков высадить только 4–5 декабря. Черчилль ещё более расстроил главкома ВСЮР, сообщив 30 ноября (в свой день рождения) о том, что из-за революционных и антивоенных настроений в войсках армия его величества будет продолжать оккупацию своими силами только железной дороги Батум – Баку (высадилась индийская дивизия), Романова-на-Мурмане и Архангельска. В остальном же – лишь помогать снабжением белым армиям (обещано было вооружения и имущества на 250 тысяч штыков) и прибалтийским странам. То есть ни о каких 15 дивизиях, а уж тем более «150 тысяч союзников» речи не шло.

В итоге первый английский транспорт и крейсер «Калипсо» прибыли в Новороссийск лишь 16 февраля 1919 года. 30 марта в Севастополе высадились 4 тысячи алжирцев и сенегальцев. Всего же в российских портах были высажены две французские, полторы греческие дивизии и незначительные подразделения сербов, румынов и поляков.

Последнее особенно показательно – ни французы, ни англичане после капитуляции Германии не горели желанием посылать на новый фронт своих соотечественников. Страны-лимитрофы должны были для начала кровью оплатить создание Антантой их государств и поддержку политических режимов. Греции же с Румынией ещё предстояло «заслужить» от союзников право на оккупацию соответственно у Турции Малой Азии с преобладающим греческим населением и Бессарабии с родственным молдавским.

Параллельно начался вывод подразделений капитулировавших немцев и австрийцев из России. К ноябрю 1918 года на территории бывшей империи оставалось лишь 34 дивизии. Австрийцы ушли раньше, их объекты охраны вынуждены были занять немцы, для чего им пришлось очистить Ростов и Таганрог. Разложение же в самом немецком стане было стремительное и почти паническое. Как писал Краснов, «грозные германские солдаты, всего неделю тому назад суровым halt останавливавшие толпы рабочих и солдат на Украине, покорно давали себя обезоружить украинским крестьянам. Украинские большевики останавливали эшелоны со спешившей домой баварской кавалерийской дивизией, отбирали оружие и уводили из вагонов лошадей!»[104].

«Атаман повстанческих войск Херсонщины, Запорожья и Таврии» в чине гетманского полковника Никифор Григорьев (Серветник) предупреждал германцев под Херсоном: «Иду на вас. Оставьте оружие и город, и я без всяких перепонов пропущу вас в Германию… В противном случае… я вас разоружу, и наши бабы через всю Украину дубинами будут гнать вас до самой Германии».

4 декабря, когда французы высаживались в Одессе, из Ростова ушёл штаб оккупантов во главе с майором Кокенхаузеном. Интересно об этом времени написал Деникин:

«Осенью 1918 года германские корпуса, оккупировавшие Дон и Малороссию, разложились в одну неделю, повторив до известной степени пройденную нами историю митингов, советов, комитетов, свержения офицерского состава, а в некоторых частях – распродажи военного имущества, лошадей и оружия… Только тогда немцы поняли трагедию русского офицерства. И нашим добровольцам приходилось видеть не раз унижение и горькие слезы немецких офицеров – некогда надменных и бесстрастных.

– Ведь с нами, с русскими, это же самое сделали вы – собственными руками…

– Нет, не мы – наше правительство, – отвечали они. Зимою 1918 года я, как командующий Добровольческой армией, получил предложение от группы германских офицеров, желавших поступить в нашу армию рядовыми добровольцами…»[105]

Наиболее кроваво уход немцев сказался на юге Новороссии. Если границу Области войска Донского ещё худо-бедно охраняли кавалерийскими заставами донцов и переброшенной Деникиным с Северного Кавказа 3-й пехотной дивизией (2,5 тысячи штыков) генерал-лейтенанта Владимира Май-Маевского (весной вступил рядовым в дроздовский отряд) с бронепоездами, броневиками и авиационными отрядами, то украинская сторона после ухода немцев просто взорвалась мятежами. В Каменноугольный район, где было сильное влияние большевиков, Краснов выдвинул части 3-й и 2-й Донской дивизий и занял Луганск, Дебальцево и Мариуполь, но отсутствие германской помощи и недоверие союзников делало эффект от этого заслона эфемерным. До первого серьёзного натиска красных.

В Донбасс начали проникать большевистские агитаторы, вновь формировавшие отряды Красной гвардии. Атаман Гайдамацкого коша Симон Петлюра и бывший премьер-министр УНР Владимир Винниченко подняли восстание против гетмана Скоропадского и с помощью сечевых стрельцов Евгения Коновальца (один из создателей ОУН) пошли на Киев, где провозгласили создание Директории. С ними шли на «мать городов русских» все, кто хотел пограбить помещичьи имения и тряхнуть богатых мещан. В Гуляйполе вольготно себя чувствовал партизанские отряды Нестора Махно, Фёдора Зубкова и Иванько. Только на Херсонщине и в Таврии партизанили крестьянские отряды командиров Масенко, Горбенко, Павловского, Ткаченко, Тарана и других (до 120 отрядов), которые вообще не придерживались никакой политической ориентации и считались «зелёными». Атаман Григорьев с Херсонской дивизией, в которую вошли 6 тысяч штыков из 117 отрядов, захватил Николаев, Херсон, Бирзулу, Колосовку и угрожал Одессе.

В брошенной всеми «жемчужине у моря» начался настоящий разгул бандитизма. «Король Одессы» знаменитый налётчик Мишка Япончик (настоящее имя Моисей Винницкий) штурмом взял тюрьму и выпустил всех заключённых, создав настоящий боеспособный кулак (обыватели с ужасом утверждали, что у него «под ружьём» до 20 тысяч босяков и жиганов). Банки и гостиницы грабились как расчёской – в одно и то же время согласованно по всему городу. В Русский театр, где собирались на спектакль офицеры, швырнули бомбу.

В конце февраля 1919 года союзники наконец двинули в Херсон и Николаев свои мизерные части – батальон греков на ослах, две роты французов при двух горных пушках (вместе с белогвардейцами – около 5 тысяч). Навстречу им вышел тот самый атаман Григорьев, который на тот политический момент уже перестал быть царским штабс-капитаном, гетманским полковником, «стрельцом» Петлюры и предпочёл стать комбригом 1-й Заднепровской бригады красных. Атамана обидело (его убедил в этом начальник штаба Юрко Тютюнник), что Петлюра не назначил Григорьева на пост военного министра, поэтому теперь надеялся, что красные оценят его заслуги и назначат на должность главы «Реввоенсовета Украинской Красной армии».

«Ослиная кавалерия» ничуть не испугала Григорьева, располагавшего подавляющим перевесом. После кровопролитного боя с греками (французы «обеспечивали тыл», а один их полк вообще отказался высаживаться на помощь грекам) его части ворвались в Херсон, где им сдались около 400 эллинов. Все пленные были расстреляны по приказу красного комбрига – Григорьев велел «пленных не брать». Для устрашения на будущее. Общие потери союзников составили порядка 600 человек. Удивительно, но именно эта мера помогла атаману через несколько дней взять и Николаев, а в начале марта – Одессу. Было взято огромное количество военного снаряжения и вооружения, в том числе пять танков, бронепоезд, десятки орудий.

В парижском парламенте внимательно читали оправдательные донесения генерала д’Ансельма о том, что «большевистское движение есть чисто народное движение, которому горячо сочувствует вся масса населения». Сделав правильный вывод, парламентарии попросту отказали в кредитах на операции в России. Союзное командование, кроме англичан, посчитало, что, раз такое дело, «Россия сама должна изжить свой большевизм». К тому же их подстегнул бунт на флоте. Сначала матросы отказались подчиняться на линкорах «Мирабо», «Жюстис», «Жан Бар», а затем и на флагмане «Вальдек Руссо», крейсере «Брюи», миноносцах «Фокошю» и «Мамелюк». Держать вдали от метрополии буйную почти пиратскую эскадру не имело смысла. Генералу д’Ансельму был отдан приказ в трёхдневный срок провести эвакуацию, для чего из Константинополя была отправлена сильная эскадра. Обрадованный стратег пообещал её исполнить за два дня.

Через полтора года французский военный корреспондент в Белой России Шарль Риве в газете Temps напишет: «Франция совершила величайшую историческую ошибку. Мы не поняли того, что помощь белым армиям являлась залогом победы над тем злом, которое угрожает всему цивилизованному миру. Мы заплатили бы за этот залог сравнительно скромную сумму, если принять во внимание размеры этой опасности: всего лишь две тысячи орудий и два-три парохода с военным снаряжением, которое мы получили от немцев бесплатно и которое нам было не нужно. Мы, столь осторожные и мудрые в нашей политике, в русском вопросе оказались глупцами. Мы страхуем нашу жизнь, страхуем дома и рабочих от несчастных случаев и безработицы, и мы отказались застраховать наших детей и внуков от красной чумы. Наши потомки сурово осудят преступную небрежность ваших политических вождей»[106].

Тем не менее следует заметить, что на этом этапе интервенция достигла некоторых своих целей. Французы получили себе в «залог» русский флот, англичане – железную дорогу Батум – Баку, порты и выход к нефти, румыны оправдали захват Бессарабии, греки получили добро на войну с Турцией за малоазийские территории, американцы и японцы зацепились за Сибирь и Дальний Восток. Кроме того, понеся минимальные потери, интервентам удалось не ввязаться в серьёзную войну, сохранив хорошую мину при плохой игре и продемонстрировав Белой армии свою открытую поддержку.

Рулевой обоза

Ещё одно важное дело, которое сумели за этот период сделать интервенты, – Белая армия на юге России получила единого главнокомандующего. Антанте нужна была уверенность в собственных инвестициях в расположенную в их сферах влияния Доброволию, для чего управлять ею должен был человек, которому бы они доверяли, с кем можно было бы иметь дело. А для того чтобы они посылали технику и вооружение, необходимо было, чтобы командование сосредоточилось в одних руках. В Сибири для этого существовал лояльный союзникам Верховный правитель адмирал Александр Колчак, но Сибирь была далеко, да и сферы влияния там делили между собой США и Япония.

На Юге же на роль центра борьбы с большевиками претендовали и петлюровский Киев, и красновский Дон, и деникинская Доброволия. Националист Петлюра устраивал союзников как часть «санитарного кордона», но воевать с большевиками за пределами «незалежной» он не собирался. Да и истребовать с него царские долги союзники особенно не рассчитывали. Атаман Краснов, как и гетман Скоропадский, дискредитировавшие себя пронемецкой ориентацией, рассчитывать на злопамятных союзников уже не могли. Впрочем, Краснов изо всех сил пытался завязать контакты, приглашал в Новочеркасск делегацию англичан и французов, демонстрируя оппозиции близость с Антантой. Ездил в Кущёвскую на встречу с главой английской миссии генералом Пулем.

Но оппозицию он не убедил (хорошо поработал генерал Богаевский), прощупывание союзной делегации закончилось явно провокационным предложением французского капитана Фуке о полном подчинении Антанте и выплате компенсации со стороны Дона, а генерал Пуль прямо заявил о том, что намерен добиваться единства командования во главе с Деникиным.

Интересно, что перед началом «свидания в Кущёвской» стороны долго препирались, кто к кому должен идти в вагон – атаман или генерал. Два поезда на станции стояли окно в окно, пока Краснов не заявил: «Передайте генералу Пулю, что я являюсь выборным главою свободного пятимиллионного народа, который для себя ни в чем не нуждается. Слышите: ни в чем! Ему не нужны ни ваши пушки, ни ружья, ни амуниция – он имеет все свое, и он убрал от себя большевиков. Завтра он заключит мир с большевиками и будет жить отлично…»

Англичане совершенно растерялись и решили хотя бы расставить точки над i. Долгая беседа имела противоречивый характер. Краснов убеждал союзников в том, что главком ВСЮР является «неспособным на творчество и притом совершенно не понимающим характера войны с большевиками… что генерал Деникин погубит всё дело». Более того, атаман принялся доказывать, что «подчинение генералу Деникину не понравится офицерам и старшим начальникам, которые будут бояться, что от них отнимут все высшие командные должности и заменят их лицами, угодными Деникину, и не казаками, и это может вызвать упадок их энергии в самые решительные минуты борьбы. Пропаганда о подчинении казаков „регулярным“, об отдаче их под офицерскую палку уже ведется на фронте, приказ о едином командовании усилит эту пропаганду».

В итоге Пуль написал атаману специальное послание: «Если я буду вынужден вернуться и доложить моему правительству, что между русскими генералами существует взаимная зависть и недоверие, это произведет самое болезненное впечатление и, безусловно, уменьшит шансы того, что союзники окажут какую-либо помощь. Я предпочёл бы донести, что Ваше Превосходительство показали себя настолько великим патриотом, что согласились даже подчинить Ваши собственные желания общему благу России и согласились служить под командой генерала Деникина».

Между тем командование красного Южного фронта, прекрасно понимавшее, что донцы без германской поддержки долго не выдержат, собрав мощный кулак, зимой 1918/19 года навалилось на молодую армию с севера и северо-востока. Как писал Деникин, «в конце декабря сначала один донской полк предался на сторону красных, потом несколько станиц, и войска Верхне-Донского округа заключили мир с большевиками и начали расходиться по домам. Пораженческое настроение ширилось по фронту, и одновременно ширились прорывы, в которые беспрепятственно вливались волны красных, выходя в тыл и угрожая окружением ещё боровшимся войскам Хоперского округа».

Сам Краснов уже вскоре жаловался на то, что «прекрасно вооруженные, снабженные пулеметами и пушками отряды наши уходят без боя вглубь страны, оставляя хутора и станицы на поругание врагу. Теперь сдаются на милость красной сволочи целыми сотнями и с нею вместе идут избивать своих отцов и братьев. Теперь арестовывают офицеров и старших начальников, выдают их на расстрел красным и тем подрывают в них веру в казаков и лишают их необходимого мужества…».

Антанта понимала, что единственной реальной силой в Доброволии может быть только Добрармия и сам Деникин, к которому тяготели уже не только Кубань (главным образом линейные казаки и генералитет), Терек и Северный Кавказ.

Казачий сепаратизм Дона и кубанскую самостийность разделяли далеко не все. К примеру, атаман Оренбургского войска Александр Дутов писал: «Наше войско сепаратических стремлений не имеет и борется за всю Россию. На вашу армию мы возлагаем большие надежды и полагаем, что только вы и решите окончательно судьбу России. Ваша армия находится на юге и имеет всё под рукой. В ваших руках уголь, железо, нефть, лучшие пути сообщения, сравнительно короткое расстояние до Москвы. Кроме того, вы имеете возможность, владея Чёрным морем, получить всевозможные пополнения и припасы…»

Наладить связь именно с Деникиным пыталась Сибирь, чехословаки, Комуч, киевские монархисты, Крым, Псковский добровольческий корпус генерал-майора Генриха Карла Тимолеона фон Нефа и другие. Союзники понимали, что доказавший и в самые тяжёлые периоды войны свою лояльность Антанте главком ВСЮР – единственный, кто представляет собой реальную силу и реальную власть на территории «сфер влияния». С ним можно иметь дело и можно договариваться.

26 декабря 1918 года на станции Торговая состоялось совещание с участием командования обеих армий. На нём Деникин поставил вопрос ребром: следует прийти к сознанию необходимости единой воли и единого управления в делах внешних сношений, единой сети железных дорог, банковской системы, почтового союза, общего суда и, наконец, гласно признать единое командование, напирая на то, что без этого на реальную помощь союзников можно не рассчитывать. В первую очередь речь шла о том, что у обеих армий наблюдается явный перекос в родах войск – у донцов масса конницы и не хватает пехоты, у добровольцев наоборот. А при таких расстояниях (только донской участок фронта занимал 1600 вёрст) необходимо было сосредоточить всю конницу в одних руках, в то время как на Дон Добрармия может направить пехотные части.

Логика главкома вполне понятна. «Лично для меня, – писал Деникин, – эта борьба за приоритет Добровольческой армии, веденная вокруг моего имени, была до крайности тягостна. И в душе я готов был не раз помириться со всеми недостатками разъединённого фронта, лишь бы окончилось это прискорбное соревнование, возбуждавшее общественные страсти, отзывавшееся на фронте и ронявшее нас в глазах союзников. Положение моё было тем более трудным, что ни одна из известных мне русских общественных групп, ни одна область, ни одна армия, не исключая даже Донской, не выдвигали генерала Краснова на пост главнокомандующего соединёнными силами Юга».

Необходимо было принимать тяжёлое решение – и Краснов нехотя вынужден был подчиниться. Раздосадованный этим и понимавший конец своей карьеры генерал Денисов тут же прошипел рядом: «Вы подписываете себе и Войску смертный приговор».

26 декабря 1918 года вышел приказ по ВСЮР Деникина: «По соглашению с атаманами Всевеликого войска Донского и Кубанского, сего числа я вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России»[107].

Однако Краснов тут же опубликовал «пояснение» к приказу «во избежание кривотолков»: «Объявляя этот приказ донским армиям, подтверждаю, что по соглашению моему с главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России, генерал-лейтенантом Деникиным, конституция Войска Донского, Большим войсковым Кругом 15 сентября с. г. утверждённая, нарушена не будет. Достояние донских казаков, их земли и недра земельные, условия быта и службы донских армий затронуты не будут. Единое командование есть своевременная и необходимая ныне мера для достижения полной и быстрой победы в борьбе с большевиками».

Тем временем к исходу января 1919 года положение усугубилось. Краснов слал отчаянные телеграммы в Екатеринодар: «События идут скорее, нежели я ожидал. На Украине, в Харьковской и Екатеринославской губерниях разложение полное. Большевики послали туда пока четыре свои полка, около которых спешно формируют целую армию. По имеющимся у меня сведениям, они предполагают двинуть 90 тысяч войска при сильной артиллерии на Луганск, Дебальцево, Юзовку, чтобы выйти в Таганрогский округ, где они рассчитывают найти благодарную почву для поднятия всего населения округа против казаков…»[108]

У страха глаза, как известно, велики, у красных на тот момент просто не было сил для сдвоенного удара из Украины и из Воронежа. Группа войск Курского направления под командованием Иннокентия Кожевникова была скована действиями против петлюровцев и не могла вести активных действий в Донбассе, 8-я армия рекомендованного Троцким на должность командующего Южным фронтом Владимира Гиттиса (царский полковник) застряла в снегах под Лисками и Миллерово, где ему успешно противостояли 8—10 тысяч донцов командующего войсками Чертковского района генерал-майора Александра Фицхелаурова. 10-я армия Александра Егорова прочно засела в оборону под Царицыном, сражаясь с конницей генерал-майора Константина Мамонтова. Генерал только за октябрь положил в сшибках 40 % казаков и 80 % офицеров. Лишь 9-я армия бывшего прапорщика Павла Княгницкого успешно наступала узкой полосой из района Поворино – Елань – Балашов на разложенные донские полки. Периодически им в хвост впивался блистательный Гундоровский полк любимца Донской армии генерал-майора Адриана Гусельщикова, сея панику и неуверенность в несомненном успехе.

По данным Краснова, общая численность наступающих красных составляла «123 500 красноармейцев при 468 орудиях. Войско же Донское, считая и железнодорожную стражу и гарнизоны городов и станиц, имело 76 500 человек под ружьём при 79 орудиях». Учитывая полный перевес донцов в кавалерии и манёвре, не столь уж катастрофическая разница.

Деникин только к концу января выбил красных из Грозного и Владикавказа. Очищение Северного Кавказа позволило главкому перебросить на поддержку Май-Маевского 1-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Сильвестра Станкевича (своего однокашника по Киевскому пехотному юнкерскому училищу). Они поддержали там полторы донские дивизии (8 тысяч штыков и сабель при 16 орудиях и двух бронепоездах) Генерального штаба генерал-майора Петра Коновалова.

Заткнув одну дыру, предстояло затыкать следующую – на Хопре. Однако тут сам главком угодил в ту же ловушку, что и Краснов. Под рукой были только кубанцы (до 30 тысяч), которые безропотно воевали у себя и на Кавказе, но не понимали, почему они должны воевать за донцов, когда те сами отказываются выходить за пределы Области войска Донского. Дошло до того, что Деникин сам обратился к Донскому кругу с просьбой «выслать на Кавказ своих делегатов – уговаривать кубанских казаков, во что бы то ни стало желавших побывать в своих станицах, ехать на помощь старшему брату».

Здесь приходится согласиться с самим Красновым, полагавшим, что к февральской сессии Круга главком ВСЮР не собирался проявлять особой активности, ожидая выборов нового атамана.

Вероятнее всего, Деникин понимал, что дни Краснова в должности сочтены. Последние неудачи во внутренней политике и развал фронта (29 января умер «повреждённый в уме» командующий Южной армией генерал Николай Иванов, 30 января на Северном фронте ещё четыре полка перешли на сторону красных) неизбежно поставят перед Кругом вопрос о смене прогерманского атамана. А спешить спасать своего недоброжелателя, от которого главком достаточно натерпелся за последние полгода, было бы весьма странно. Безусловно, Деникину следовало спокойно, без лишнего ажиотажа дождаться результатов естественного хода событий, не пришпоривая и без того несущегося во весь опор к обрыву донского скакуна.

Более того, главком даже приказал временно прикрыть рты своим осваговским «ястребам», не жалевшим помоев для атамана в екатеринодарской прессе. Накануне Круга 28 января была закрыта кадетская газета «Истина» С. П. Черевкова под предлогом «недопустимости подрывать доверие к атаману, под руководством которого доблестная Донская армия прилагает величайшие усилия к спасению своей области». Доверия, конечно, и так никакого не было, но господина Черевкова совсем понесло, и он у себя напечатал о том, что Краснов «стремится устроить на Дону феодальные порядки и хочет восстановить крепостное право и jus prima noctis» (право первой ночи).

Отчаявшийся Краснов уже сам понимал, чего от него хотят. В письме к Деникину он прямо говорил: «Я очень просил бы Ваше Превосходительство с полной откровенностью ответить мне на следующий вопрос: не считаете ли Вы своевременным, чтобы в февральскую сессию Круга я настойчиво просил бы Круг освободить меня от должности атамана. Я вижу, что имя моё слишком неприятно для Екатеринодара и представителя Франции, капитана Фуке. Может быть, оставаясь на своем посту, я приношу более вреда, нежели пользы для Войска, и настало время уйти. Я не хотел этого места, не жаждал власти, я ее ненавижу, и травля, поднятая против меня в Екатеринодаре, слишком утомляет меня и не даёт возможности спокойно работать. К сожалению, кроме генерала Денисова, я не имею заместителя, так как все остальные по своей слабохарактерности вряд ли справятся с той бурною обстановкою, которая сложилась теперь. 1 февраля съезжается Круг, и, если я не получу от Вас моральной поддержки и требования остаться на своем посту, я буду настаивать об освобождении меня от несения обязанностей донского атамана»[109].

Деникин дипломатично отпарировал в том ключе, что собирается лично приехать в Новочеркасск, но вмешиваться в отношения атамана с Кругом не намерен.

«Генерал Краснов считал, что я в союзе с генералом Богаевским и Харламовым готовлю его свержение, и не верил в искренность моего «невмешательства». Письма этих лиц ко мне, относящиеся к концу января, должны значительно ослабить возводимое обвинение… «Страшная усталость, – писал мне Богаевский, – падение духа, измена – всё соединилось против нас… Надежды на союзников нет… Верьте тому, что пишет Вам атаман. Я не завидую его положению: он готов пасть духом под ударами судьбы… Блестящие успехи Добровольческой армии дают всем надежду на быструю помощь. Ваш приезд всех радует…» То же писал и Харламов: «С чувством большой радости я услыхал о Вашем желании посетить Дон и быть на Войсковом Круге… Узнал об этом от атамана Краснова… Проникавшие на фронт сведения о трениях по вопросу об едином командовании вселили в казаков тревогу, что Вы из-за этих трений не даете помощи и что наше командование не сделало всего, чтобы устранить эти трения… Сейчас Ваш приезд психологически необходим»[110].

Большой Круг начинал работу 1 февраля сразу со скандала. Его председатель Василий Харламов явился к атаману и заявил о том, что делегаты категоричны в своём решении отправить в отставку генералов Денисова и Полякова (начальник штаба армии). Краснов тут же пообещал сам уйти в отставку, если у него «отрубят обе руки». Харламов не удивился, для него этот вопрос был риторическим.

На открытии сессии не лишённый литературного таланта атаман заливался соловьём: «Мы живём в сказке великой… Царевна с нами, господа. Русская красавица. Это Добровольческая армия. Покончив покорение Кавказа, освободивши Терское войско, помогши кубанцам, она пришла к павшему духом донскому богатырю и вспрыснула его живой водой… А левее, уступом медленно и грозно поднимается французская армия генерала Бертело. Она заняла Раздельную и идёт дальше на север от Одессы… Великая борьба за Россию вступила в новый и последний период. Единое командование осуществлено. И вашими болями, вашими неудачами болеет вся Россия и спешит вам на помощь…»[111]

Делегаты не верили своим ушам. Это всё исходило из уст того самого Петра Краснова, который лишь недавно рассказывал о «странствующих музыкантах», убеждая всех, что главком ВСЮР – «неспособный на творчество», «совершенно не понимающий характера войны с большевиками» и т. п. К проникновенной речи делегаты и отнеслись проникновенно, сосредоточив весь огонь на генерале Денисове (по определению Деникина, «этот человек обладал исключительной злобностью и самомнением, вооружавшими против него людей»). Командующего обвинили в развале фронта и тыла, провале мобилизации, злоупотреблениях реквизициями и проч. Краснов, как мог, защищал его, но было понятно, что Кругу «нужна кровь» и он её во что бы то ни стало добьётся.

Основные страсти решено было перенести на следующий день. Но следующий день начался с ещё более серьёзного скандала – пришло сообщение, что ночью было совершено покушение на лидера левой оппозиции меньшевика Павла Агеева, верного калединца и деникинца. Тёмные личности в военных шинелях дважды выстрелили из браунинга ему в живот. Зная об отношении Агеева к атаману, делегаты тут же обвинили в покушении сторонников Краснова, что дополнительно накалило обстановку на Кругу, где уже не было места пафосу. Семь округов (главным образом тех, где шли боевые действия) против четырёх выразили недоверие генералам Денисову и Полякову. Краснов в последний раз вступился за оставшихся своих союзников: «Выраженное вами недоверие к командующему армией генералу Денисову и его начальнику штаба Полякову я отношу всецело к себе, потому что я являюсь верховным вождём и руководителем Донской армии, а они только мои подчинённые и исполнители моей воли. Я уже вчера говорил вам, что устранить от сотрудничества со мною этих лиц – это значит обрубить у меня правую и левую руки. Согласиться на их замену теперь я не могу, а потому я отказываюсь от должности донского атамана и прошу избрать мне преемника».

Постановили большинством голосов – «отставку принять». Довольный председатель совета управляющих Африкан Богаевский завёз в атаманский дворец протокол Круга. Согласно статье № 21 Основных законов Всевеликого войска Донского, пернач без всяких выборов спокойно приплывал в его руки. Обошлось без лишних утешений и популизма. Пост сдал – пост принял.

Непонятно зачем, рано утром Краснов всё же метнулся в Кущёвскую, встречать «поезд победителя» – на станцию степенно подходил эшелон главкома ВСЮР, предусмотрительно «опоздавшего» на Круг. Деникин так описал свою последнюю встречу с яростным оппонентом: «Здесь, на границе Донской области, встретил меня бывший атаман генерал Краснов, предупредивший лидеров донской оппозиции, также желавших побеседовать со мной до выступления моего на Круге… В третий раз за время борьбы на Юге я встречался с человеком, с которым судьба так резко столкнула меня на широкой, казалось, русской дороге. Передо мной был уже не гордый своими и донского казачества заслугами атаман, а человек, жестоко придавленный судьбой за свои и чужие вины. Человек, несомненно, одарённый, но не владевший своим словом и чувствами, создавший себе повсюду противников и врагов и нерасчётливо расточавший свои силы на борьбу с ними. И никакой горечи против него в душе моей тогда не было. Я выразил Краснову сожаление об его уходе. Он ответил: „Круг подчинится всякому вашему слову…“»[112]

Атаман в своих воспоминаниях приводит якобы обронённую Деникиным фразу: «Как жаль, что меня не было. Я бы не допустил бы вашей отставки». Маловероятно, чтобы главком мог подобную несуразицу сказать даже из особого политеса – в это не поверил бы никто, и в первую очередь сам атаман.

Деникин же и мысли не допускал, чтобы экс-атаман оставался в Новочеркасске и даже теоретически попытался бы повлиять на местные политические элиты. С глаз долой – из сердца вон. По признанию Краснова, главком настоятельно ему рекомендовал, «что присутствие атамана вблизи от Войска Донского нежелательно, потому что будет волновать казаков, и советовал атаману уехать пока отдохнуть в Крым, где ему покровительство окажут французы. Атаман предпочёл ехать в Батум, и было решено, что он в ближайшие дни покинет Новочеркасск».

Какое уж тут «не допустил бы». Тем более что вместо отставленных назначения получили личные враги Краснова – командующим Донской армией стал генерал-майор Владимир Сидорин (тут же был произведён в генерал-лейтенанты), начальником штаба – Генерального штаба генерал-лейтенант Анатолий Кельчевский. Испытанный чернецовец генерал Эммануил Семилетов взялся командовать всеми партизанскими отрядами Дона. Все эти кандидатуры впервые были согласованы новым атаманом с главкомом ВСЮР. Ни политических, ни тем более военных конкурентов у главкома уже не оставалось. Генерал Деникин становился «единым и неделимым» командующим всеми антибольшевистскими силами огромного региона. За глаза его начинали называть «царём Антоном».

Цена интервенции

Однако получивший безграничную власть на подконтрольной Белой армии территории на Юге России генерал Деникин совсем не похож был на «царя». По свидетельству окружающих, в дни своих политических побед он явно не ходил гоголем. Скорее наоборот. «Щеголял» в Екатеринодаре в тёплой черкеске, заплатанных штанах и дырявых сапогах. На закономерный вопрос: неужели главком ВСЮР не может одеться поприличнее, Деникин отвечал: «Штаны последние изорвались, а летняя рубаха не может прикрыть их». Лишь к началу лета, когда наладились поставки амуниции от союзников, первое лицо Белой России смогло одеться соответственно чину и статусу.

Никакого напускного популизма. Просто, как писала его дочь, «из-за крайней своей честности довольствовался таким жалованьем, которое не позволяло ему удовлетворить насущные потребности самой скромной жизни». Больше всего генерал опасался, что хоть кто-нибудь сможет бросить ему упрёк в стяжательстве или расточительности – безразлично, справа или слева. Даже его злейшие враги, большевики, описывая Деникина в своих агитках чуть ли не как людоеда и упыря, никогда не обвиняли генерала в сребролюбии и мздоимстве. Но вокруг главкома, занятого фронтами и политикой, коррупция цвела пышным цветом.

Кухарки генерал не держал, жена готовила сама. Даже когда уже была на сносях. К беременной супруге Деникин испытывал особую нежность и заботу, где бы ни находился, постоянно слал письма, беспокоился о здоровье слабенькой девочки-жены. Он просто бредил будущим сыном (уже не сомневался, что будет именно сын), дал ему имя Иван, в честь деда. Но судьбе было угодно в период самых громких побед разочаровать генерала – 20 февраля 1919 года Ксения родила дочь Марину. Девочка была крупной – 10 фунтов (около 4,5 килограмма), роды проходили тяжело. Один момент врачи даже всерьёз опасались за жизнь роженицы, телеграфируя Деникину в поезд командующему, что, вероятнее всего, придётся выбирать между жизнью неродившегося младенца и жизнью матери. Тот без колебаний отстучал, чтобы эскулапы сделали всё возможное для спасения жены. Детей может быть сколь угодно, жена же – одна. Единая и неделимая. Всё обошлось, дома главкома теперь ждали жена с дочкой.

Именно с ними Деникин после войны, подобно древнеримскому диктатору Луцию Квинкцию Цинциннату, мечтал удалиться от дел, приобрести клочок земли на южнорусском побережье и «сажать капусту». «Моя программа, – говорил генерал как-то спросившим его кадетам, – сводится к тому, чтобы восстановить Россию, а потом сажать капусту».

Но до того надо было ещё «восстановить Россию». А восстанавливать её в тот момент без союзников никак не получалось. Начался Версальский конгресс, победители делили мир, в Европе царили антивоенные настроения. Ввязываться в новую войну с непредсказуемой Россией было немыслимо, тем более что в самих политических элитах Старого Света существовал раскол.

Деникин понимал, что теперь в лучшем случае он может рассчитывать не на пехоту и кавалерию Антанты, а лишь на союзническую технику и вооружение. Но при нормально поставленной мобилизации на Юге России, вероятно, этого было бы достаточно. Под ружьём у Деникина уже находились свыше 150 тысяч человек. Сила немалая, хоть и уступавшая в численности воюющим против них красным подразделениям.

Однако и в плане материальной помощи не стоило особо обольщаться. Черчилль признавал: «Боевое снабжение, посланное Деникину, являлось никому не нужным в Англии излишком, заготовленным для военных нужд британской армии во время Первой мировой войны. А потому с концом её, как негодный для продажи товар, оно не представляло из себя денежной ценности на рынке»[113]. В декабре 1918 года Деникин сообщил подчинённым, что вместо обещанных 18 тысяч винтовок и нескольких миллионов патронов к ним Добрармия получила только 8 тысяч, переделанных под турецкий патрон. То есть были присланы просто нестреляющие палки. Танки поступали без пулемётных лент, а в «обмундировании» значительная часть английских ботинок была на левую ногу и т. д.

Тем не менее только за февраль – март 1919 года, по данным деникинского управления по снабжению, в Новороссийский порт от стран Антанты поступило 1840 пулеметов, 33 200 винтовок, 64 орудия, свыше 90 млн патронов, 211 тысяч снарядов, 72 грузовика. В марте – сентябре 1919 года только от Великобритании было получено 12 танков «Рикардо» и «Уиппет», 558 орудий (18-фунтовые полевые и 45-дюймовые гаубицы), 1,7 млн артиллерийских снарядов, 73 млн 425 тысяч английских винтовок «Ли-Энфилд» и «Энфилд-Маузер», 160 млн винтовочных патронов и 250 тысяч комплектов обмундирования. К июлю 1919 года англичане поставили 74 танка моделей Mk В, Mk V «Ромбус» и Mk А «Уиппет». В Екатеринодаре у городской рощи был устроен танковый полигон, где английские инструкторы обучали русских офицеров вождению и манёвренности на огромных неповоротливых чудовищах с боковыми орудийными и пулемётными башнями.

Французы в Одессе захватили авиационный завод «Анатра», на складах которого обнаружилось 123 самолёта «Анасаль», построенные при австрийской оккупации, но так и не вывезенные в Австро-Венгрию. Всё, что летало, было передано Деникину. В феврале 1919 года англичане заключили договор о поставке в кредит 100 аэропланов (модель RE-X) для ВСЮР «с полным боевым снаряжением, беспроволочным телеграфом, починочными мастерскими и запасными частями, которые предназначались для английского десанта в России». Общая стоимость только авиационных поставок ВСЮР составила к концу сентября 1919 года 453 тысячи фунтов стерлингов.

Кроме того, был открыт кредит на 500 тысяч фунтов стерлингов на «удовлетворение нужд железных дорог Юга России» (получили 2 тысячи тонн рельсов, 98 паровозов и 200 вагонов).

Всего в этом году Деникин получил от союзников 198 тысяч винтовок, 6177 пулеметов, 50 млн патронов, 1121 орудий, более 1,9 млн снарядов, 88 танков (типа Мk V и «Медиум А»), 168 самолётов, 460 тысяч шинелей и 645 тысяч пар обуви.

Однако приходила и пора расплачиваться. Летом 1919 года довольный ходом наступления белых армий Черчилль радостно потирал руки: «Настало время действовать и заполучить этот рынок». 12 августа 1919 года он заявил в беседе с Ллойд Джорджем: «Мы должны сказать Деникину: в вашем распоряжении весь уголь России, вы получите мощные запасы нефти и скоро будете располагать главными источниками продовольствия. Мы довели вас до того момента, когда вы можете стоять на собственных ногах; мы не можем больше безвозмездно обеспечивать вас всем необходимым, хотя готовы торговать с вами на обычных началах»[114].

Само собой, всё это изначально было небезвозмездно. 30 августа 1920 года, уже после ухода Деникина, в английских газетах был опубликован текст договора между Францией и генералом Петром Врангелем, в котором «чёрный барон» признавал финансовые обязательства русских правительств относительно Франции в полном объёме и гарантировал выплату долгов с рассрочкой в 35 лет и годовым процентом в 6,5 %. При этом Франция получала в эксплуатацию все русские железные дороги, всё экспортируемое с Украины и Кубани зерно и право на три четверти русской нефти и четверть донбасского угля.

Интервенция в Россию тоже набиралась «опыта». Воевать живой силой на Западе уже не собирались – у русских для братоубийства у самих народу хватит. Достаточно просто снабжать должников материальными средствами для того, чтобы они после победы с лихвой вернули всё, что бухгалтерия Антанты им насчитает.

Оставалось лишь дождаться, когда генерал Деникин или потом уже Врангель под колокольный звон войдут в Белокаменную, чтобы начать предъявлять счета к оплате.

Что до самого главкома ВСЮР, то он прекрасно понимал, что союзники заваливают его залежалым военным хламом не за красивые глаза. Сам он в воспоминаниях с горечью замечает: «От союзников, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки… Надежды на осуществление плана кампании при поддержке союзных армий давно уже были подорваны, если не совсем потеряны. Приходилось рассчитывать только на русские силы»[115]. Деникин понимал, что за каждую французскую винтовку и каждую английскую пару обуви ему предстоит расплачиваться русскими национальными богатствами. Все арсеналы, склады и оружейные заводы оставались на территории, контролируемой красными, петлюровцами, кавказцами или интервентами. Деникин прекрасно помнил, чего стоил армии её героико-авантюрный Ледяной поход, когда на винтовку приходилось по десятку патронов, а снаряды берегли как золотые слитки. Когда в бой шли голодные и разутые оборванцы.

Это можно было позволить себе только один раз, в качестве подвига – для того, чтобы выжить и сохранить Белое дело. Но идти с этим на Москву нечего было и думать. Необходимо было бесперебойное снабжение, прежде всего, боеприпасами и амуницией, иначе мобилизованные крестьяне и недоверчивые казаки разбегались бы после каждого боя. А поставлять технику и вооружение на тот момент могли только союзники. Которые в обмен на это и диктовали условия и «направления главного удара». Де-факто главком ВСЮР был заложником политики интервентов, строящейся по древнеримскому принципу «разделяй и властвуй». Разделяй бывшую империю и властвуй над посаженными на её руинах амбициозными марионетками.

Казачья лава

Одним из условий союзной помощи было московское направление наступления Белой армии. Ибо лишь белогвардейский триколор над Белокаменной мог служить для них гарантией начала возврата царских долгов. Для самого же главкома Деникина это была сверхзадача, на которую в настоящий момент его армия была неспособна.

Поскольку генерал Деникин стал главкомом ВСЮР, освободилась должность командующего Добровольческой армией. 1 января 1919 года Деникин подписал приказ № 7:

«Четырнадцать месяцев тяжкой борьбы. Четырнадцать месяцев высокого подвига Добровольческой армии. Начав борьбу одиноко – тогда, когда рушилась государственность и всё кругом бессильное, безвольное спряталось и опустило руки, горсть смелых людей бросила вызов разрушителям родной земли.

С тех пор льётся кровь, гибнут вожди и рядовые добровольцы, усеяв своими могилами поля Ставрополья, Дона и Кубани.

Но сквозь ужасы войны, сквозь злобу и недоверие ничему не научившихся тайных врагов своих армия пронесла чистой и незапятнанной идею Единой Великодержавной России.

Подвиги армии безмерны.

И я, деливший с нею долгие, тяжкие дни и горе, и радость, горжусь тем, что стоял во главе её.

Я не имею возможности теперь непосредственно руководить Добровольческой армией, но до конца дней моих она останется родной и близкой моему сердцу.

Сердечно благодарю всех моих дорогих соратников, чьими беспримерными подвигами живёт и крепнет надежда на спасение России»[116].

На должность командующего армией надо было подобрать опытного, а главное, популярного в войсках генерала, которому бы неограниченно верили добровольцы. Лучше всего для этого подходил бы генерал Марков, но, увы, он, как и почти все «отцы-основатели» Белого дела (Каледин, Корнилов, Алексеев), лежал в могиле.

Сам Деникин видел на этом посту в качестве своего сменщика генерала Романовского, но «Барклай де Толли добровольческого эпоса» знал, как к нему относятся в армии, считая «масоном», и не рискнул сворачивать себе шею раньше времени.

Тогда решено было остановиться на кандидатуре барона Петра Врангеля, со своим конным корпусом прекрасно зарекомендовавшего себя в осенних боях. Однако, пока тот не закончил операцию по разгрому красных на линии порт Петровский – Святой Крест – Минеральные Воды, почти две недели Добрармией командовал Романовский.

Деникин так объясняет его назначение на столь важный пост: «Он был моложе других корпусных командиров и только недавно вступил в ряды Добровольческой армии – это должно было вызвать обиды. Но в последних славных боях на Урупе, Кубани, под Ставрополем он проявил большую энергию, порыв и искусство маневра».

«Обиды» это вызвало сразу – военная среда чрезвычайно ревнива. С ходу в отставку под предлогом «болезни» подал приятель главкома по Академии командир 1-го армейского корпуса генерал Борис Казанович, заменённый черноморским военным губернатором генералом Александром Кутеповым. Самого Врангеля на посту кубанского комкора сменил кубанец же генерал Виктор Покровский. Начальником штаба себе барон взял генерала Леонида Юзефовича. Чуть позже армия Врангеля получила наименование Кавказская Добровольческая, а корпус генерала Боровского – Крымско-Азовская Добровольческая. В строгом смысле «добровольческими» они давно уже не были – за последние четыре месяца были проведены уже три мобилизации, давшие в ряды Белой армии 33 тысячи человек.

Первый же приказ за подписью Врангеля, подписанный 10 января 1919 года в Минеральных Водах, гласил:

«Славные войска Кавказской Добровольческой армии!

Волею главнокомандующего, генерала Деникина, я с сегодняшнего дня поставлен во главе Вас.

Горжусь командовать Вами, храбрецы.

Полгода кровавых битв я провел среди Вас, почти все Вы сражались под моим начальством, – и с нами всюду была победа.

Орлы 1-й конной дивизии, где только не били мы врага. Под станицами Петропавловской, Михайловской, Курганной, Чамлыкской, Урупской и Безскорбной, под Армавиром и Ставрополем, – Вы неизменно громили противника, захватывая пленных, орудия, пулеметы.

Доблестные соратники 1-го конного корпуса, Ваше победоносное «ура» гремело под Михайловской, Дубовкой, Тугулуком, Константиновской, Благодарным, Петровским, под Спицевкой и Винодельным, под Медведовским, Елизаветинским, Святым Крестом и Георгиевском, – тысячи пленных, десятки орудий и пулеметов, огромные обозы попали в Ваши руки.

Славные войска 1-го армейского, 1-го конного корпусов, 3-й кубанской дивизии и Пластуны 3-й бригады, рядом с доблестными войсками генерала Ляхова, Вы в последних боях разбили наголову врага, – 35 орудий, 53 пулемета, броневики, аэропланы, огромные обозы и тысячи пленных стали Вашей добычей.

Доблестью Кубанских орлов освобождена родная Кубань; враг, пытавшийся укрыться в богатой Ставропольской губернии, настигнут, разбит и бежал в голодную Астраханскую степь.

Очередь за Тереком; уже поднимаются на защиту родных станиц славные Терцы и каждый день стекаются в наши ряды.

Услыхав клич Кубанских и Терских орлов, уже встают храбрые Кабардинцы и Осетины; встал как один горный Дагестан, джигиты седлают коней, берут оружие и спешат вместе с нами в бой…

Вперед же, кавказские орлы.

Расправьте могучие крылья, грудью прикройте свои гнезда и, как трусливого шакала, гоните от родных станиц и аулов презренного врага.

Генерал Врангель»[117].

К началу 1919 года ещё единая и неделимая Добровольческая армия имела в своём составе 5 пехотных и 6 конных дивизий, 4 пластунские и 2 отдельные конные бригады, армейскую группу артиллерии, запасные, технические части и гарнизоны городов. Её общая численность составляла порядка 40 тысяч штыков и сабель, при 193 орудиях, 621 пулемете, 8 броневых автомобилях, 7 бронепоездах и 29 самолетах. Силы были распределены на огромной территории от Донбасса (Донецкий отряд генерала Май-Маевского, 3,5 тысячи штыков) и Крыма (Крымско-Азовский корпус генерала Боровского, 2 тысячи штыков) против 10 тысяч Григорьева и Махно до предгорий Кавказа и Волги (корпуса генералов Врангеля, Казановича, Улагая – 25 тысяч штыков и сабель) против 72 тысяч красных 11-й и 12-й армий. Ни о каком концентрированном ударе одним кулаком не могло быть и речи.

С крушением армии Краснова (на бумаге у генерала Денисова числилось свыше 70 тысяч штыков и сабель при 80 орудиях, но фактически фронт из последних сил удерживали не более 15 тысяч человек) Деникину предстояло со своими войсками оборонять дополнительно свыше 1500 вёрст донских степей против всего Южного фронта красного главкома Иоакима Вацетиса (Генерального штаба полковника, бывшего начальника Латышской дивизии), насчитывавшего 124,5 тысячи штыков и сабель при 2230 пулемётах и 485 орудиях.

Следует заметить, что, пока в феврале 1919 года не начались бесперебойные поставки вооружения от союзников, армия Деникина воевала исключительно тем оружием, которое удавалось отобрать у большевиков либо получить через донцов от немцев. Медикаментов почти не было, а число раненых в лазаретах к весне уже составляло 25 тысяч. К тому же от большевиков белые получили ещё один «подарок» – сыпной тиф, косивший как фронт, так и тыл.

При этом главком мог быть спокоен лишь за свой левый фланг, который упирался в море. На правом белые никак не могли зацепиться за Волгу – Царицын стоял «красным Верденом», Астрахань укрылась за безводными пустынями, соединиться с уральскими казаками атамана Александра Дутова никак не получалось. На юге создались непредвиденные проблемы с Грузией, а на Северном Кавказе бродили остатки армии Сорокина. Не обеспечив себе крепкий тыл и устойчивые фланги, нечего и думать было о наступлении на Москву.

Командование Красной армии видело слабое место противника и било именно по донцам. Ленин телеграфировал Троцкому: «Я очень обеспокоен, не увлеклись ли Вы Украиной в ущерб общестратегической задаче, на которой настаивает Вацетис и которая состоит в быстром, решительном и общем наступлении на Краснова, боюсь чрезвычайно, что мы запаздываем с этим…»[118]

8 февраля на станции Арчеда капитулировали сразу 7 донских полков с артиллерией, 11 февраля на станции Котлубань сдались ещё 5 полков. Деникин же в срочном порядке отбирал у Врангеля освобождающиеся с Северного Кавказа части и перебрасывал их в Каменноугольный район, чтобы заткнуть огромную брешь. Тот возражал, мотивируя это тем, что необходимо как можно скорее взять Царицын и выйти на соединение с Колчаком. Но главком был непреклонен, тем более что на юге и востоке разгром красных был полный. Корпус Покровского за две недели январских боёв вдребезги разнёс некогда грозную армию Сорокина, с огнём и мечом пройдя 350 вёрст и захватив 8 бронепоездов, более 200 орудий, 300 пулемётов и свыше 31 тысячи пленных. Сам Врангель писал, что вся «пехота, артиллерия, пулеметы и обозы попали в наши руки. Брошенные противником составы тянулись непрерывной лентой от станции Каргалинской до Кизляра на протяжении 25 верст. Весь путь отступления красных был усеян брошенными орудиями, повозками, оружием, трупами убитых и умерших от болезней… Начиная от Моздока до станиц Наурской, Мекенской и Калиновской, на протяжении 65 верст, весь путь вдоль железной дороги был сплошь забит брошенной артиллерией и обозами, вперемешку с конскими и людскими трупами. Огромные толпы пленных тянулись на запад по обочинам дороги. В изодранных шинелях, босые, с измождёнными землистого цвета лицами, медленно брели тысячные толпы людей. Пленных почти не охраняли, два казака гнали две-три тысячи. Партии пленных, в значительном числе состоявших из больных, оставляли за собой большое количество отсталых. Выбившись из сил, больные люди падали тут же на грязной дороге и оставались лежать, безропотно ожидая смерти, другие пытались ещё искать спасения, подымались и шли далее, шатаясь и падая, пока, окончательно выбившись из сил, не теряли сознание. Двое таких несчастных, перейдя предел человеческих страданий, бросились под колёса нашего поезда».

Деникин срочно послал кубанцев Покровского взять Кизляр, Грозный и зачистить каспийское побережье до Дербента. При этом главком ВСЮР везде на разобранном на «независимые республики» Кавказе заявлял, что в «Единой и Неделимой» он не потерпит никакого сепаратизма – только полное подчинение центральной власти. Горские шейхи, имамы, муфтии, «халифы» и «султаны» вместе с заседавшим в Темир-Хан-Шуре «парламентом Горской республики» мигом поджали хвосты. Ни о каких «республиках», в том числе и «горских», главком ВСЮР слышать не хотел. Но поскольку Дагестан был «спорной территорией» с англичанами, Деникин пошёл не некоторый компромисс – предоставил ему относительную автономию: назначил временным «правителем» бывшего председателя Горского правительства генерал-майора Минкаила Халилова, в ведение которого переходили дела шариатского самоуправления и налогов, но отобрал все коммуникации, железную дорого, почту, телеграф, таможню. Халилов тут же издал приказ: «Ввиду изменения в политике, в связи с приходом Добровольческой армии парламенту республики объявить отпуск». Шейх-уль-ислам Дагестана тут же издал фетву, что никакого газавата по отношению к победоносным войскам генерала Эрдели Аллаху не угодно[119].

Деятели Горского правительства бежали в Тифлис, где создали антиденикинский Союзный Меджлис горских народов Кавказа, во главе с осетином-мусульманином Ахмедом Цаликовым, кумыком Гайдаром Бамматом, кабардинцем Пшемахо Коцевым, аварцем Абдул-Кадиром Эфендиевым и др.[120]

Кавказская казачья дивизия недавно произведенного в генералы Шкуро и 3-я Кубанская пластунская бригада генерал-лейтенанта Александра Геймана взяли Владикавказ и очистили от 12-й красной армии весь Сунженский отдел. Лишь недавно назначенный начальником 1-й конной дивизии Генерального штаба генерал-майор Павел Шатилов разбил остатки 11-й армии, взяв 7 бронепоездов, всю армейскую артиллерию и более 10 тысячи пленных.

В Чечню, умудрившуюся сочетать зелёное знамя ислама с красным знаменем безбожного красного фельдшера Николая Гикало, был направлен командующий группой войск Западно-Каспийского побережья (вместо раненого Шатилова) Генерального штаба генерал-майор Даниил Драценко. Армейский разведчик и герой битвы у Сарыкамыша не стал «разводить дипломатию» и прибег к ермоловской тактике: точечными ударами громить один «немирный» аул за другим, после чего пытаться договориться об условиях сдачи. В случае неповиновения сметал аул орудийным огнём. По утверждению Драценко, «при наличии даже сильнейшего отряда, превосходящего наши силы в несколько раз, правильная операция по всем методам современной тактики в лучшем случае могла привести к затяжной войне, которая могла только ожесточить чеченцев. Вторжение наших войск в саму Чечню, оставляя целыми взятые аулы, было бы равносильно удару бича в пространство». Генерал сделал вывод, который никак не смогли постичь будущие российские военачальники, сталкивавшиеся с той же проблемой: «Горцы, как и все восточные народы, презирают слабость и глубоко уважают силу. Малейшие проявления слабости в их глазах могут испортить все планы, хотя бы и проводимые в их пользу. Излишняя строгость никогда не повредит и не сделает курда, чеченца Вашим врагом, наоборот, она возвысит Вас в его глазах и, при известной тактичности, может привязать его к Вам и сделать верным и преданным человеком»[121].

Драценко применил свою «кавказскую» тактику, камня на камне не оставив от аулов Алхан-Юрт, Валерик и Цацан-Юрт. После чего чеченские старейшины пошли на переговоры с Деникиным, сформировав для Кавказской армии Чеченский конный полк (затем дивизия) полковника Николая О’Рема, прекрасно зарекомендовавший себя в боях.

Интересно, что точно такую же ермоловскую тактику спустя всего шесть лет успешно применил против Чечни сначала тот самый Гикало, ставший секретарём Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), а затем командующий войсками Северо-Кавказского военного округа Иероним Уборевич. С её помощью за две недели была разрушена вся мятежная автономия и арестованы лидеры местного «эмирата».

Чрезвычайный комиссар Украины, Юга России и Северного Кавказа Серго Орджоникидзе телеграфировал Ленину: «Одиннадцатой армии нет. Противник занимает города и станции почти без сопротивления». Громадная южная группировка Сорокина перестала существовать. Победоносный Врангель мог откупоривать шампанское.

Подчеркнём, все эти победы и очищение территории от Чёрного до Каспийского моря были достигнуты Деникиным исключительно собственными силами, ибо первый пароход с союзным вооружением пришёл в Новороссийск только ПОСЛЕ разгрома красных войск.

Катастрофа деморализованного Южного фронта красных отразилась и на ожесточении терского казачества, которое уцелело после бойни, устроенной ему сначала горцами, а затем большевиками. Вот как это описывал барон:

«Освобождённый от красного ига Терек подымался. Станицы, через которые мы проезжали, кишели народом. Скакали спешившие на сбор к станичному правлению казаки. Шли в праздничных нарядах статные, красивые казачки. На околице одной из станиц мы встретили человек пять казачат с винтовками. Автомобиль завяз в грязи, и, пока подоспевшие казаки его вытаскивали, я разговорился с казачатами:

– Куда идёте, хлопцы?

– Большевиков идем бить, тут много их по камышу попряталось, як их армия бежала. Я вчерась семерых убил, – в сознании совершенного подвига заявил один из хлопцев, казачонок лет двенадцати, в бешмете и огромной мохнатой папахе.

Никогда за всё время междоусобной брани передо мной не вставал так ярко весь ужас братоубийственной войны…»[122]

Ужас братоубийственной войны захлестнул не только казачий Терек, но куда больше казачий Дон. Хуже всего то, что ему способствовала капитулянская позиция самих казаков, так и не разобравшихся за год, что же такое большевизм. Роковое заблуждение в том, что якобы те воюют исключительно с «кадетами», «помещиками» и «генералами», а трудовой народ, к которому в полном составе относило себя казачество, не трогают, замостил казакам прямую дорогу на плаху. Для красного Кремля казаки были тем же самым, что и стрельцы для Петра Великого, – вечной угрозой их власти.

Первым сигналом для казачьих областей должен был стать декрет о социализации земли (то есть её уравнительном переделе) от 27 января (9 февраля) 1918 года, принятый III съездом Советов. В политику казаки не лезли, переворот в столице приняли спокойно, рассчитывая отсидеться за самостийным занавесом. Даже когда в Ростове и Новочеркасске матросы Сиверса пачками расстреливали офицеров и «буржуев», особо не возмущались: те же русские, а мы – казаки.

Весной 1918 года в рядах красных состояло достаточно много казаков, которые «серьёзно» воевать против своих станичников не желали – пленных отпускали, оружие и коней возвращали. Прозорливый товарищ Сталин писал Ленину из Царицына: «Казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией… превратились в базу контрреволюции… Кто же другой мог быть оплотом деникинско-колчаковской контрреволюции, как не исконное орудие русского империализма, пользующееся привилегиями и организованное в военное сословие, – казачество, издавна эксплуатирующее нерусские народы на окраинах?»

Полгода же поражений на Донском фронте совершенно отбили охоту у красных к толерантности. Над Москвой нависала более значительная, как думали в Совнаркоме, угроза со стороны Колчака, и распылять силы на два фронта Троцкий не хотел. Необходимо было быстро и эффективно «решить казачий вопрос», чтобы сосредоточиться на подавлении омского адмирала. Привлечь казачество на свою сторону не получилось, «крестьянские» лозунги здесь не работали, а на долгие уговоры времени уже не было. Значит, надо было брать в руки железную метлу.

К тому же свою роль играла позиция бывшего председателя Донского областного ревкома, члена Донского бюро ЦК РКП (б) 25-летнего Сергея Сырцова, студента-недоучки, выгнанного с экономического отделения Петербургского политехнического института за революционную агитацию. Дважды бегавший из Ростова сначала от добровольцев Алексеева, а затем от добровольцев Дроздовского, Сырцов был уверен, что всякое сотрудничество с казачеством и привлечение его на сторону революционной власти будет «сговором с контрреволюцией». Он считал, что «аграрная революция на Дону должна состоять в полном разрушении экономического базиса казачества», «стирании всякой экономической грани между крестьянами и казаками» и «общие условия заставляют нас, идя навстречу крестьянам, за исключением самых верхушек, сделать их своей опорой в деле ликвидации казачества». Именно ликвидации. Дон нужно «растворить» в иной среде. Дон должен перестать быть казачьим, а стать крестьянским, для чего необходимо запретить само слово «казак», традиционную одежду с лампасами, отменить административное деление на юрты и станицы, заменив их губерниями и волостями и т. д. Эту практику решено было срочно провести как показательную на отбитых у Краснова территориях Верхнего Дона.

Именно с подачи Сырцова вышло одиозное предписание Донбюро: «В целях скорейшей ликвидации казачьей контрреволюции и предупреждения возможных восстаний Донбюро предлагает провести через соответствующие советские учреждения следующее: 1) Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в районный революционный трибунал. (Уличенные, согласно директиве ЦК, должны быть расстреляны.) 2) При опубликовании приказа о сдаче оружия объявить, что, в случае обнаружения по истечении указанного срока у кого-либо оружия, будет расстрелян не только владелец оружия, но и несколько заложников. 3) В состав ревкома ни в коем случае не могут входить лица казачьего звания, некоммунисты. Ответственность за нарушение указанного возлагается на райревкомы и организатора местного ревкома. 4) Составить по станицам под ответственность ревкомов списки всех бежавших казаков (то же относится и к кулакам) и без всякого исключения арестовывать и направлять в районные трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания»[123].

Несмотря на сопротивление бессильного Казачьего отдела ВЦИК в ЦК РКП(б), 24 января 1919 года на Оргбюро был заслушан вопрос об отношении к казачеству, после чего за подписью Якова Свердлова вышла циркулярная секретная директива:

«Циркулярно, секретно.

Последние события на различных фронтах в казачьих районах – наши продвижения вглубь казачьих поселений и разложение среди казачьих войск – заставляют нас дать указания партийным работникам о характере их работы в указанных районах. Необходимо, учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления.

1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти.

2. Конфисковать хлеб и заставлять ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем сельскохозяйственным продуктам.

3. Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселение, где это возможно.

4. Уравнять пришлых «иногородних» к казакам в земельном и во всех других отношениях.

5. Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи.

6. Выдавать оружие только надежным элементам из иногородних.

7. Вооружённые отряды оставлять в казачьих станицах впредь до установления полного порядка.

8. Всем комиссарам, назначенным в те или иные казачьи поселения, предлагать проявить максимальную твёрдость и неуклонно проводить настоящие указания.

9. ЦК постановляет провести через соответствующие советские учреждения обязательно наркомзему разработать в спешном порядке фактические меры по массовому переселению бедноты на казачьи земли.

Центральный Комитет РКП»[124].

Точнее всего в письме к «совести партии» Арону Сольцу подобное прокомментировал член РВС Южного фронта Валентин Трифонов (отец знаменитого писателя Юрия Трифонова): «В руках этих идиотов находится судьба величайшей революции – есть от чего сойти с ума…»

На местах только этого и ждали. Секретную директиву бросились выполнять так, как сами её понимали – то есть радикально. Казачьи области (не только Дон, но и Урал, Астрахань) охватил настоящий террор, где бессудные расстрелы стали нормой жизни, а число жертв и способы их умерщвления без различия пола и возраста не поддавались здравому смыслу.

Сырцов в упоении собственной правотой писал: «Ненависть против казаков, на которых крестьяне привыкли смотреть как на своих классовых врагов, только теперь находит свое выражение… Победы Красной армии вдохнули уверенность в крестьян, и они начинают расправу с казаками»[125].

Докладные записки в Казачий отдел ВЦИК напоминают голливудские фильмы ужасов. Михаил Данилов сообщал: «Богуславский, возглавлявший ревком в станице Морозовской, в пьяном виде пошёл в тюрьму, взял список арестованных, вызвал по порядку номеров 64 сидевших в тюрьме казаков и всех по очереди расстрелял. И в дальнейшем Богуславский и другие члены ревкома проводили такие же массовые расстрелы, вызывая казаков в ревком и к себе домой. Возмущение этими бессудными расстрелами было так велико, что, когда в станицу переехал штаб 9-й армии, политотдел этой армии распорядился арестовать весь состав Морозовского ревкома и провести следствие. Была выявлена страшная картина диких расправ с жителями станицы и окрестных хуторов. Только во дворе Богуславского обнаружили 50 зарытых трупов расстрелянных и зарезанных казаков и членов их семей. Еще 150 трупов нашли в разных местах вне станицы. Проверка показала, что большинство убитых ни в чем не было виновно и все они подлежали освобождению».

Председатель Урюпинского комитета партии Константин Краснушкин докладывал: «Был целый ряд случаев, когда назначенные на ответственные посты комиссары станиц и хуторов грабили население, пьянствовали, злоупотребляли своей властью, чинили всякие насилия над населением, отбирая скот, молоко, хлеб, яйца и другие продукты и вещи в свою пользу, когда они из личных счетов доносили в ревтрибунал на граждан и те из-за этого страдали… Отдел розысков и обысков при ревтрибунале, а также комиссары при производстве обысков отбирали вещи, продукты совершенно безнаказанно на основании личных соображений и произвола, причём, как видно из переписок по дознаниям, отобранные предметы исчезали неизвестно куда. Эти отобрания и реквизиции производились сплошь и рядом… с совершением физических насилий. Трибунал разбирал в день по 50 дел… Смертные приговоры сыпались пачками, причем часто расстреливались люди совершенно невинные, старики, старухи и дети. Известны случаи расстрела старухи 60 лет неизвестно по какой причине, девушки 17 лет по доносу из ревности одной из жён, причём определённо известно, что эта девушка не принимала никогда никакого участия в политике. Расстреливались по подозрению в спекуляции, шпионстве. Достаточно было ненормальному в психическом отношении члену трибунала Дёмкину заявить, что подсудимый ему известен как контрреволюционер, чтобы трибунал, не имея никаких других данных, приговаривал человека к расстрелу… Расстрелы производились часто днём, на глазах у всей станицы, по 30–40 человек сразу»[126].

Трифонов тщетно взывал: «На юге творились и творятся величайшие безобразия и преступления, о которых нужно во всё горло кричать на площадях… При нравах, которые здесь усвоены, мы никогда войны не кончим…»

Согласно материалам созданной Деникиным Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков, во второй половине 1918 и 1919 годах на Дону, Кубани и Ставрополье было расстреляно 5598 человек, из которых 3442 – в Области войска Донского. Многие терские станицы были сожжены или выселены (11 тысяч жителей станиц Калиновской, Ермоловской, Романовской, Самашкинской, Михайловской, Кохановской). На казачьи станицы были наложены контрибуции (с Мигулинской потребовали 3 млн рублей, запретив при этом красновские деньги).

Насколько верны эти цифры, сказать сложно. В военное время проводить чёткое дознание, эксгумацию, экспертизу, а уж тем более перепись населения никому в голову не приходило.

Заметим, что массовый террор на Дону продолжался всего лишь около 40 дней с момента прихода латышской Инзенской дивизии в Вёшенскую 17 января 1919 года[127].

Казачество было поставлено перед альтернативой – либо физически исчезнуть, либо наконец взяться за оружие, чтобы защитить уже не имущество или землю, а саму жизнь.

И вновь, как и годом ранее, полыхнуло на Дону, но теперь уже не Верхнем. В ночь на 26 февраля 1919 года, после распространения слухов о том, что уже составлены расстрельные списки и казаков будут уничтожать целенаправленно, на хуторе Шумилин местные казаки вырезали перепившийся отряд карателей. После этого, поднимая соседние хутора и доведя свою численность до 500 человек, захватили станицу Казанскую. Её красный гарнизон в 1300 человек сбежал в степь, оставив 50 пулемётов, 8 орудий, мотоциклеты, боеприпасы.

Растревоженный донской улей тут же отозвался гулким повстанческим набатом. Уже на следующий день их поддержали станичники в Мигулинской, Еланской, Вёшенской. Восстание возглавили есаул Павел Кудинов (командующий) и сотник Иван Сафонов (начальник штаба). В короткий срок число повстанцев выросло до 15 тысяч, которые были разбиты на 5 конных дивизий и отдельную конную бригаду. 1-й дивизией командовал хорунжий Харлампий Ермаков, ставший прототипом шолоховского Григория Мелехова.

Поскольку связи с Донской армией не было, повстанцы заняли круговую оборону в радиусе 300 вёрст, громя слабые чоновские части (состоявшие, как правило, из иностранцев – австрийцев, мадьяр, китайцев).

Подчеркнём, что повстанцы отнюдь не были «отъявленной контрой». Даже после всего происшедшего сам Кудинов подчёркивал, что они были за советскую власть и Советы, но без коммунистов и продотрядов. Казачество, вопреки сложившимся стереотипам, всегда было республиканцами, ибо вековые традиции вольницы предусматривали как раз выборное управление и самоуправление.

Однако после кровавого душа, устроенного казакам пришельцами, нечего было ждать ответной милости. Из-за проблем с боеприпасами на пленных пуль не тратили – просто рубили шашками целые толпы связанных красноармейцев (в первые дни восстания на тот свет отправили около 5 тысяч пленных). Тех самых воронежских и саратовских мужиков, с которыми лишь недавно делились махоркой и кормили вшей в окопах германской войны. У братоубийственной войны нет никаких законов – сплошное беззаконие.

Лишь через две недели красные смогли сосредоточить против восставших в Букановской и Слащёвской 1-й Московский революционный пехотный полк (4 тысячи штыков), 5-й Заамурский конный полк (800 сабель) при двух батареях. К Казанской подтягивался 4-й Кронштадтский матросский полк (1800 штыков), бригада курсантов (3000), два карательных отряда (900) и крестьянская дружина (600). Однако в двух боях 14–15 марта каратели были разгромлены, повстанцы отбили Еланскую и взяли Букановскую. 4-я дивизия подхорунжего Кондрата Медведева вырубила 700 человек и взяла 1600 пленных. Нет нужды говорить, что сделали с пленными.

Красные срочно перебрасывали на подавление восстания части 8-й и 9-й армий, но их либо били, либо они сами отказывались воевать.

28 марта Кудинову пришло известие о том, что 4-й Сердобский красный полк Врановского, перестреляв комиссаров, перешёл на сторону восставших. Красные попытались было действовать уговорами, но Кудинов вообще отказался отвечать на призыв Троцкого образумиться. Повстанцы намертво ушли в оборону в Большой излучине Дона. На позициях было население станиц и хуторов в полном составе, шла война народная, священная война за жизнь.

15 апреля наконец была установлена связь с белыми. На аэроплане к повстанцам прилетел сотник Пётр Богатырёв с известием о том, что к ним собирается пробиваться конная группа генерал-майора Александра Секретёва. Командующий Донской армией генерал Сидорин распорядился направить его в рейд по маршруту Миллерово – Дёгтево – хутор Сетраков – Казанская.

13 мая прибыл ещё один аэроплан капитана Иванова, который привёз письмо начальника штаба армии генерала Кельчевского: «На командуемую вами армию отпущено пять миллионов рублей, которые будут переданы в ваше распоряжение со следующим аэропланом»[128]. При этом Кудинов подчёркивает, что на самом деле аэроплан привёз всего 250 тысяч («а куда исчезла остальная сумма, об этом знает один Бог и генерал Сидорин»).

К маю 1919 года на повстанцев навалилась вся 9-я армия красных (свыше 40 тысяч штыков и сабель), но реальных успехов добиться она так и не смогла, несмотря на подавляющее преимущество в живой силе и технике. Лишь чуть потеснила донцов с позиций.

25 мая Дон сотрясла канонада орудий спешащего Секретёва, открывшего шквальный огонь по наступающим красным. Белая конница с боем форсировала обмелевший Северский Донец, ударив в стык между 8-й и 9-й советскими армиями на участке Калитвенская – Екатерининская. Вдоль железной дороги Лихая – Царицын при поддержке донских бронепоездов в атаку ринулся 2-й Донской корпус с конницей генерала Мамонтова.

Секретёв прорвал заслоны 15-й Инзенской дивизии, вышел к Казанской и с ходу взял Мигулинскую, выдавив красных за Хопёр. Параллельно были взяты Миллерово, Криворожий, Дубовый, Гусев. 9-я армия покатилась назад.

Северный фронт Деникина был восстановлен. Можно было перевести дух и начать готовить наступление на Москву.

Из письма члена Донревкома И. Рейнгольда в ЦК РКП(б), 1919 год.:

«Казаков, по крайней мере огромную их часть, надо будет рано или поздно истребить, просто уничтожить физически, но тут нужен огромный такт, величайшая осторожность и всяческое заигрывание с казачеством; ни на минуту нельзя упускать из виду того обстоятельства, что мы имеем дело с воинственным народом, у которого каждая станица – вооружённый лагерь, каждый хутор – крепость. И политика массового их истребления без всякого разбора приведёт к тому, что мы с Доном никогда не справимся, а если и справимся, то после долгой, кровавой и упорной борьбы. Опыт Вёшенского восстания показал, что казаки чрезвычайно чутки к проводимой по отношению к ним политике и, раз загоревшись, пожар восстания быстро охватывает десятки тысяч казаков. Между прочим, ничто не содействовало так успеху восстания, как попавшие к ним благодаря возмутительной расхлябанности местных советских органов тезисы и директивы ЦК партии по вопросу об отношении к казакам.

Эти тезисы в руках казачьих офицеров послужили прекраснейшим материалом для агитации против Советской власти как явно стремящейся к уничтожению казачества…

О казачьей бедноте говорить не приходится, так как казачество почти сплошь зажиточно и состоит из кулаков и середняков. Середняки – это население северных казачьих округов, которые отличаются большим сочувствием Советской власти и которых при осторожной политике, несомненно, можно если не привлечь на сторону Советской власти, то по крайней мере нейтрализовать. Зажиточные же кулацкие элементы заселяют южные округа и ярко контрреволюционны. Северные казаки имеют сравнительно небольшие наделы, в то время как наделы южных казаков очень велики. Поэтому на почве соответствующей аграрной политики можно внести разложение в среду Донского казачества, разделив его на два враждующих лагеря…»[129]

Угольная пыль

Деникин писал: «В январе намечена была переброска армии на царицынское направление, с одновременным наступлением против Астрахани, для захвата стратегически важного пункта Царицына и нижнего плёса Волги и для установления связи с армиями адмирала Колчака. Это движение в тесной связи с наступлением в харьковском и воронежском направлениях должно было вылиться впоследствии в общее наступление к центру России»[130].

Однако не тут-то было. Французская помощь и французские десанты на Юге России были напрямую увязаны с действиями Белой армии для захвата своей «сферы влияния». То есть Украины и экспортоориентированного Донбасса с его бесценным «чёрным золотом». Товаром, которым Деникин мог расплатиться за интервенцию. Необходимость натурального обмена по типу «винтовка – зерно», который практиковал атаман Краснов, плавно перетекла к главкому ВСЮР. И если после победоносной кампании 1918 года Англия была в основном удовлетворена наличием дешёвого донского и кубанского зерна, то Франция требовала «свою долю» русского пирога. Условия известны: 8 эшелонов угля за эшелон оружия.

Иными словами, вопреки стратегическим замыслам своего штаба, ставший «заложником» интервентов Деникин просто вынужден был изменить направление главного удара, перенеся его с Волги в Донбасс. Как раз тогда, когда колчаковская Сибирская армия 28-летнего чешского генерал-майора Радолы Гайды взяла Пермь, нависла над Вяткой и угрожала Казани. Уральская армия Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Савельева теснила Туркестанский фронт красных из казачьих областей Оренбуржья и Гурьева. Западная армия генерала от артиллерии Михаила Ханжина упорно стремилась к Самаре. К концу марта Колчак был в 100 верстах от Симбирска и в 60 – от Самары.

Военная логика подсказывала встречный удар из сальских степей по деморализованным жалким останкам сорокинских войск сдвоенным ударом по Царицыну и Астрахани с выходом на соединение к уральским казакам, отрезая красным пшеницу и нефть. В этом случае смыкание фронтов, пусть и жидкими силами, хотя бы создавало видимость монолита, против которого устоять большевистскому Кремлю было бы невозможно. Красные отрезались от самого хлебного, самого нефтяного и самого рыбного регионов.

Увы, французы требовали, чтобы Деникин в первую очередь отрезал красных от их угольного региона. Официально – чтобы обеспечить поддержку своих экспедиционных сил, неофициально «миссия капитана Фуке» говорила обо всём красноречиво – донбасский уголь и криворожский металл значили для Парижа куда больше триколора над Белокаменной.

Уголь был нужен и красным – единственный стратегический товар для Ленина. Троцкий призывал: «В первую голову нам нужен уголь. Фабрикам, заводам, железным дорогам, пароходам, домашним очагам смертельно нужен уголь… В Донецком бассейне зарыт великий клад, от которого зависит благополучие, процветание и счастье всей страны. Этот клад необходимо добыть с оружием в руках… Донецкий фронт является сейчас, без всякого сомнения, важнейшим фронтом для всех советских республик. Говоря это, я не забываю о Петроградском фронте, но вполне сознательно считаю, что потеря Петрограда не была бы для нас так тяжка, как длительная потеря Донецкого бассейна. Поскольку Советская республика является сейчас крепостью мировой революции, постольку можно сказать, что ключ от этой крепости находится сейчас в Донецком бассейне. Вот почему всё внимание сосредоточивается сейчас на этом участке обширнейшего фронта Советской республики»[131].

Именно «угольные интересы» союзников вынудили «владеющих ситуацией» Деникина и Романовского на совещании в Екатеринодаре доказывать новоиспечённому командующему Добрармией Врангелю необходимость не наступления, а обороны по Манычу и переброски высвобождающихся с Кавказа сил на каменноугольный район и Харьков. Врангель и Юзефович были против: «Я горячо возражал, со своей стороны предлагая освобождающиеся части моей армии перебрасывать в район станции Торговой с тем, чтобы в дальнейшем, по сосредоточении здесь армии действовать вдоль линии Царицынской железной дороги, на соединение с сибирскими армиями адмирала Колчака, победоносное продвижение которого задерживалось угрозой со стороны красных его левому флангу. Генерал Романовский мне возражал, доказывая необходимость, прежде всего, обеспечить за нами жизненно необходимый нам Каменноугольный бассейн и указывая на то, что харьковское направление, как кратчайшее к главному объекту действий Москве, должно почитаться главнейшим».

Придётся поспорить с начальником штаба ВСЮР по поводу «жизненной необходимости» Донбасса, ибо уголь – это замечательно, но в преддверии грядущей весны и отсутствия развитой промышленности и железных дорог на занятой белыми территории особой надобности в нём не было. К тому же рудники Александровск-Грушевского вполне удовлетворяли бы скромным «угольным потребностям» армии, даже учитывая то, что в огне Гражданской войны «угорели» до 30 % дореволюционных шахтёров. Интересно, что в составе Добровольческой армии 4-й Корниловский ударный полк был полностью укомплектован донбасскими шахтёрами (почти целиком уничтожен в марте 1920 года под станицей Шкуринской на Кубани).

В то время как обрубить Волгу, эту «большевистскую аорту», было куда более важно. При этом наступать на восток значило идти по казачьим областям к богатому Поволжью, где непременно поддержали бы белых. Идти на запад – значило с ходу попасть в логово большевизма – Донбасс, с его обилием пролетариата и махновским сельским населением. К тому же развитая сеть железных дорог ставила войска под угрозу атаки с тыла и фронта от многочисленных красных бронепоездов.

Кроме того, в Новороссии действовали как интервенты, так и Крымско-Азовская армия генерала Боровского, поддерживаемая успешно противостоящей красным дивизией Май-Маевского. Против них сражались полупартизанские соединения Григорьева и Махно, а также не очень организованная группа войск Кожевникова, которую больше интересовали не белые, а валившаяся им в руки петлюровская Украина. Иными словами, как раз в Каменноугольном районе логичнее было бы выставлять «слабый заслон» и все силы направлять на Волгу, куда, собственно, Деникин обещал ещё Краснову повести наступление после очищения Кубани от большевиков.

А стало быть, внешнеполитические интересы и «обязательства» перед союзниками в очередной раз сыграли злую шутку как с Россией вообще, так и с Деникиным в частности, заставив его перенаправить основной удар с востока на запад.

Впрочем, сам Деникин объяснял свою позицию тем, что Добрармию ни в коем случае нельзя уводить с Дона на Волгу, ибо Донская армия и держится только исключительно благодаря присутствию здесь добровольцев. Романовский утверждал, что «если бы Кавказская Добровольческая армия ушла и обнажила левый фланг донцов, не будучи вынуждена к тому силой противника, я убежден, что не только не стали бы донцы защищать никакого плацдарма, но все, что есть у них, развалилось бы совершенно, и мы имели бы за Доном массу беженцев и незначительные донские партизанские отряды… Конечно (при этом), на главнокомандующего со стороны донцов, возможно, и кубанцев, легло бы обвинение в предательстве».

Главком полагал, что если принять вариант Врангеля и увести большую часть армии на Волгу, то «освобождавшиеся 13-я, 14-я и часть 8-й советской армии получали возможность нанести удар во фланг и тыл Донской».

Крайне маловероятно, ибо как раз в этой ситуации перед левым флангом красных вырастала бы мощная ударная сила, способная конными массами пробить брешь в обороне и по заволжским степям ударить на Воронеж и Саратов, расплющив о наступающих колчаковцев Камышинскую группу войск красных. Как раз именно это вынудило бы Вацетиса перебрасывать им навстречу эти армии, пытаясь задержать наступление, что, с одной стороны, снизило бы давление на донцов, с другой – внесло бы хаос и сумятицу в расположение войск.

В этот момент, к счастью для штаба ВСЮР, Врангеля свалил сыпной тиф. До середины марта он, сдав командование Юзефовичу, метался между жизнью и смертью.

Интересный момент, который лишь подчёркивает будущую предвзятость барона по отношению к командующему, – Деникин совершенно искренне заботился о его выздоровлении, отправив к нему лучших врачей армии. Сам Врангель признавал: «В первые дни начала выздоровления я получил чрезвычайно сердечное письмо от генерала Деникина. Он поздравлял меня с избавлением от смертельной опасности и посылал пожелание скорейшего полного выздоровления. Письмо было чрезвычайно тёплое и искренне меня растрогало. Зная, что я стеснён в средствах и что лечение мое стоило больших денег, генерал Деникин отдал генералу Юзефовичу распоряжение покрыть расходы по лечению моему из казённых средств».

С честностью у барона было всё в порядке, а вот с последующей благодарностью – гораздо хуже. Именно Врангелю предстояло стать главным оппонентом, конкурентом и недоброжелателем главкома Деникина.

Пока Юзефович командовал Добрармией, из её состава были выделены части для переброски в Каменноугольный район на поддержку Май-Маевского. В Донбасс и под Мариуполь последовательно перевели лучшие части ВСЮР – «цветные полки» (Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский), Самурский, 1-й и 2-й конные полки, Кавказскую дивизию генерала Шкуро, 1-ю Кубанскую дивизию корпуса генерала Покровского, 1-ю Терскую дивизию и другие части. К началу марта в Донбассе сосредоточилось до 45 тысяч штыков и сабель объединённых донских (конная группа генерал-майора Петра Коновалова) и добровольческих подразделений. Штаб перенесли в Ростов. Они должны были противостоять 8-й армии красных Михаила Тухачевского, действующей в составе Южного фронта Владимира Гиттиса.

На востоке на Маныче и у Чира остался же слабый заслон из конницы генералов Мамонтова и Улагая и пехоты генерала Кутепова, маневрирующий перед 9-й красной армией Николая Всеволодова и 10-й армией Александра Егорова. Царское офицерство сошлось друг против друга в кровавой борьбе за Россию, будущее которой каждый из них понимал по-своему.

В Каменноугольном районе блистал ставший командующим 2-м армейским корпусом генерал Май-Маевский. Сугубо пехотный генерал (окончил Николаевское инженерное училище) научил свои малочисленные войска воевать мобильно. Он перебрасывал пехоту по железной дороге или телегами с участка на участок, создавая из своего «десанта» видимость численного превосходства. Троцкий утверждал, что «на многих участках фронта они превосходят нас численно вдвое, втрое…». Поражённые союзники считали это новым словом в тактике и изучали опыт лейбгвардейца.

«Май» нашёл противоядие и против самого грозного оружия красных – бронепоездов. Специальная сапёрная группа дроздовца штабс-капитана Владимира Манштейна (потерял в боях левую руку) залегала в засаде и, когда проходил бронепоезд, быстро взрывала полотно у него в тылу. Другая группа рвала «чугунку» у него перед фронтом. Пока опешившие красные не знали, куда податься, третья группа штурмовала сам «броневик». Кроме того, Май предпочитал наносить концентрические удары по узловым станциям, чтобы лишить манёвренности бронепоезда и выдавить их с театра боевых действий. Его подразделения избегали лобовых столкновений, но жалили противника в наиболее уязвимых для него местах. Помогало и то, что в Ростове в железнодорожных мастерских уже была налажена работа над созданием своих бронепоездов – только у войска Донского было 24 бронепоезда.

17 марта 1919 года настал час Шкуро, которому поручено было его любимое дело – партизанский рейд по тылам. «Волчатник», благодаря своему прекрасному начальнику штаба Генерального штаба полковнику Антону Шифнер-Маркевичу, за две недели прорубил себе дорогу от Дебальцево в Каменноугольном районе до Азовского моря, взяв несколько тысяч пленных, бронепоезда, артиллерию, боеприпасы. Между Волновахой и Мариуполем в щепки разнёс красную «дивизию» Нестора Махно.

Операции в Донбассе вызвали настоящее уныние в стане красных. Член РВС Южного фронта Григорий Сокольников телеграфировал в Москву: «Замедление операций на Южном фронте объясняется разложением N-ской армии, а также полной небоеспособностью частей Махно. Противник получил отсрочку, которую великолепно использовал… Вместо разбитой Донской армии перед нами стоит новая армия с более свежими силами, чем наши… Наше положение ещё нельзя считать поколебленным, но за последние два месяца соотношение сил изменилось в пользу противника»[132].

Под термином «N-ская армия» имелась в виду 13-я армия Иннокентия Кожевникова, который после поражений в Каменноугольном районе был отстранён от командования и заменён Анатолием Геккером.

Ленин был прав. Вацетис и Троцкий действительно слишком увлеклись павшей к их ногам Украиной, сосредоточив именно там все войска и захватывая город за городом у бессильного Петлюры. При этом они проморгали скапливающийся мощный кулак Деникина у себя на фланге.

В то же время выздоровевший Врангель продолжал настаивать на своём варианте нанесения удара не в Донбассе, а на Маныче и Сале с выходом к Царицыну.

«Командующий Кавказской Добровольческой Армией

Главнокомандующему Вооруженными Силами на Юге России.

4-го апреля 1919 года

№ 82. г. Екатеринодар

Секретно

РАПОРТ

Прибыв в Екатеринодар после болезни и подробно ознакомившись с обстановкой, долгом службы считаю доложить мои соображения:

1. Главнейшим и единственным нашим операционным направлением, полагаю, должно быть направление на Царицын, дающее возможность установить непосредственную связь с армией адмирала Колчака.

2. При огромном превосходстве сил противника, действия одновременно по нескольким операционным направлениям невозможны.

3. После неудачной нашей операции на Луганском направлении мы на правом берегу Дона вот уже около двух месяцев лишь затыкаем дыры, теряя людей и убивая в них уверенность в своих силах.

4. В ближайшем месяце на севере и востоке России наступает распутица, и, вопреки провокационному заявлению Троцкого о необходимости перебрасывать силы против армии адмирала Колчака, операции на этом фронте должны приостановиться и противник получит возможность перебросить часть сил на юг. Используя превосходство сил, противник сам перейдёт в наступление от Царицына, причём создастся угроза нашей базе.

5. Необходимо вырвать, наконец, в наши руки инициативу и нанести противнику решительный удар в наиболее чувствительном для него направлении.

На основании вышеизложенных соображений полагал бы необходимым, отказавшись от активных операций на правом берегу Дона, ограничиться здесь лишь удержанием линии: устье Миуса – ст. Гундоровская, чем прикрывается жел. дор. Новочеркасск – Царицын. Сокращение фронта на 135 верст даст возможность снять с правого берега Дона находящиеся здесь части Кавказской Добрармии, использовав их для действий на главнейшем направлении. В дальнейшем, наступая правым флангом, наносить главный удар Кавказской Добрармией, действуя от Торговой вдоль железнодорожных линий на Царицын, одновременно конной массой в две-три дивизии обрушиться на степную группу противника и по разбитии ее двинуться на Чёрный Яр и далее по левому берегу Волги в тыл Царицына, выделив небольшую часть сил для занятия Яшкульского узла и поднятия сочувствующего нам населения Калмыцкой степи и низовья Волги. Время не терпит, необходимо предупредить противника и вырвать у него, столь часто выпускаемую нами из рук, инициативу.

Генерал-лейтенант Врангель»[133].

Как раз на востоке «слабый заслон» и показал себя. Наступление 10-й армии Егорова сбило конницу Мамонтова, который, по выражению Врангеля, «потерял дух и доносил, что казаки „разложились“ и что он бессилен что-либо сделать». Романовский и генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего Генерального штаба генерал-майор Юрий Плющевский-Плющик вызвали Врангеля в штаб и предложили ему сделать то, за что он так горячо ратует, – возглавить Манычский фронт, дабы на деле доказать обоснованность собственного направления главного удара. На донцов надежды не было (к тому же часть их под командованием генерала Секретёва ушла в рейд на соединение с восставшими верхнедонскими казаками), зато Романовский обещал усилить фронт кубанцами Покровского (кроме 1-й конной дивизии генерала Шатилова, которую изъяли из состава переброшенного в Донбасс 1-го конного корпуса для действий в Дагестане, фактически Покровский располагал одной кубанской и одной донской дивизями).

Врангель же настаивал на переброске всего 1-го Кубанского корпуса и возвращение в его состав из Дагестана дивизии Шатилова. Последнее он подчёркивал особо – Врангель был дружен с генералом ещё с академической скамьи.

Романовский посчитал, что Шатилову найдётся дело и на Северном Кавказе, где предстояло добивать бродячие остатки 12-й армии красных, да и отрывать весь кубанский корпус от операций в Каменноугольном районе было бы опасным.

Врангель обиделся, отказался командовать «на таких условиях» и уехал в Ростов в штаб своей армии. Генерал Юзефович потом заметил, что «под влиянием перенесённой тяжёлой болезни в душе командующего происходит реакция: он говорил, что „Бог карает (его) за честолюбие, которое руководило до тех пор его жизнью“, и что после выздоровления он покинет службу и обратится к мирной работе „для своей семьи, для детей…“».

Деникин не стал уговаривать «капризную звезду», отпустил его командовать Кавказской Добрармией в Каменноугольном районе и пошёл на беспрецедентный шаг – взял на себя командование операцией на Маныче.

К 20 апреля перегруппировка «деникинской армии» была закончена: с левого фланга у Батайска сосредоточились кубанцы Покровского в составе 1-й Кубанской дивизии генерал-майора Владимира Крыжановского, 2-й Терской дивизии полковника Ивана Барагунова, части Донской армии; в центре у Торговой подтянулись разнородные подразделения генерала Кутепова, усиленные Кубанской дивизией генерала Шатилова и 1-й Кубанской бригадой генерала Сергея Говорущенко; на правом фланге к югу у Дивного располагался генерал Улагай со своим 2-м конным корпусом.

На следующий день началось наступление белых на Манычском фронте, и уже через четыре дня по всему течению реки 10-я армия красных оказалась отброшенной на её правый берег, прекратив наступление. Главком бросил в обход, с юга конницу Шатилова и Улагая, которые форсировали Маныч и вышли в тыл Егорову, потрепав несколько полков у Кормового и Приютного. После этого Деникин стал наращивать конный кулак в 5,5 дивизии к устью Егорлыка для прорыва фронта юго-восточнее Великокняжеской. Учитывая численный и качественный перевес в коннице, предстоящая операция обещала сокрушительный успех.

Выполняя замысел главкома, на правом фланге генерал Улагай Царицынским шляхом зашёл в тыл Великокняжеской и в нескольких боях у Приютного, Ремонтного, Граббевской камня на камне не оставил от Степной группы 10-й армии, взяв в плен шесть полков 32-й стрелковой дивизии, штабы, обозы, свыше 30 орудий. Егоров выложил свой главный козырь – единственную на тот момент мощную конницу – шесть полков «первой шашки Республики», отчаянного красного партизана Бориса Думенко. В жаркой конной сече у Граббевской 4 мая красные были наголову разгромлены, а сам Думенко и командарм Егоров с тяжёлыми ранениями угодили на госпитальную койку. Остатки конницы поливала бомбами и осыпала железными штырями авиация белых.

Разработанная и проведённая лично генералом Деникиным Манычская операция была с блеском завершена. Деморализованная армия Егорова за две недели боёв одними пленными потеряла более 15 тысяч человек и 55 орудий. Угроза с востока была ликвидирована.

Однако одно дело – личным примером водить войска в атаку, другое – командовать всеми силами Юга России, занимаясь оперативными вопросами всего фронта. Отсутствие командующего могло негативно сказаться в штабе ВСЮР. Да и кубанцев Манычской группы имело смысл свести, к примеру, в «Кубанскую армию», создания которой по типу Донской давно уже добивалась Рада в Екатеринодаре. После долгих препирательств её всё же решили наречь Кавказской, ибо в составе конницы было достаточно терцев и горцев (Кавказской Добровольческой армии вернули прежнее название Добровольческая, поставив во главе Май-Маевского).

Во главе армии надо было ставить не главкома, а природного кавалериста, пользующегося авторитетом у казаков. Поэтому было решено ещё раз предложить Царицынское направление Врангелю, тем более что его приятель Шатилов уже успешно бился здесь с красной конницей. По утверждению деятеля русской эмиграции Бориса Прянишникова, «острого, но холодного ума, очень способный, больших военных знаний и опыта, отличавшийся редким самообладанием, умевший, когда нужно, быть обаятельным с собеседником, Шатилов был выдающимся офицером Генерального штаба, блестящим кавалерийским начальником, отличным знатоком разведывательной и контрразведывательной работы»[134].

Врангель, поколебавшись, согласился («В то же время мысль, что мне придётся командовать Кубанской армией, армией отдельного государственного образования, с политикой, в значительной мере идущей вразрез с политикой главного командования, справедливо меня пугала»). Тут же Рада приняла его в казачье сословие. Заканчивал Манычскую операцию уже Врангель.

В Донбассе ожесточённость боёв была несколько снижена разливом рек и непролазной грязью, в которой утопала не только пехота, но и конница. В неё засосало всю 9-ю армию красных, которая никак не могла переправиться через Северский Донец. К тому же сыпной тиф, по признанию советского военного историка Николая Какурина, выкосил из боевых частей от 40 до 50 % личного состава. Отдельные части, сумевшие переправиться, успешно вырубались донцами полковника Николая Калинина и генерала Эммануила Семилетова.

Деникин отмечал: «Донское войско явно выздоравливало от того повального маразма, который охватил его в январе, вновь приобретало веру в себя, в свои силы, в возможность дальнейшей борьбы. Продолжались еще явления боевой неустойчивости и развала, требовавшие даже воздействия вооружённой силой, но масса очнулась. Донское командование умело использовало прочные части для маневра и деятельно вело реорганизацию армии, упраздняя не отвечавшее силам давление на „фронты“, „армии“, сводя в нормальные части многочисленные отряды – наследие партизанства, ополчения и развала».

К тому же сковали действия командования красного Южного фронта Гиттиса восстание на Верхнем Дону и мятеж Григорьева, на подавление которого пришлось отправлять резервы фронта. Мятежника пристрелил, по некоторым данным, лично красный комбриг Нестор Махно, который после этого сам поднял мятеж против совдепов.

В начале мая 1919 года ставший командующим Добрармией генерал Май-Маевский отразил очередное наступление красных и контрударом выбил Гиттиса из Юзовки и Мариуполя. Врангель писал о нём: «Небольшого роста, чрезвычайно тучный, с красным обрюзгшим лицом, отвислыми щеками и громадным носом-сливой, маленькими мышиными глазками на гладко выбритом без усов и бороды лице, он, не будь на нём мундира, был бы, несомненно, принят каждым за комика какой-либо провинциальной сцены. Опытный, знающий дело военачальник и, несомненно, неглупый человек, генерал Май-Маевский в разговоре производил весьма благоприятное впечатление. Долгие месяцы, ведя тяжелую борьбу в каменноугольном бассейне, он не потерял бодрости духа».

Манёвренная война Май-Маевского, хотя и ценой огромных потерь (в Марковском полку осталось 200 штыков, в Дроздовском – 500, в Корниловском – 400), позволила Добровольческой армии не только выиграть время и сохранить свои позиции в Каменноугольном районе, но и перегруппироваться, разбить Егорова на Маныче, Кожевникова в Донбассе, Махно в Гуляйполе, захватить важнейший (в том числе и для французов) промышленный район и завоевать себе мощный плацдарм для наступления.

По словам Деникина, «на всём фронте от Донца (левый фланг Донской армии) до Азовского моря в стане большевиков наступил моральный перелом. Огромные потери, понесённые в боях и в большей ещё степени от дезертирства, ослабили большевистские армии. Они разбились о сопротивление добровольцев и казаков, и в рядах их всё более, всё глубже нарастало паническое настроение. Появление впервые на этом фронте английских танков произвело на большевиков большое впечатление и ещё более увеличило их нервность… Начало мая было резким поворотным моментом в судьбах Вооружённых сил Юга. Фронт большевистский дрогнул, и все наши армии – от Каспийского моря до Донца и от Донца до Чёрного моря – были двинуты в решительное наступление»[135].

Вотум недоверия

Летняя кампания 1919 года имела целью создать решительный перелом в войне и при поддержке союзников «под колокольный звон» войти в Белокаменную. Учитывая сокрушительный разгром красных армий на левом и правом флангах, выравнивание (а кое-где и перевес) в техническом отношении, более-менее успешную мобилизацию на отвоёванных территориях (под ружьём у главкома уже состояли до 150 тысяч штыков и сабель, по крайней мере на бумаге), то успех предстоящего наступления был если не очевиден, то весьма вероятен. К тому же принимались во внимание не только собственные немалые силы (у красных было мобилизовано до миллиона солдат), но и наступательный напор Северного корпуса генерал-майора Александра Родзянко (член сборной России по конному спорту на Олимпиаде в Стокгольме в 1912 году) и Северной армии Генерального штаба генерал-лейтенанта Евгения Миллера (25 тысяч штыков, из которых 14 тысяч из них были бывшими красноармейцами), которая в марте соединилась с колчаковцами на Печоре. Да и сам Верховный правитель России адмирал Колчак, в мае отброшенный от Волги командующим красным Восточным фронтом Александром Самойло, всё ещё не сказал своего последнего слова.

Сухопутный адмирал, не имевший ни малейшего понятия о наземных войсковых операциях, заболел традиционным для Гражданской войны недугом – гигантоманией. Официально численность его армии достигала 400 тысяч человек (из них от 30 до 50 тысяч – рассредоточенные до Владивостока чехословаки). Ему подчинялось забайкальское (кроме атамана Григория Семёнова), амурское, сибирское, оренбургское, уральское казачество, так что с конными формированиями проблем не было. В составе были пролетарские Воткинская дивизия и Ижевская бригада (до 25 тысяч штыков). Колчаку симпатизировало зажиточное сибирское крестьянство (из 400 тысяч партизан только 150 тысяч воевали за большевиков, остальные – сами за себя). В распоряжении адмирала были военные заводы, промышленный Урал, хлебная Сибирь, умиротворённый интервентами Дальний Восток, где в боях реально участвовала японская пехота.

С эдакой силищей сам бог велел бить концентрированным ударом через лояльное Поволжье на Москву. Однако адмирал пошёл по ошибочному пути всех белых армий – начал борьбу за территории. В результате необъятные просторы азиатской части России просто проглотили колчаковское воинство, растворив его в тайге, в горах, степях и пустынях. Растягивая резину фронта от Котласа до Каспия, без чёткой связи, организации, резервов, баз и снабжения на пространствах, где российское бездорожье способно погубить любого выдающегося стратега, Колчак тыкал в Волгу растопыренными пальцами. Естественно, что таким истончением фронта сумели воспользоваться красные, в составе которых профессиональных офицеров и генералов было едва ли не больше, чем у самого адмирала. Троцкий объявил Восточный фронт «главным фронтом Республики» и направил туда самые боеспособные части, лично появляясь на передовой, огнём и мечом выкорчёвывая партизанщину. Ту самую, которая сыграла роковую роль в сокрушительном поражении красных армий на Северном Кавказе и в Донбассе.

В результате Самойло нащупал даже не брешь, а целые дыры в наступательных порядках белых, бросив Туркестанскую армию бывшего унтер-офицера Георгия Зиновьева из Бузулука на Бугуруслан в тыл Западной армии генерала Ханжина. Чтобы не попасть в окружение, тот вынужден был срочно отводить войска к Уфе, где угодил под сдвоенный удар Зиновьева и 5-й армии восходящей звезды красных 25-летнего бывшего подпоручика Михаила Тухачевского. Потеря Уфы грозила выходу красных в промышленные районы Урала. Начинавшееся лето не обещало Колчаку ничего хорошего.

В эти дни, в последних числах мая 1919 года, из Версаля в Екатеринодар вернулись генерал Дмитрий Щербачёв, член ЦК партии кадетов Моисей Аджемов и Василий Вырубов, проведшие там многочисленные консультации с союзниками. Они стыдливо, по одному, в беседах с Деникиным донесли до него «мнение демократического Запада» (с подачи Жоржа Клемансо), который предлагал победоносному главкому ВСЮР, которого уже все за глаза величали «царём Антоном», подчиниться в политическом и военном отношении адмиралу Колчаку.

Как вспоминал об этом сам Деникин, «мотивы, которые они приводили в пользу подчинения, сводились в общем к следующему: 1) мощь сибирских армий и огромная, освобождённая ими от большевиков территория, подчинённая адмиралу Колчаку; 2) впечатление, произведённое на правительства и общественное мнение Европы быстрым выходом сибирских войск к Волге; 3) ожидающееся официальное признание союзными правительствами адмирала Колчака при условии объединения в его лице всей Верховной власти; 4) наконец, признание Всероссийской власти сделает невозможным признание власти советской и облегчит нам борьбу с сепаратными течениями»[136].

На первый взгляд, вывод более чем парадоксальный, учитывая настоящее положение вещей на фронтах и политическую ситуацию в стране.

Вопрос в ином. Колчак располагал главным для Антанты – захваченным в Казани полковником Владимиром Каппелем золотым запасом империи (точнее, его остатками – 505 тонн золота на сумму 650 млн рублей). Учитывая, что, по разным, как правило противоречащим друг другу, оценкам, внешний долг царской России на 1917 год составлял 7,68 млрд рублей (из которых 3,3 млрд рублей – долги французским банкам), золото представляло куда большую ценность для союзников в качестве «солидного залога», чем движимое и недвижимое имущество рухнувшей империи.

Следует заметить, что до начала Первой мировой войны золотой запас России был самым крупным в мире и составлял 1,695 млрд рублей. Империя строго расплачивалась с союзниками за военные поставки, но и к моменту Октябрьского переворота он всё равно был немалым – 1,101 млрд рублей.

После заключения «похабного мира» в Брест-Литовске Кремль обязался в качестве репараций поставить в Германию 250 тонн золота на сумму 320 млн рублей. Успели отвезти только 98 тонн.

Именно у Колчака на тот момент союзники могли получить реальное возмещение по своим кредитам. У Деникина же не было ни гроша за душой, он постоянно ходил «по миру с сумой». А промышленно развитые области, с которых можно было хоть что-то получить, надо было ещё завоевать и удержать. Какой резон Антанте был настаивать на его верховенстве?

«Политическая ориентация» Добрармии здесь тоже ни при чём – большего монархиста с диктаторскими замашками, чем Колчак, в Белой армии, вероятно, не было, однако это ничуть не смущало французских республиканцев и американских демократов.

К тому же можно не сомневаться, что генерал Франше д’Эспере и капитан Фуке как надо расписали Клемансо «лояльность» Деникина. В Вестминстерском дворце были в курсе, что с главкомом ВСЮР «могут возникнуть проблемы» за получение доступа к Кавказу и Закаспийскому краю. Если уж Колчак отказался принять помощь «регента финского государства» генерала от кавалерии Карла Маннергейма, предложившего двинуть 100-тысячную армию на Петроград в обмен на независимость Финляндии, то для Деникина «Единая и Неделимая» вообще была любимой мантрой.

Однако для версальцев адмирал был «управляем». 14 мая 1919 года Клемансо от имени «союзных и примыкающих к ним держав» намекнул кандидату в Верховные правители, что одним из условий оказания материальной помощи Белому движению является признание независимости Польши и Финляндии. Адмирал с готовностью ответил 4 июня: «Признавая, что естественным и справедливым следствием войны (1914–1918 гг.) является создание единого польского государства, русское правительство считает себя вправе подтвердить независимость Польши, объявленную 17 марта 1917 г. Временным правительством России, все распоряжения и обязательства которого мы приняли на себя. Окончательная санкция определения границы между Россией и Польшей в соответствии с вышеприведёнными основаниями должна быть отложена до созыва Учредительного собрания».

Независимую Финляндию Верховный уже признавал дефакто, но юридическое оформление оставлял будущему Учредительному собранию.

С Деникиным было сложнее. Его «управляемость» представлялась в Версале весьма и весьма проблематичной. Никакой славянской «незалежности» Деникин не признавал, никакого прибалтийского самоопределения тоже, ни о каких федеративных казачьих республиках слышать не хотел. Более того, настаивал на возвращении русского флота, взятого «на сохранение» союзниками.

Весьма характерным обстоятельством стало и то, что за летние победы англичане преподнесли орден Святых Михаила и Георгия с возведением в рыцарскую степень генералам Май-Маевскому и Врангелю. Рыцарем-командором почётнейшего ордена Бани стал генерал Шкуро. Главнокомандующему армией, совершившей столько подвигов и достигшей стольких успехов весной – летом 1919 года, не досталось ничего.

Так что удивляться в выборе союзниками кандидатуры Верховного правителя не приходится.

Как в подобной ситуации вести себя явно задетому Деникину? Идти на конфронтацию с союзниками и не признавать Колчака? Начать доказывать свою правоту и ввязаться в длительные изнурительные дискуссии? Сделать вид, что западные «рекомендации» его не касаются, и заниматься исключительно военными вопросами, продавливая свою линию до взятия Москвы, а там уже победителей не судят?

Вероятно, на это мог бы пойти Алексеев, почти без сомнения – Корнилов, метившие в «спасители Отечества». Но только не Деникин, который туда не метил, а реально это Отечество спасал. Причём не для себя, за год командования самой боеспособной армией Белой России, амбиций у Деникина не добавилось. А для самой России. «Царя Антона» выдумали так ничего и не понявшие в его мировоззрении люди. «Принципиально вопрос о подчинении решён был мною давно, о чём было известно многим, – писал Деникин. – Я предполагал при близком, казалось, соединении без торга, без сговоров и „условий“ объявить армиям о подчинении „отныне Верховной власти Верховного правителя“, как об естественном следствии установления с ним связи. Принятие этого решения облегчало то обстоятельство, что, не встречавшись ни разу в жизни с адмиралом Колчаком, я тем не менее составил себе о нём определённое представление, как о человеке умном, смелом и благородном… Перспектива признания союзниками Всероссийской власти адмирала Колчака представлялась фактором чрезвычайно важным, укреплявшим международное положение новой России… Она требовала оказания адмиралу политической и нравственной поддержки… Факт единения русских противобольшевистских сил не мог не вызвать подъёма в армиях и в обществе и лишал почвы наших недругов, сеявших рознь… Наконец, с меня спадало лишнее бремя, облегчая значительно нравственную возможность требовать от других исполнения долга и повиновения»[137].

Последнее особенно важно. Можно себе представить, как давила на генерала моральная ответственность за будущее страны, которую он сейчас спасал. Он него требовали «открыто объявить» о своих политических пристрастиях, планах, намерениях, реформах, взглядах на предстоящее государственное устройство и пр. Деникин никогда не был и никогда так и не стал политиком, ему была чужда изворотливость, ловкачество, приспособленчество, политес, прогибание, подобострастие. Военный человек говорил, что думал, пусть это никогда не нравилось самостийникам, либералам, монархистам, националистам, социалистам. Его задача была предельно простая – освободить Россию от большевизма, а затем… выращивать капусту.

Из приказа Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России № 145 от 30 мая 1919 года: «Отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине и ставя превыше всего её счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку, как Верховному Правителю Русского Государства и Верховному Главнокомандующему Русских Армий»[138].

В Омске, вероятно, вздохнули с облегчением. Обрадованный Колчак, который, не случись казачьего переворота в Сибири, вполне мог бы сам состоять под началом Деникина, ответил проникновенным письмом: «С чувством глубокого волнения приветствую Ваше патриотическое решение, продиктованное Вам истинной государственной мудростью. Вы в пору государственного распада и морального разложения великого народа один из первых в ряду славных выступили под стягом Единой России. Ныне Вашим решением Вы подаёте пример солдата и гражданина, превыше всего ставящего благо Родины и будущее её исторических судеб. В великом подвиге служения Вашего России да поможет Вам Бог. Верховный правитель адмирал Колчак»[139].

Войска встретили приказ ликованием. Всем казалось, что уж теперь-то объединёнными силами белые армии ринутся в бой.

Врангель отмечал: «Принятое Главнокомандующим решение я горячо приветствовал. Объединение всех борющихся против общего врага русских сил, несомненно, усиливало наше положение и значение нашего дела в глазах мира. Генерал Деникин, подчинившись адмиралу Колчаку в дни блестящих успехов своих войск, давал пример гражданского долга».

Новая форма власти предусматривала оставление в ведении главкома ВСЮР собственной международной политики, но лишь если она касалась его подведомственной территории. Общие внешние сношения, финансовую, валютную и земельную политику Омск брал на себя. Управляющий иностранных дел в Особом совещании Анатолий Нератов становился товарищем колчаковского министра Ивана Сукина. Сам Деникин получал пост заместителя Верховного главнокомандующего.

В иерархии Белой России генерал Деникин становился вторым по счёту, но отнюдь не по значению. Его армия начинала решающее наступление на Москву.

Разомкнутые клещи

Победы на Маныче и в Донбассе и снабжение армии способными утюжить проволочные заграждения английскими танками побудили командование ВСЮР начать крупномасштабное наступление. Бронированные неуклюжие монстры, жёстко привязанные к железным дорогам (платформам для их перевозки и подъёмным кранам для погрузки), были поделены между Май-Маевским и Врангелем. В изобилии стала поступать артиллерия и боеприпасы. Войска переоделись в английское обмундирование, пополнились конным составом. Момент для наступления был выбран удачный – в красном тылу полыхали восстания и мятежи.

Как писал потом командовавший 10-й красной армией Александр Егоров: «Для современного исследователя совершенно ясна та тяжёлая картина состояния красных войск, какая создалась к описываемому моменту для Южного фронта. Силы фронта окончательно выдыхались. Резервов не было. Удачно начатое в боях на реке Салмыш (во второй половине апреля) и продолженное в Бугурусланской операции в начале мая контрнаступление против армий Колчака на Восточном фронте ещё далеко не было закончено. Противник отошёл к Уфе и закрепился за рекой Белой. На северном участке этого фронта пришлось отойти за реку Вятку. Осаждённый казаками Уральск едва держался. Снять что-либо с этого фронта не представлялось возможным. Южный фронт был, таким образом, предоставлен собственным силам, когда почти все силы его были совершенно расстроены».

Наступать решено было разомкнутыми клещами – на Царицын и Харьков. Первый нужен был позарез, как своеобразный «волжский шлагбаум». Там располагались военные заводы, да и лишь по Волге летом можно было достичь Астрахани – 400-вёрстная безводная степь могла погубить любое наступление. Через реку легко было подать руку уральскому казачеству. Через Царицын шла восточная дорога на Москву.

Второй необходим был как ворота в Малороссию. Крупный промышленный центр, столица Советской Украины. С его падением открывалась западная дорога на Белокаменную.

Вспомогательный удар в Крыму наносил 3-й армейский корпус Генерального штаба генерал-лейтенанта Сергея Добророльского, образованный из Крымско-Азовской добровольческой армии и зацепившийся за Ак-Монайские позиции на Керченском полуострове.

В Кавказскую армию Врангеля были сведены 2-й конный корпус генерала Улагая, 1-й генерала Покровского, 3-й генерала Шатилова, Сводный корпус полковника Александра Гревса (Горская и Атаманская дивизии), Астраханская отдельная бригада генерал-майора Виктора Савельева и отдельный Саратовский дивизион, сведённые в 6-ю пехотную дивизию генерал-майора Патрикеева.

Штаб ВСЮР прислал Врангелю приказ:

«Манычская операция закончилась разгромом противника и взятием Великокняжеской. Приказываю:

1. Генералу Эрдели – овладеть Астраханью.

2. Генералу Врангелю – овладеть Царицыном. Перебросить донские части на правый берег Дона. Содействовать операции генерала Эрдели.

3. Генералу Сидорину – с выходом донских частей Кавказской армии на правый берег Дона, подчинив их себе, разбить Донецкую группу противника. Подняв восстание казачьего населения на правом берегу Дона, захватить железную дорогу Лихая – Царицын и войти в связь с восставшими ранее казачьими округами.

4. Прочим фронтам вести активную оборону.

5. Разграничительные линии: между генералами Эрдели и Врангелем Благодарное – Яшкуль – Енотайск все для Эрдели.

6. О получении донести.

Великокняжеская, 8 мая. № 06796.

Главком Генерал-лейтенант Деникин, начштабглав Ген. – лейт. Романовский»[140].

Несмотря на то что первым ударил именно Врангель, главные успехи летней кампании были именно у Май-Маевского. Ибо перед ним был уже не монолитный Украинский фронт, а сборище битых в предыдущих боях бегунов.

Председатель ЦИК Украины Владимир Затонский признавался: «До мировой революции, до исторической миссии пролетариата, до всей сложности классовой борьбы в городе и деревне вооружённому, сознавшему свою силу, но столь же тёмному, как и до переворота, крестьянину-собственнику не было дела. Он видел одно. Большевики говорят: „Бей помещика, бери его землю, вооружайся“… Коммунисты поют: „Давай для государства хлеб, подчиняйся дисциплине“ (несколько позже: „Сдавай оружие“). Диалектика менее всего соответствовала мужицкому способу мышления, и немудрено, что разворошенная сплошь, вооружённая и организованная на свой манер стихия обернулась против нас с такой же почти силой, как только что поднималась против гетмана или неудачника Петлюры».

По утверждению Вацетиса, «фронт к этому времени принял почти партизанский вид. Его регулярные части тонули и растворялись в гуще партизанских отрядов, облепивших их со всех сторон. В партизанской массе всё время шли глухие процессы внутреннего разложения. Последнее являлось следствием многих причин, в том числе отсутствия твёрдого политического стержня во многих отрядах. Кулацкая стихия, переполнявшая ряды таких отрядов, стремилась к собственному политическому оформлению и выходу на арену борьбы в качестве самостоятельной силы»[141].

Сложно, конечно, представить себе «кулацкие» отряды в рядах Красной армии, но в любом случае «рельсовая война» Мая и жёсткие походы-погромы Шкуро сделали своё дело по разложению Украинского фронта, легко разгонявшего петлюровских сечевых стрельцов, но натолкнувшихся на железную стойкость корниловцев-дроздовцев-марковцев-алексеевцев. Май нащупал ахиллесову пяту Гиттиса и ударил точно по ней. 1-й армейский корпус («цветной») генерал-майора Кутепова танковой кувалдой ухнул по бригаде Махно, которому красные перестали поставлять оружие и боеприпасы, опасаясь измены. Махновцы побежали, потянув за собой разложенные ими же полки 13-й армии Анатолия Геккера. При этом на станции Попасная тяжёлый танк белых MkV «Риккардо» вступил в дуэль с красным бронепоездом. Подбив паровоз, он поселил настоящий ужас в рядах красноармейцев, никогда не видевших танка и убегавших от одного его появления.

В зияющую стокилометровую дыру хлынули «волки» 3-го Кубанского корпуса ставшего генерал-лейтенантом Андрея Шкуро, догнавшие Махно у Гуляйполя. «Загрызли» батьку так, что его бригада практически перестала существовать. Сам Махно, заявивший, что красные специально пропустили ненавистных ему «дроздов», чтобы уничтожить «1-ю повстанческую дивизию», фактически открыл фронт.

Геккер (со слов Всеволодова) докладывал: «Отступающую армию остановить нет сил: люди митингуют, арестовывают своих командиров, были случаи расстрелов, с поля сражения исчезают целые команды и батальоны… В 13-ю армию прибыл сам Троцкий. Вид его был ужасный. Начались аресты и массовые расстрелы…» При этом наркомвоенмор обещал тем, кто выжил в децимации, что «Харькова мы ни в коем случае не сдадим».

Словно услышавший его Кутепов отбросил за Северский Донец сразу две армии красных и, взяв Славянск, пошёл на Харьков. 5-я пехотная дивизия генерал-майора Михаила Виноградова – на Мелитополь и Бердянск. Навстречу ему из Крыма выгнал противника и вышел в Таврию 3-й армейский корпус генерала Добророльского.

Шкуро пошёл по степям Таврии к Днепру, на Екатеринослав (приказа ему на это никто не давал, Шкуро был сам себе хозяин). В городе он освободил пятьсот арестованных офицеров, которых готовили к потоплению на барже. Кубанцы практически не заметили, как смяли на пути к Днепру целую 14-ю армию под командованием наркома внутренних дел Украины Климента Ворошилова. Что в этот момент делал «первый красный офицер», непонятно. Его лоскутная армия разбежалась, едва собравшись, открыв прямую дорогу на Харьков.

Мстительный Троцкий помнил, что Ворошилов в компании своих приятелей Иосифа Сталина и Сергея Минина ещё годом ранее, в Царицыне, всячески воспевали партизанщину и на дух не переносили лелеемых наркомвоенмором военспецов. Именно при этом триумвирате царские полковники и генералы объявлялись «контрой», отправлялись под арест на волжскую баржу, а то и в «штаб к Духонину». Настал час расплаты, и Ворошилова отдали под трибунал за сдачу Харькова. Однако ревтрибунал сам пришёл в замешательство: столь феерическим непрофессионализмом поразил его командарм. Как заявил о Ворошилове член РВТ, военный комиссар Центрального управления по формированию Красной армии Украинской ССР Моисей Рухимович: «Командовать может ротой, батальоном, с натяжкой, полком. Командармом быть не может – не умеет… Его нельзя было назначать командующим…» Рухимович оправдал его. Как выяснилось, на свою голову. В 1937 году благодарный Ворошилов завизировал смертный приговор наркому оборонной промышленности СССР Рухимовичу.

Как впоследствии писал о «первом красном офицере» Лев Троцкий, Ворошилов «оказался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора».

Кутепов утюгом прошёл Донбасс и бросил в рейд на Харьков 1-ю Терскую казачью дивизию генерал-майора Сергея Топоркова. Терцы огненным смерчем прокатились 600 вёрст по красным тылам, охватив Харьков с севера и северо-запада и отрезав его от помощи извне.

10 июня Кутепов взял Белгород, 11-го вошёл в Харьков. Счастливый Май на радостях подарил полку, первому ворвавшемуся в Харьков, эшелон с углём. Потом как-то нелепо оправдывался: «Виноват! Но такое радостное настроение охватило». Ещё бы не охватить – его «цветная гвардия» по пути из Донбасса до Харькова разнесла 59 красных полков, 9 кавалерийских, 5 отдельных батальонов, 2 дружины и 5 бронепоездов!

Южный фронт трещал, как ореховая скорлупа. Троцкий сокрушённо признавал, знакомясь с положением дел у Геккера: «Армия находится в состоянии полного упадка. Боеспособность частей пала до последней степени. Случаи бессмысленной паники наблюдаются на каждом шагу. Шкурничество процветает…»[142]

11 мая в наступление пошёл Врангель. Танки и бронепоезда были бесполезны, ибо отступавшие красные во многих местах испортили единственную железнодорожную ветку Тихорецкая – Царицын. Зато как следует развернулась в степях многочисленная белая конница.

Кстати, именно Врангель был инициатором создания больших конных масс, способных лучше всяких танков прорывать или обходить проволочные заграждения и окопы противника. Как он сам писал: «Еще в декабре 1918 года я представил Главнокомандующему доклад о желательности создания особой инспекции конницы и настоятельной необходимости срочно приступить к воссозданию старых кавалерийских полков. Однако вопрос этот так и не получил разрешения. В армии имелось большое количество кавалерийских офицеров, были некоторые полки, весь офицерский состав коих почти полностью находился в армии… С большим трудом удалось получить разрешение на сформирование полка 12-й кавалерийской дивизии; где-то на Кавказе формировались изюмцы; наконец, при моей помощи удалось развернуться собравшимся у меня на Кубани ингерманландцам. Некоторые части отдельными взводами или эскадронами действовали при пехотных дивизиях. Большое число кавалерийских офицеров находилось в тылу, служило в казачьих частях или в пехоте. По приезде моем в Ростов я поручил начальнику штаба подробно разработать вопрос об укомплектовании и развёртывании отдельных кавалерийских эскадронов и сведении кавалерийских полков в высшее соединение. Собрав комиссию из имеющихся в армии старших представителей старых полков конницы, выяснив наличное число офицеров старых частей, я наметил сформирование двух – четырех полковых кавалерийских дивизий. Подробно разработал вопрос о снабжении их лошадьми, сёдлами и оружием. Составил для представления Главнокомандующему кандидатский список начальников».

Контроль над всеми южными казачьими областями и конезаводами дал возможность для формирования ударных соединений, способных действовать в степных районах, где, собственно, и пролегал боевой путь Кавказской армии. В лесной зоне они были бесполезны, но на пути в Царицын оказались лучше всяких танков и бронепоездов.

Располагая лучшей в мире иррегулярной кавалерией, Белая армия могла решать серьёзные тактические задачи при несплошном фронте. К середине июня 1919 года в составе ВСЮР числилось: 2 конных корпуса в составе Добровольческой армии (3-й конный генерала Шкуро и 5-й кавалерийский Юзефовича), 4 – в составе Кавказской армии (1-й и 2-й Кубанские Покровского и Улагая, 4-й конный Топоркова и Сводный Савельева), 4 – в Донской (генералов Алексеева, Секретёва, Иванова и Мамонтова). Итого – 10 корпусов (не считая вспомогательных кавалерийских подразделений) общей численностью до 31 тысячи сабель.

Командарм Егоров признавал: «Наличие крупных конных частей у противника давало ему возможность успешно бороться с пространственностью театра, а при медлительности и слабой предприимчивости нашего Южного фронта белые, действуя по внутренним операционным линиям, сравнительно легко ликвидировали отдельные успехи красных армий».

Пользуясь превосходством в подвижности, Врангель не стал ждать починки дороги и мостов, бросив в обход конницу Покровского, Улагая и Бабиева. Шедшая вслед пехота «зачищала» от красных редкие хутора и станицы за Салом.

Сменивший во главе остатков 10-й красной армии раненого Егорова Леонид Клюев (бывший подполковник) медленно откатывался к Волге, пытаясь оказать хоть сколько-нибудь серьёзное сопротивление. 17 мая ему удалось поймать Врангеля на разрыве фронта и коротким контрударом вырубить почти всю 6-ю пехотную дивизию вместе с её начальником генералом Патрикеевым. Лишь совместными усилиями конницы Бабиева и Улагая удалось отбить орудия и оттеснить красных за реку Есауловский Аксай.

Донская армия воспрянула после соединения с повстанцами и быстро восстановила численность с 15 до 40 тысяч. Донцы Мамонтова перерезали железную дорогу Поворино— Царицын и, разделившись, пошли вверх по реке Медведице и в тыл Царицыну. У Зимняцкой была окружена 23-я стрелковая дивизия Александра Голикова (первым начальником был его знаменитый земляк из Усть-Медведицкой Филипп Миронов), почти полностью уничтожены 199-й и 201-й полки.

После этого красный командарм-9 Генерального штаба полковник Николай Всеволодов, понимая, что его ожидает за разгром, на хуторе Сикачеве усадил всю семью в автомобиль и переехал через Михайловку на сторону белых. Ему страшно повезло – обычно семьи военспецов красные стали держать в глубоком тылу в качестве заложников.

Вскоре это повлекло настоящую охоту на ведьм в красном тылу. Главком Вацетис в июле 1919 года был арестован по подозрению в измене и участии в военном заговоре. Крови требовали глава ВЧК Феликс Дзержинский, нарком финансов Николай Крестинский и зампредседателя РВСР Эфраим Склянский. Троцкий преданного ему лично Вацетиса (за успешное командование Восточным фронтом сам вручал ему чернильный прибор «Наполеон») отстоял, но на посту главкома заменил его Сергеем Каменевым (бывший Генерального штаба полковник).

К концу июня донцы уже были там, где их застало зимой красновское разложение – на линии Балашов – Поворино – Лиски – Новый Оскол.

Понимая ключевое значение «красного Вердена», Троцкий, как в топку, бросал под Царицын полк за полком. Сюда пришли девять полков с Восточного фронта (8 тысяч штыков и 1,5 тысячи сабель конницы Дмитрия Жлобы), остатки 11-й армии и два миноносца из Астрахани. По данным белой разведки, у красных под Царицыном было 16 тысяч штыков, 5 тысяч сабель, 119 орудий, 6 бронепоездов. На Волге стояла речная флотилия из четырёх дивизионов, катеров и понтонов и 9 канонерок и миноносцев.

К Врангелю из пополнений прибыла лишь измождённая тяжёлым переездом из румынского Бугаза Одесская стрелковая бригада «железного Степаныча» Тимановского, из которой была сформирована под Купянском 7-я пехотная дивизия. Барон сразу бросил её в царицынское пекло, где она только за два дня боёв потеряла до 300 солдат и офицеров. Всего в бесплодных атаках Кавказская армия положила 2 тысячи убитых, были убиты и ранены пять начальников дивизий, трое командиров бригад, одиннадцать командиров полков. Был ранен в руку легендарный лётчик командир Кубанского авиационного отряда полковник Вячеслав Ткачёв, посадивший аэроплан одной рукой.

Врангель запаздывал – на других фронтах наступление развивалось куда стремительнее. К тому же несколько панический тон его телеграмм в Ставку обескураживал Романовского, который заметил, что «генерал Врангель не просит, а требует, почти приказывает». Барону намекнули, что Деникин недоволен его продвижением. Как назло, в безводных степях под Астраханью застрял наступающий Эрдели, англичане по требованию главкома всё тянули с выдачей судов Каспийской флотилии, необходимой для блокады устья Волги.

Пришлось ждать починки железной дороги, чтобы подтянуть к позициям броневой кулак. 16 июня 1919 года барон предпринял новый штурм Царицына уже с танками и броневиками в авангарде. «Уиппеты» прорвали проволоку и проторили дорогу коннице и пехоте. Аэропланы зависли над красными позициями, осыпая их бомбами. Генерал Шатилов взял станцию Воропоново, Улагай – Бекетовку, Покровский под Котлубанью взял 5 тысяч пленных и 8 орудий.

Опасаясь окружения, красные начали отход из города, бросив громадные запасы имущества – бронепоезда «Ленин» и «Троцкий», 131 паровоз, около 10 тысяч вагонов, из которых 165 классных и 2085 груженных артиллерийскими и интендантскими грузами. В городе остались невзорванными орудийный и снарядный заводы.

Начальник штаба 3-й пехотной дивизии Генерального штаба полковник Борис Штейфон писал: «Нам удавались самые рискованные операции, все наши тактические расчёты и комбинации блестяще осуществлялись. Даже явные наши ошибки так оборачивались, что лишь увеличивали общий успех. Вместе с тем подобное военное счастье медленно, но верно развращало и войска, и начальников. Лёгкие успехи побуждали нас недооценивать возможностей противной стороны и приучали к верхоглядству»[143].

Однако теперь колокола, приветствуя Белую армию, благовестили на берегах Волги и Днепра. Главком торжествовал – его стратегический план работал. Вопреки пессимизму Врангеля. За месяц наступления Деникин практически вдвое увеличил протяжённость линии фронта. За год войны он знал только большие и малые победы. Армия входила в лесостепную зону, упираясь погонами в две великие реки, воды которых издревле несли суда к сердцу России. На Москву!

Московская директива

Вожделенный Донбасс упал к ногам Деникина (и Франции). Украинский плацдарм в Харькове и Екатеринославле был завоёван. Красные медленно, но верно оттирались от Азовского, Чёрного и Каспийского морей.

В Ревеле ставший главкомом Северо-Западной армии генерал от инфантерии Николай Юденич готовил наступление на Петроград, оставляя Москву Деникину. В Архангельске Генерального штаба генерал-лейтенант Евгений Миллер сколачивал в тундре собственную армию для хотя бы отвлекающего удара с севера. Только адмирал Колчак с боями всё дальше и дальше откатывался от Волги, упираясь кортиком в Уральские горы. Это на карте «Колчакия» выглядела необъятно, на самом деле отсутствие более или менее пригодных для передвижения дорог делало войска привязанными к «чугунке» и редким городам – бои там шли на очень узких участках.

Но для Деникина это уже было не важно – он был на пути к Москве. Стратегическая инициатива прочно перешла в руки главкома ВСЮР, и он не намерен был давать красным ни минуты передышки. Добровольческая, Донская и Кавказская армии в упоении побед рвались вперёд без остановки. Огромные потери не смущали – боевой пыл был запредельным.

Объективно Колчак при отступлении действовал на руку Деникину. Умирая в таёжных топях, иссыхая в туркестанских песках, блуждая в бескрайних сибирских лесах, его армия уводила подальше от Москвы самую боеспособную почти 120-тысячную группировку красных с самыми лучшими военачальниками из бывших царских офицеров и генералов. На объявленный Троцким главным Восточный фронт посылались все резервы и вооружение, а Деникин после зимних побед красных на Дону и Украине считался второстепенным, малозначащим. Свою роль здесь, вероятно, сыграло и признание главкомом ВСЮР адмирала Верховным правителем, что явно дезориентировало красное командование, посчитавшее армию Колчака наиболее серьёзной угрозой для себя. Деникин быстро разубедил Каменева в этом наивном заблуждении.

В штабе ВСЮР понимали, что со своими силами, даже выросшими до 100 тысяч, садиться в оборону невозможно – такую огромную территорию с населением в десять миллионов жителей уже нельзя было прочно контролировать. Оборона стала бы гибелью армии, как она стала гибелью для Краснова минувшей зимой. Белая армия может жить и побеждать, только наступая. Идя от победы к победе, деморализуя противника, лишая его веры в свои силы, подрывая авторитет большевиков и перетаскивая на свою сторону их же изуверившихся бойцов. Доброволия не имела собственной чётко выстроенной идеологии, экономической программы, решённых земельного и рабочего вопроса. Пока она шла вперёд и побеждала, это было не суть важно. Все острые и неоднозначные вопросы можно было бы решить, уже сидя в Кремле.

20 июня в Царицыне главком обнародовал свою знаменитую «московскую директиву»:

«Вооружённые Силы Юга России, разбив армии противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний Воронежской, Екатеринославской и Харьковской.

Имея конечной целью захват сердца России – Москвы, приказываю:

1. Генералу Врангелю – выйти на фронт Саратов – Ртищево – Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее на Нижний Новгород, Владимир и Москву.

Теперь же отправить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плёса Волги.

2. Генералу Сидорину – правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать выполнение прежней задачи по выходу на фронт Камышин – Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Волово, Кашира.

3. Генералу Май-Маевскому – наступать на Москву в направлении: Курск, Орёл, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав – Брянск.

4. Генералу Добророльскому выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева.

5. Генералам Тяжельникову (командующий войсками Черноморской области) и Эрдели – продолжать выполнение ранее поставленных задач.

6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач генералов Тяжельникова и Добророльского и блокировать порт Одессу.

7. Разграничительные линии: а) между группой генерала Эрдели и Кавказской армией – прежняя; б) между Кавказской и Донской армиями – Калач, граница Донской области, Балашов, Тамбов, Моршанск, все пункты для Донской армии; в) между Донской и Добровольческой армиями – Славяносербск, Старобельск, Валуйки, Короча, Щигры, Верховье, Узловая, Кашира – все пункты для Донской армии; г) между Добровольческой армией и 3-м корпусом – северная граница Таврической губернии – Александровск.

8. Железная дорога Царицын – Поворино – Балашов предоставляется в общее пользование Кавказской и Донской армиям.

9. О получении донести.

Царицын, 20 июня 1919 года. № 08878.

Генерал-лейтенант Деникин.

Начальник штаба генерал-лейтенант Романовский»[144].

Деникин так объяснял свою позицию: «Директива 20 июня, получившая в военных кругах наименование „Московской“, потом в дни наших неудач осуждалась за чрезмерный оптимизм. Да, не закрывая глаза на предстоявшие еще большие трудности, я был тогда оптимистом. И это чувство владело всем Югом – населением и армиями. Это чувство нашло отклик там, на севере, за линией фронта, среди масс, придавленных ещё большевистским ярмом и с нетерпением, с радостью ждавших избавления. „Кассандры“ примолкли тогда. Оптимизм покоился на реальной почве: никогда ещё до тех пор советская власть не была в более тяжелом положении и не испытывала большей тревоги.

Директива в стратегическом отношении предусматривала нанесение главного удара в кратчайших к центру направлениях – курском и воронежском, прикрываясь с запада движением по Днепру и к Десне. В психологическом – она ставила ребром перед известной частью колебавшегося казачества вопрос о выходе за пределы казачьих областей. В сознании бойцов она должна была будить стремление к конечной – далёкой, заветной цели. „Москва“ была, конечно, символом. Все мечтали „идти на Москву“, и всем давалась эта надежда»[145].

Романовский в Ставке (из-за сложностей с обеспечением безопасности в людном Ростове она переехала в июле в Таганрог) подпрыгивал от нетерпения: «Хоть цепочкой, хоть цепочкой, но дотянуться бы до Москвы!»

Однако Врангель был в шоке: «Директива эта, получившая впоследствии название „Московской“, являлась одновременно смертным приговором армиям Юга России. Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, манёвр – всё это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву».

Барон лукавил, ибо каждый в Белой армии знал, что лучшими подразделениями в ней являлись именно добровольческие и «цветные» части, сведённые вместе у Май-Маевского. Они составляли главную ударную мощь, поэтому всякому было понятно: где «цветные», там и направление главного удара. Тем более что Деникин здесь же в Царицыне распорядился отобрать у Врангеля 7-ю пехотную дивизию генерала Тимановского, 2-ю Терскую пластунскую бригаду (небоеспособную, сведённую в батальон численностью в 200 штыков), Осетинский конный полк (60 сабель) и пластунские Осетинский батальон (ещё не сформированный). Отобрал и все шесть танков…

До поры до времени препирательства между Ставкой и Врангелем не выходили за рамки деловых отношений, хотя нервировали всех, кто был в это вовлечён. Деникин писал:

«Но если сношения с „Харьковом“, „Новочеркасском“ и „Пятигорском“ имели характер обмена оперативными взглядами и не выходили из пределов дисциплины и подчинённости, иначе обстояло дело с „Царицыном“. Не проходило дня, чтобы от генерала Врангеля Ставка или я не получали телеграмм нервных, требовательных, резких, временами оскорбительных, имевших целью доказать превосходство его стратегических и тактических планов, намеренное невнимание к его армии и вину нашу в задержках и неудачах его операций. Особенное нерасположение, почти чувство ненависти, он питал к генералу Романовскому и не скрывал этого.

Эта систематическая внутренняя борьба создавала тягостную атмосферу и антагонизмы. Настроение передавалось штабам, через них в армию и общество. В борьбу вовлекалось и английское представительство, как я узнал впоследствии. Интрига получала лишнюю благодарную тему, а политическая оппозиция – признанное орудие.

Эти взаимоотношения между начальником и подчинённым, невозможные, конечно, в армиях нормального происхождения и состава, находили благодатную почву вследствие утери преемства Верховной власти и военной традиции и имели прямое отражение на периферии».

Пока армия побеждала и уверенно продвигалась вперёд, на это тоже можно было не обращать внимания, но потом это непонимание вылилось в открытое противостояние, изнутри подточившее всю Доброволию.

Однако гладко было на бумаге. План Деникина, предусматривавший наступление на Москву, ограничивая фланги Днепром и Волгой, сразу же стал давать сбои. Май-Маевского вместо Курска и Орла потянуло на запад – на Полтаву и Кременчуг. Сидорин топтался под Балашовом и Камышином, больше обозначая наступление, чем реально наступая. 3-й армейский корпус генерал-лейтенанта Николая Шиллинга вышиб григорьевцев из Херсона и Николаева. При поддержке остатков Черноморского флота и английского крейсера «Карадог» он занял Кинбурнскую косу и Очаков, укрепившись в низовьях Днепра. После чего устремился на Одессу, что, с одной стороны, удлиняло линию фронта уже до Днестра и румынской границы, с другой – оставляло в тылу опаснейшего Махно с его непонятно откуда набегавшей «1-й партизанской дивизией».

Деникин оправдывал это «распухание фронта» тем, что «мы занимали огромные пространства, потому что, только следуя на плечах противника, не давая ему опомниться, устроиться, мы имели шансы сломить сопротивление превосходящих нас численно его сил. Мы отторгали от советской власти плодороднейшие области, лишали её хлеба, огромного количества военных припасов и неисчерпаемых источников пополнения армии. В подъёме, вызванном победами, в манёвре и в инерции поступательного движения была наша сила. Истощённый многими мобилизациями, Северный Кавказ уже не мог питать надлежаще армию, и только новые районы, новый прилив живой силы могли спасти её организм от увядания».

Логика в этом, безусловно, была. Армия начинала поход на Москву, имея под ружьём на фронте чуть более 70 тысяч штыков и сабель (против 110–120 тысяч красных). Кубань перестала давать пополнение для далёкого Царицына, почётный кубанский казак Врангель чуть ли не за грудки тряс войскового атамана генерала Александра Филимонова и походного атамана Генерального штаба генерал-майора Вячеслава Науменко (первопоходника). Они клялись, что делают для мобилизации всё возможное, но Кубань больше дать не могла.

Зато как раз в наступлении армии начали расти за счёт пленных красноармейцев и мобилизованных крестьян. Май-Маевский начал поход, имея в Добрармии 9600 штыков, через месяц под Харьковом имел уже 26 тысяч, а к концу июля на рубеже Екатеринослав – Полтава – 40 тысяч. Вышедший из Крыма с 4 тысячами Шиллинг в Одессу входил уже с 16 тысячами. Врангель, по утверждению генерала Лукомского, требовал довольствия в июле на 80 тысяч бойцов, в августе – на 110 тысяч. Это при том, что лишь совсем недавно Кавказская армия вкупе с Донской совместно едва насчитывали 40 тысяч.

Попутно барон скандалил с Сидориным за 1-й Донской отдельный корпус Генерального штаба генерал-майора Николая Алексеева. Врангель тянул его к себе под Камышин, Сидорин к себе под Балашов (к 20 июля Донская армия насчитывала уже 45 тысяч штыков и сабель). При этом оба жаловались друг на друга Деникину, утверждая, что без этого корпуса выполнить своих задач не могут.

Главкому вновь и вновь приходилось мирить своих генералов, в который раз играя роль буфера между амбициозностью и честолюбием. Как он сам признавался: «Военные операции протекали не без серьёзных внутренних трений. Малочисленность наших сил и наша вопиющая бедность в технике и снабжении создавали положение вечного недохвата их на всех наших фронтах, во всех армиях. Выведение частей в резерв главнокомандующего наталкивалось поэтому на огромные трудности. Каждый командующий придавал преимущественное значение своему фронту. Каждая стратегическая переброска вызывала коллизию интересов, обиды и проволочки. Когда с Северного Кавказа мы двигали на царицынский фронт прочные кубанские части, генерал Эрдели доносил, что это „вызовет восстание горских народов и полный распад всего Терского войска…“[146]. Генерал Врангель требовал подкреплений из состава Добровольческой армии, „которая, по его словам, почти не встречая сопротивления, идёт к Москве“, а генерал Май-Маевский не без основания утверждал, что в таком случае ему придётся бросить Екатеринослав или обнажить фланговое полтавское направление…»

Надо было иметь в виду, что предыдущий год армия Деникина сражалась в казачьих областях, где ей практически гарантирована была поддержка местного населения. Но теперь она шла в «лапотную Россию» с её крестьянским большинством, которое тихо ненавидело красную продразвёрстку и чрезвычайку, но с надеждой ждало от белых решения главного для него – земельного вопроса. А вот его-то Деникин не смог решить даже для самого себя, понимая, сколь сложно ему будет лавировать между «республиканцами» и «монархистами» в своей среде. За него решали другие – возвращались старые помещики и насильственно отбирали землю, пороли и вешали крестьян, лишь увеличивая красные отряды.

К 15 июля Врангель взял Камышин, Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Бредов с 7-й пехотной дивизией – Полтаву.

Троцкий наконец понял, откуда грозит погибель большевизму, и срочно начал собирать войска для противодействия новой угрозе. Добивать Колчака можно было и малыми силами, а Южный фронт теперь был объявлен главным. Под лозунгом «Все на борьбу с Деникиным» с Урала перебрасывались 6,5 дивизии и 3 дивизии с Украины. 16 июля наркомвоенмор писал в приказе: «Вся страна заботится теперь об Южном фронте. Нужно, чтобы командиры, комиссары, а вслед за ними красноармейцы поняли, что уже сейчас на Южном фронте мы сильнее Деникина. Воинские эшелоны и маршрутные поезда снабжения непрерывным потоком идут на юг. Теперь всё это… нужно вдохновить идеей решительного наступления…»[147]

Характерная телеграмма Ленина тех дней: «Мобилизовать всех служащих советских учреждений мужского пола от 18 до 45 лет. Мобилизованные отвечают по круговой поруке друг за друга, и их семьи считаются заложниками в случае перехода на сторону неприятеля или дезертирства или невыполнения данных заданий…»

К началу августа 1919 года против окрепшего Деникина уже находились 180 тысяч штыков и сабель при 700 орудиях. Фронт возглавил Владимир Егорьев (бывший Генерального штаба генерал-майор, бывший начальник штаба 1-й гренадёрской дивизии. Его тогдашний командир генерал-лейтенант Григорий Янушевский числился во ВСЮР). Против Врангеля была сосредоточена ударная Особая группа экс-полковника Василия Шорина (50 тысяч), сколоченная из остатков битых им по очереди 9-й и 10-й армий. Против Май-Маевского – группа Владимира Селивачёва (Генерального штаба генерал-лейтенанта) из 8-й, 13-й и левобережной части 14-й армии (до 40 тысяч).

Выбор Троцким Селивачёва можно объяснить лишь шагом отчаяния. Генерал имел устойчивую репутацию корниловца, поддержал августовский мятеж 1917 года и лишь чудом не угодил в Быхов, откуда открывалась прямая дорога в Ледяной поход. В Красную армию он угодил лишь по призыву в декабре 1918 года и не без оснований многими подозревался в сочувствии Белому движению. Гетман Павло Скоропадский давал ему блистательную характеристику и называл его «редко честный человек». Даже Ленин телеграфировал 16 сентября 1919 года в Военный совет Южного фронта, указывая на возможность измены Селивачёва. По удивительному совпадению, генерал умер на следующий день после этой телеграммы. По официальной версии, от сыпного тифа, по неофициальной – был отравлен. Ещё через две недели к белым перебежал его бывший подчинённый командарм-8 Андрей Ратайский (бывший генерал-майор) со своим начальником штаба бывшим Генерального штаба полковником Александром Нечволодовым. Весьма возможно, что перебегать они собирались все вместе.

Троцкий серьёзно взялся за создание красной конницы. В составе группы Шорина из остатков партизанской конницы раненого Думенко была сколочена внушительная кавалерийская бригада вахмистра Семёна Будённого, которой по силам уже было тягаться с кубанцами и терцами. В начале августа Шорин всеми силами навалился на Врангеля, выдавив кубанцев из Камышина.

Тяжелейшие трёхнедельные бои обескровили обе армии, и барону пришлось вернуть конницу Мамонтова с левого берега Волги назад и даже начать эвакуацию Царицына.

Давление Шорина ослабло, лишь когда во всю мощь развернулся рейд по красным тылам 4-го Донского корпуса генерала Мамонтова. Рейд был разработан начальником штаба Донской армии генералом Келчевским, для чего личный состав корпуса в 3400 сабель был усилен до 6 тысяч сабель, 3 тысяч штыков, 103 пулемётов, 12 орудий и 3 броневиков (отбором донцов лично занимался Мамонтов, отсеивая слабых и немощных душой).

Кельчевский рассчитал, чтобы удар донской конницы пришёлся встык изготовившимся к наступлению двум ударным группировкам красных, дабы внести путаницу в руководство 8-й и 9-й армиями. Из Урюпинской Мамонтов переправился через Хопёр в районе станции Добрянская у Новохопёрска и, сминая 40-ю стрелковую дивизию и кав-бригаду красных, устремился прямо на Тамбов, где находилась одна из баз Южного фронта. Утерявший связь с Селивачёвым Шорин вынужден был предпринимать срочные меры для противодействия, но свободных резервов у него не было. Пришлось Селивачёву выделять из состава 8-й армии 31-ю дивизию, а Шорину из состава 9-й – 36-ю, чтобы преградить путь донцам. Однако Мамонтов, поставив вверх дном Тамбов, 15-тысячный гарнизон которого бесследно исчез, уже шёл на Козлов, где располагался штаб фронта. Штаб мигом умчался в Орёл.

Каменев вынужден был посылать резервные 56-ю, а затем и 21-ю стрелковые дивизии не Шорину для натиска на Царицын, а в погоню за неуловимым Мамонтовым. Донец же, легко опрокидывая слабые заградотряды, огнём и мечом прошёл через Козлов, Раненбург, Лебедянь, Елец, Грязи, Касторную. По ходу рейда донцы уничтожали гарнизоны, разрушали связь, сжигали склады, распустили несколько десятков тысяч мобилизованных большевиками солдат по домам. Более того, из пленных красноармейцев и местных крестьян была создана 1-я Тульская добровольческая пехотная дивизия (1790 штыков) под командованием полковника Фёдора Дьяконова.

Сидорин предполагал, что Мамонтов поведёт свой корпус сразу на Воронеж и Лиски, дабы отрезать лискинскую группировку красных, но тому не хотелось связывать себя изнурительными боями – древняя страсть к «походам за зипунами» была куда более по душе донцу. Здесь обычаи классического набега умножались стремлением отомстить «русским» за расказачивание. Грабили как в чужой стране: бессмысленно и беспощадно. С каждым новым городом обоз корпуса рос, превращаясь в огромную змею (до 60 вёрст). Наступать с таким «хвостом» было совершенно немыслимо, и донцы потихоньку отправляли награбленное в родные станицы. Поскольку бесчисленные телеги надо было охранять, корпус очень быстро уменьшился с 9 до 2 тысяч штыков и сабель.

Справедливости ради стоит заметить, что грабили не только казаки – те просто не смогли бы увезти все трофеи. Генерал «гулял» по-крупному – склады красных были отданы на разграбление местному населению, которое восторженно приветствовало «военный коммунизм» по-мамонтовски. Ленин был в ярости: «Около 290 вагонов имущества вещевого склада остались в Козлове и разграблены казаками и населением». Деникин писал: «Мамонтов под предлогом дождей, вызвавших распутицу, приказания не исполнил и, пройдя с боем через фронт, пошёл на север, совершая набег в глубокий тыл противника – набег, доставивший ему громкую славу, звание народного героя и… служебный иммунитет».

Врангель был гораздо жёстче: «Имя генерала Мамонтова было у всех на устах. Донской войсковой круг торжественно чествовал его, газеты были наполнены подробностями рейда. Я считал действия генерала Мамонтова не только неудачными, но явно преступными. Проникнув в тыл врага, имея в руках крупную массу прекрасной конницы, он не только не использовал выгодности своего положения, но явно избегал боя, всё время уклоняясь от столкновений. Полки генерала Мамонтова вернулись обременённые огромной добычей в виде гуртов племенного скота, возов мануфактуры и бакалеи, столового и церковного серебра. Выйдя на фронт наших частей, генерал Мамонтов передал по радио привет „родному Дону“ и сообщил, что везет „Тихому Дону“ и „родным и знакомым“ „богатые подарки“. Дальше шёл перечень „подарков“, включительно до церковной утвари и риз. Радиотелеграмма эта была принята всеми радиостанциями. Она не могла не быть известна и штабу Главнокомандующего. Однако генерал Мамонтов не только не был отрешён от должности и предан суду, но ставка его явно выдвигала…»

Красный командарм Александр Егоров со своей колокольни считал несколько по-иному: «Своим движением на север, вместо района Лисок, Мамонтов бесконечно расширил цели и задачи своих действий, в расчёте, очевидно, на восстание крестьянства и городской буржуазии против советской власти. Это, конечно, авантюра, но Мамонтов, имея более сильные средства для достижения менее обширных задач, был здесь в меньшей степени авантюристом, чем сам Деникин. К тому же, в отличие от Деникина, сам осуществлял свои идеи и – надо быть откровенным – имел с первых же дней рейда много ярких доказательств правильности своих расчётов. Мамонтов не добился основного: крестьянство не восстало»[148].

Не восстало оно ещё и потому, что в рейде Мамонтова оно увидело в первую очередь не освободителей, а мстителей. И пусть набег донцов, проходивший по губерниям Великороссии, не отмечался такими мрачными погромами и экзекуциями, как рейды Шкуро по еврейским местечкам Украины, но оснований встречать белых хлебом-солью тут тоже не было.

Борис Штейфон писал: «Мы двигались по России, это была ведь наша Родина, однако, выйдя из Донецкого бассейна, мы не могли отрешиться от странного чувства, будто мы входим в какую-то чужую страну. Сказывалась непримиримая разность мировоззрений. В течение многих месяцев зимней борьбы мы как-то сжились с мыслью, что там, за красным фронтом, там не подлинная Россия».

Тем не менее операцию Мамонтова можно назвать успешной: во-первых, рейд производился в достаточной связи с основными операциями фронта, имевшими задачей сорвать готовящееся наступление красных и облегчить успех наступления казаков; во-вторых, за время рейда генерал Мамонтов отвлёк на себя с фронта и тыла 5 стрелковых дивизий, 1 стрелковую бригаду, часть 3-й стрелковой дивизии, конный корпус Будённого, 5 полков коммунаров, Тамбовские пехотные курсы, многочисленные местные формирования и отряды, бронепоезда и летучки; в-третьих, рейд Мамонтова коренным образом нарушил управление Южным фронтом, заставил метаться его штаб между Козловом и Орлом; в-четвёртых, основательно было нарушено железнодорожное сообщение; в-пятых, уничтожены склады и базы Южного фронта, чем нанесён тяжкий урон всему его снабжению.

Навстречу Мамонтову по готовому атаковать Селивачёву в стык 13-й и 14-й армий ударил Кутепов, отбросив их, соответственно, к Курску и Воронежу. На Воронеж с юга пошёл корпус Шкуро, который и взял город вместо донца[149]. Сам Мамонтов, сбросив тяжкий груз телег с награбленным, всё же захватил Лиски и соединился со Шкуро.

Снисходительный Деникин отмечает:

«Будем справедливы: Мамонтов сделал большое дело, и недаром набег его вызвал целую большевистскую приказную литературу, отмеченную неприкрытым страхом и истерическими выпадами. Сам Бронштейн, находившийся тогда в районе набега и с необычайной поспешностью отбывший в Москву, писал по дороге: „Белогвардейская конница прорвалась в тыл нашим войскам и несёт с собою расстройство, испуг и опустошение пределов Тамбовской губернии…“[150] Взывал тоном ростопчинских афиш: „На облаву, рабочие, крестьяне… Ату белых! Смерть живорезам!..“ И в конце концов смилостивился над „казаками, обманутыми Мамонтовым“, приглашая их сдаться: „Вы в стальном кольце. Вас ждёт бесславная гибель. Но в последнюю минуту рабоче-крестьянское правительство готово протянуть вам руку примирения…“»

Но Мамонтов мог сделать несравненно больше: использовав исключительно благоприятную обстановку нахождения в тылу большевиков конной массы и сохранив от развала свой корпус, искать не добычи, а разгрома живой силы противника, что, несомненно, вызвало бы новый крупный перелом в ходе операции».

Был ещё один фактор, объективно повлиявший на успехи Мамонтова, – выступление формируемого в Саранске Донского корпуса Филиппа Миронова, самовольно ушедшего на фронт. После Вёшенского восстания казаков большевики подозрительно относились к популярнейшему Миронову и приставили к нему в качестве политработников отличившихся в расказачивании комиссаров Болдырева, Ларина, Рогачева, дабы те присматривали за буйным донцом. Сам Миронов, побывав в родной Усть-Медведицкой и наслушавшись об ужасах геноцида, бомбардировал письмами Совнарком и лично Ленина, доказывая им ошибочность курса на тотальную «контрреволюционность» казачества и пагубность политики истребления. Ответов не получал, зато подозрения в его нелояльности, особенно у Троцкого и руководства РВСР, выросли многократно. Давать такому в руки целый боеспособный корпус было крайне опасно, поэтому его формирование постепенно спускали на тормозах, сделав ставку на корпус более лояльного Будённого.

Поняв, что доверия он уже не обретёт, и прослышав про рейд Мамонтова, Миронов решил, что его час настал. Он решил не дожидаться приказа и сам 23 августа 1919 года выступил на фронт, но уже не только против белых, но и «комиссаров», то есть за простой народ. Он выпустил в Саранске прокламацию:

«Измученный русский народ, при виде твоих страданий и мучений, надругательств над тобою и твоей совестью – никто из честных граждан, любящих правду, больше терпеть и выносить этого насилия не должен.

Возьми всю власть, всю землю, фабрики и заводы в свои руки.

А мы, подлинные защитники твоих интересов, идём биться на фронт с злым твоим врагом генералом Деникиным, глубоко веря, что ты не хочешь возврата помещика и капиталиста, сам постараешься, как это ни тяжело, все силы приложить спасти революционный фронт, спасти завоевания революции.

Мною подана 23 августа такая телеграмма:

Пенза, штаб 9-й армии. Прошу передать Южному фронту, что я, видя гибель революции и открытый саботаж с формированием корпуса, не могу находиться дольше в бездействии, зная из полученных с фронта писем, что он меня ждёт, выступаю с имеющимися у меня силами на жестокую борьбу с Деникиным и буржуазией.

На красных знамёнах Донского революционного корпуса написано: вся земля крестьянам, все фабрики и заводы – рабочим, вся власть трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, избранных трудящимися на основе свободной социалистической агитации. Долой самодержавие комиссаров и бюрократизм коммунистов, погубивших революцию.

Я не одинок. Подлинная исстрадавшаяся по правде душа народа со мною, и в этом залог спасения революции.

Все так называемые дезертиры присоединятся ко мне и составят ту грозную силу, пред которой дрогнет Деникин и преклонятся коммунисты.

Командующий Донским революционным корпусом

гражданин Миронов.

Зову всех любящих ПРАВДУ и подлинную СВОБОДУ в ряды корпуса»[151].

Троцкий тут же объявил уже не комкора, а «полковника Миронова» вне закона и выслал на перехват конницу Будённого. Который в тот момент крайне был нужен для рубки с кубанцами под Царицыном или для ловли донцов Мамонтова. В итоге лишь 13 сентября Будённый смог перехватить мироновцев, а самого своевольного комкора арестовать и отдать под трибунал. За это время Врангель сумел отстоять «красный Верден», а Мамонтов отправил свой грандиозный обоз на Дон, успешно завершив прорыв соединением со Шкуро.

Кавказская армия уже не наступала, а только сдерживала красных. Деникина это не особенно волновало – Колчак уже не отступал, а бежал. Смысла тратить силы на поход вдоль Волги уже не было. Поэтому все силы необходимо было сосредоточить на участке наступления Май-Маевского, который уже просто гнал перед собой украинские армии красных.

5-й кавкорпус Юзефовича взял Гадяч, Конотоп и Бахмут, генерал Шиллинг высадил десант Сводно-драгунского полка в Одессе на поддержку офицерского восстания в городе, а 7-я дивизия Бредова вошла в Киев одновременно с наступающими с юга сечевыми стрельцами Петлюры. К Петлюре Деникин доверия не питал, но на данный момент тратить на него лишних сил не хотелось – с галичанами были установлены временные «разграничительные линии».

7 сентября Кутепов с «цветными» был уже в Курске, 8-го в Щиграх. Под Курском в селе Софроновка его конный разъезд из 2-го Корниловского полка задержал знаменитую певицу и киноактрису Надежду Плевицкую, которую ещё Николай II называл «курским соловьём». Знал бы Кутепов, что его корниловцы привезли в штаб его будущую убийцу.

Сидорин бросает Мамонтова в новый рейд на Лиски и Таловую. На этот раз ловить его взялись сам Будённый, кавгруппа Блинова, 21-я стрелковая дивизия и 22-я железнодорожная бригада. Но генерал вновь сделал финт и ушёл на Воронеж. Теперь уже сам Сидорин, поддерживая кавалерию, форсировал Дон и отбросил красных на линию устье реки Икорец – Кумылженская – Арчедин[152].

Шкуро продвинулся до Орла, Кутепов взял Кромы и Ливны, разъезды белых видели у Тулы. Юзефович взял Новгород-Северский. Пали Сумы, Обоянь, Старый Оскол, Фатеж, Рыльск. Штаб Южного фронта отступил ещё дальше, в Серпухов. Московское правительство серьёзно готовилось к эвакуации (как некогда Иван Грозный), а большевики – к уходу в подполье. Вывозили ценности, печатали фальшивые царские сторублёвки. ЧК пускала в расход заложников и арестованных «буржуев». Троцкий обещал: «Мы уйдём, но так хлопнем дверью, что мир содрогнётся…»

Следует заметить, что огромный успех Добровольческой армии как раз был связан со стратегической прозорливостью Деникина, сосредоточившего (хотя и со стоившим ему Москвы опозданием) все усилия на левом фланге наступления.

Таким образом, ему удалось обмануть своих коллег из Генерального штаба, работавших у Троцкого в РВСР и уверенных в том, что направление главного удара ВСЮР будет именно из Царицына. Как раз так, как кричал на всех углах Врангель. Подтверждением этому служит отрывок из воспоминаний командюжа Александра Егорова: «Здесь небезынтересно отметить то обстоятельство, что главное командование по-прежнему продолжало придерживаться своей старой точки зрения относительно основного участка борьбы против Деникина… 1 октября главком высказался по этому поводу вполне определенно, указав Шорину, что центр тяжести операции против Деникина лежит на нём (т. е. на Юго-Восточном фронте), причём указывалось, что характер возложенных на 9-ю и 10-ю армии задач должен и на будущее оставаться неизменным»[153].

Иными словами, Деникина ловили на Волге, а он пошёл на Москву вдоль Днепра.

К началу октября Деникин достиг своего наивысшего могущества. Его армии контролировали 16–18 губерний и областей, пространством в 810 тысяч квадратных вёрст с населением в 42 миллиона человек. Всё это ещё предстояло «переварить» и сохранить. Реальных сил для этого не было, оставалось лишь уповать на суворовские быстроту, глазомер и натиск.

Теперь уже пополнение армий за счёт пленных было не благом, а проблемой Деникина.

В пиковый период могущества главкома ВСЮР к октябрю 1919 года в их составе числилось около 150 тысяч штыков и сабель (более 40 тысяч конницы), из которых 20 тысяч были рассредоточены на Черноморском побережье (против Грузии) и в Терско-Дагестанской области (против горцев, Азербайджана и Астрахани). Пленные по неписаному закону считались «собственностью» того подразделения, которое их захватило. Отбирали наиболее сытых и хорошо одетых, остальных же отправляли в тыл в распоряжение коменданта. К примеру, в Белозёрском полку полковника Штейфона до 90 % списочного состава являлись бывшими красноармейцами. Как правило, это были солдаты эпохи Первой мировой войны, знакомые с оружием и воевавшие не за совесть, но за страх. К этому времени обычная практика «пленных не брать» стала уходить на второй план из-за больших потерь в боевых частях. Собственно, те, кто их «не брал», первопоходники, кадровые офицеры, ушедшие с Корниловым в Ледяной, с Поповым в Степной, с Покровским в Кубанский походы, уже исчислялись единицами. Добровольческий дух уже давно был «размыт» серой массой усталых и озлобленных на всё на свете людей. По признанию Штейфона, через его Белозёрский полк за 7 месяцев прошли более 10 тысяч бойцов. Кто там из них выжил за два года безумной бойни?

При такой текучке говорить о какой-либо убеждённости армии в идеях «Единой и Неделимой» уже не приходилось. Воевали преимущественно сами за себя, лишь бы выжить во всеобщей бойне. Если «цветные» полки как-то старались соблюдать традиции, высокий моральных дух и поддерживать культ вождей и героев Белого движения, то остальные части были весьма далеки от идеалов Деникина.

Однако в условиях успешного наступления и этими факторами можно было бы пренебречь, пока полки останавливались не тогда, когда им преграждали путь, а когда сами уставали шагать. Как писал Штейфон, «войска наступали с таким подъёмом, что в отдаваемых директивах постоянно приходилось подчёркивать, чтобы части не увлекались и не переходили указанных им границ наступления».

Для достижения конечной цели генералу Деникину оставалось каких-то 150–200 вёрст. Член британской военной миссии лейтенант Робертс писал: «Заняв Орёл, мы уже думали о том, на каких лошадях будем с триумфом въезжать в Москву…»

Треск по швам

Белая армия Деникина ещё шла вперёд. Но теперь уже скорее по инерции, а не из-за военного преимущества. Звон московских колоколов стоял в ушах Деникина и Романовского, заглушая голос здравого смысла и мешая понять, что армия выдыхается. Проглатывая территорию, главком ВСЮР был не в состоянии уследить за всем, что делается на флангах, в тылу, в правительстве. Более того, он не хотел за этим следить, делегировав все властные полномочия Особому совещанию, а идеологию – ОСВАГу, сконцентрировавшись только на военных вопросах.

Май-Маевский уговаривал Деникина срочно приступить к разрешению аграрного и рабочего вопросов. Главком лишь отмахивался: «После, Владимир Зенонович, вот возьмём Москву, и уж тогда». Кое-где в Донбассе и на Дону 8-часовой рабочий день установили, пособия обещали, но по мере скорого наступления просто не успевали за этим следить.

Не получив хоть каких-либо гарантий по земле и разочарованные белыми, крестьяне сами решили «бить красных, пока не побелеют, а белых, пока не покраснеют».

Воспрянул Махно, теперь уже в глубоком тылу Добрармии, затеявший рейд на Александровск по типу мамонтовского и отрезавший от Деникина Крым. Махновцы вырезали обозы белых, громили станции, склады, распускали пополнения, совершенно дезорганизовав подвоз продовольствия и боеприпасов.

Да и в Ставке упустили момент, когда инерция наступления просто иссякла. Май-Маевский вынужден был ослаблять свой московский таран, перебрасывая на поимку батьки бригаду Терской дивизии от Шкуро, два полка от Юзефовича, шесть полков от Кутепова под общим командованием начальника 4-й пехотной дивизии Генерального штаба генерал-майора Якова Слащёва. Комкор возмущался: с кем ему стучаться в Боровицкие ворота?

Слащёв писал:

«Союзники давали деньги, рассчитывая возместить свои расходы русским углём и нефтью. Началась разбойничья политика крупного капитала. Появились старые помещики, потянувшие за собой старых губернаторов. Интересы мелкой русской буржуазии, создавшей Добровольческую армию, стали как бы попираться интересами крупного международного капитала.

Борьба из внутренней совершенно незаметно стала превращаться в борьбу интернационального капитала с пролетариатом. Даже мелкобуржуазные массы почувствовали гнёт и частью отхлынули от белых. Пролетариат поднял голову, начались восстания. Создавались внутренние фронты. Я, конечно, не говорю про анархическое движение Махно, боровшегося со всякой властью.

Появился ряд грабителей, ставших во главе белых войск: они были удобны крупному чужеземному капиталу, так как без зазрения совести готовы были на все сделки… Как бы то ни было, но в Добровольческой армии начался развал: пролетариат и беднейшее крестьянство ясно были против неё, мелкая буржуазия сильно разочаровалась и стала отходить в сторону. В войсках началось дезертирство. Усилились грабежи, участниками которых были лица даже высшего командного состава. Движение потеряло всякую идейность, и всё совершалось во имя личного благополучия или тщеславия. Армия дошла до Орла, откуда безудержно покатилась к югу»[154].

Постоянные изнурительные, пусть и победные, бои стоили Деникину огромных потерь. На направлении главного удара армия была до крайности истощена. К 1 декабря 1919 года в госпиталях и лазаретах Дона и Кубани на излечении находились 42,7 тысячи раненых и больных солдат и офицеров. Сил не хватало, чтобы вывезти больных и раненых с фронта. Смерть от гангрены стала повсеместной, санитарные потери ужасали. Вовсю свирепствовал сыпной тиф, выкашивавший целые подразделения сначала красных, а по мере продвижения белых к Москве – и их. Медикаментов не хватало.

В послереволюционной России в период между 1917 и 1921 годами от сыпного тифа погибло около 3 млн человек. В Белой армии сыпняк скосил генералов Сильвестра Станкевича, Николая Иванова, Константина Мамонтова, начальника Марковской пехотной дивизии полковника Александра Блейша, политика Владимира Пуришкевича, философа князя Евгения Трубецкого, идеолога Белого движения Фёдора Крюкова, кубанского войскового атамана Генерального штаба генерал-майора Николая Успенского (в ноябре 1919 года сменил Александра Филимонова и через месяц умер).

Сам «железный Степаныч» генерал Николай Тимановский с 18 пулевыми и штыковыми ранами с двух войн слёг с тифом. Он долго не хотел поддаваться болезни, категорически отказывался эвакуироваться в тыл. Лечения не признавал и лечился так, как сам понимал это слово, – пил спирт и ел снег, когда температура у самого зашкаливала за сорок. На таких «лекарствах» долго не протянул.

К концу осени на самом фронте протяжённостью 1150 км числились 48,4 тысячи штыков и 22 тысячи сабель (реально это количество было меньше, поскольку командиры умышленно увеличивали штаты, надеясь на дополнительное довольствие). В то же время в тылу, при штабах и в различных учреждениях находились свыше 60 тысяч здоровых и откормленных солдат и офицеров.

Казнокрадство и дезертирство приняли громадные масштабы. На фронте некому было затыкать дыры, в то время как в тылу все рестораны, кабаки и публичные дома были забиты «господами офицерами». Деникин отмечал: «Если много было „зеленых“ в плавнях Кубани, в лесах Черноморья, то не меньше „зеленых“ – в пиджаках и френчах – наполняло улицы, собрания, кабаки городов и даже правительственные учреждения. Борьба с ними не имела никакого успеха. Я приказал одно время принять исключительные меры в пункте квартирования Ставки (Екатеринодар) и давать мне на конфирмацию все приговоры полевых судов, учреждаемых при главной квартире, о дезертирах. Прошло два-три месяца; регулярно поступали смертные приговоры, вынесенные каким-нибудь заброшенным в Екатеринодар ярославским, тамбовским крестьянам, которым неизменно я смягчал наказание; но, несмотря на грозные приказы о равенстве классов в несении государственных тягот, несмотря на смену комендантов, ни одно лицо интеллигентно-буржуазной среды под суд не попадало. Изворотливость, беспринципность вплоть до таких приёмов, как принятие персидского подданства, кумовство, лёгкое покровительственное отношение общественности к уклоняющимся служили им надежным щитом»[155].

При общей дезорганизации тыла Белой армии вполне вольготно чувствовало себя имевшее многолетний опыт большевистское подполье, с которым эффективно бороться не могла бессильная деникинская контрразведка.

Англичане уже открыто демонстрировали свою индифферентность. Ллойд Джордж заявлял: «Я не могу решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали страшные неудачи… Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в бесконечной гражданской войне… Большевизм не может быть побеждён оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему управления в несчастной России…»[156]

Впрочем, среди англичан были вполне искренне поддерживающие белых люди, вроде глав военных миссий генералов Бриггса и Хольмана. Последний даже лично участвовал в боях в качестве авиатора[157].

«Две морали, две политики, две „руки“ – дающая и отъемлющая, – сетовал Деникин. – И двойной след, оставленный в памяти русских людей: горечь при мысли о пропавших, неповторимых возможностях и благодарность сердечная тем, кто искренне нам помогал».

В таких условиях ожидать успеха от похода на Москву было утопией. Как утопией были и единичные инициативы того же Шкуро и Кутепова, предлагавших в разное время «бросить всё» и своими корпусами идти прямо на Москву, до которой, казалось, рукой подать. Лавры возможного «спасителя Отечества» не давали спать никому.

Вероятно, крушение надежд и невозможность дальнейшего наступления должны были понимать в Ставке. Почти одновременно со взятием Деникиным Орла и достижением наивысшей точки наступления в октябре 1919 года захлебнулся натиск на Петроград Северо-Западной армии генерала Юденича. На Севере из Архангельска и Мурманска был эвакуирован английский воинский контингент, который худо-бедно помогал генералу Миллеру на бескрайних просторах Русского Севера сражаться с большевиками. Без британцев, которые тут же свернули поставки вооружений, Северная армия Миллера была обречена. У Колчака в Сибири дезертирство приняло массовый характер. Солдаты толпами валили в тайгу, присоединяясь к партизанам, объединялись в огромные армии и контролировали независимые от всех территории, сопоставимые со средней европейской страной. Деникин остался один на всём Белом фронте. В Ставке не могли этого не понимать, но вряд ли хотели смириться с неизбежным крахом, ибо ещё не отзвенел в ушах малиновый перезвон московских колоколен.

Бей своих, чтобы чужие боялись

Блистательный политик и публицист Василий Шульгин горько признавал: «Белое движение было начато почти что святыми, а кончили его почти что разбойники. Утверждение это исторгнуто жестокой душевной болью, но оно брошено на алтарь богини Правды». И добавлял: «„Почти что святые“ и начали это белое дело… Но что из него вышло? Боже мой!»[158]

А вышло из него то, что и выходит, когда «хотели как лучше, а получилось как всегда». Белая армия и Доброволия – не инопланетяне. Они те самые русские люди, при которых разваливалась великая империя, рушились основы нравственности и законности. «Почти что святыми» были первые добровольцы Корнилова, те самые дети-юнкера и кадеты, шедшие в свой первый и зачастую последний бой в ноябре 1917 года «не ради славы, а ради жизни на земле». Офицеры и генералы, поставившие на кон всё, что у них было, и ушедшие в неизвестность Ледяного похода без малейших шансов на победу. Лишь бы «стать светлой точкой», из которой возгорится пламя.

Но уже тогда вокруг первых лиц Белого движения образовывалась клейкая масса тех, кому понадобились «знаковые фигуры» для личного обогащения и возможности под шумок безболезненно сколотить быстрое и надёжное состояние, чего бы у них не могло получиться в «эпоху порядка». Роман Гуль ещё в начале 1918 года писал о том, что, прибыв с таганрогского фронта ходатайствовать за коченеющих в степи полураздетых юнкеров, встретил в тогда ещё невеликом штабе Добрармии холёных личностей в новеньких валенках и полушубках. Тех самых, которые на бумаге были поставлены на фронт. Лица явно не из числа командования, ибо сам Деникин, как известно, шёл в Ледяной поход в статском пальтишке и рваных сапогах.

Откуда они взялись? Кто дал им возможность присосаться к худому бюджету армии, который так оберегал генерал Алексеев? Ведь ни Корнилова, ни Деникина, ни Алексеева, ни Романовского, ни Врангеля никто никогда, даже из большевиков, не обвинял в стяжательстве и казнокрадстве.

Сам Деникин поначалу пытался оправдать или хотя бы объяснить подобные явления полной неразборчивостью кадровой политики, когда на необходимую должность, как правило, ставили людей не по профессиональным качествам, а по личной преданности и личным связям. А когда на Руси было иначе?

«В нашу своеобразную Запорожскую сечь шли все, кто действительно сочувствовал идее борьбы и был в состоянии вынести ее тяготы. Шли и хорошие, и плохие. Но четыре года войны и кошмар революции не прошли бесследно. Они обнажили людей от внешних культурных покровов и довели до высокого напряжения все их сильные и все их низменные стороны. Было бы лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть. Социальная терпимость и инстинкт классовой розни. Первые явления возносили, со вторыми боролись. Но вторые не были отнюдь преобладающими: история отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею»[159].

Однако по мере развала и загнивания тыла, разгула коррупции и взяточничества, подточивших основы не только Белой армии, но и Белого дела, риторика главкома ВСЮР изменилась.

Деникин писал: «Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом. Ничтожность содержания и задержка в его получении были одной из причин этих явлений. Так, железнодорожный транспорт стал буквально оброчной статьей персонала. Проехать и отправить груз нормальным путём зачастую стало невозможным. В злоупотреблении проездными „литерами“ принимали участие весьма широкие круги населения. В нём, например, изобличены были в своё время и состав редакции столь демократической „Родной земли“ Шрейдера, и одна большая благотворительная организация, которая распродавала купцам предоставленные для её нужд „литеры“ по договору, обусловливавшему ее участие в 25 процентах чистой прибыли… Донское правительство, отчаявшись в получении хлеба с Кубани, поручило закупку его крупному дельцу Молдавскому. Хлеб действительно стал поступать массами, хотя и обошёлся донской казне чрезвычайно дорого. При этом вся Кубань и все железные дороги края были покрыты контрагентами Молдавского, которые по таксе и по чину совершенно открыто платили попудную дань всей администрации от станичного писаря и смазчика до… пределов не знаю. В Кубанской Раде поднят был даже вопрос о том, что „Молдавский развратил всю администрацию“. Мне кажется, однако, что сетования Рады были не совсем основательны: лиходатели и лихоимцы только дополняли друг друга на общем фоне безвременья».

А собственно, почему так было? Что заставило людей начинать великое дело сразу же с банального воровства и шкурничества? Не сами ли белогвардейские руководители повинны в том, что буйной порослью распустились казнокрадство и хищения?

Само собой, разгулу лихоимства в Белой армии способствовали нищенские оклады как гражданских, так и военных. К примеру, до начала Ледяного похода в декабре 1917 года солдаты-добровольцы получали 30 рублей в месяц, офицеры – 100 рублей. В январе 1918 года солдаты-добровольцы получали 50 рублей в месяц, офицеры – 150 рублей. В феврале мобилизованные солдаты получали 30 рублей в месяц, солдаты-добровольцы – 150 рублей, прапорщики – 270 рублей, главнокомандующий – 1000 рублей. С конца 1918 года мобилизованные солдаты получали 480 рублей в месяц, офицеры в среднем – 3270 рублей, главнокомандующий – 4000 рублей. С конца 1919 года мобилизованные солдаты получали 730 рублей в месяц, офицеры в среднем – 5270 рублей, главнокомандующий – 6000 рублей.

Для сравнения: в то же время в Северо-Западной армии генерала Юденича осенью 1919 года ежемесячный расход на содержание армии составлял 30–35 млн рублей, из которых 28 млн шло на жалованье. Рядовой получал 150 рублей в месяц, ефрейтор – 175, младший унтер-офицер – 200, старший – 250, фельдфебель – 300, прапорщик – 500, офицер – 600, командующий корпусом – 1900 рублей.

Кроме жалованья выплачивались суточные, из расчёта 6 рублей солдату и 16 – офицеру. Семейным офицерам и чиновникам, состоящим при армии, выдавались пособия: 200 рублей на жену и по 100 рублей на каждого ребёнка до 16 лет[160].

Но всё это были мизерные суммы, к тому же выплачиваемые крайне нерегулярно. К примеру, генерал Слащёв писал, что части Добрармии 3–5 месяцев не получали денежного содержания, хотя из Ставки оно аккуратно выдавалось (вопрос – куда?). Для сравнения: в Ростове фунт хлеба стоил 4–5 рублей, мясо – 10 рублей, сало – 30 рублей.

Поэтому действующая армия грабила «впрок», на всякий случай, зная, что из тыла либо вовсе не будет обеспечения, либо большую его часть разворуют по дороге тыловики.

Как писал Василий Шульгин:

«Я видел, как почтенный полковой батюшка в больших калошах и с зонтиком в руках, увязая в грязи, бегал по деревне за грабящими солдатами:

– Не тронь!.. Зачем!.. Не тронь, говорю… Оставь! Грех, говорю… Брось!

Куры, утки и белые гуси разлетались во все стороны, за ними бежали „белые“ солдаты, за солдатами батюшка с белой бородой.

Но по дороге равнодушно тянулся полк, вернее, пятисот-подводный обоз. Ни один из „белых“ офицеров не шевельнул пальцем, чтобы помочь священнику… единственному, кто почувствовал боль и стыд за поругание „христолюбивого“ воинства»[161].

Деникин признавал:

«Войска были плохо обеспечены снабжением и деньгами. Отсюда – стихийное стремление к самоснабжению, к использованию военной добычи. Неприятельские склады, магазины, обозы, имущество красноармейцев разбирались беспорядочно, без системы. Армии скрывали запасы от центрального органа снабжений, корпуса – от армий, дивизии – от корпусов, полки – от дивизий… Тыл не мог подвезти фронту необходимого довольствия, и фронт должен был применять широко реквизиции в прифронтовой полосе – способ естественный и практикуемый всеми армиями всех времён, но требующий строжайшей регламентации и дисциплины.

Пределы удовлетворения жизненных потребностей армий, юридические нормы, определяющие понятие „военная добыча“, законные приёмы реквизиций – всё это раздвигалось, получало скользкие очертания, преломлялось в сознании военной массы, тронутой общенародными недугами. Всё это извращалось в горниле Гражданской войны, превосходящей во вражде и жестокости всякую войну международную».

Но при этом сам главком-бессребреник полагал, что своим личным примером материальной скромности сможет внушить подчинённым понятие о достойной воздержанности. Жена другого бессребреника, генерала Романовского, говорила: «Вот отнесу серебряный чайник, продам его, а потом не знаю, как будем жить».

«Военная добыча, – писал Деникин, – стала для некоторых снизу одним из двигателей, для других сверху – одним из демагогических способов привести в движение иногда инертную, колеблющуюся массу… За гранью, где кончается „военная добыча“ и „реквизиция“, открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа». Однако сам главком признавал, что «после славных побед под Харьковом и Курском 1-го Добровольческого корпуса тылы его были забиты составами поездов, которые полки нагрузили всяким скарбом до предметов городского комфорта включительно…».

А что было делать, когда после кровавого боя голодные и злые солдаты и офицеры пускают в расход пленных, насильничают над красноармейскими жёнами, жгут «красное» село, грабят вражеские обозы и дома далёких от политики жителей?

«Нет душевного покоя, – с горечью писал Деникин жене. – Каждый день – картина хищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение… Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла»[162].

Деникин – Май-Маевскому, 10 сентября 1919 года: «Происходят грандиозные грабежи отбитого у большевиков государственного имущества, частного достояния мирного населения; грабят отдельные воинские чины, небольшие шайки, грабят целые воинские части, нередко при попустительстве и даже с соизволения лиц командного состава. Разграблено и увезено или продано на десятки миллионов рублей самого разнообразного имущества начиная с интендантских вещевых складов и кончая дамским бельем. Расхищены кожевенные заводы, продовольственные и мануфактурные склады, десятки тысяч пудов угля, кокса, железа. На железнодорожных контрольных пунктах задерживаются (представителями деникинской власти) отправляемые под видом воинских грузов вагоны с громадным количеством сахара, чая, стеклом, канцелярскими принадлежностями, косметикой, мануфактурой. Задерживаются отправляемые домой захваченные у неприятеля лошади… Изложенное в достаточной степени рисует ту беспросветную картину грандиозных грабежей и хищений, ту вакханалию стихийного произвола и самоуправства, которые неизменно царят в прифронтовой полосе…»[163]

Приходится констатировать, что пример своим подчинённым порой подавали сами командиры. Пусть даже невольно. Май-Маевский порадовал «цветных» гвардейцев эшелоном с углём в захваченном Харькове. Мамонтов и Шкуро швыряли жмени бумажных ассигнаций в ресторанах, где их принимали как народных героев.

Генерал Николай Алексеев рассказывал, что денщик Мамонтова вывез из знаменитого рейда 7 млн рублей. Сам же комкор, которого английская «Таймс» величала «русским Мюратом», в Тамбове и Воронеже обобрал сейфы и в одном из сейфов захватил целый ящик архиерейских крестов и панагий, украшенных драгоценными камнями.

Впрочем, и сам барон был далеко не ангел. Генералы Краснов и Врангель обещали своим казакам «богатую добычу» в Царицыне. На недоумённый вопрос Деникина, что бы это значило, барон запросто ответил: «Надо было подбодрить кубанцев. Но я в последний момент принял надлежащие меры…»[164]

«Надлежащие меры» вылились в откровенный грабёж, который едва могли остановить экзекуции над несколькими зазевавшимися и попавшими под горячую руку Врангеля горцами, которых тут же казнили[165].

У барона вообще была интересная позиция. Он вспоминал: «К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчинённых. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы… Живя исключительно местными средствами, имея недостаток во всём и не получая казённых отпусков, части невольно смотрели на военную добычу, как на собственное добро. Бороться с этим… в первый период было почти невозможно. Я старался лишь не допустить произвола и возможно правильнее распределить между частями военную добычу. Впоследствии я добился, что захваченные у пленных деньги и всё попавшее в руки войсковой части имущество распределялось бы между казаками особыми комиссиями из представителей сотен, а всё имевшее исключительно боевое значение передавалось бы в дивизионное интендантство»[166].

Белая армия, чёрный барон

Выделение значительных сил на подавление восстаний в тылу и погоню за Махно серьёзно ослабило ударный таран Деникина – Добровольческую армию. Но иначе было нельзя, ибо, бросив петлюровский фронт, Махно посадил своё воинство на собственное изобретение – тачанки с пулемётами и стремительным рывком в 600 вёрст за 11 дней от Умани вновь объявился в родном Гуляйполе. Как раз в тылу в Добрармии. В Бердянске он рванул артиллерийские склады, оставив без боеприпасов наступавшего Кутепова. В Мелитополе, Мариуполе, Токмаке жёг пакгаузы с белогвардейским имуществом (тем, которое нельзя было растащить), вырезал мелкие гарнизоны белых и с таким трудом сформированную местную власть.

Деникину вновь пришлось бросать на Махно корпус Слащёва (приданный Шиллингу), усиленный Терской и Чеченской дивизиями, конной бригадой, тремя пехотными полками и тремя запасными батальонами. Дело нешуточное – у батьки в тачанках периодически сидели от 15 до 100 тысяч повстанцев (кто там точно их считал). Плюс поддержка населения по всему огромному краю – крестьян защищал, мародёрство пресекал, еврейских погромов не допускал. В Пятихатках (под Харьковом) махновцы ворвались на железнодорожный вокзал и из пулемётов через окна посекли всех, кто находился внутри. Без разбора – офицеры, раненые, сёстры милосердия, чиновники, обыватели, просто пассажиры.

Месяц Слащёв гонялся за Махно, пока не прижал его к Днепру и жестоко посёк конницей. Батька ускользнул, но и с ослабленными силами сумел взять Екатеринослав. Сам отчаянный партизан с «волчьим» опытом отряда Шкуро, генерал Слащёв не отцепился, тоже пересел на тачанки, настиг Махно в Екатеринославе и пошёл в штыки. Разбитый наголову Махно ушёл, но вскоре вновь всплыл в родных местах.

Все эти карательные действия достаточно крупного отряда Слащёва происходили тогда, когда его конница более всего нужна была под Орлом и Воронежем. Останься она там, подопри Кутепова и Шкуро, кто знает, как бы повернулся «московский поход».

А пока ситуация напоминала пресловутый тришкин кафтан, когда сбившиеся с ног белые не знали, какую дыру в тылу и на фронте затыкать. Ситуация же принимала крайне угрожающий характер.

Троцкий сумел вовремя перебросить с Востока наиболее боеспособные свои дивизии, с Западного фронта из-за «политической» пассивности поляков были высвобождены свыше 43 тысяч красных бойцов. И к началу октября Южный и Юго-Восточный фронты могли выставить против Деникина соответственно 90 и 50 тысяч штыков и сабель в двух мощных группировках у Орла и Воронежа. К началу контрнаступления им удалось подтянуть ещё пять пехотных и одну кавалерийскую дивизию (20 тысяч).

Против них, по данным Ставки ВСЮР, располагались:

– войска Киевской области генерала Драгомирова (9 тысяч штыков);

– Добровольческая армия (20,5 тысячи штыков) – от Чернигова к Орлу и до Дона (у Задонска);

– Донская армия (50 тысяч штыков) – от Задонска до устья Иловли;

– Кавказская армия (14,5 тысячи штыков) – в районе Царицына, имея часть сил против Астрахани на обоих берегах Волги;

– отряд генерала Дроценко из состава войск Северного Кавказа (3–5 тысяч штыков) – против Астрахани с юга и юго-запада.

Итого: против 98 тысяч истощённых летней победной кампанией белых насчитывалось до 160 тысяч переброшенных с востока красных. Не менее истощённых, но численно превосходящих.

По данным Егорова, у Деникина в строю было 112,6 тысячи штыков и сабель против 130 тысяч красных.

Стратегический замысел РВСР, прекрасно осведомлённого о положении дел на территории Доброволии, состоял в том, чтобы мощным ударом в стык Добровольческой и Донской армий рассечь ВСЮР, отделив не желавших идти на север и бросать родные станицы донцов от «реакционного офицерства». Ещё один удар должен был наносить Шорин, отсекая донцов от кубанцев Врангеля. Таким образом, Май-Маевский, по выражению члена РВС Южного фронта Иосифа Сталина, оставляется «на съедение Махно», Врангель отбрасывается за Маныч, а казаки без деникинского кнута прекращают сопротивление. Если бы это удалось, Южный фронт выходил бы к Азовскому морю, дробя ВСЮР на украинскую и кубанские части. А это уже стратегический успех, способный стать прологом к решающей победе.

Троцкий в своей книге «Как вооружалась революция» писал: «Была закончена подготовка для решительного контрудара. Образованы были две группы: одна – из резерва главкома и части 14-й армии к северо-западу от Орла для действия на Курско-Орловскую железную дорогу, вторая – к востоку от Воронежа, из конного корпуса Будённого, который должен был разбить противника под Воронежем и ударить в тыл орловской группе противника в направлении на Касторную».

В начале октября 1919 года, обеспечив на главном 500-вёрстном участке фронта от Бахмача до Задонска троекратное преимущество в живой силе, красные перешли в наступление.

Поредевшему корпусу Кутепова в правый фланг в районе Воронежа ударил 1-й конный корпус вахмистра Семёна Будённого, сформированный из 4-й и 6-й кавдивизий, и пехотные части 8-й армии Григория Сокольникова, который сменил бежавшего к белым командарма Ратайского со своим начштабом Нечволодовым. На левом фланге на Дмитриевск и Фатеж ударила большевистская «гвардия» – Латышская и Эстонская дивизии (по 10 тысяч пехоты и 3 тысячи конницы в каждой).

Будённому противостояли распустившиеся, ослабленные конные корпуса Мамонтова и Шкуро (3,5 тысячи сабель против 12–15 тысяч красных). Их поддержал штыками лишь «цветной» Марковский полк. Лишь благодаря ему фланг не рухнул и бои на этом направлении длились почти весь октябрь.

Однако выдвинутый вперёд по фронту Орёл пришлось сдать Эстонской дивизии, под Кромами же упёрлись дроздовцы, бившие поочерёдно 1-ю и 2-ю Латышские бригады, но, обессилев в многодневных боях, они тоже вынуждены были отступить.

На западе главноначальствующий Киевской областью генерал Абрам Драгомиров, не ожидавший перемирия между красными и поляками, не углядел угрозы со стороны Житомира и после короткого боя сдал Киев. 12-я армия красных вытеснила добровольцев с левого берега Десны и отбила Чернигов. Поняв, что в данный момент на левом фланге Добр армии конницы нет (она гонялась за Махно), бригада «червонных казаков» Виталия Примакова при поддержке двух кавполков ринулась в рейд по белым тылам, прорвав фронт южнее Кром на участке Фатеж – Поныри.

Май-Маевский дрогнул и скомандовал отход. Это спасло корпус Кутепова от окружения, но не выправило ситуации. К концу октября 1919 года стратегическая инициатива начала переходить к красным.

В начале ноября Будённый, к двум своим кавдивизиям получивший в усиление ещё 11-ю, взял Воронеж и оттеснил Шкуро к Касторной. Захват этой важной станции вбивал клин между Добровольческой и Донской армиями. Теперь уже красные в полной мере разыгрывали «конную карту» при полном перевесе в численности кавалерии. С севера напирала 13-я армия, начальником штаба которой был старый знакомый Деникина генерал Зайончковский.

Правый фланг Мая также начал отход на юг. Были сданы Курск, Севск, Ливны. Деникину срочно требовалось что-то противопоставить мобильным подразделениям красных. Но конница Мая была по большей части задействована в преследовании Махно (и защите Ставки в Таганроге), ещё часть кавалерии была задействована в ликвидации «кубанского действа». Остальные находились в ведении Кавказского фронта. Врангель сам предлагал перебросить часть кубанцев на запад, образовав отдельную конную армию. Само собой, с собой во главе. Но как всегда, ставил непременное условие – убрать спившегося Май-Маевского. Сам он скромно вспоминал: «Безобразная пьяная жизнь командующего Добровольческой армии, распущенность войск, разврат и самоуправство в тылу не были уже секретом ни для кого. Все ясно сознавали, что так дальше продолжаться не может, что мы быстрыми шагами идём к гибели. Многие из ближайших помощников Главнокомандующего и ряд общественных деятелей указывали генералу Деникину на необходимость замены генерала Май-Маевского другим лицом, с должным авторитетом в глазах армии и общества. Каждый хотел верить, что дело в твёрдых и умелых руках еще поправимо. В поисках преемника генерала Май-Маевского остановились на мне. Меня всячески выдвигали. В эти тревожные дни это было злобой дня. Стоило мне приехать в какое-либо учреждение, как сбегались все служащие, толпа собиралась вокруг моего автомобиля. На почтово-телеграфной станции, куда я приехал для переговоров по аппарату с Царицыном, чиновники и телеграфисты сделали мне целую овацию – кричали „ура“ и аплодировали».

Действительно, харьковский триумф и последовавшие за ним торжества, балы, попойки до утра совершенно выбили из колеи талантливого генерала, который пустился во все тяжкие, заведя себя в «Гранд-отеле» официальную пассию – Анну Жмудскую.

Деникин писал: «После Харькова до меня доходили слухи о странном поведении Май-Маевского, и мне два-три раза приходилось делать ему серьезные внушения. Но теперь только, после его отставки, открылось для меня многое: со всех сторон, от гражданского сыска, от случайных свидетелей, посыпались доклады, рассказы о том, как этот храбрейший солдат и несчастный человек, страдавший недугом запоя, боровшийся, но не поборовший его, ронял престиж власти и выпускал из рук вожжи управления. Рассказы, которые повергли меня в глубокое смущение и скорбь».

Делать было нечего, популярного генерала пришлось отправлять в отставку. А тем временем в 1-м корпусе Кутепова после падения Орла и Курска оставалось 3–4 тысячи штыков. Его теснили со всех сторон, а конницы у Добрармии так и не появилось.

Деникин понимал, что на поклон придётся идти к своему главному критику барону Врангелю.

Здесь стоит остановиться на взаимоотношениях двух выдающихся деятелей Белого движения, ибо их влияние на политическую ситуацию в тылу Юга России равнялось, вероятно, «лишней» армии красных на фронте. Слишком много надежд было связано с каждым из них как в военных, так и в политических кругах. Оба – сильные личности, достаточно популярные и авторитетные в Доброволии. Деникин был одним из отцов-основателей Белого дела, Врангель – вероятно, самым блистательным из «поздней когорты» белых генералов. Деникин – тихий, скромный, временами застенчивый и абсолютно неамбициозный, без устали преследующий только общегосударственную цель в Белом движении. Врангель – громогласный, энергичный, не останавливающийся перед жёсткими решениями, граничащими с жестокостью, склонный к популизму и демонстративности, не стесняющийся жаловаться, кляузничать, объясняя всё это интересами дела. Они даже внешне были абсолютными антиподами – небольшого роста, лысый, склонный к полноте Деникин с профессорской бородкой; и высокий, стройный, худой до субтильности, длинноногий Врангель с усиками. Один – пехотинец, второй – кавалерист. Один – сын крепостного, второй – потомок древнего рыцарского рода. Один – сделавший себя сам и пробивший лбом косную стену царского местничества и бюрократизма на пути наверх. Второй – представитель огромного сплочённого клана, блистательный столичный лейб-гвардеец. Один – потевший в юнкерах, тащивший офицерскую лямку в войсках, корпевший над учебниками в жутком конкурсе в Академию и считавший копейки. Второй – лощивший столичные тротуары студент Горного института, ушедший скуки ради в лейб-гвардии Конный полк. Оба прекрасно проявили себя в войнах с Японией и Германией, собрали по горке орденов и золотому Георгиевскому оружию. 4-я Железная бригада Деникина гремела на Юго-Западном фронте, 1-й Нерчинский полк Врангеля яростно рубился в Галиции тоже на Юго-Западном. Оба отличились в Луцком прорыве и были на хорошем счету у командования. Оба пользовались огромным авторитетом у подчинённых, но первый – за профессиональные качества, твёрдость духа в сочетании с мягкостью характера, второй – за железную волю, отчаянную храбрость, непреклонность в сочетании с суровостью характера, вызывавшей трепет в сердцах. Деникин не умел юлить, лавировать, играть в «комбинации», Врангель – часто шёл на компромиссы, создавал «партии», играл в заговоры, когда надо было, готов был идти на открытую лесть. Деникин даже на высочайшем посту не желал никого обидеть, ущемить, обойти чинами, сместить, повысить голос, Врангель – причитал, требовал, жаловался, бил в колокола, взывал к «общественности», бросал, когда человек выполнил нужную ему функцию. Деникин до последнего дня держался за Романовского и защищал его, даже когда все вокруг обвиняли его в «социализме», «масонстве», «измене», всех поражениях армии. Врангель – то обвинял Покровского в разгуле и жестокостях, то возносил до небес и поручал те дела, на которые либо не был способен, либо боялся бросить на себя тень (разгон кубанской Рады); то жаловался главкому на Шкуро и требовал его отставки, то лично прибыл к нему, осыпая комплиментами и приглашая принять участие в заговоре против главкома; то давал блистательную аттестацию Мамонтову, то настаивал на его аресте. Деникин старался закрыть глаза на все злоупотребления и безобразия тыла, мечтая лишь дойти до Москвы, а там разберёмся. Врангель – не колеблясь вешал мародёров из числа офицеров, железной рукой наводил порядок в тылу, строго следил за дисциплиной.

Деникин и Врангель – лёд и пламень Белого дела, вражда которых это дело во многом и сгубила.

Именно Деникин выдвинул на 1-ю конную дивизию приехавшего из Киева и разочаровавшегося в гетмане Врангеля в 1918 году, как популярного кавалерийского генерала. Притом что именно конных военачальников у главкома было много на Юге России, выбирать было из кого, но заслуги Великой войны, старая должность начдива Врангеля и стремление к воссозданию старых воинских традиций взяли своё.

Собственно, барон прекрасно справился со своими обязанностями и воевал на Северном Кавказе более чем успешно. Недаром ему за громкие победы присвоили чин генерал-лейтенанта. Терцы и кубанцы под его командованием не знали поражений и на руках носили своего далёкого от русского казачества начдива.

Вполне объяснима трогательная забота главкома о больном тифом Врангеле и его последующее назначение командующим Кавказской армией. До лета 1919 года отношения в дуэте Деникин – Врангель можно назвать если не тёплыми, то уж точно вполне благожелательными. Недаром оба отмечают в своих воспоминаниях прекрасные впечатления от первого знакомства и начального этапа отношений.

Одна беда – в отличие от вознесённого стечением обстоятельства на военный олимп неамбициозного Деникина, Врангель не привык находиться в чьей-либо тени и всегда стремился только к абсолютному лидерству. Вероятно, поэтому его неудержимо тянуло в столь популярные в то время «спасители России». Похоже, в мечтах барон на белом коне уже въезжал на Красную площадь и принимал парад как «князь Пожарский Белого дела».

Чутким профессиональным взором Врангель улавливал наиболее выгодное направление главного удара и без всякого стеснения предлагал себя в качестве командующего.

В летней кампании 1919 года и начинают проявляться капризы и амбиции Врангеля. Сначала он настаивал на том, что всей армии с ним во главе просто необходимо идти на Волгу спасать Колчака. Когда ему, прекрасному тактику, но весьма посредственному стратегу, объяснили необходимость поддержать донцов, заткнуть брешь в Донбассе и встретить союзников «хорошо подготовленными», с армией и территорией, тот обиделся и стал требовать себе такое количество войск, которое считал достаточным для успеха царицынской операции. Ему опять терпеливо объяснили, что кубанцы – не собственность семейства Врангель, они нужны на Кавказе и в Черноморской области. Если обратиться к переписке между Ставкой и Кавказской армией, которую барон щедро приводит в своих воспоминаниях для «суда Истории», можно обратить внимание на то, что её тональность сводится к сплошным упрёкам в адрес Ставки, подчас переходившим грань приличия. Врангель шлёт пространные письма, в которых постоянно сетует на невнимание к своей армии со стороны начальника штаба ВСЮР (Романовского, сразу раскусившего его, барон возненавидел, как и генерал-квартирмейстера Ставки генерала Плющевского-Плющика), на посылку резервов не ему, в Добрармию, которая-де «не встречает сопротивления», в то время как он истекает кровью. Уже не просит, а требует присылки под Царицын пехоты, конницы, техники, иначе вообще отказывается (!) наступать («Доколе не получу всего, что требуется, не двинусь вперед ни на один шаг, несмотря на все приказания…»).

Деникин скрупулёзно отвечал не менее пространными письмами, в которых успокаивал нервного подчинённого и напоминал ему, что в этой войне потери несёт не один он, а заметные успехи как раз в данный момент не у Врангеля, а у Добрармии.

Когда стало заметно, что именно Май-Маевский играет первую скрипку добровольческого ансамбля, барон тут же забыл, что направление на Волгу им же считалось главнейшим, предложил создать конный кулак в 3,5 дивизии с собой в качестве командующего и бросить его на Москву. Деникин писал: «В каждом слове письма и телеграмм были желчь и яд, рассчитанные на чувства военной массы и без того нервной, ревнивой к боевым соседям и плохо разбирающейся в обстановке».

Барон традиционно обижался и переходил от писем к памфлетам, которые распространял по всей армии, доказывая свои выдающиеся заслуги в Белом движении, стратегическую мудрость и превосходство своих тактических взглядов над недоумками в Ставке.

Врангель писал: «Из писем из Екатеринодара и от приезжающих оттуда лиц я знал, что в Ставке мною недовольны. Генерал Романовский громко обвинял меня в „оппозиции“ главному командованию. Это служило камертоном и для прочих чинов штаба. Не сомневаюсь, что значительную роль играли здесь секретные сводки и «информация вверх» пресловутого Освага. Чья-то незримая рука искусно вела закулисную игру. Ещё в бытность мою в Ростове мне попалась в руки одна из секретных информационных сводок донского штаба. Отмечая благожелательное ко мне отношение местного населения, она упоминала вскользь, что „среди обывателей ходят слухи, что в ближайшее время Врангель явится преемником генерала Деникина“. Я тогда же, показывая сводку генералу Юзефовичу, сказал ему, что фраза эта помещена неспроста, а несомненно с задней мыслью вселить в Главнокомандующего предубеждение против ближайших помощников. Впоследствии я имел случай убедиться, что подозрения мои были вполне основательны и что чья-то злая воля удачно использовала слабые струны Главнокомандующего».

Сам барон в своих воспоминаниях оправдывается и ни в коем случае не желает быть заподозренным в негативном отношении к Ставке:

«Мы вышли от Главнокомандующего вместе с генералом Романовским. Неожиданно он обратился ко мне:

– Я хотел переговорить с вами, Пётр Николаевич, я замечаю за последнее время с вашей стороны какое-то недоброжелательное отношение, вы как будто нас в чём-то упрекаете, между тем мы стараемся вам всячески помочь.

Я ответил, что никакого недоброжелательства с моей стороны нет, что если я подчас с излишней горячностью и высказываю своё мнение, то это исключительно оттого, что я не могу не делить радостей и горестей моих войск и оставаться безучастным к тяжёлому положению армии.

– Я рад, что мы объяснились, – сказал генерал Романовский.

Мы расцеловались»[167].

Сцена, достойная иллюстрации к «иудиному поцелую». И тут же по армии летели очередные памфлеты, в разногласия начинали втягиваться иностранные миссии и кубанская верхушка, личные недоброжелатели главкома.

Деникин изо всех сил старался не переходить на личности и сохранять хотя бы чисто служебные отношения, но становилось ясно, что Врангель уже открыто интригует, целя пока только в Романовского.

«Московская директива» стала любимым баронским жупелом, который тот склонял на всех углах, как апогей бесталанности и непрофессионализма Ставки:

«Моя армия освободила Северный Кавказ. На совещании в Минеральных Водах 6 января 1919 года я предложил Вам перебросить ее на царицынское направление, дабы подать помощь адмиралу Колчаку, победоносно подходившему к Волге.

Мое предложение было отвергнуто, и армия стала перебрасываться в Донецкий бассейн, где до мая месяца вела борьбу под начальством генерала Юзефовича, заменившего меня во время болезни.

Предоставленный самому себе, адмирал Колчак был раздавлен и начал отход на Восток. Тщетно Кавказская армия пыталась подать помощь его войскам. Истомлённая походом по безводной степи, обескровленная и слабо пополненная, она к тому же ослаблялась выделением всё новых и новых частей для переброски их на фронт Добровольческой армии, войска которой, почти не встречая сопротивления, шли к Москве».

Деникина всё это крайне задевало, ибо в словах Врангеля он усматривал серьёзные, но совершенно беспочвенные обвинения себе лично в стратегическом непрофессионализме и неких «предпочтениях» и «затираниях». Более того, в «предательстве» адмирала Колчака из-за выбора Украины в качестве направления главного удара.

«Я не считал возможным выносить на улицу эту прискорбную тяжбу подчинённого с начальником и ответил письмом „в собственные руки“, приведя ряд фактов в опровержение заведомых наветов. В отношении последнего тяжёлого обвинения в лицеприятии я мог бы сказать многое: я выдвинул барона Врангеля на высшую ступень военной иерархии; я уговорил его в минуты потери душевного равновесия остаться на посту командующего (март 1919 года); я предоставил ему, по его желанию, царицынский фронт, который он считал наиболее победным; наконец, я терпел без меры, без конца пререкания, создававшие вокруг Ставки смутную и тяжёлую атмосферу и подрывавшие в корне дисциплину. В этом я вижу свою большую вину перед армиями и историей. На последний вопрос я ответил кратко: „Никто не вправе бросать мне обвинение в лицеприятии. Никакой любви ни мне не нужно, ни я не обязан питать. Есть долг, которым я руководствовался и руководствуюсь. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят“».[168]

И Деникин, и Врангель посвящают достаточно много места в своих мемуарах упрёкам и обвинениям в адрес друг друга. Вероятно, правды в них гораздо меньше, чем обид и разочарований, обманутых ожиданий и неудовлетворённых амбиций. Но хуже всего, что из-за генеральской свары страдало Белое дело, оказавшееся между молотом Врангеля и наковальней Деникина.

Везло Деникину на Петров Николаевичей – то Краснов, теперь Врангель. И тем не менее придётся отдать должное главкому, несмотря на почти открытую вражду, ценившему в оппоненте прежде всего деловые качества и не остановившемуся перед назначением его в наиболее ответственный момент на пост командующего Добровольческой армией после Мая-Маевского. Может, потому, что куда дороже собственных нервов Деникину была его главная цель в жизни – Единая и Неделимая Россия?

Лучше всего на это ответил человек, которого крайне трудно заподозрить в симпатиях к любой из спорящих сторон, – командующий Южным фронтом красных Александр Егоров: «Каковы бы ни были истинные причины этой склоки, представляется достаточно ясным, что среди них немалую роль играли мотивы личного честолюбия Врангеля: поход на власть, как называет это сам Деникин. Свое стремление столкнуть Деникина и встать самому на его место Врангель оформлял в письмах-памфлетах, рассылая их среди широких слоев генеральской клики Доброволии. Эти письма имели одну цель – подорвать авторитет главного командования (Деникина и его начальника штаба Романовского), что при той обстановке напряжённой политической борьбы, какая велась между Деникиным и донской и кубанской общественностью, имело большое значение… Подрывая авторитет Деникина как идеолога и выразителя чаяний контрреволюции Юга России, внутри самой Доброволии и за пределами её, генерал Врангель подрывал также и боевую мощь армий белых»[169].

Большой бег

Принимая командование Добрармией (Кавказской армией оставался командовать генерал Покровский), Врангель традиционно заявил в Ставке, что уже «ни за что не отвечает», потому как не были выполнены ранее предлагаемые им меры.

Он объяснял: «Фронт армии генерала Май-Маевского ежедневно откатывался на 20–30 верст. Бои шли у самого Харькова. Конница „товарища“ Будённого, тесня конные части генерала Мамонтова, быстро продвигалась к югу, разрезая добровольческие и донские части. Предложенное мною месяц тому назад решение уже являлось запоздалым. Я ясно сознавал, что рассчитывать на успех при этих условиях нельзя, и задавал себе вопрос, вправе ли я принять на себя непосильную задачу, зная заранее, что разрешить ее и оправдать возложенные на меня надежды я не в силах…»

Проехав по фронтам, встретившись уже при сдаче Харькова с похмельным Май-Маевским и ознакомившись с положением вещей, Врангель выдал новый рапорт, в котором сообщил о своём наследстве («Пьянство и грабежи, повальные грабежи»), обвинил Ставку в «пренебрежении основными принципами военного искусства», в отличие от стратегической мысли штаба Кавказской армии (которая сумела из Царицына продвинуться за полгода лишь на 80 вёрст) и подытожил: «Армии, как боевой силы, нет!»

Очень странно, что Врангель, ни разу до этого штабной работой не занимавшийся, постоянно обвиняет Деникина и Романовского, отдавших много лет и штабу, и строю, в стратегической слепоте.

Собственную стратегическую мысль барон проявил сразу, заявив, что Добрармию необходимо «оторвать» от Донской и направить в Крым. Деникин пришёл в ужас, понимая, что это значило бы бросить как донцов, так и кубанцев в пасть «дракону расказачивания», и ответил, что «не допускаю и мысли об отходе в Крым». Только на Ростов. Рассекать армию пополам – это же как раз то, чего так жаждал красный Реввоенсовет. «Уход Добровольческой армии в Крым вызвал бы неминуемое и немедленное падение донского и всего казачьего фронта, что обрекало бы на страшные бедствия, быть может, на гибель десятки тысяч больных, раненых воинов и семейств военнослужащих, в особенности добровольческих, рассеянных по территории Дона и Северного Кавказа. Никакие стратегические соображения не могли бы оправдать в глазах казачества этого шага, и казаки отнеслись бы к нему как к предательству с нашей стороны»[170].

Здесь снова сказалось более тонкое знание людей Деникиным, который категорически не советовал Врангелю трогать Мамонтова, как крайне популярного среди донцов генерала. Тот, конечно же, не послушал, заменив его кубанским генералом Науменко. Как и следовало ожидать, герой августовского рейда обиделся и разослал телеграммы по всем донским полкам, в которых объявил себя оскорблённым таким отношением. Его сразу поддержали атаман Богаевский и генерал Сидорин, сообщившие, что теперь весь 4-й корпус, не желающий служить под командованием кубанца, попросту разбегается с фронта и собрать его сможет только один Мамонтов. А кроме него, некому противостоять набравшей силу коннице Будённого.

Командир формируемой конной группы генерал Улагай 8 декабря телеграфировал командарму, что донская конница «совершенно потеряла сердце, разлагается с каждым днём всё больше и больше».

Врангель тут же затрубил отбой, Мамонтова восстановил, корпус вернул в состав Донской армии, из расформированных обозов вернули в строй сразу 4 тысячи казаков, и донцы тут же нанесли Будённому ряд чувствительных уколов.

Но из-за этого скандала не получилось вовремя собрать под Купянском крупную конную группу для контрудара по Будённому, что позволило красным вольготно чувствовать себя на стыке двух армий.

Сама Добрармия к моменту смены командующих насчитывала 51 тысячу штыков, 7 тысяч сабель и 205 орудий. Были очень серьёзные проблемы с комплектованием. После падения Харькова 5-й конный корпус включал в себя всего тысячу сабель, группа войск из Терской бригады, Полтавского отряда и других частей, занимавших оборону Полтавы и отходивших в район Юзовки под командованием Генерального штаба генерал-лейтенанта Михаила Кальницкого, насчитывала лишь 100 штыков и 220 сабель. Ряд особо пострадавших полков были сведены в батальоны; бившиеся с Будённым под Воронежем два Марковских полка, Алексеевская дивизия и Особая бригада, совершенно обескровленные, были отведены в глубокий тыл на переформирование.

Врангель рьяно взялся прежде всего за дело укрепления тыла – тут энергии у него было хоть отбавляй. Распорядился вывозить забытых на станциях раненых, на узловых станциях для досмотра уходящих в тыл составов и поиска дезертиров организовал особые комендатуры во главе с генералами или штаб-офицерами, при которых состояли особые военно-полевые суды. Помогло это слабо, но зато украсило станции и полустанки гирляндами повешенных мародёров и дезертиров.

От Ставки до фронта Добрармии было ближе, чем до Царицына, поэтому теперь Врангель с Деникиным поневоле стали видеться чаще. Из этих встреч барон вынес суждение о том, что главком под влиянием военных неудач пал духом и разуверился в конечной победе.

Врангель представляет это дело так: «Мне стало бесконечно жаль генерала Деникина; что должен был испытать этот человек, видя крушение того здания, которое с таким трудом он столько времени возводил и в прочность которого несомненно верил. Как одиноко должен был он чувствовать себя в эти тяжёлые дни, когда, по мере того как изменяло ему счастье, отворачивалось от него большинство тех, кто ещё недавно кадил ему. В эти дни лишь твёрдость, решимость и спокойствие духа вождя могли спасти положение. Это спокойствие духа, эту твердость мог иметь лишь вождь, не потерявший веру в свои войска, убеждённый в том, что и они ему верят. Нравственная поддержка Главнокомандующего его ближайшими сотрудниками должна была быть в эти дни, казалось мне, особенно ему необходима».

10 декабря 1919 года он написал Деникину: «В настоящую грозную минуту, когда боевое счастье изменило нам и обрушившаяся на нас волна красной нечисти готовится, быть может, поглотить тот корабль, который Вы, как кормчий, вели сквозь бури и невзгоды, я, как один из тех, кто шёл за Вами почти сначала, на этом корабле, нравственно считаю себя обязанным сказать Вам, что сердцем и мыслями чувствую, насколько сильно должны Вы переживать настоящее испытание судьбы. Если Вам может быть хоть малым утешением сознание того, что те, кто пошёл за Вами, с Вами вместе переживают и радости, и горести, то прошу Вас верить, что и сердцем, и мыслями я ныне с Вами и рад всеми силами помочь Вам»[171].

Деникин был весьма растроган и даже подумал, что, может быть, прежние интриги ушли в прошлое и теперь два популярнейших военачальника наконец-то начнут плодотворно работать вместе. «Я поверил этим словам, был тронут ими и ответил, что душевный порыв этот нашёл во мне самый искренний отклик». 13 декабря главком ответил не менее проникновенно: «Глубокоуважаемый Петр Николаевич, Ваше письмо меня глубоко тронуло. В таком содружестве и чувства, и работы – источник сил и надежд в тяжкое время перемены боевого счастья. Но оно вернётся, я в это глубоко верю. А Ваш душевный порыв, поверьте, нашёл самый искренний отклик. От души желаю Вам счастья и успеха. А. Деникин»[172].

Отметим, между письмами прошло всего три дня. Их из Харцызска (штаб армии) в Ставку в Таганрог привёз один и тот же ординарец. Можно ли было предположить, что за это время может что-то измениться? Ещё как. В интригах все способы, ведущие к цели, приемлемы. Видимо, теперь барон был уже совсем в ином расположении духа, когда 11 декабря (ординарец с его письмом только доскакал до Таганрога) в Ясиноватой он встречался с командующим Донской армией генералом Сидориным. По версии Деникина, во время рандеву барон, «жестоко критикуя стратегию и политику Ставки, поднял вопрос о свержении главнокомандующего. Для решения этого и других сопряжённых с ним вопросов генерал Врангель предполагал в один из ближайших дней созвать совещание трёх командующих армиями (Врангель, Сидорин, Покровский) в Ростове. Действительно, это было сделано им в ближайшие дни телеграммой, в копии препровождённой в Ставку. Барон Врангель объяснял потом этот шаг «необходимостью выяснить целый ряд вопросов: мобилизация населения и коней в Таганрогском округе, разворачивание некоторых кубанских частей и так далее».

По версии Врангеля, «генерал Сидорин жестоко сетовал на Ставку, не ориентировавшую командующих армиями, совершенно выпустившую из рук управление и, видимо, не желавшую отдать себе отчёт в сложившемся грозном положении… Всё яснее становилось, что справиться с грозным положением Ставка не сумеет. Я высказал мои опасения генералу Сидорину. Последний, весьма раздражённый на Ставку, сваливал всю вину на ближайших помощников Главнокомандующего, генералов Плющевского-Плющика и Романовского»[173].

Интересно, что, по словам Деникина, ему об этом разговоре рассказал сам Сидорин. Что бы это значило? Ещё один «иудин поцелуй» барона? Накануне написать главкому то, что без слёз читать нельзя, а на следующий же день договариваться о его устранении. В интригах барон уж точно был непревзойдённым гроссмейстером.

Деникин был глубоко оскорблён, запретил странное совещание без инициативы главкома и «указал командующим на недопустимость такого образа действий». Он не сомневался, что это был заговор. С Врангелем всё понятно – противник, периодически старающийся маскироваться. Покровский – его протеже. Сидорин, «открывший глаза» главкому на план «совещания», вероятнее всего, сам колебался. Для чего на всякий случай и облегчил душу.

Врангель интерпретирует это по-своему: «В тот же день, несколькими часами позже, я получил телеграмму, адресованную всем командующим армиями, где указывалось, что некоторые начальники позволяют себе предъявлять требования в недопустимой форме, грозя уходом, что подобные обращения недопустимы и Главнокомандующий требует от подчинённых беспрекословного повиновения». И далее: «Добровольческая армия дискредитировала себя грабежами и насилиями. Здесь всё потеряно. Идти второй раз по тем же путям и под добровольческим флагом нельзя. Нужен какой-то другой флаг… Только не монархический…»

Когда командующий так «лестно», пусть даже отчасти справедливо, отзывается о лучших частях армии и гордости Белой России, то понятно, что командовать ею всерьёз он не намерен. Какой смысл возлагать надежду на человека, который не верит в то дело, которое ему поручили?

После переворота в Екатеринодаре кубанцы начали массовое дезертирство с фронта. Видя это, Врангель отправил кубанские части домой на переформирование с целью создать из трёх корпусов кубанской конницы армию (конечно же, во главе с ним), которой по плечу будет наступать и громить превосходящую красную пехоту и конницу. Тем более что корпус Будённого к этому времени уже был реорганизован в конную армию (до 17 тысяч сабель, 28 орудий) в составе трёх дивизий, двух бригад пехоты, авиации (12 самолётов) и бронедивизиона (32 броневика).

Кубанцы обрадовались возвращению домой и подались в «зелёные». Они уже не верили ни Деникину, ни Врангелю, ни Покровскому. Формировать армию стало просто не из кого. Удалённый от фронта и приехавший объявлять «сполох» на Кубани и Тереке (по его расчётам, в течение 6 недель можно было собрать до 20 тысяч сабель), барон застал там лишь запустение.

К середине декабря 1919 года становилось понятно, что зимнее наступление красных окажется удачным. Генерал Шиллинг всё дальше и дальше оттягивался вдоль Днепра к морю, на Одессу. Добровольческий корпус, который возглавил Кутепов, медленно пятился к Донбассу. Донская армия под напором Сводного кавкорпуса выздоровевшего после ранения Думенко переместилась южнее Хопра и Северского Донца. Дабы не оказаться отрезанным от Кавказской армии, Деникин приказал Покровскому оставить Царицын и отходить степями на Сал для прикрытия Ставропольского и Тихорецкого направлений.

Красные вбивали в оборону Деникина сразу два клина: Конармией – на Валуйки и 13-й армией – на Юзовку и Славянск.

Дабы второй клин не закупорил «бутылочное горло» Крыма, без боя сдав Екатеринослав, к перешейку был направлен 3-й армейский корпус генерала Слащёва (3,5 тысячи штыков и сабель при 32 орудиях, 8 бронепоездах и 6 танках).

Главком намеревался задержать наступающих красных между Миусом и Донцом, но инерция отступления постепенно превращала планомерный отход в панический бег.

Как известно, у победы много отцов, а у поражения виновник всегда один. Главным виновником был сам Деникин, армия которого от Таганрога до Орла, обливаясь кровью, шла почти полгода, а от Орла до Таганрога добежала всего за полтора месяца. «Стрелочником» стал начштаба Романовский, в широких кругах называемый «злым гением» Деникина. Крайне любопытен эпизод из воспоминаний Врангеля, в котором описывается произошедшая 20 декабря беседа между ним и командованием Донской армии:

«Генерал Сидорин возмущался действиями штаба Главнокомандующего, жестоко обвиняя и генерала Деникина, и генерала Романовского. По его словам, со стороны Ставки всякое руководство отсутствовало. Подходившие со стороны Таганрога эшелоны совершенно забили железнодорожный путь, и эвакуация Новочеркасска приостановилась. Весьма раздражённый, он выражался очень резко. Возмущался и генерал Кельчевский:

– Да что тут говорить. Достаточно посмотреть, до чего нас довели. Раз они с делом справиться не могут, то остаётся одно – потребовать, чтобы они уступили место другим.

– Сейчас ничего требовать нельзя, – возразил я, – если сегодня что-либо потребуете вы, то завтра всякий другой будет иметь право предъявить свои требования вам. Для меня, как и для вас, очевидно, что генерал Деникин не в силах остановить развал, справиться с положением; но я считаю, что насильственное устранение главы армии его подчинёнными в те дни, когда на фронте борьба, было бы гибельно. Спасти положение мог бы только сам генерал Деникин, если бы он сознал, что с делом справиться не в силах, и добровольно бы передал другому. Но об этом нет речи…»

Хитрый барон передаёт этот диалог, вновь перекладывая «инициативу» пожеланий об отставке главкома недовольным донцам. Сам он – всего лишь подчинённый, вроде как понимающий, что «спасти положение» можно, только заменив Деникина (на кого?), но ничего не поделаешь, у того-де не хватает сообразительности уйти самому.

Когда Будённый перешёл Северский Донец и устремился на Таганрог, главком понял, что дальше оборонять Донбасс не имеет стратегического смысла без риска отсечь Кутепова от отступающей на Кубань армии. Корпус Думенко при поддержке пехоты 8-й и 9-й армий форсировал верховья Дона и вышел к Миллерово, целясь на столицу донского казачества. Вырвавшуюся вперёд красную конницу встретил наиболее боеспособный Донской корпус генерала Коновалова, заставивший Думенко затормозить стремительный бег на целых пять дней. Это дало возможность оттянуть добровольцев к Ростову.

Деникин готовился дать бой у стен Ростова и Новочеркасска, собрав тут всю наличную конницу и исправные танки. Здесь же был и его последний резерв – полторы конные дивизии, пластунская бригада и две офицерские школы под командованием генерал-майора Сергея Топоркова. Оборону Ростова держали добровольцы, а Новочеркасска – донцы.

Согласно директиве РВСР, Конармия Будённого должна была брать Таганрог, Ростов – 8-я армия Григория Сокольникова, Новочеркасск – Думенко и 9-я армия.

Но тут сработал «рефлекс Гражданской войны». Буржуйский Ростов – самый богатый город Юга России – представлял собой Эльдорадо для голодранцев Будённого. Упустить такую возможность – всё равно что своими руками зарыть клад. Этого будённовцы себе позволить не могли. Реввоенсовет армии – батрак Семён Будённый, слесарь Клим Ворошилов и портной Ефим Щаденко – махнули рукой на директиву, отправив на Таганрог незначительные силы (город уже никто не защищал) во главе с комбригом Александром Пархоменко и развернули всю армию на Ростов. Сокольников возмутился и отправил депешу на самоуправцев в штаб фронта в Саратов. Оттуда начали вызывать Будённого, но тот потом отговаривался, что у него «шесть дней не было связи».

Член РВС Южного фронта Алексей Окулов сообщал о составившей основу Конармии 4-й кавдивизии: «Дивизия состоит из деклассированной вольницы, для которой ничего не нужно, как только „немножко резать“, – кого, за что – это решительно безразлично». Военком 42-й стрелковой дивизии 13-й армии Чёрный писал: «Нет ни одного населённого пункта, в котором побывали будённовцы, где не раздавался бы сплошной стон жителей… Массовые грабежи, разбой и насилие будённовцев пришли на смену хозяйничанию белых. Кавалеристы отбирали у населения всё без разбора – валенки, одежду, фураж, продовольствие, не уплачивая ни копейки. Взламывали сундуки, отбирали бельё, ценности… Поступали заявления об изнасилованиях… Из кооперативов Старого Оскола и Чернянки было забрано продуктов на десятки тысяч и не уплачено… Крестьяне спрашивают – в чём разница: грабили белые – теперь грабят красные…» Совсем как в знаменитом «Чапаеве»: «Белые приходят – граблють, красные приходят – граблють, и куды бедному крестьянину податься?»

На Ростов в лаву разворачивались 4-я дивизия Оки Городовикова и 6-я Семёна Тимошенко. 24 декабря они вышли на рубеж Большие Салы – Несветай – Генеральский мост. Именно здесь в жуткую метель разыгралась яростная рождественская рубка с конницей генералов Сергея Топоркова и Ивана Барбовича (командир 5-й кавдивизии). Уже в сумерках последний резерв Деникина опрокинул 1-ю кавбригаду Василия Книги (прапорщик из ставропольских пастухов, первый на Кавказском фронте Первой мировой полный георгиевский кавалер, как писал о нём Исаак Бабель, «комбриг с лицом хлебного приказчика»), бросившего в панике всю артиллерию. Более того, перепуганный комбриг принял в пурге свою 33-ю стрелковую дивизию за белых и почти час лупил по ней из всех оставшихся пулемётов. На правом фланге обороны в полосе наступления 8-й армии на рубеже Аграфеновка – Нахичевань донцы Мамонтова наголову разгромили 15-ю и 16-ю дивизии красных, а латышских стрелков «железного Мартина» Яна Фабрициуса (четыре ордена Красного Знамени) выбросили на 50 вёрст в голую простуженную степь.

Казалось бы, тактический успех налицо. Но упрямый Думенко подбил под Хотунком несколько танков белых, вызвав панику в рядах донцов, и в рождественскую ночь ворвался в Новочеркасск.

Деникин лаконично замечает, что «бои продолжались два дня, являя переменчивую картину доблести и смятения, твёрдого выполнения долга и неповиновения, и окончились неудачей».

Ещё одной плохой новостью для белых стало неожиданное потепление, которое грозило вскрыть Дон и отрезать обороняющих Ростов добровольцев от переправившейся на Батайск армии. Мамонтов, получивший приказ вновь атаковать уже разгромленного врага, приказ проигнорировал и переправился на Левобережье, «опасаясь оттепели и порчи переправ…». Это открыло Думенко фланг обороны добровольцев со стороны Нахичевани, где стойко отбивались дроздовцы и корниловцы.

Поняв, что сам может оказаться в мышеловке, Кутепов приказал перевешать всех большевиков, собранных в Богатяновском централе, взорвать на станции Гниловской все эшелоны с боеприпасами, которые невозможно увезти, и ночью уходить за Дон.

Арьергард скрытно, цепочкой потянулся по трескающемуся льду на левый берег. В праздничном городе же, где ещё накануне газеты трубили о «великой победе» под Ростовом, было полным-полно не ведающих о переменившейся обстановке белогвардейцев и гуляющих в залитых электричеством ресторанах обывателей. Дежавю. Совсем как два года назад – Добровольческая армия отступает из ночного Ростова, а Ростов веселится в кафешантанах.

А к ночному прыжку на город-купец уже приготовился Будённый.

Как вспоминал Климент Ворошилов, «накануне штурма нами был проведён строгий инструктаж против пьянства. Бойцам разъяснили, что в городе заготовлены специальные офицерские полки для того, чтобы вырезать пьяных красных героев…».

Когда последние конники Барбовича переходили по хрупкому льду Дон, с севера на ростовские мостовые врывались бригады Василия Книги (1-я) и Ивана Колесова (3-я). Со стороны Нахичевани тихо вползала дивизия Городовикова. Особого шума не поднимали, боялись мифических «офицерских полков».

Фантастичности ситуации придавало то, что голодные и продрогшие будённовцы вваливались в рестораны и тут же усаживались за столы рядом с гуляющими деникинцами. Какое-то время попойки шли параллельно, а затем обе стороны начинали битву тарелками, вилками, бутылками. В «Палас-отеле» гуляли в соседних номерах, лишь утром обнаружили, что соседи – «классовые враги».

Сам штаб армии первую ночь «за мировую революцию» поднимал хрустальные бокалы в нахичеванской квартире коннозаводчика Мартына Мирошниченко, любезно выгнанного Городовиковым, чтоб не мешал.

Это уже потом, через два дня, в телеграмме в РВС фронта эта чудо-ночь была описана так: «Противник настолько был разбит, что наше вступление в город не было даже замечено врагом, и мы всю ночь с 8 на 9 ликвидировали разного рода штабы и воинские подразделения белых…»

На следующее утро «ликвидаторы» с чугунными головами вспомнили о своих прямых обязанностях и взялись за Ростов всерьёз. Конноармейцы бросились «ликвидировать штабы» в бесчисленных магазинах на Большой Садовой. Параллельно проснулись и белые, с ужасом обнаружив, что город полон врагов.

В Ростове поднялась грандиозная пальба, продолжавшаяся весь день. В то же время со стороны Батайска Кутепов предпринял отчаянную авантюру – по исправному мосту в город бесшумно вошли два бронепоезда «Каледин» и «Иван Калита». Но так и не прошли дальше забитого воинскими эшелонами с имуществом вокзала. Комкор попытался было спасти госпиталь, в котором попросту забыли сотни раненых добровольцев, судьба которых была предопределена. Кто был в состоянии передвигаться, расползлись из палат, тяжелораненые просили оставить им револьверы, чтобы успеть застрелиться. По льду на костылях раненые пытались перебраться на левый берег Дона. Их даже не пытались преследовать – палили по ним с правого берега, как в тире. Впрочем, было не до них, у конников нашлись дела поважнее.

Как писал Роман Гуль, «под ленинский лозунг „грабь награбленное“ город задохнулся в убийствах и насилиях дорвавшихся до солдатской радости мародёрства будённовцев. Тут бы самого Маркса повесила на фонарном столбе кверх ногами эта мужицкая, пугачёвская конница».

Шашками рубили нежнейший бархат, обматывали им земляного цвета ноги, натягивали сапоги, снятые с только что пристреленных офицеров. Вместо попон на лошадей набрасывали персидские ковры, перемётные сумы набивали добром так, что те лопались. Тащили всё, даже то, назначение чего сами не могли объяснить. На Большой Садовой взломали магазин Екатерины Жеребило, целый полк стал натягивать на себя кружева, корсеты, бюстгальтеры и рейтузы. Ржали как ненормальные – первый раз в жизни видели «бабье барахло». Через окна магазина Василия Лабезного «Гробы» подавали новенькие, пахнущие лаком домовины, в которых очень удобно было переносить награбленное.

Пришедший в себя штаб был в ужасе – Троцкий подобных вещей не жаловал и мог сам поставить к стенке командование. Ворошилов бушевал: «Прекратить грабёж, гады, позорят армию, разослать по частям коммунистов». Назначенный комендантом Ростова Пархоменко с адъютантами Новиковым и Квочкой уговорами и угрозами пытались урезонить пьяных конников. Терпение их лопнуло, когда винный подвал на Богатяновке организованно штурмовал эскадрон во главе с комиссаром. Рассвирепевший комендант тут же расстрелял на месте первых шестерых вместе с «парторгом». Толку всё равно не было – беснующуюся пугачёвщину было не остановить. Через полтора месяца, когда Ростов и Нахичевань после контрудара белых вновь на короткий срок оказались в руках ВСЮР, командир Дроздовского полка Антон Туркул отметил последствия будённовского хозяйничанья в столице Юга России: «Ростов заняли ненадолго и опять ушли. Там всё было разбито и глухо. Как будто обмер обречённый город. Последнее моё воспоминание о Ростове: сыпняк, серая вша, заколоченные пустые магазины, разбитое кафе „Ампир“».

Само собой, по Ростову пронёсся и стихийный еврейский погром, с ходу были вырезаны несколько семей на Старопочтовой. Возмущённый пятый цаддик Любавичской ветви хасидов Шолом Дов Бер Шнеерсон сам явился к Пархоменко, жалуясь на погромщиков. Но индифферентный луганский слесарь, недобро глядя на широкополую шляпу визитёра, заметил, что если Деникину погромы запретила Антанта, то красные герои плевать на неё хотели. И если надо, то с Антантой сделают то же самое…

Цаддик ушёл, и правильно сделал. В тот же день на пороге собственного дома был убит известный нахичеванский художник Амаяк Арцатбанян, пытавшийся препятствовать погромщикам.

Из Саратова от Шорина пришла почти категорическая директива РВС фронта: «Приказываю конармии немедленно выдвинуться на рубеж Ростов – Ейск – Староминская – Кущёвская, а Конно-сводному корпусу – на линию Мечетинская – Тихорецкая – Великокняжеская».

Однако армия представляла собой лишь огромную ватагу погромщиков.

Из докладной записки Шорина и члена РВС фронта Трифонова главкому Каменеву: «Подчёркиваем, что командование Конармии не боролось с грабителями, а само стремилось в наикратчайший срок захватить в свои руки магазины, заводы, склады. Набрасывалось без разбора и начало вывоз предметов, подчас ненужных и малоценных».

Личный секретарь Ленина Лидия Фотиева, побывавшая в городе в момент апогея его «освобождения», писала вождю: «Грабежи и насилия продолжались, пока было что грабить. Закончились, когда была изнасилована последняя женщина и допита последняя бутылка…»[174]

Ян Петерс (председатель ЧК на Северном Кавказе) Феликсу Дзержинскому: «Вместо преследования белых на Батайск армия Будённого занялась грабежами и пьянством. Местные товарищи о погромах рассказывают ужас. Но это ещё не так важно, как поведение самого Будённого – он страдает манией величия…»[175]

Командарм-8 Сокольников вызвал к себе в штаб конников и в резких выражениях потребовал прекратить бесчинства, сменить коменданта – спившегося Пархоменко и председателя ревкома – спившегося Алёхина и вывести армию из города, ибо директива штаба вообще отвела им Таганрог. Будённый за словом в карман не лез и послал владеющего шестью языками выпускника юрфака Сорбонны русским народным языком, грозя расстрелять весь штарм-8.

Сокольников обращается напрямую к Троцкому: «Партизанско-махновские формирования Конармии представят в будущем ещё больший военный и политический минус, чем в настоящем, и явятся если не прямым орудием политической авантюры, то, во всяком случае, рассадником бандитизма и разложения»[176].

Уже вечером того же дня от Троцкого пришла безапелляционная телеграмма: «Жалобы на бесчинства и злоупотребления властей не прекращаются. Считаю безусловно необходимым положить конец насилиям со стороны недисциплинированных частей. Сообщают, что не хватает силы для обуздания насильников. Необходимо наказывать виновных на месте. Ни одно бесчинство не должно оставаться безнаказанным. Ответственность возлагается на РВС армии». То есть лично на Ворошилова.

По городу забегали вестовые, ротные пинками и оплеухами стали собирать разошедшихся в разгуле кавалеристов в строй. Кое-как собрали то, что ещё держалось на ногах. Ворошилов зачитал приказ, переложив всю вину за случившиеся погромы на… белых офицеров: «Честь и слава вам, красные герои! Революционный совет Конармии от лица Советской республики приносит глубокую благодарность героям красной кавалерии. Но вместе с тем РВС не может не обратить внимания, бойцы, что тёмные элементы, примазавшиеся к армии, объединившиеся с уголовными преступными элементами, совершили ряд гнусных разгромов лавок, винных погребов и квартир. Пойманные хулиганы, спаивавшие несознательных бойцов, при допросе оказались переодетыми офицерами белой армии…»[177]

Тришкин кафтан

К началу января 1920 года Вооруженные силы Юга насчитывали в своих рядах 81 тысячу штыков и сабель при 522 орудиях. Из них на главном театре – по Дону и Салу – было сосредоточено 54 тысячи штыков (Донская армия – 37 тысяч, Добровольческий корпус – 19 тысяч и Кавказская армия – 7 тысяч) и 289 орудий. Приблизительно столько же, сколько против них выставил и Кавказский фронт (Юго-Западный повернул на Крым).

Понятно, что после такого «отдыха» Конармии в Ростове ни о каком выполнении боевых задач речи быть уже не могло. Тем более что пока конники «допивали и насиловали», Дон вскрылся и перебраться на левый берег уже не было возможности. Когда же через неделю опять похолодало и лёд окреп, успел укрепиться и Деникин в районе Батайска.

Попытка переправы на открытой местности, простреливаемой артиллерийским и пулемётным огнём, стоила конникам огромных жертв (по некоторым данным, Конармия положила за несколько дней в степи перед Батайском и утопила в Дону до трети своего личного и конного состава). Перешедшая в контратаку конница генерала Топоркова при поддержке 4-го Донского корпуса генерал-майора Александра Павлова отбросила будённовцев за Дон, нанеся им тяжёлое поражение.

Будённый был в ярости. На прямом проводе с помощником начальника военных сообщений фронта по политчасти Иваном Мироновым, выслушав претензии того по поводу 120 вагонов конников, битком набитых награбленным добром и… женщинами, без обиняков ответил: «А пошлите РВС-8 к …, также и комфронта – предателя революции и вас посылаю к …, а если хотите, пристрелю»[178].

Между тем Деникин прочно зацепился за левый берег Дона, надеясь здесь отсидеться до весенней распутицы и набраться сил для нового похода на Москву. В него главком всё ещё верил.

Шорин был снят, на его место назначен Михаил Тухачевский, перебросивший остатки Конармии к Багаевской и далее на Маныч.

Ничего не удалось сделать и 8-й армии, которую от Азова до Батайска встречали в штыки «цветные» полки Кутепова. На этом участке фронт стабилизировался.

Однако тришкин кафтан начал трещать на правом фланге, где на Маныче Думенко теснил донцов, пытаясь зайти в тыл Сидорину. Тот собрал в кулак шесть конных дивизий и по частям разбил ударную группировку красных.

Новую дырку на кафтане обеспечил Деникину вездесущий Врангель. Посланный собирать в «сполох» кубанцев и терцев, он, как всегда, телеграфировал в Ставку в Тихорецкой, что «задача невыполнима» (с этого начиналось каждое поручаемое барону дело), а затем стал собирать в Екатеринодаре сторонников для очередного заговора против главкома. Интересно, что начал он со Шкуро, о котором лишь недавно отзывался весьма нелицеприятно: «В военном отношении, как крупный начальник, он проявлял полную неподготовленность и отсутствие широких дарований, являясь лишь способным партизаном»[179]. Теперь же авторитетный у кубанцев Шкуро был барону позарез нужен для собственных «партизанских» действий.

По словам самого Шкуро, ему было предложено следующее: «По дороге я долго беседовал с генералом Врангелем, который настойчиво доказывал мне, что вся общественность и армия в лице ее старших представителей совершенно изверилась в генерале Деникине, считая его командование пагубным для дела и присутствие генерала Романовского на посту начальника штаба даже преступным, что необходимо заставить во что бы то ни стало генерала Деникина сдать командование другому лицу и что с этим вполне согласны и что он уже переговорил об этом лично с донским и кубанским атаманами, с председателями их правительств, а также с командующим Донской армией генералом Сидориным и его начальником штаба генералом Кельчевским, с кубанскими генералами Покровским, Улагаем и Науменко, с видными членами Кубанской Рады и Донского Круга, со многими чинами Ставки и представителями общественности и что все вполне разделяют его, Врангеля, точку зрения, и что теперь остановка только за мной и за терским атаманом, а тогда, в случае нашего согласия, мы должны предъявить генералу Деникину ультимативное требование уйти, а в случае нужды не останавливаться ни перед чем».

Это «не останавливаться ни перед чем» отпугнуло Шкуро. Он дал уклончивый ответ, сославшись на необходимость переговорить сначала с терским атаманом Герасимом Вдовенко. После того как Врангель и Шатилов попытались привлечь к заговору и терца, тот прямо заявил, что «Терек на это не пойдет», и тут же направил к Деникину председателя Круга Петра Губарева с предупреждением. Со своей стороны быстро «просигналил» и Шкуро.

Деникину следовало расставить точки над i. Произошло ещё одно тяжёлое свидание в Тихорецкой между бароном, Деникиным и Романовским, во время которого сам главком, по утверждению Врангеля, упорно молчал. Из слов Романовского было понятно, что Ставку известили о заговоре и карта барона бита. Делать ему в армии больше было нечего. По крайней мере, пока у руля ВСЮР находился сам Деникин. Барона для вида послали на «укрепление Новороссийского района», подальше от Ставки и Кубани. Поближе к Крыму. Это была последняя встреча двух выдающихся деятелей Белого движения. В эмиграции они даже не пытались увидеться друг с другом.

Очевидно, окончательно добило Врангеля свидание в Новороссийске с британским верховным комиссаром на Юге России, членом палаты общин Хэлфордом Маккиндером, приехавшим прощупывать политическую обстановку в Доброволии, уговорить Деникина признать интересы Польши и Румынии и выяснить, кто будет платить по счетам. Беседа вышла для барона безрадостной.

31 декабря 1919 года Врангель докладывал Деникину:

«Ввиду того, что г-н Мак-Киндер обратился ко мне как представитель иностранного государства, я считаю своим долгом донести Вам в порядке подчинённости о сущности затронутого им вопроса.

Г-н Мак-Киндер сообщил мне, что им получена депеша его правительства, требующая объяснений по поводу полученных в Варшаве сведений о якобы произведённом мною перевороте, причём будто бы я возглавил Вооружённые Силы Юга России. Г-н Мак-Киндер высказал предположение, что основанием для этого слуха могли послужить те, будто бы неприязненные отношения, которые установились между Вашим Превосходительством и мною, ставшие широким достоянием; он просил меня с полной откровенностью, буде признано возможным, высказаться по затронутому вопросу. Я ответил, что мне известно о распространении подобных слухов и в пределах Вооружённых Сил Юга России, что цель их, по-видимому, желание подорвать доверие к начальникам в армии и внести разложение в ее ряды, почему в распространении их надо подозревать работу неприятельской разведки.

Вместе с тем я сказал, что, пойдя за Вами в начале борьбы за освобождение родины, я, как честный человек и как солдат, не могу допустить мысли о каком бы то ни было выступлении против начальника, в подчинение которого я стал.

Г-н Мак-Киндер спросил меня, может ли он телеграфировать своему правительству, ссылаясь на мои слова, на что я вновь подтвердил сказанное раньше, уполномочив его передать своему правительству, что достаточной порукой сказанного явится данное мною слово и вся предыдущая моя боевая служба[180].

Весьма интересен ответ британскому парламентарию, который приводит барон в своих воспоминаниях: «Я ответил, что глубоко ценю его открытое, прямое обращение ко мне и что без всякого затруднения с особым удовольствием готов ответить на его вопрос. Сообщённые ему сведения для меня не новы. Наши враги, пытаясь сеять смуту в умах, давно эти и подобные им сведения распространяют. Я во многом не сочувствовал политике и стратегии Главнокомандующего, однако, добровольно пойдя за ним, никогда и ни при каких обстоятельствах не пойду против начальника, в добровольное подчинение которому стал».

И это после того, как накануне Врангель из кожи вон лез, пытаясь свалить «начальника», перетянув на свою сторону терцев, кубанцев, Раду, атамана, купечество…

Деникин уже не верил ничему и опасался поручать Врангелю любую должность, ожидая очередной серии интриг. Генерал-губернатором Черноморской области был назначен не барон, а ушедший в отставку с поста главы Особого совещания генерал Лукомский. Как только стало известно бедственное положение под Одессой генерала Шиллинга, 18 января 1920 года последовала телеграмма: «Главнокомандующий согласен на назначение генерала Врангеля помощником генерала Шиллинга, а также согласен на поездку генерала Врангеля для ознакомления с обстановкой с тем, что в случае согласия генерала Врангеля он там остался»[181].

Однако Врангелю ехать в обречённую Одессу, которую Шиллинг намеревался сдать со дня на день, не хотелось. Он стал проситься в более надёжный Крым командовать обороной вместо Слащёва, который своими малыми силами успешно бил 46-ю стрелковую и 8-ю кавдивизию красных под Перекопом. Притворным отходом с Турецкого вала он заманил красных в перешеек, вынудив ночевать в открытом поле при морозе минус 16 градусов. А затем утром 24 января, взяв их в клещи с Юшуньских позиций, фланговым огнём и штыковой атакой разгромил наголову. Когда к нему прибыл бледный адъютант генерала сотник Фрост с вопросом по прямому проводу от губернатора Татищева, мол, не пора ли господам тыловым грузиться на пароходы и удирать, довольный Слащёв небрежно бросил: «Передай, что вся тыловая сволочь может слезать с чемоданов». Исполнительный сотник отстучал буква в букву, вызвав дикий скандал, но сделав Слащёва знаменитым.

На следующий день, 25 января, Лукомский отправил Врангелю телеграмму: «Многоуважаемый Пётр Николаевич! Сейчас был у меня г. Хольман и сказал, что получил телеграмму о том, что Главнокомандующий доволен делами в Крыму и Слащёвым и поэтому не считает необходимым, чтобы Вас направили в Крым, а не в Одессу. Будем надеяться, что в Одессе дела не так плохи и что Вам удастся их совсем исправить»[182].

Глубоко оскорбленный барон совершенно пал духом: «При этих условиях, сознавая, что мною воспользоваться не хотят и дела для меня ни в армии, ни в тылу не находится, не желая оставаться связанным службой и тяготясь той сетью лжи, которая беспрестанно плелась вокруг меня, я решил оставить армию».

Однако неугомонный Врангель не желал смириться. Он выехал в Крым, где попытался организовать комплот с верным адептом Шатиловым, адмиралами Дмитрием Ненюковым и Валентином Бубновым, преосвященным епископом Вениамином и сенаторами во главе с Григорием Глинкой (будущий заведующий Государственными имуществами Крыма и управляющий земледелием в правительстве Врангеля). Слащёв писал: «Врангель подтвердил сказанные им раньше слова, что если он будет главнокомандующим, то даже в случае неустойки на фронте он обеспечит спасение и устройство в будущем чинов своей армии. Видимо, ему страшно хотелось власти, и он мнил себя администратором и гражданским правителем, что очень трудно ожидать от военного, отдавшегося всецело своему делу».

Не оценил барон лишь того, что это был комплот неудачников, проигравших всё, что можно. Очередной его заговор был ликвидирован приказом Деникина коменданту Севастопольской крепости об увольнении со службы всей компании. Конкретно Врангелю было указано на то, что его пребывание на территории ВСЮР нежелательно. Тому ничего не оставалось, как в ранге «лидера оппозиции» уехать в Константинополь. Перед отъездом он написал главкому очередной памфлет, перечисляя его «вины» и свои заслуги, обрушив всю желчь и обиду на Ставку и лично Деникина. Само собой, размножил его и распространил в войсках. 25 февраля 1920 года, уже перед самой посадкой на пароход «Александр Михайлович», получил ответ:

«Милостивый Государь, Пётр Николаевич! Ваше письмо пришло как раз вовремя – в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены…

Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно. В нём нет ни слова правды. Вы это знаете. В нём приведены чудовищные обвинения, в которые Вы не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты. Для подрыва власти и развала Вы делаете всё, что можете.

Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие…

Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло.

А. Деникин»[183].

Можно не сомневаться, что барон Врангель тоже любил Россию. Но похоже, себя в России он любил всё же больше.

Едва залатав одну прореху тришкина кафтана, Деникин получил новую. Военные неудачи и смерть от тифа атамана Успенского позволили оживить притихших кубанских самостийников. Ни Покровского, ни Врангеля, ни побед у Белой армии уже не было. Собравшийся в Екатеринодаре 5 января Верховный круг Дона, Кубани и Терека (по 50 делегатов от каждого войска) так и не смог договориться о создании реальной Южнорусской власти. Можно было попытаться взять реванш и договориться с наступающими большевиками. Тем более что армия ВСЮР была фактически выбита с донской территории и ныне вновь находилась в руках кубанцев.

Деникин писал: «Гораздо хуже обстояло дело на Кубани. С возвращением к власти в конце декабря самостийной группы процесс разложения области и кубанских войск пошёл более быстрым темпом. И без того на фронте находилось ничтожное количество кубанских казаков – все остальные „формировались“ или дезертировали. Но и оставшиеся выказывали признаки большого душевного разлада, вот-вот готового вылиться в полный развал»[184].

Атаманом, исключительно в пику Деникину, был избран тот самый генерал Букретов, кого так позорно выставил за дверь при взятии Екатеринодара главком. Председателем Рады – эсер Иван Тимошенко. Именно эсеры в открытую требовали разрыва с добровольцами. Газеты вспомнили былую риторику. Начались поиски новых союзников. Антанта отказала сразу. Обратились к Грузии, где князь Леван Магалов обещал денег и помощь в виде целого 20-тысячного корпуса грузинских добровольцев. Видя такой раздрай во власти, кубанцы на фронте фактически перестали воевать и разбегались массами. Боеспособность сохраняли только донцы и терцы, представители которых на Кругу яростно нападали на кубанцев за подстрекательство к дезертирству. Дошло до того, что линейцы поставили вопрос о выходе из состава войска и присоединении линейных округов к Тереку.

Донской атаман Богаевский злился: «Всё, что происходит в Екатеринодаре, приводит меня к убеждению, что многие люди вовсе не понимают обстановки: всюду господствуют личные интересы и всё ставят на карту ради них. К моему глубокому сожалению, и у донцов случайно есть господа, думающие и говорящие о мире с большевиками, но и они записывают свои семьи на отходящие за границу пароходы. Создаётся совершенно ненужный союз. Предатели затевают нечестную кампанию и ставят крест на нашем существовании. Дезертиры громят тех, кто им мешает, и, громя их, губят армию и всё дело борьбы. Офицеры сознают, что им несдобровать и, если будет разрыв, все уйдут, – они понимают, что их выдадут первыми большевикам. Я первый откажусь от поста атамана»[185].

Терский атаман Вдовенко добавил: «Течение у терцев всегда одно. Золотыми буквами у нас написано: „Единая и Великая Россия“. У терцев нет и мысли разрывать с Добровольческой армией. Не будет её, не станет и борьбы».

Деникин понимал, что ему так и не удалось «кубанским действом» подавить бациллу сепаратизма. Понимал, что есть серьёзная опасность, что черноморцы просто за его спиной найдут общий язык с большевиками, разменяв автономию на самого Деникина. Понимал, что с Радой придётся считаться. Хотя бы чтобы дотянуть до весны, когда улучшится погода, взойдёт травка, отъедятся лошадки и можно вновь будет говорить о наступлении. Тем более сейчас, когда истощённый Кавказский фронт красных завяз на Дону и Маныче, будучи бит на всех направлениях.

Забрезжила надежда, что при конструктивной позиции кубанцев можно было ещё вернуть военное счастье.

Но на Круге руку дружбы Деникина приняли за руку, протянутую за милостыней. Пошла гулять фраза, якобы сказанная генералом: «Если Круг предложит генералу Деникину уйти, он уйдёт». Главком тут же телеграфировал Богаевскому: «Ни в малейшей степени не считаюсь с желанием в этом отношении Круга. Веду борьбу за Россию на данном театре до тех пор, пока это возможно. А если идея общерусской государственности будет здесь попрана, вместе с Добровольческой армией перенесу борьбу на другой фронт…»

Идеалист Деникин ни за что не позволял усомниться в твёрдости своего духа даже перед лицом суровой опасности. Предстояло принять решение, как поступать дальше в сложившейся обстановке. Ему нужно было сделать то, что главком никогда делать не умел, – лавировать и идти на компромисс. Предстояло жертвовать «мягкой диктатурой» и делиться полномочиями с казаками, право голоса которых в нынешних условиях было неоспоримым.

«Вопрос для меня был ясен, – писал Деникин. – Никакие жертвы в области ограничения гражданской власти не велики, если благодаря им могло быть достигнуто оздоровление казачества и разгром большевиков. С другой стороны, основы соглашения совершенно безразличны, если будет утеряна казачья территория, и в последнем случае важно лишь то, что ведёт к возможно безболезненному исходу.

Эти мотивы легли в основу всех дальнейших моих отношений с Верховным Кругом и казачеством, приведших к ряду компромиссов, которые вызывали во многих российских кругах осуждение. Я брал на свою голову, с полным сознанием своего долга, весь одиум „соглашательства“ – ради победы или ради спасения тех, кто был связан с добровольчеством».

Жертвой компромисса и стал генерал Лукомский, заменённый во главе правительства природным казаком Африканом Богаевским. Наконец, из оставшихся неразбежавшимися казачьих частей была создана и Кубанская армия под командованием генерала Шкуро.

В итоге компромисс вылился в принятие Положения между командованием армии и Круга:

«1. Южнорусская власть устанавливается на основах соглашения между главным командованием Вооружёнными силами на Юге России и Верховным Кругом Дона, Кубани и Терека, впредь до созыва Всероссийского Учредительного собрания.

2. Первым главой Южнорусской власти, по соглашению Верховного Круга Дона, Кубани и Терека, с одной стороны, и главного командования Вооружёнными силами на Юге России, с другой стороны, признаётся генерал-лейтенант Деникин.

3. Закон о преемстве власти главы государства вырабатывается Законодательной палатой на общем основании.

4. Законодательная власть на Юге России осуществляется Законодательной палатой.

Примечание: Проведение выборного закона в спешном порядке, а равно текущее законодательство возлагается на Законодательную комиссию, созываемую по соглашению с главным командованием из представителей казачьих войск и местностей, находящихся под управлением главнокомандующего.

5. Функции исполнительной власти, кроме возглавляющего Южнорусскую власть, отправляет Совет министров, ответственный перед Законодательной палатой, кроме министров военно-морского и путей сообщения.

Примечание: Военное снабжение сосредоточивается в Военном министерстве. Министр продовольствия исполняет требования военного ведомства по снабжению армии.

6. Председатель Совета министров назначается лицом, возглавляющим Южнорусскую власть, а члены Совета министров утверждаются им же по представлению председателя Совета министров.

7. Лицу, возглавляющему Южнорусскую власть, принадлежит право роспуска Законодательной палаты и право относительного „вето“. Причём к вторичному рассмотрению отклонённого закона палата может приступить не ранее чем через четыре месяца после его отклонения, и закон восприемлет силу лишь по принятии его большинством двух третей состава палаты»[186].

Кубанцы настаивали на пяти портфелях в будущем кабинете. Председателем Совета министров по требованию донцов и терцев стал протеже Богаевского бывший председатель Донского правительства Николай Мельников. Министры: военно-морской – генерал-лейтенант А. К. Кельчевский, иностранных дел – генерал от кавалерии Н. Н. Баратов, внутренних дел – В. Ф. Зеелер, юстиции – В. М. Краснов, земледелия – П. М. Агеев, финансов – М. В. Бернацкий, путей сообщения – Л. В. Зверев, торговли и промышленности – Ф. С. Леонтович, народного просвещения – Ф. С. Сушков, здравоохранения – Н. С. Долгополов, пропаганды – Н. В. Чайковский.

Правительство было, но толку от него уже не было. Административные функции осуществлялись только на бумаге. Шкуро так и не сумел наладить мобилизацию, был заменён на генерала Улагая. Букретов растерял авторитет жестокими расправами над «зелёными». У всех на устах было только одно слово – эвакуация. Чиновники боялись опоздать на пароход, правдами-неправдами выбивая для себя и своих семей отпуска «по болезни» – до новороссийской катастрофы сумело уехать порядка 40 тысяч. Это парализовало и без того никудышную работу тыла. Снабжение армии как таковое вообще отсутствовало.

В Раде вообще никто никому не верил. Черноморцы уверяли, что «большевики уже не те и казачьего добра не тронут». Искать общий язык уже никто не пытался.

Из-за сокращения линии фронта концентрация сил на участках Азов – Батайск – Верхне-Курмоярская – Ставрополь – Святой Крест была достаточно высокой, и при устойчивом боевом духе белогвардейцев и больших потерях красных оборона могла быть достаточно успешной. Конармия и корпус Думенко попытались обходным манёвром отрезать кубанцев от донцов. Но Сидорин сосредоточил 2-й (4-я Донская конная дивизия и 15-я конная бригада) и 4-й (9-я и 10-я конные казачьи дивизии) корпуса под командованием генерал-лейтенанта Александра Павлова, под хутором Весёлым разгромил сначала Думенко, а затем ударил по Будённому, который потерял до 3 тысяч конников и 40 орудий. Красная конница в панике отступила за Дон. Как заметил главком, «если бы донская конница не приостановила преследования, мог бы наступить перелом во всей операции».

26 января 1920 года на волне тактических успехов Деникин отдал приказ об общем наступлении. Упрямый Павлов не стал слушать донцов, предлагавших ему идти по правому населённому берегу Маныча, двинул их по левому, безлюдному, рассчитывая на фактор неожиданности. Она и произошла. Разбили красные 2-ю кавдивизию имени Михаила Блинова и 1-ю Кавказскую «дикую» кавдивизию Гайка Гая, 28-ю стрелковую уничтожили полностью во главе с легендарным начдивом Владимиром Азиным (первый из начдивов, кто получил орден Красного Знамени за победы над Колчаком). Заметим, те самые победоносные дивизии, переброшенные с Восточного фронта и бившие ранее лучшие войска адмирала Колчака.

Но ударили спасительные для красных 25-градусные морозы с сильным ветром. Всадники стыли в сёдлах, коченели в сугробах, проваливались в глубокий снег. К Торговой подошёл уже не мощный кулак, а несколько тысяч обмороженных скелетов. В руках не держались ни сабли, ни винтовки, пулемёты не стреляли. Одеревеневшие ноги не двигались.

Обозы, раненые, артиллерия осталась в степи. Выжившие, уже ничего не соображая, лезли к хатам в тепло. В чистом поле жгли скирды сена, пытались согреться. И становились отличной мишенью для артиллерии. От ветра спускались в овраги, где и замерзали, сжавшись плотной кучкой. С красными дрались не за «единую и неделимую», а за место у печки, лишнее одеяло, попону. Будённовцы, видя такое дело, даже особых сил не прикладывали, патронов не тратили – просто пинками выгоняли «отморозков» из куреней. Уже потом Будённый рассказывал, что это было самое страшное, что он «видел в жизни: насмерть замёрзшие кони со всадниками. Стояли в степи заледенелые трупы». У Митрофана Грекова есть жуткая картина «Замёрзшие казаки генерала Павлова» – степь, усеянная павшими животными и людьми, от этих животных уже мало чем отличающихся.

6 февраля совершенно павший духом Павлов увёл всё, что осталось от «кулака», в село Лежанка под Егорлыкской, уже трижды принимавшее белогвардейцев. Посчитались – 5 тысяч осталось в ледяной степи. После этого «сверхледяного похода» донская конница как боевая сила фактически перестала существовать.

Главком с грустью признавался: «Наша конная масса, временами раза в два превосходящая противника (на главном тихорецком направлении), висела на фланге его и до некоторой степени стесняла его продвижение. Но, поражённая тяжким душевным недугом, лишенная воли, дерзания, не верящая в свои силы, она избегала уже серьёзного боя и слилась в конце концов с общей человеческой волной в образе вооружённых отрядов, безоружных толп и огромных таборов беженцев, стихийно стремившихся на запад».

Как раз в это время на левом фланге обороны генерал Деникин одерживал свои последние военные победы. Как всегда имея перед собой подавляющее численное преимущество красных – перед фронтом Добровольческого корпуса (7 тысяч штыков и сабель) правый берег Дона защищала битая 8-я армия (19,5 тысячи штыков и сабель), превосходившая белых почти втрое в живой силе и впятеро по технике и артиллерии.

Пока Павлов в буране гонялся по голым степям за Будённым, «цветные» 7 февраля стремительным броском по льду через Дон раскололи всю оборону 8-й армии от Хопров до Аксайской. Генерал Гусельщиков захватил в Аксайской 15 орудий, 20 пулеметов, 2 тысячи пленных, включая двух начдивов, штаб 13-й дивизии, полевой штаб 8-й армии. Кутепов в последний раз в Гражданской войне взял Ростов и Нахичевань. 1-й Донской корпус генерал-лейтенанта Терентия Старикова теснил на Маныче конницу Думенко и Жлобы. Но крушение корпусов Павлова создало фланговую угрозу добровольцам, и Кутепов вынужден был оттянуть «цветных» от Ростова.

Собранный наспех 1-й Кубанский казачий корпус генерал-лейтенанта Владимира Крыжановского под Белой Глиной пытался остановить вырвавшуюся на оперативный простор Конармию. Это был скорее шаг отчаяния, корпусом его можно было назвать только номинально. 7 февраля в журнале военных действий Донской армии была сделана запись: «Из ряда разговоров по аппарату с офицерами генерального штаба Кубанской армии выясняется постепенное её таяние, дезертирство, шкурничество и заболеваемость. Главное – преступное дезертирство». Как раз из корпуса Крыжановского оно было более всего. В строю оставались только офицеры и часть наиболее морально устойчивых казаков. Уже на следующий день после записи в журнале Будённый атаковал Крыжановского, окружив его на станции Белая Глина железной дороги Царицын – Екатеринодар. Мост через реку был взорван, поэтому два бронепоезда белых со штабом корпуса остались в мешке. «Броневики» стали неподвижными фортами и отстреливались от конницы, пока не кончились снаряды, а красные не подтащили на прямую наводку артиллерийские батареи. Кучка офицеров, построившись в каре, уходила в заснеженную степь, раз за разом отбивая кавалерийские наскоки красных. Когда Будённому этот спектакль надоел, он вывел на пригорок несколько тачанок и пулемётным огнём смёл отважную горстку в овраг. Раненый генерал Крыжановский успел застрелиться.

Тухачевский резко развернул Конармию на север от Белой Глины, на Егорлыкскую, где корпус Павлова отбросил 11-ю кавдивизию и занял Средний Егорлык. Здесь же находились главные силы Деникина со всей его конницей (10–13 тысяч сабель при 3,5 тысячи корниловской пехоты). Сюда же выходила почти вся конница Тухачевского (10,5 тысячи сабель и 3,7 тысячи штыков).

Именно под Егорлыкской 12–14 февраля 1920 года разыгралось самое крупное за всю Гражданскую войну встречное конное сражение (одновременно бились до 25 тысяч всадников). В ночь накануне сражения бригада белых калмыков (600 шашек) ночью пробрались на хутор в 7 верстах от Егорлыкской, сняла караулы и без единого выстрела вырезала целую бригаду красных. На рассвете калмыки возвращались из набега, как орда Чингисхана: всадники с бубнами размахивали трофейными флагами, на бамбуковых пиках восторженно везли отрезанные головы. Пиками же толкали перед собой толпу раздетых пленных. Впереди на белом коне важно гарцевал лама. За ним, привязанный к лошади, трусил красный комбриг.

Само сражение под Егорлыкской было редким по упорству и накалу. Рубились как в былинах – от рассвета до заката, перемежая рубку артиллерийской дуэлью и штыковыми атаками. В 15.00 повёл свою 4-ю дивизию в атаку решивший отомстить землякам за ночную резню красный калмык Ока Городовиков. Ему в лицо брызнули шрапнелью сразу 5 белых батарей, снеся огненным шквалом конную лаву. На левом фланге началась стальная метель между казаками Павлова и 6-й дивизией Семёна Тимошенко. Самого начдива пикой сбросили с коня, он едва уцелел. На правом фланге Сводная дивизия генерала Барбовича при поддержке огня бронепоездов сбила кавдивизии Гая и Блинова. Перегруппировавшийся Городовиков опять пытается атаковать, но залпы тысячи орудий вновь сливаются в один протяжный вой. К тому же ему во фланг бьёт подошедший на рысях из Иловайского посада Кавказский корпус генерала Юзефовича.

Тимошенко не выдержал напора и побежал, но преследовавшие его павловцы сами попадали под губительный огонь конармейской артиллерии. В сумерках ожесточение боя лишь раскалилось, ибо дрались уже не за инициативу, а за тёплые курени, не желая повторять «подвиг» корпуса Павлова. Ночевали по соседству в станице Атаман-Егорлыкской, на разных окраинах.

Фактически последнее конное сражение мировой истории закончилось вничью, истощив и обескровив обе стороны. Однако, воспользовавшись уходом корниловцев от Батайска, перешли в наступление 8-я и 9-я армии. Деникину пришлось отдать приказ на отступление, которое медленно, но уверенно превращалось в большой бег.

Деморализованные казаки Сидорина даже не попытались зацепиться за последний донской естественный рубеж – речку Кагальник. Из-за этого начали откатываться из-под Ставрополя и Святого Креста терцы Эрдели и Бабиева.

У Деникина, переведшего Ставку из Тихорецкой в Екатеринодар, оставалась слабая надежда на кубанцев, которые, по его мысли, должны были ударить «сполох», но те совершенно бросили сражаться и просто откатывались перед еле волочащими ноги по весенней грязи красными. Их политическое руководство искало путей сепаратного мира с большевиками.

3 марта главком сделал последнюю попытку переломить ситуацию (сколько раз это ему уже удавалось), телеграфировав командующим армиями: «Политическая и стратегическая обстановка требуют выигрыша времени и отстаивания поэтому занимаемых рубежей. В случае вынужденного отхода за Кубань линия рек Кубань – Лаба, в крайности Белая, является последним оплотом, за которым легко, возможно и необходимо оказать упорнейшее сопротивление, могущее совершенно изменить в нашу пользу ход операции».

Но надломленные поражениями командующие уже слышать не хотели ни о каких «переломах», боевой дух едва держался в добровольцах Кутепова, остальные уже «упали сердцем». Донцы самочинно устроили военный совет и постановили снять не казака генерала Павлова, заменив его на казака генерала Секретёва (не успел вступить в должность). Сидорин молча вынужден был признать их выбор. Фактически легализовав митинговщину в Белой армии.

Теперь уже глухое недовольство обозначалось не только между донцами и кубанцами, но и между добровольцами и казаками вообще. Кутеповцы всех подряд считали «самостийниками» и виновниками поражений. Масла в огонь добавили слухи о том, что, желая сохранить самые верные кадры для будущих баталий, Ставка решила отвести в тыл добровольцев. Донцы возмутились и посчитали себя брошенными.

Если часть Белой армии охватила паника, то куда большая её часть была подвержена апатии. Как-то вяло встретили весть о падении Ставрополя – бог с ним. Десятки тысяч солдат и офицеров вместе с 80 тысячами беженцев бездумно и безголосо катились к Новороссийску. Словно заворожённые мыслью о том, что их или посадят там на корабли, или утопят в море. И то и другое для людей, потерявших в этой мясорубке дома, семьи, родину, будущее, было безразлично. Латать тришкин кафтан уже стало некому.

Одиночество в сети

Безначальная толпа вяло перекатилась через Кубань и двигалась к морю. В арьергарде оставался только «цветной» Дроздовский полк полковника Антона Туркула. В Екатеринодарском соборе они забрали гробы с телами своих любимых начальников – генерала Михаила Дроздовского и полковника-артиллериста Вячеслава Туцевича, погибшего под станцией Лозовая (обоих потом похоронили в Крыму, где-то на Малаховом кургане).

Со всех сторон клевали банды «зелёных», грабивших безропотных беженцев и не стеснявшихся нападать на мелкие воинские части. Кубанцы разбрелись по домам или полками уходили к «зелёным». Красная конница чувствовала свою полную безнаказанность. Им уже не было смысла разбивать белых, они их добивали. Сам никогда не отчаивающийся Туркул, «неоднократно сворачивая полк в каре, с музыкой переходя в контратаки, отбивал противника, нанося ему большие потери».

Совершенно потерявший голову генерал Кутепов 23 февраля послал телеграмму в Ставку:

«События последних дней на фронте с достаточной ясностью указывают, что на длительность сопротивления казачьих частей рассчитывать нельзя. Но если в настоящее время борьбу временно придется прекратить, то необходимо сохранить кадры Добровольческого корпуса до того времени, когда Родине снова понадобятся надёжные люди. Изложенная обстановка повелительно требует принятия немедленных и решительных мер для сохранения и спасения офицерских кадров Добровольческого корпуса и добровольцев. Для того чтобы в случае неудачи спасти корпус и всех бойцов за идею Добровольческой армии, пожелавших пойти с ним, от окончательного истребления и распыления, необходимо немедленное принятие следующих мер, с полной гарантией за то, что меры эти будут неуклонно проведены в жизнь в кратчайшее время. Меры эти следующие:

1. Немедленно приступить к самому интенсивному вывозу раненых и действительно больных офицеров и добровольцев за границу.

2. Немедленный вывоз желающих семейств офицеров и добровольцев, служивших в Добровольческой армии, в определенный срок за границу, с тем чтобы с подходом Добровольческого корпуса к Новороссийску возможно полнее разгрузить его от беженцев.

3. Сейчас же и, во всяком случае, не позже того времени, когда Добровольческий корпус отойдёт в район станции Крымской, подготовить три или четыре транспорта, сосредоточенных в Новороссийске, конвоируемых наличными четырьмя миноносцами и подводными лодками, которые должны прикрыть посадку всего Добровольческого корпуса и офицеров других армий, пожелавших присоединиться к нему. Вместимость транспортов не менее десяти тысяч человек с возможно большим запасом продовольствия и огнеприпасов.

4. Немедленная постановка в строй всех офицеров, хотя бы и категористов, которые должны быть влиты в полки Добровольческого корпуса и принять участие в обороне подступов к Новороссийску. Все офицеры, зачисленные в эти полки и не ставшие в строй, хотя бы и категористы, не подлежат эвакуации, за исключением совершенно больных и раненых, причём право на эвакуацию должно быть определено комиссией из представителей от частей Добровольческого корпуса.

5. Все учреждения Ставки и правительственные учреждения должны быть посажены на транспорты одновременно с последней грузящейся на транспорт частью Добровольческого корпуса и отнюдь не ранее.

6. Теперь же должна быть передана в исключительное ведение Добровольческого корпуса железная дорога Тимашевская – Новороссийск с узловой станцией Крымская включительно. Никто другой на этой линии распоряжаться не должен.

7. С подходом корпуса в район станции Крымская вся власть в тылу и на фронте, порядок посадки, все плавучие средства и весь флот должны быть объединены в руках командира корпуса, от которого исключительно должен зависеть порядок посадки на транспорты и которому должны быть предоставлены диктаторские полномочия в отношении всех лиц и всякого рода военного, казённого и частного имущества и всех средств, находящихся в районе Крымская— Новороссийск.

8. Дальнейшее направление посаженного на транспорты Добровольческого корпуса должно будет определиться политической обстановкой, создавшейся к тому времени, и в случае падения Крыма или отказа от борьбы на его территории Добровольческий корпус в том или ином виде высаживается в одном из портов или мест, предоставленных союзниками, о чем теперь же необходимо войти с ними в соглашение, выработав соответствующие и наивыгоднейшие условия интернирования или же поступления корпуса на службу целой частью.

9. Докладывая о вышеизложенном Вашему превосходительству, я в полном сознании своей ответственности за жизнь и судьбу чинов вверенного мне корпуса и в полном согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства, прошу срочного ответа для внесения в войска успокоения и для принятия тех мер, которые обеспечат сохранение от распада оставшихся борцов за Родину.

10. Все изложенное выше отнюдь не указывает на упадок духа в корпусе, и если удалось бы задержаться на одной из оборонительных линий, то определённость принятого Вами на случай неудачи решения внесёт в войска необходимое успокоение и придаст им ещё большую стойкость.

Кутепов»[187].

Можно себе представить, как взъярились давно сидящие на чемоданах тыловики на генеральскую инициативу эвакуировать их последними.

Из этой телеграммы главнокомандующий ВСЮР генерал-лейтенант Антон Деникин сделал для себя окончательный вывод: «Вот и конец. Те настроения, которые сделали психологически возможным такое обращение добровольцев к своему главнокомандующему, предопределили ход событий: в этот день я решил бесповоротно оставить свой пост. Я не мог этого сделать тотчас же, чтобы не вызвать осложнений на фронте, и без того переживавшем критические дни. Предполагал уйти, испив до дна горькую чашу новороссийской эвакуации, устроив армию в Крыму и закрепив крымский фронт».

Показательными в этой связи являются строки Деникина:

«7 марта я отдал последнюю свою директиву на Кавказском театре: Кубанской армии, бросившей уже рубеж реки Белой, удерживаться на реке Курге; Донской армии и Добровольческому корпусу оборонять линию реки Кубани от устья Курги до Ахтанизовского лимана; Добровольческому корпусу теперь же частью сил, обойдя кружным путем, занять Таманский полуостров и прикрыть от красных северную дорогу от Темрюка.

Ни одна из армий директивы не выполнила».

То есть ни одна из армий не сделала того, что диктовала стратегическая необходимость, – занять и удерживать хотя бы некоторое время полуостров, который удобен для обороны, а тем временем спокойно переправлять в Крым всех беженцев и солдат. Это несложно было сделать даже с минимальными силами, ибо сильно пересечённая местность, изобилующая озёрами и лиманами, делала невозможной применение вражеской кавалерии, а отсутствие железных дорог лишало красных участия в боях бронепоездов. Зато армия сама тогда оставалась бы под защитой орудий флота. Однако и это последнее не было выполнено, потому что в армии уже не было порядка, царила анархия, тотальное озлобление и опустошение.

Фронта уже не было. Был хаос, хуже того – паника. Куда-то стреляли орудия, куда-то скакали обезумевшие от пальбы брошенные лошади донцов и кубанцев, где-то пыхтели бронепоезда, будучи не в состоянии преодолеть заторы из тысяч вагонов развалившейся армии, превратившейся за короткий срок из относительно организованной идейной силы в бессильную толпу отчаявшихся, деморализованных, потерявших всё отщепенцев. У всех на устах было только одно слово – «Новороссийск».

Деникин писал: «Новороссийск тех дней, в значительной мере уже разгруженный от беженского элемента, представлял из себя военный лагерь и тыловой вертеп. Улицы его буквально запружены были молодыми и здоровыми воинами-дезертирами. Они бесчинствовали, устраивали митинги, напоминавшие первые месяцы революции, с таким же элементарным пониманием событий, с такой же демагогией и истерией. Только состав митингующих был иной: вместо „товарищей солдат“ были офицеры. Прикрываясь высокими побуждениями, они приступили к организации „военных обществ“, скрытой целью которых был захват в случае надобности судов…» И в то же время официальный «эвакуационный бюллетень» с удовлетворением констатировал: «Привлеченные к погрузке артиллерийских грузов офицеры с правом потом по погрузке самим ехать на пароходах проявляют полное напряжение и вместо установленной погрузочной нормы 100 пудов грузят в двойном и более размерах, сознавая важность своей работы…»

Положение осложнялось тем, что, хоть эвакуация началась ещё в феврале, подавляющее большинство беженцев надеялось на лучшее и ждало чуда на кубанском берегу. Судов не хватало, заявленные объёмы тоннажа оказались намного меньше того, на что рассчитывал Деникин, размышляя об эвакуации и договариваясь о помощи с генералом Хольманом.

Английские военные моряки адмирала Сеймура делали что могли, хоть и брезгливо отводили от себя руки беженцев, подозревая в каждом сыпнотифозного. Интересно, что в Новороссийске к Деникину прибыл один из членов британской военной миссии генерал Бридж, предлагая посредничество Англии для заключения перемирия с большевиками. На это главком ВСЮР ответил по-военному кратко: никогда!

Часть беженцев уже уходила на Геленджик и Туапсе, попадая прямо в руки «зелёных», контролирующих перевалы. Некогда стройные воинские части сдавались после первого же залпа.

Деникин: «Между тем Новороссийск, переполненный свыше всякой меры, ставший буквально непроезжим, залитый человеческими волнами, гудел, как разорённый улей. Шла борьба за „место на пароходе“ – борьба за спасение… Много человеческих драм разыгралось на улицах города в эти страшные дни. Много звериного чувства вылилось наружу перед лицом нависшей опасности, когда обнаженные страсти заглушали совесть и человек человеку становился лютым ворогом»[188].

Из 150 тысяч военных и гражданских в Крым сумели эвакуироваться 35–40 тысяч бойцов, с 100 орудиями и почти 500 пулеметами. Кубанская армия почти полностью капитулировала перед большевиками – атаман Букретов постарался договориться, после чего бежал в Грузию.

Новороссийская катастрофа, безусловно, самая чёрная страница биографии генерала Деникина. Рухнуло всё, чем он жил, на что надеялся и о чём мечтал. Миноносец «Капитан Сакен» уносил его в Крым. Его Единая и Неделимая Россия оставалась на новороссийском берегу.

«…Сердцу бесконечно больно: брошены громадные запасы, вся артиллерия, весь конский состав. Армия обескровлена…»

Да и могло ли быть иначе? Удивительная стратегическая близорукость генералов-стратегов и их непоколебимая вера в «московский фактор» сыграла злую шутку с Деникиным и Романовским. Деникин вспоминал: «Мы не предрешали будущих форм государственного устройства России (монархия или республика), и это обстоятельство вызывало у многих обвинение в лукавстве и скрытом монархизме. Мы противились своекорыстным посягательствам иностранных держав на русское достояние и вмешательству их во внутренние наши дела, и это считалось русскими интернационалистами справа ошибочной политикой, ослабляющей приток иностранной помощи. Мы не могли санкционировать отторжение от России ее окраин, и это обстоятельство вызывало со стороны русских интернационалистов слева обвинение в шовинизме и империализме и лишало нас активной помощи новообразований»[189].

Большевики были куда последовательней своих противников в достижении поставленных задач. Если большевистская диктатура своей беспощадностью, решительностью и беспринципностью смогла заставить массы пойти за собой силой штыка и сытостью пайка, то мягкая диктатура Деникина так и не смогла продемонстрировать Доброволии ни кнута, ни пряника. Лишь озлобила своей половинчатостью и мягкотелостью.

В Феодосии оставались лишь формальности – признать своё поражение официально и отречься от власти. Тесть Деникина и отчим Аси Чиж генерал-майор Аркадий Иванов уже зондировал почву для организации последнего военного совета.

В Крыму интриги вспыхнули с новой силой. «Мёртвого льва» Деникина не пинал только ленивый. «Южнорусское правительство» Мельникова, осев в кипящем страстями Севастополе, игнорировало главкома, обвиняя его во всех смертных грехах. Когда тот из-за изменившейся ситуации упразднил Совет министров, поручив Бернацкому организовать «сокращённое численно, деловое учреждение, ведающее делами общегосударственными и руководством местных органов», Деникина тут же обвинили в «государственном перевороте».

Из Константинополя продолжал рассылать «памфлеты» Врангель. В самом Крыму генерал Слащёв агитировал в свою пользу, сколачивая оппозицию из генералов Боровского, Сидорина, Покровского и Юзефовича. Епископ Вениамин собирал группировку из крайне правых: «Всё равно с властью Деникина покончено, его сгубил тот курс политики, который отвратен русскому народу. Последний давно уже жаждет „хозяина земли русской“, и мешать этому теперь уже вполне созревшему порыву не следует. Нужно всячески этому содействовать – это будет и Богу угодное дело. Все готово: готовы к этому и генерал Врангель и вся та партия патриотически настроенных действительных сынов своей Родины, которая находится в связи с генералом Врангелем. Причём генерал Врангель – тот Божией милостию диктатор, из рук которого и получит власть и царство помазанник…»

Деникин говорил жене: «Душа моя скорбит. Вокруг идет борьба. Странные люди – борются за власть! За власть, которая тяжёлым, мучительным ярмом легла на мою голову, приковала, как раба к тачке с непосильной кладью… Тяжко. Жду, когда всё устроится на местах, чтобы сделать то, о чём говорил тебе…»

Генерал Сидорин повсюду вещал о «предательстве Дона», хотя о каком предательстве могла идти речь, если Деникин при желании мог «предать» его полугодом раньше и повести Добрармию не на Дон, а сразу в Крым. Его казаки, вытесненные с Дона, не желали воевать. Основной боеспособной силой были добровольцы, их и надо было эвакуировать в первую очередь. Для будущих сражений. Увы, за счёт брошенных казаков. Генерал Улагай утверждал, что с ним и Шкуро на Туапсе ушли до 40 тысяч кубанцев и до 20 тысяч донцов генерала Старикова.

Генерала Романовского пришлось отправить в отставку ради его же благополучия – угрозы о покушениях на начальника штаба поступали ежедневно.

Деникин остался один, кроме семьи, рядом не было никого.

Сменивший Романовского Генерального штаба генерал-лейтенант Пётр Махров вспоминал: «Вид [у Деникина] был измученный, усталый. Он вручил мне для рассылки приказ о выборе нового Главнокомандующего и нашу короткую беседу закончил словами: „Мое решение бесповоротно. Я всё взвесил и обдумал. Я болен физически и разбит морально; армия потеряла веру в вождя, я – в армию“»[190].

Военный совет был назначен на 21 марта 1920 года в Севастополе под председателем старшего по чину генерала от кавалерии Абрама Драгомирова. Ему Деникин написал лично:

«Многоуважаемый Абрам Михайлович!

Три года российской смуты я вёл борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбою.

Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в её историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождём и армией порвана. И я не в силах более вести её.

Предлагаю Военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование.

Уважающий Вас А. Деникин»[191].

Подавляющее большинство военачальников оставалось на его стороне. На предварительном совещании у начальника Дроздовской дивизии генерала Витковского было единодушно решено «просить генерала Деникина остаться у власти, так как все мы не могли мыслить об ином главнокомандующем».

На совете добровольцы и, что самое удивительное, кубанцы категорически высказались за то, чтобы главком остался на своём посту. Донцы и Слащёв воздержались от выдвижения своего преемника. Только флотские однозначно высказались за Врангеля. Дабы пресечь всякие споры, главком ответил телеграммой: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оставаться у власти».

Таким образом, имя преемника было озвучено, примчавшийся из Константинополя барон мог торжествовать.

«1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается главнокомандующим Вооружёнными силами Юга России.

2. Всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе, – низкий поклон.

Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин».

22 марта 1920 года Деникин с Романовским коротко попрощались с конвоем и отбыли на английском миноносце Emperor of India, том самом, который привёз в Крым Врангеля, в Константинополь. Спросили, почему он не попрощался с войсками. Деникин устало махнул рукой: «Какое же тогда могло быть прощание? Человеку с истерзанной душой в такие тяжкие дни его жизни посильна ли была пытка объездов, смотров, речей… Я пережил одно прощание – с охранной офицерской ротой из старых добровольцев… И это было безмерно мучительно…»

Слащёв писал: «Деникина я так и не видел, и это, пожалуй, к лучшему: я его помню заблуждающимся, но честным и энергичным человеком; видеть же нравственно павшего человека, неспособного признать своих ошибок и предавшего в своём бегстве доверившихся ему людей, не стоило. Так гибла вера и в правильность идеи, за которую боролись, а в данном случае и в руководителя движения, в его честность и энергию»[192].

В Константинополе судьбе было угодно преподнести Деникину ещё одну трагедию. Когда они с Романовским поехали в российское посольство, где уже две недели жила Ася Чиж с дочерью Мариной, на бывшего начальника штаба было совершено давно обещанное покушение. Вот как это описывает русский представитель в Константинополе генерал Агапеев: «Около 5 часов дня 23 марта, через несколько минут после своего приезда в посольство, генерал Романовский вышел во двор перед зданием посольства, желая, по-видимому, отдать распоряжение по поводу оставленной им на катере папки с важными бумагами и имея в виду сделать это через шофёра. В тот момент, когда генерал Романовский, возвращаясь в квартиру посла, вышел из вестибюля в бильярдную комнату, неизвестный, одетый в офицерское пальто образца мирного времени, с золотыми погонами, быстро подошёл сзади к генералу Романовскому, повернувшемуся к убийце, по-видимому, на звук шагов последнего, и произвёл из револьвера системы „Кольт“ три выстрела почти в упор. Генерал Романовский упал и через две минуты, не приходя в сознание, скончался».

Когда бледный полковник Борис Энгельгардт сообщил Деникину об убийстве, тот едва не лишился чувств. «Этот удар доконал меня. Сознание помутнело, и силы оставили меня – первый раз в жизни… меня ничто уже не могло волновать. Душа омертвела».

Убийцей был поручик Мстислав Харузин, служивший одно время в информационном отделении отдела пропаганды при русском посольстве в Константинополе. Его судьба тоже сложилась трагически. По одним данным, его утопили в Босфоре, чтобы скрыть следы преступления, по другим – он был убит с целью ограбления во время поездки в Анкару.

Оставаться в Турции было не просто опасно, но ещё и непереносимо тяжко.

На следующее утро после похорон семья Деникиных погрузилась на дредноут Marlborough и отбыла в Англию. Бывший главнокомандующий своей «единой и неделимой», которая ещё сражалась.

Потеряно всё, кроме чести

Что делать проигравшему «свою Россию» отставному русскому генералу в эмиграции? Забиться в угол, отгородиться от всего мира, застрелиться? Или засесть за мемуары, дабы хотя бы в печати объяснить всему миру о том, что думал, чего хотел, почему не смог, попытаться проанализировать ситуацию уже в кабинетной обстановке, взглянуть на произошедшее без гнева и пристрастия. Второй путь был наиболее продуктивным, ибо, хотя и потеряно всё, кроме чести, но своей войны генерал Деникин ещё не окончил. Он вполне может продолжать её пером, а не шпагой.

Тем более что у него была не только семья, но и сторонники и доброжелатели. В Лондоне на вокзале Ватерлоо его встречали поверенный в делах Евгений Саблин, Павел Милюков, множество общественных и военных деятелей. Ему предъявили телеграмму из Парижа, подписанную князем Львовым, Сазоновым, Маклаковым и Савинковым, в которой говорилось: «Беззаветное высокопатриотическое служение Ваше на крестном пути многострадальной родины нашей, Ваше геройское беззаветное самопожертвование ей да послужит залогом её воскресения. Имя Ваше сопричтётся к славным и дорогим именам истинных начальников земли русской и оживит источник для духовных преемников святого дела освобождения и устроения великой России».

Семья генерала поселилась в предоставленную англичанами гостиницу «Кадоган». Весь капитал «царя Антона», по утверждению Саблина, составлял 23 тысячи царских (бумажных) рублей, несколько сотен керенок, австрийских крон и турецких лир и коробочку, содержащую 49 рублей монетами десятикопеечного достоинства чеканки 1916 года. В переводе на тогдашний курс это составило около 13 фунтов стерлингов. Деникин категорически отказывался от материальной помощи, которую ему предлагал Черчилль. Ему даже предложили пенсию, как генералу союзной армии, – отказался и от этого. Супруга продала столовое серебро, на эти средства удалось протянуть несколько месяцев.

В эмиграции и в британских политических кругах были в курсе взаимоотношений между Деникиным и Врангелем, поэтому периодически задавали генералу вопрос, как надлежит относиться к барону. На что тот уверенно отвечал: «Врангель стоит во главе Вооруженных сил Юга России, ведя борьбу против большевиков. И поэтому ему надо всемерно помогать».

Жизнь в Англии была крайне дорогой, из Лондона семья Деникиных перебралась в глубинку, где было подешевле, в Певенси-Бей, а затем в Истборн. Но в итоге всё равно надо было менять страну. Тем более что у англичан, как обычно, не было вечных врагов, но были вечные интересы. С большевиками выгоднее было торговать, и Ллойд Джордж настаивал на прекращении помощи Белой армии.

Чтобы это продемонстрировать более явно, в августе 1920 года в газете «Таймс» была опубликована нота министра иностранных дел Великобритании лорда Джорджа Натаниэля Керзона к наркому иностранных дел Советской России Георгию Чичерину от 1 апреля. В ней заявлялось: «Я употребил всё своё влияние на генерала Деникина, чтобы уговорить его бросить борьбу, обещав ему, что, если он поступит так, я употреблю все усилия, чтобы заключить мир между его силами и вашими, обеспечив неприкосновенность всех его соратников, а также населения Крыма. Генерал Деникин в конце концов последовал этому совету и покинул Россию, передав командование генералу Врангелю»[193].

Деникин был вне себя от гнева и столь чудовищной лжи. Он употребил все свои связи, чтобы в той же «Таймс» напечатать опровержение:

«1. Никакого влияния лорд Керзон оказать на меня не мог, так как я с ним ни в каких отношениях не находился.

2. Предложение [британского военного представителя о перемирии] я категорически отвергнул и, хотя с потерей материальной части, перевел армию в Крым, где тотчас же приступил к продолжению борьбы.

3. Нота английского правительства о начатии мирных переговоров с большевиками была, как известно, вручена уже не мне, а моему преемнику по командованию Вооруженными силами Юга России генералу Врангелю. Отрицательный ответ которого был в свое время опубликован в печати.

4. Мой уход с поста главнокомандующего был вызван сложными причинами, но никакой связи с политикой лорда Керзона не имел.

Как раньше, так и теперь я считаю неизбежной и необходимой вооружённую борьбу с большевиками до полного их поражения. Иначе не только Россия, но и вся Европа обратится в развалины».

Естественно, что после такого отношения к себе генералу уже ничего не оставалось, как покинуть Туманный Альбион. Перебравшись в Бельгию, Деникин окончательно решил для себя во избежание подобных «нот» в будущем начать писать мемуары, которые, ко всему прочему, обещали принести неплохой доход – интерес к гражданскому противостоянию в России был огромен. Тем более что слогом он владел блестяще ещё с молодости, когда писал в журналах «Разведчик», «Русский инвалид» и «Варшавский дневник». Владение слогом подчёркивали не только маститые писатели, вроде Бунина, Шмелёва, Алданова, но и сам Лев Троцкий, которого Деникин в своё время обещал «произвести в генералы, а затем повесить на Красной площади»: «Удары судьбы научили, по-видимому, некоторых русских генералов-эмигрантов, например Деникина, неплохо владеть пером и словом».

Работа в маленьком домике в окрестностях Брюсселя шла споро, и уже к концу 1920 года первый том воспоминаний был готов.

Два года прожили Деникины в Бельгии, но всё же экономии ради пришлось сменить и эту страну. Венгерский посланник предложил свои услуги и даже дипломатическую почту для перевоза генеральского архива. К тому же у супруги обострилась язва, которую лечить надо было в одной из местных клиник. В городке Шопрон, в небольшой гостинице, семья оставалась почти три года. Ксения Васильевна в своём дневнике от 5 июня 1922 года писала: «Жизнь здесь действительно гораздо дешевле… да и народ симпатичнее. Пока живём в пансионате за городом, в лесу. Воздух и окрестности чудесные, давно мы не делали таких чудных прогулок… Городок переполнен беженцами из отобранных у Венгрии областей»[194]. Чуть позже: «Нравится мне Венгрия, то есть, правильнее сказать, Шопрон, ибо больше я еще ничего от Венгрии не видела. Такой обильный край. Столько „плодов земных“ я давно не видела. Кругом нас горы, лес. Мы гуляем далеко. Заберёмся куда-нибудь на поляну, откуда хороший вид на поля, деревни, лежащий внизу город и на далёкое большое озеро. Воздух – не надышишься!.. И бывают минуты, что в мою душу нисходит мир, такой полный, как не бывало со времени до войны… Много здесь народу, говорящего по-русски. Бывшие военнопленные, или, как Антон Иванович их называет, „мои крестники“ (генерал называл своими „крестниками“ тех, кого его Железная дивизия в своё время захватила в плен). Говорят по-русски чисто, почти без акцента».

Сам Деникин отмечал: «Общее явление: ни следа недружелюбия после войны (враги?!). Чрезвычайно тёплое отношение к русским. Каждый третий комбатант побывал в плену в России и, невзирая на бедствия, перенесённые в большевистский период, все они вынесли оттуда самые лучшие воспоминания – о русском народе, о шири, гостеприимстве, о богатстве страны… Русский язык, благодаря пленным, очень распространён… Пленные венгры понавезли с собой русских жён…»[195]

Европа отдыхала от жуткой войны, только в далёкой России всё ещё лилась кровь рекою. Деникин пристально следил за положением на фронтах и периодически участвовал в войне пером.

Именно в Венгрии Деникин закончил свой монументальный труд «Очерки русской смуты». Своего архива ему не хватало, приходилось прибегать к помощи сослуживцев, просить у эмигрантов, каждый из которых что-то привозил с собой. Благо «русским духом» в послевоенной Европе пахло особенно остро. Кроме мемуаров, втянувшийся в литературу генерал написал сборник рассказов «Офицеры», книгу «Старая армия», автобиографическую повесть «Путь русского офицера» (издана только после его смерти). Поскольку его личность везде вызывала неподдельный интерес, Деникин часто выступал с лекциями и докладами, курировал выпуск газеты «Доброволец». Первые четыре тома «Очерков» опубликовало эмигрантское издательство «Слово», которое вскоре обанкротилось. Пятый – берлинское издательство «Медный всадник».

В отличие от маниакальных антисоветчиков, генерал никогда не терял голову и отделял Россию от большевиков. За родину он болел душой и, уже переехав во Францию, предупреждал о надвигавшейся опасности со стороны Японии и Германии.

В 1933 году, когда в Англии и Франции ещё не отошли от версальского похмелья, Деникин писал: «Не цепляйтесь за призрак интервенции, не верьте в крестовый поход против большевиков, ибо одновременно с подавлением коммунизма в Германии стоит вопрос не о подавлении большевизма в России, а о «восточной программе» Гитлера, который только и мечтает о захвате Юга России для немецкой колонизации. Я признаю злейшими врагами России державы, помышляющие о ее разделе. Считаю всякое иноземное нашествие с захватными целями – бедствием. И отпор врагу со стороны народа русского, Красной армии и эмиграции – их повелительным долгом».

В Париже Деникины (жили в пригороде столицы Ванве) принимали у себя цвет русской эмиграции. Частыми гостями у них были Куприн, Бунин, Шмелёв, Бальмонт, Марина Цветаева, Зинаида Гиппиус. Бунин подарил ему свою книгу «Чаша жизни». Будущий нобелевский лауреат помнил один из «окаянных дней», когда главком армии-освободительницы прибыл на одесский вокзал и был восторженно встречен уцелевшими от беспредела чрезвычайки и бандитского беспредела жителями.

Заглядывали в гости и бывшие подчинённые. Приезжал генерал Кутепов, жаловавшийся на недоверие к себе со стороны главы Русского общевоинского союза генерала Врангеля («нашего общего друга») и делившийся своими планами о продолжении «тайной борьбы с Советами». Деникин, и в лучшие годы не терпевший интриг, контрразведки и тайных организаций, без всякого энтузиазма отнёсся к идеям РОВСа и его подрывной деятельности. И уж тем более не признавал надежд на новую интервенцию – натерпевшись от старой.

«По приезде в Париж, – писал он позднее, – сразу окунулся в водоворот эмигрантского политиканства, подвергаясь „уловлению“ со стороны одних, желавших использовать мой авторитет и моё перо, и травли со стороны других, и справа, и слева. Великий князь Николай Николаевич через Кутепова выразил желание повидаться со мной. Я отношусь к нему с уважением, но не пошёл. Что я могу сказать ему? Что дело его обречено, ибо всё окружение его, утопая в дрязгах, под прикрытием двусмысленной фразеологии проводило идеи реакции, реставрации старого режима?»[196]

Такой вот «монархист» был «царь Антон».

В письме 17 мая 1928 года генералу Драгомирову Деникин так описывал свою жизнь во Франции:

«В 1926 году весною мы переехали во Францию. Житие наше началось невесело – жене с места пришлось подвергнуться операции. И вообще, эти два года, как и предыдущие, прошли для неё в постоянном недомогании. Меняем врачей, системы и режимы, а толку мало. Я и Марина не болеем, слава Богу. Живем мы оседло в Ванве. Это не совсем трущоба, как Вы полагаете. Ванв – пригород Парижа, от нас до парижского вокзала Монпарнас всего 10 минут езды по железной дороге. Жена научилась делать шляпы, я продолжаю писать, – труд, по беженским условиям, оплачивающийся хуже, чем заводской. Очередная работа моя – очерки жизни и быта старой армии. Необходимо один из очерков посвятить памяти М. И. Драгомирова. Если Вы мне поможете материалами, буду благодарен.

Марина растёт и учится очень хорошо: во французской школе идёт первой.

Собственно, в Ванве мы живём в общем семь месяцев в году. На лето квартиру свою сдаём и переезжаем в деревню – к океану, на юг, где покойнее, дешевле и полное благорастворение воздухов. Зовут нашу деревню Камбретон. Живёт в ней постоянно поэт Бальмонт, летом – Шмелёв, так что, как видите, писательская братия представлена густо»[197].

Какое-то время авторские гонорары позволяли жить, правда едва сводя концы с концами, но вскоре и этот источник иссяк. Одно время даже пришлось работать в одном из пансионов в департаменте Дофинэ, который был открыт на средства, положенные ещё Временным правительством для «известных, почётных и полезных эмигрантов». Дослужился до 1300 франков в месяц.

Деникину предложили читать публичные лекции о международном положении, которые потом бойко распродавали в виде маленьких книжек-памфлетов. Лекции пользовались огромной популярностью, приходилось даже «гастролировать» по Югославии, Франции, Чехословакии, Англии. Особый ажиотаж вызвали лекции о событиях на Дальнем Востоке, ибо как раз с японцами многие эмигранты связывали надежды на реставрацию. У Деникина было кардинально противоположное мнение: «Наша поддержка тех, кто хочет овладеть русскими землями, совершенно недопустима». Его основные постулаты сводились к тому, чтобы «быть на стороне Красной армии, но только тогда, когда она сбросит большевистское иго; выступать против любого иностранного агрессора, желающего захватить русскую землю; русские эмигранты не должны продавать себя; что выбрать: удавку, которую большевики набросили на шею России, или чужеземное ярмо? Отвергаю как удавку, так и ярмо».

В 1937 году генерал побывал в Румынии, где король чествовал кавалеров ордена Святого Михая, которым был награждён Деникин за боевые действия на Румынском фронте. От короля генералу была подарена белая пелерина, которой удостаивались все кавалеры. Вскоре она перекочевала в гардероб дочери Марины в качестве подвенечного платья.

Русской эмиграции было интересно, что думает один из отцов-основателей Белого дела о том или ином событии. Ему были противны эмигрантские политические склоки «вечно вчерашних», делёжка шкуры неубитого медведя, свара за мифическую корону Российской империи. Тем более взывания к Западу с целью побудить его в очередной «крестовый поход» на большевиков. По идее Деникина, Россия сможет очиститься от большевизма только изнутри. А уже потом «мы вернёмся в Россию не для того, чтобы командовать и управлять, а чтобы служить России».

Когда дело пошло к очередной мировой мясорубке, Деникин прямо заявлял об иллюзорности надежды на молодых агрессоров из Антикоминтерновского пакта.

«Наш долг кроме противобольшевистской борьбы и пропаганды проповедовать идею национальной России и защищать интересы России вообще. Всегда и везде, во всех странах рассеяния, где существуют свобода слова и благоприятные политические условия – явно, где их нет – прикровенно. В крайнем случае, молчать, но не славословить. Не наниматься и не продаваться.

Мне хотелось бы сказать – не продавшимся, с ними говорить не о чем, – а тем, которые в добросовестном заблуждении собираются в поход на Украину вместе с Гитлером: если Гитлер решил идти, то он, вероятно, обойдётся и без вашей помощи. Зачем же давать моральное прикрытие предприятию, если, по вашему мнению, не захватному, то, во всяком случае, чрезвычайно подозрительному. В сделках с совестью в таких вопросах двигателями служат большей частью властолюбие и корыстолюбие, иногда, впрочем, отчаяние. Отчаяние – о судьбах России. При этом для оправдания своей противонациональной работы и связей чаще всего выдвигается объяснение; это только для раскачки, а потом можно будет повернуть штыки… Такого рода заявления сделали открыто два органа, претендующие на водительство русской эмиграции… Простите меня, но это уже слишком наивно. Наивно, войдя в деловые сношения с партнёром, предупреждать, что вы его обманете, и наивно рассчитывать на его безусловное доверие. Не повернёте вы ваших штыков, ибо, использовав вас в качестве агитаторов, переводчиков, тюремщиков, быть может, даже в качестве боевой силы – заключённой в клещи своих пулемётов, – этот партнёр в своё время обезвредит вас, обезоружит, если не сгноит в концентрационных лагерях. И прольёте вы не „чекистскую“, а просто русскую кровь – свою и своих напрасно, не для освобождения России, а для вящего её закабаления»[198].

Когда началась Вторая мировая война и Германия напала на Францию, Деникины решили перебраться к атлантическому побережью, в местечко Мимизан, недалеко от Биаррица, где как-то уже отдыхала семья. Марина в это время работала в Тулузе на авиазаводе. Их перевёз старый знакомый Деникина полковник Глотов, который, как и многие русские, работал таксистом (генерал Эрдели тоже таксовал в Париже). Была идея уехать за океан, но последний пароход в Америку уже ушёл, а немецкие танки двигались слишком быстро по территории бывшей победительницы в Первой мировой. Поселились в убогоньком домишке, который удалось отстоять от немцев. За время оккупации трижды пришлось менять место жительства. Ксения Васильевна вела дневник (исписала 28 тетрадей):

«5 августа 1940 года

Поселились мы на окраине местечка, у самого леса, но далеко от моря. Квартира самая примитивная, в длинном бараке для немецких военнопленных прошлой войны; колодезь и уборная за хозяйским курятником, но электричество, слава Богу, есть… Посреди барака живут старики-хозяева, а в том конце – другие жильцы.

27 декабря 1940 года

Пятый день стоят лютые морозы. Беда… У нас было еще кило 10 картошки – померзла… Сколько у нас градусов в комнате – не знаю, но думаю – не больше 2–3. Я лежу одетая в 4 шерстяных шкурках, под периной, с грелкой, и руки стынут писать… Иваныч ходит как эскимос, всё на себя наворотил.

30 марта 1941 года

Вчера мы съели свою последнюю коробочку сардинок, а масло из нее сберегли, чтобы заправить сегодняшнюю чечевицу. К великому возмущению кота Васьки, который всю свою жизнь считал своей кошачьей привилегией вылизывать сардиночные коробки. Бедный наш старичок научился есть серые кисловатые макароны, но при этом всегда смотрит на нас с укором… Хуже всего наше дело со штанами: не успела я вовремя мужу купить. Последние снашиваются, а пиджаков хватит.

2 мая 1941 года

Мировые события развиваются. Судьба забросила нас в глушь. Здесь живём среди маленьких людей – рабочих, крестьян, обывателей. Одиночество вдвоём. Моя болезнь приковывает меня неделями к кровати. Все друзья, знакомые и люди нашего образа мыслей далеко. Вот и решила записывать, что вижу, слышу и думаю. Благодаря TSF знаем о больших событиях мирового масштаба и имеем о них своё суждение; благодаря условиям своего нынешнего существования видим жизнь страны внизу, в самой народной толще и улавливаем настроения и реакции простых людей.

21 июня 1941 года

По радио говорят только о «слухах» (о нападении Германии на СССР), идущих чаще всего из Швеции. Московское радио совершенно выхолостилось, даже никаких намёков нет. Корректность и абстрактность неестественные. Что думать про это нам? Огорчаться, радоваться, надеяться? Душа двоится. Конечно, вывеска мерзкая СССР, но за вывеской-то наша родина, наша Россия, наша огромная, несуразная, непонятная, но родная и прекрасная Россия.

23 июня 1941 года

Не миновала России чаша сия! Ошиблись два анархиста. А пока что немецкие бомбы рвут на части русских людей, проклятая немецкая механика давит русские тела, и течёт русская кровь… Пожалей, Боже, наш народ, пожалей и помоги!»[199]

Появившиеся в Мимизане немцы зачем-то арестовали не генерала, а его жену, объяснив, что она и ещё несколько десятков русских моложе 55 лет (самому генералу было 67 лет) просто «интернированы» в лагере Монде-Марсан. Впрочем, скоро всех выпустили, а к самому генералу приехали две легковушки с подозрительными субъектами, один из которых оказался немецким комендантом Биаррица. По утверждению Марины Деникиной, «ему объяснили, что весь его архив, который он сдал до войны на хранение в Чехословакию, перевезён в Берлин. Так что ему предлагают тоже переехать в Берлин, он будет жить лучше и будет работать над своим архивом». С врагами своей Родины Деникин сотрудничать отказался наотрез. Так же категорично отказался он и от любой помощи немцев. После чего его лекции, изданные в виде памфлетов-брошюр: «Брест-Литовск», «Международное положение. Россия и эмиграция», «Мировые события и русский вопрос», были занесены в оккупационный «Указатель запрещённых книг на русском языке». Плохо стало с заработком, постепенно исчезали продукты. Генерал похудел на 25 килограммов. Бывшие подчинённые Деникина генерал Писарев, полковники Глотов, Колтышев, Чижов, капитан Латкин вскладчину собирали продуктовые посылки и отправляли их в Мимизан от имени жившей в Париже дочери Марины (с ней договорились).

Сам генерал строго следил за положением на фронтах, повесил у себя карту, в которой флажками отмечал ход боевых действий. «Как бы то ни было, – писал Деникин, – никакие ухищрения не могли умалить значение того факта, что Красная армия дерётся с некоторых пор искусно, а русский солдат самоотверженно. Одним численным превосходством объяснить успехи Красной армии было нельзя. В наших глазах это явление имело объяснение простое и естественное.

Испокон века русский человек был смышлён, талантлив и нутром любил свою родину. Испокон века русский солдат был безмерно вынослив и самоотверженно храбр. Эти свойства человеческие и воинские не смогли заглушить в нём 25 советских лет подавления мысли и совести, колхозного рабства, стахановского изнурения и подмены национального самосознания интернациональной догмой. И когда стало очевидным для всех, что идёт нашествие и завоевание, а не освобождение, что предвидится только замена одного ярма другим, – народ, отложив расчёты с коммунизмом до более подходящего времени, поднялся за русскую землю так, как поднимались его предки во времена нашествий шведского, польского и наполеоновского…

Под знаком интернационала прошла бесславная финляндская кампания и разгром немцами Красной армии на путях к Москве; под лозунгом защиты Родины произошёл разгром германских армий!»[200]

Сам он отвергал в любой форме сотрудничество с немцами, воевавшими с СССР, и сурово порицал своих бывших сослуживцев, пошедших на службу к Гитлеру.

«Я не могу поверить, чтобы вооружённый русский народ не восстал против своих поработителей. Но если бы подобное случилось, мы, не меняя отнюдь своего отношения к советской власти, в этом случае, только в этом единственном, были бы бессильны вести прямую борьбу против неё. Для нас невозможно было бы морально, ни при каких обстоятельствах, прямое участие в действиях той армии, которая ныне именуется „Красной“, доколе она не сбросит с себя власть коммунистов. Но и тогда наша активность, тем или другим путём, должна будет направлена не в пользу, а против внешних захватчиков».

«Я лично приветствую народный подъём в деле защиты России, радуюсь победам её над немцами, желаю окончательного их разгрома, но не перестану осуждать – доньде-же есьм – большевистскую систему удушения русского народа».

Протопресвитер Георгий Шавельский в 1943 году писал: «Большевизм и антибольшевизм – лишь преходящие этапы в истории России. Большевизм, как крайнее богоборческое, античеловеческое и противоестественное учение, не может не умереть: исчезнет тогда и антибольшевизм, с ним борющийся. Но Россия, русский народ должны пребыть и пребудут вечно. Должен поэтому наступить момент, когда продолжающие ныне принадлежать к разным лагерям, но одинаково честно любящие свою Родину и готовые самоотверженно служить ей русские люди поймут друг друга, забудут прошлое, протянут друг другу руки и начнут совместными усилиями целить и восстанавливать свою измученную Родину»[201].

Свою «войну» Деникин тоже вёл, как мог. Они с Ксенией подбирали, переводили и распространяли среди эмиграции нацистские откровения Геббельса, Гитлера, Розенберга, в которых те описывали, какую судьбу они уготовили России и русскому народу. Чтобы не было иллюзий относительно «германской помощи» Белому делу. Дважды в год – 15 ноября (в «день рождения» Добровольческой армии в 1917 году) и 22 февраля (начало Ледяного похода) – он писал краткие послания тем, кто его помнит, призывая молиться за «прекращение уничтожения русского народа»: «Дух народный жив. Его не угасить никому и ничем… Бог правды, Бог брани, ниспошли избавление стране нашей родной от всех её лютых врагов и лиходеев, дай мир и свободу исстрадавшемуся народу!»[202]

Как-то Деникин услышал родную речь на улице. Это появились в Мимизане русские из власовской армии. Разговорились. Кто-то из них служил у самого Деникина, кто-то воевал против.

«11 ноября 1943 года

Приходят все соотечественники каждый день… Очень интересуются фронтом, но свои чувства по поводу советского продвижения мало кто показывает.

Краснолицый, здоровенный черноморский моряк, оставшись последним, спросил: „А вы как соображаете, может кто-нибудь Россию победить?“ „Нет, никто Россию не победит“, – ответил Антон Иванович, подчеркнув слово „Россия“. „И я так думаю, – сказал моряк, – счастливо оставаться, папаша. Может, вместе отселя в Россию поедем“. „Может статься, – улыбнулся Антон Иванович, – а может, меня пустят, а вас нет или наоборот!“ „Всех пустят, чего там. Народу сколько выбили и переморили, вся страна в развалинах лежит, строить-то нужно будет? Все пригодимся. У нас руки вон какие, а у вас – голова. Всякий свое принесет“. „Правильно“, – обрадовался Антон Иванович, и они ещё раз пожали друг другу руки[203].

Старик, так много боровшийся за Россию, всю жизнь только о ней думающий, и молодой парень, ушедший от злой жизни на родине, так мало грамотный, поняли друг друга».

Однажды у Деникина спросили: «Скажите, генерал, почему вы не идёте на службу к немцам? Ведь вот генерал Краснов…» «Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин служил и служит только России. Иностранному государству не служил и служить не будет». Как-то пришли в гости бывшие красноармейцы, один из которых признался, что он коммунист. Деникин пишет: «Я спросил: скажите, чем объяснить такое обстоятельство: вам известно, что, если бы немцы узнали, что вы коммунист, вас бы немедленно расстреляли. А вы не боитесь сознаться в этом?»

Молчит.

«Ну, тогда я за вас отвечу. Перед своими советскими вы не откроетесь, потому что 25 лет вас воспитывали в атмосфере доносов, провокации и предательства. А я, вы знаете, хоть и враг большевизма, но немцам вас не выдам. В этом глубокая разница психологии вашей – красной и нашей – белой».

Русский философ Иван Ильин писал: «Я никогда не мог понять, как русские люди могли сочувствовать национал-социалистам… Они – враги России, презиравшие русских людей последним презрением… Коммунизм в России был для них только предлогом, чтобы оправдать перед другими народами и перед историей свою жажду завоевания. Германский империализм прикрывался антикоммунизмом… Боже мой! Чему тут можно сочувствовать? Как можно подобное одобрять или участвовать?.. Многие наивные русские эмигранты ждали от Гитлера быстрого разгрома коммунистов и освобождения России. Они рассуждали так: враг моего врага – мой единственный единомышленник и союзник.

На самом же деле враг моего врага может быть моим беспощадным врагом. Поэтому трезвые русские патриоты не должны были делать себе иллюзий».

«22 января 1945 года

Вся мировая пресса только и говорит о советских победах…

Мы, русские, всегда знали, на что способен наш народ. Мы не удивились, но мы умилились и восхитились. И в нашем изгнании, в нашей трудной доле на чужбине почувствовали, как поднялась и наполнилась наша русская душа.

Наполнилась гордостью, но и болью, и сомнением.

Что несёт России и всему миру победа? Разве это во имя величия России… разве для будущего справедливого и лучшего жития всех людей – эта победа? А не для выполнения дьявольского плана привития человечеству изуверской доктрины, которая пришла в голову одному маньяку, а воспользовался ею другой маньяк? Воспользовался для удовлетворения своего незаурядного честолюбия, своего чудовищного властолюбия и своей бесчеловечной природы. И всё русское геройство, все невероятные жертвы – лишь дань этому Молоху, лишь часть этого страшного плана»[204].

Освобождение Франции и победа в войне вызвали разные чувства. С одной стороны – огромная радость от сокрушения «злейшего врага России» Гитлера, с другой – поразившая эмиграцию эйфория от большевизма, которой стали подвержены очень многие популярные общественные деятели (Милюков, Шульгин), призывавшие раскаяться и вернуться на Родину. Против был генерал Деникин, всегда отделявший Россию и её нынешних властей: «Решительно ничто жизненным интересам России не угрожало бы, – говорил он, – если бы правительство её вело честную и действительно миролюбивую политику. Между тем большевизм толкает все державы на край пропасти, и, схваченные наконец за горло, они подымутся против него. Вот тогда страна наша действительно станет перед небывалой ещё в её истории опасностью. Тогда заговорят все недруги и советов… и России. Тогда со всех сторон начнутся посягательства на жизненные интересы России, на целостность и на само бытие её.

Вот почему так важно, чтобы в подлинном противобольшевистском стане… установить единомыслие в одном, по крайней мере, самом важном вопросе – защита России. Только тогда голос наш получит реальную возможность рассеивать эмигрантские наваждения – подкреплять внутри российские противобольшевистские силы и будить мировую совесть»[205].

Взлёт популярности компартии во Франции и её стремительное полевение привело к тому, что Деникин в очередной раз задумался о смене страны проживания. Временное правительство де Голля не хотело ссориться с победителем Сталиным, поэтому получило негласное распоряжение снизить накал риторики белогвардейских газет, а то и попросту прикрыть им рот. Деникина перестали в них печатать.

Полковнику Колтышеву он писал: «После блестящих побед Красной армии у многих людей появилась аберрация… как-то поблекла, отошла на задний план та сторона большевистского нашествия и оккупации соседних государств, которая принесла им разорение, террор, большевизацию и порабощение…» Далее он продолжал: «Вы знаете мою точку зрения. Советы несут страшное бедствие народам, стремясь к мировому господству. Наглая, провокационная, угрожающая бывшим союзникам, поднимающая волну ненависти политика их грозит обратить в прах всё, что достигнуто патриотическим подъёмом и кровью русского народа… и поэтому, верные нашему лозунгу „Защита России“, отстаивая неприкосновенность российской территории и жизненные интересы страны, мы не смеем в какой бы то ни было форме солидаризироваться с советской политикой – политикой коммунистического империализма»[206].

Марина Деникина-Грей утверждала, что эмигрировать в Америку их побудили две причины: «Больше пенсию не могли получать, больше денег не было, и папе предложило русское Чеховское издательство в Нью-Йорке издать его воспоминания, личные, „Путь русского офицера“. Ему обещали платить 100 долларов, чтобы он давал столько-то страниц в месяц. А русский его знакомый, офицер, который стал американцем и разбогател в Нью-Йорке, предложил им 2 комнаты в своем доме. А второе, во Франции атмосфера была такая: де Голль взял два министра из коммунистов, первые выборы – коммунисты и социалисты вместе составили своих кандидатов, и чувствовалось, что недалеко до революции. И папа решил, что в свои годы вторую революцию переживать не может. Поэтому они решили уехать в Америку».

Удивительно, что за столько лет эмиграции и разноязыких стран он так и не научился ни одному иностранному языку. Общалась, как правило, Ксения Васильевна, знающая немецкий, французский и польский.

7 декабря 1945 года чета Деникиных прибыла в США, поселившись в Форрест-Хилл, неподалеку от Нью-Йорка. Марина, работавшая в Париже журналисткой и собиравшаяся вторично замуж, осталась в Европе. А уже 9 декабря в американской газете «Новое русское слово» было написано: «Антон Иванович Деникин почти не изменился за последние пять лет: тот же твёрдый, стальной взгляд, все та же осторожная точность выражений. И политически его взгляды за эти годы не изменились: бывший Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России остался патриотом и антибольшевиком. Он по-прежнему с русским народом, но не с советской властью».

Зато в Штатах на Деникина ополчилась не только коммунистическая, но и еврейская пресса, обвиняя генерала в попустительстве погромов. Тот, естественно, не выдержал и ответил письмом: «Я узнал, что в вашей газете помещена статья, воздвигающая на меня необоснованные и оскорбительные обвинения, – писал он в редакцию как „Морген журнал“, так и в редакцию „Форвертс“. – Сообщаю вам:

1) Никаких „тайных“ задач у меня не было и нет. Всю жизнь я работал и работаю на пользу русского дела – когда-то оружием, ныне словом и пером – совершенно открыто.

2) В течение последних 25 лет я выступал против пангерманизма, потом против гитлеризма в целом ряде моих книг и брошюр, на публичных собраниях в разных странах, в пяти европейских столицах. Книги мои попали в число запрещённых и были изъяты гестапо из магазинов и библиотек. Пять лет немецкой оккупации я прожил в глухой французской деревне под надзором немецкой комендатуры, не переставая всё же распространять противонемецкие воззвания среди соотечественников.

Эта моя позиция, равно как и несправедливость обвинения меня газетой в „черносотенстве“, известна всей русской эмиграции. К сожалению, неизвестна редакции вашей газеты»[207].

Что же касается «попустительства», то генерал заметил, что «волна антисемитских настроений пронеслась по югу России задолго до вступления белых армий в „черту еврейской оседлости“», что «командование принимало меры против еврейских погромов» и что «если бы этого не было, то судьба еврейства южной России была бы несравненно трагичнее».

Параллельно он забрасывал письмами генерала Дуайта Эйзенхауэра, умоляя не выдавать СССР пленных власовцев, которые содержались в фашистском концлагере Дахау. Бесполезно: в Штатах никто пальцем не шевельнул, чтобы помочь каким-то там русским. Важнее было удовлетворить аппетиты Сталина, который сейчас представлял реальную опасность.

В своей статье «Русский вопрос» Деникин подробно останавливался на опасности Третьей мировой войны:

«Если западные демократии, спровоцированные большевизмом, вынуждены были бы дать ему отпор, недопустимо, чтобы противобольшевистская коалиция повторила капитальнейшую ошибку Гитлера, повлекшую разгром Германии. Война должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма. Нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Если война начнётся против России, для её раздела и балканизации (Украина, Кавказ) или для отторжения русских земель, то русский народ воспримет такую войну опять как войну Отечественную.

Если война будет вестись не против России и ее суверенности, если будет признана неприкосновенность исторических рубежей России и прав её, обеспечивающих жизненные интересы империи, то вполне возможно падение большевизма при помощи народного восстания или внутреннего переворота».

Изнурительная работа над книгами, лекциями, общественной работой и приличный возраст давали о себе знать. У генерала обнаружилась тяжёлая стенокардия и коронарная закупорка (диагноз ставил русский врач, лечивший президента Франклина Рузвельта). Кроме того, у Деникина оказалась оперированная в 1942 году простата, ревматизм позвоночника, застарелая грыжа, хронический бронхит. Для 74-летнего, прошедшего через столько испытаний старика не такой уж и большой список.

Скончался от сердечного приступа в самую жару – 7 августа 1947 года, когда спасался от неё у своих знакомых Бибиковых на ферме в Анн-Арборе, штат Мичиган. Генерал был госпитализирован с сердечным приступом в клинику Мичиганского университета, где и встретился с Вечностью. Перед самой кончиной доктор начал успокаивать его, говоря, что надо перетерпеть, переждать скачков давления, впрыснуть морфий. Генерал вяло махнул рукой: «Не надо, доктор, я старый солдат». Жене прошептал: «Благословляю Машу и Мишу (внука. – Авт.), оставляю им честное имя и тебя».

Как-то он сказал жене: «Вот не увижу, как Россия спасётся… У меня ничего не осталось, кроме чести. Умираю с незапятнанной совестью и с чистыми руками».

Не увидел. Его увидела сама спасённая Россия. 3 октября 2005 года прах супругов Деникиных и останки семьи русского философа Ивана Ильина и его жены Натальи были привезены в Москву и захоронены в Донском монастыре. Всё согласно его последней воле, чтобы гроб с его останками со временем, когда обстановка в России изменится, был перевезён на родину.

Естественно, что у такой глыбы, как генерал Деникин, достаточно было как врагов, так и доброжелателей. Но и те и другие отдавали должное профессиональным и человеческим качествам главкома.

Генерал Врангель бил наотмашь: «Казавшийся твёрдым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчинённых ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчинённых. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако на всё это генерал Деникин смотрел как будто безучастно».

«Мягкий диктатор» крайне бережно относился к тем немногим и ценным военным кадрам, которые были в его распоряжении, поэтому столь долго тянул волынку со спивавшимся на глазах, но храбрым и умным Май-Маевским.

Генерал Краснов, своего основного оппонента далеко не жаловавший, должен был признать, что сам «считался с обаятельной внешностью Деникина, с его умением чаровать людей своими прямыми, солдатскими, честными речами»[208].

Профессор Московского университета князь Евгений Трубецкой после беседы с генералом сообщил, что в его политической платформе присутствует «неясность его мыслей и недальновидности его планов», но параллельно заметил «кристальную чистоту и ясность нравственного облика». В ответ член Высшего монархического совета Александр Масленников поделился с князем своим впечатлением: «Чудесный, должно быть, человек. Вот такому бы быть главою государства, ну, конечно, с тем, чтобы при нём состоял премьер-министр, хоть сукин сын, да умный»[209].

И это при том, что оратором Деникин, как и политиком, никогда не был. Генерал Романовский не уставал повторять о Деникине, что «окольными путями, или путями, несовместимыми с понятиями честного русского генерала, он не пойдёт».

Профессор права Московского университета Николай Алексеев: «Бывают люди, с которыми достаточно поговорить несколько слов, чтобы определить внутреннее существо их характера. Вот с таким твёрдым убеждением о характере главнокомандующего вышли мы тогда от него. Это был хороший русский человек, застенчивый, скромный, без славолюбия и гордости – качества, которые, может быть, и не нужны были в то смутное время, в которое ему приходилось действовать»[210].

В России нет памятника генералу Антону Деникину. Быть может, памятником ему будет сама Россия, пережившая братоубийственный кошмар и выжившая в нём? Единая и Неделимая!

Библиография

1918 год на Украине. М., 2001.

Аршинов П. А. История махновского движения. М., 2018.

Бгажба О. Х., Лакоба С. З. История Абхазии. Сухум, 2007.

Белая Россия. Нью-Йорк, 1937.

Белое движение. М., 1990.

Белое дело: В 16 т. М., 1993.

Белоэмигранты о большевиках и пролетарской революции. Пермь, 1991.

Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооружённых сил Юга России. М., 2002.

Бондаренко В. В. Вожди Белого дела. М., 2017.

Борьба за власть Советов на Дону. Ростов н/Д, 1957.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. Минск, 2003.

Бунин И. А. Жизнь Арсеньева. Окаянные дни. М., 2007.

Бутаков Я. А. Белое движение на юге России: концепция и практика государственного строительства (конец 1917 – начало 1920 гг.). М., 2000.

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Париж, 1932.

Венков А. В., Шишов А. В. Белые генералы. Ростов н/Д, 1998.

Венков А. В. Вёшенское восстание. М., 2016.

Венков А. В. Атаман Краснов и Донская армия. 1918 год. М., 2018.

Верная гвардия. Русская смута глазами офицеров-монархистов. М., 2008.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта. Гельсингфорс, 1936.

Война 1914–1917 гг. Из личного фотоальбома генерала графа Ф. А. Келлера. Харьков, 2012.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1993.

Волков С. В. Зарождение Добровольческой армии. М., 2001.

Врангель П. Н. Записки 1916–1920. М., 1995.

Гагкуев Р. Г. Белое движение на юге России. М., 2012.

Гагкуев Р. Г. Последний рыцарь // Дроздовский и дроздовцы. М., 2012.

Галин В. Тенденции. Интервенция и Гражданская война. М., 2004.

Геруа Б. В. Воспоминания о моей жизни. Париж, 1969.

Гончаренко О. Г. Тайны Белого движения. Победы и поражения 1918–1920. М., 2015.

Голованов В. Я. Тачанки с Юга. М., 1997.

Гуль Р. Б. Красные маршалы. Ростов н/Д, 1998.

Даватц В. Х. На Москву. М., 2019.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М., 2006.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Минск, 2003.

Деникина-Грей М. А. Воспоминания дочери. М., 2005.

Драгомиров М. А. Одиннадцать лет, 1895–1905 гг. СПб., 1909.

Думова Н. Г., Трухановский В. Г. Черчилль и Милюков против Советской России. М., 1989.

Егоров А. И. Гражданская война в России: Разгром Деникина. М.; СПб., 2003.

Елисеев Ф. И. С Корниловским конным. М., 2013.

Епанчин Н. А. На службе трех императоров. М., 1996.

Жирков Г. В. История цензуры в России в XIX–XX вв. М., 2001.

Жордания Н. Итоги. Париж, 1928.

Зайончковский А. М. Мировая война 1914–1918 годы. М., 1938.

Зайцов А. А. 1918: Очерки истории русской гражданской войны. М., 2015.

Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003.

Зарождение Добровольческой армии. М., 2001.

Ивлев М. Н. Диктатор Одессы. Зигзаги судьбы белого генерала. М., 2013.

Ильин И. А. Переписка двух Иванов. 1935–1946. М., 2000.

Иоффе Г. З. Белое дело. Генерал Корнилов. М., 1989.

Ипполитов Г. М. Деникин. М., 2006.

История Гражданской войны в СССР. М., 1958.

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. М., 1988.

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. СПб., 2002.

Калинин И. М. Под знаменем Врангеля. Заметки бывшего военного прокурора. Ростов н/Д, 1991.

Кенез П. Подлинная история Добровольческой армии. М., 2017.

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005.

Кирмель Н. С. Спецслужбы Белого движения. М., 2013.

Кислицын С. А. Государство и расказачивание. 1917–1945 гг. Ростов н/Д, 1996.

Клавинг В. Гражданская война в России: Белые армии. М., 2003.

Кравченко В. М. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Мюнхен, 1973.

Краснов В. Г. Жизнь и смерть за Россию. М., 2000.

Краснов В. Г. Врангель. Трагический триумф барона. М., 2006.

Краснов П. Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. М., 1991.

Кудинов П. Н. Восстание верхнедонцов в 1919 г. // Вольное казачество. № 77–80.

Кузин В. В. Совет Государственной Обороны (1908–1909 гг.). М., 1950.

Лехович Д. В. Деникин: Жизнь русского офицера. М., 2004.

Лехович Д. В. Белые против красных. М., 1992.

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. Т. 1–2. М., 1923–1924.

Майстрах Б. В. Маныч – Егорлыкская – Новороссийск. М.; Л., 1928.

Мальцев Д. А. Военная интервенция и гражданская война в России (1918–1920 годы). М., 2012.

Мамонтов С. И. Походы и кони. М., 1999.

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999.

Марков и марковцы. М., 2003.

Марченко А. Т. Деникин. М., 2001.

Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 2017.

Мельгунов С. П. Гражданская война в освещении П. Н. Милюкова. Париж, 1929.

Милюков П. Н. Воспоминания. Нью-Йорк, 1955.

Морозова О. В. Генерал Иван Георгиевич Эрдели. М., 2017.

Мультатули П. В. «Господь да благословит решение мое…» СПб., 2002.

Нестерович-Берг М. А. В борьбе с большевиками. Париж, 1931.

Павлов В. Е. Марковцы в боях и походах 1918–1919. М., 2019.

Петелин В. Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Т. 1.

Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. 1905–1917. М., 1990.

Половцов Л. В. Рыцари тернового венца. Париж, 1980.

Половцов П. А. В дни затмения. М., 2016.

Поляков И. А. Донские казаки в борьбе с большевиками. М., 2018.

Посадский А. В. Зелёное движение в Гражданской войне в России. М., 2018.

Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992.

Прудникова Е. А. Берия. Преступления, которых не было. СПб., 2005.

Прянишников Б. В. Незримая паутина ОГПУ – НКВД против белой эмиграции. М., 2004.

Пыхалов И. В. За что Сталин выселял народы. М., 2019.

Ратьковский И. С. Хроника Белого террора в России. М., 2017.

Рашин А. Г. Население России за 100 лет. М., 1956.

Редигер А. Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. М., 1999.

Решетова Н. В. Интеллигенция Дона и революция. М., 1998.

Рунов В. И. Донское казачество в Гражданской войне. М., 2018.

Рыбас С. Ю. Генерал Кутепов. М., 2000.

Рыбас С. Ю. Сталин. М., 2009.

Савич Н. В. Воспоминания. СПб.; Дюссельдорф, 1993.

Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. М., 2000.

Савченко В. А. Двенадцать войн за Украину. Харьков, 2006.

Садуль Ж. Записки о большевистской революции. М., 1990.

Свечин А. А. Искусство вождения полка. По опыту войны 1914–1918 годов. М.; Л., 1930.

Сидоров В. С. Энциклопедия старого Ростова и Нахичевани-на-Дону. Ростов н/Д, 1994.

Скоропадский П. П. Воспоминания гетмана. М., 2019.

Списки населённых мест Российской империи. XXXVIII. Саратовская губерния. СПб., 1862.

Соколов К. Н. Правление генерала Деникина. София, 1921.

Суворин Б. А. Героическая эпоха Добровольческой армии. 1917–1918 гг. М., 2018.

Трамбицкий Ю. А. Генерал-лейтенант А. И. Деникин. М., 2003.

Трифонов Ю. В. Старик. Минск, 1983.

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция (на военной работе). Т. 2. 1919–1920 гг. М., 1924.

Трубецкой С. Е. Минувшее. М., 1991.

Трубецкой Г. Н. Годы смут и надежд. 1917–1919. Монреаль, 1981.

Туркул А. В. Дроздовцы в огне. М., 1996.

Уильямсон Х. Прощание с Доном. М., 2007.

Ушаков А. И., Федюк В. А. Лавр Корнилов. М., 2006.

Хаджиев Р. Б. Жизнь и смерть генерала Корнилова. М., 2014.

Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945 гг.) / Под ред. А. Ф. Киселева, Э. М. Шагина. М., 1996.

Черкасов-Георгиевский В. Г. Вожди белых армий. Смоленск, 2000.

Черчилль У. Мировой кризис. М., 1932.

Цветков В. Ж. Генерал Алексеев. М., 2014.

Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. Нью-Йорк, 1954.

Шамбаров В. Е. Белогвардейщина. М., 1999.

Шишов А. В. Генерал Дроздовский. Легендарный поход от Ясс до Кубани и Дона. М., 2012.

Шишов А. В., Венков А. В. Белые генералы. Ростов н/Д, 1998.

Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М., 2004.

Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1990.

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. М., 2011.

Эфрон С. Я. Записки добровольца. М., 1998.

Примечания

1

Русская мысль. 1947. 16 авг. № 18. С. 1–3.

2

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. Т. 2. С. 27.

3

Там же. С. 27.

4

Венков А. В. Атаман Краснов и Донская армия. 1918. М., 2018. С. 8.

5

Там же. С. 8.

6

Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны. Харьков; М., 2000. С. 65–67.

7

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Белое движение и борьба Добровольческой армии. Май – октябрь 1918. Минск, 2004. С. 96.

8

Деникин А. И. Указ. соч. С. 96.

9

Бондаренко В. В. Вожди Белого дела. М., 2017. С. 24.

10

Гагкуев Р. Г. Последний рыцарь // Дроздовский и дроздовцы. М., 2012. С. 9—125 и др.

11

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 347. Л. 3.

12

Гагкуев Р. Г. Указ. соч. С. 9.

13

Туркул А. В. Дроздовцы в огне. Л., 1991. С. 9.

14

Дроздовский М. Г. Дневник. М., 2018. С. 15.

15

Там же. С. 15–17.

16

Там же. С. 52.

17

Там же. С. 64.

18

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. Т. 2. С. 30.

19

Шишов А. В. Генерал Дроздовский. Легендарный поход от Ясс до Кубани и Дона. М., 2012. С. 71.

20

Черкасский-Георгиевский В. Г. Вожди белых армий. Смоленск, 2000. С. 297.

21

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 2. С. 31.

22

Краснов П. Н. Всевеликое Войско Донское. Берлин, 1922. Т. 5. С. 1.

23

Шишов А. В., Венков А. В. Белые генералы. Ростов н/Д, 1998. С. 21.

24

Краснов П. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 9.

25

ГАРО. Ф. 861. Оп. 1. Д. 46.

26

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 1.

27

Там же.

28

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 7.

29

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 1.

30

Лехович Д. В. Белые против красных. М., 1992. С. 16.

31

Там же.

32

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 3.

33

Краснов П. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 1.

34

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 2.

35

Волков СВ. Трагедия русского офицерства. М., 1993. С. 4.

36

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 3.

37

Там же.

38

Там же.

39

Курбе́т (от фр. courbette – скачок) – элемент акробатики, прыжок с ног на руки или со стойки на руках на ноги (вторая половина фляка). Здесь: социальный переворот.

40

Черкасов-Георгиевский П. Н. Указ. соч. С. 11.

41

Лехович Д. В. Указ. соч. С. 16.

42

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 3.

43

Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. Нью-Йорк, 1954. С. 32.

44

Приазовский край (Ростов-на-Дону). 1918. 6 мая (19 мая). № 39. С. 2.

45

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 2.

46

Краснов П. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 6.

47

Там же.

48

Думова Н. Г., Трухановский В. Г. Черчилль и Милюков против Советской России. М., 1989. С. 161.

49

Козлов А. И. Жизнь и судьба русского генерала Антона Ивановича Деникина. РЭГ. № 22–23. 1999. С. 1.

50

Мамонтов СИ. Походы и кони. М., 1999. С. 13.

51

Краснов П. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 7.

52

Война 1914–1917 гг. Из личного фотоальбома генерала графа Ф. А. Келлера. Харьков, 2012. С. 48.

53

1918 год на Украине (Воспоминания участников событий и боев на Украине в период конца 1917–1918 гг.). М., 2001. С. 31.

54

Марков и марковцы. М., 2003. С. 55.

55

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 1993. С. 4.

56

Лехович Д. В. Указ. соч. С. 60.

57

Деникина-Грей М. А. Мой отец генерал Деникин. М., 2003. С. 42.

58

Там же. С. 44.

59

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 6.

60

Там же.

61

Там же.

62

Цветков В. Ж. Генерал Алексеев. М., 2014. С. 119.

63

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 3—15.

64

Врангель П. Н. Воспоминания. 1916–1920. М., 2010. С. 9.

65

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 3—15.

66

ГАРФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 135. Л. 1—27.

67

Зайцов А. А. 1918: Очерки истории русской гражданской войны. М., 2015. С. 240.

68

Там же.

69

Марков и марковцы. С. 279.

70

Там же.

71

Гончаренко О. Г. Тайны Белого движения. Победы и поражения 1918–1920. М., 2015. С. 38.

72

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 21.

73

Деникина-Грей М. А. Указ. соч. С. 44.

74

Врангель П. Н. Указ. соч. Т.1. С. 21.

75

Деникина-Грей М. А. Указ. соч. С. 58.

76

Черкасов-Георгиевский В. Г. Указ. соч. С. 23.

77

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 8.

78

Там же.

79

Там же.

80

ЦГА-РСО-А. Ф. Р.-8. Оп. 2. Д. 1.

81

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 115.

82

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. М., 2011. С. 44.

83

ЦГА РСО-А. Ф. Р.-6. Оп. 2. Д. 5.

84

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 32.

85

Ратьковский И. С. Хроника Белого террора в России. М., 2017. С. 57.

86

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 311.

87

Настоящая фамилия Мамантов, но в исторической традиции устоялось написание «Мамонтов».

88

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 311.

89

Бутаков Я. А. Белое движение на юге России: концепция и практика государственного строительства (конец 1917 – начало 1920 гг.). М., 2000. С. 45.

90

Лехович Д. Указ. соч. С. 18.

91

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 3. С. 315.

92

Цветков В. Ж. Указ. соч. С. 21.

93

Лехович Д. Указ. соч. С. 18.

94

Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. Нью-Йорк, 1954. С. 112.

95

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 4. С. 41.

96

Краснов В. Г. Врангель. Трагический триумф барона. М., 2006. С. 255.

97

Шишов А. В. Указ. соч. С. 47.

98

Мельгунов С. П. Гражданская война в освещении П. Н. Милюкова. Париж, 1929. С. 16.

99

Мультатули П. В. «Господь да благословит решение мое…» СПб., 2002. С. 76.

100

КУВО ГАВО. Ед. 516. Оп. 2. Ф. № Ф-1.

101

Там же. Ед. 901. Оп. 8. Ф. № Ф-1.

102

Галин В. Тенденции. Интервенция и Гражданская война. М., 2004. С. 140.

103

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 54.

104

Краснов П. Н. Указ. соч. С. 28.

105

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 1. С. 54.

106

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Париж, 1932. С. 322.

107

Поляков И. А. Донские казаки в борьбе с большевиками. М., 2018. С. 411.

108

Краснов П. Н. Указ. соч. Т. 5. С. 42.

109

Там же. С. 43.

110

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 4. С. 91.

111

Там же.

112

Там же.

113

Лехович Д. Указ. соч. С. 19.

114

Черчилль У. Мировой кризис. М., 1932. С. 122.

115

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 51.

116

Там же. Т. 4. С. 410.

117

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 – ноябрь 1920. Харьков, 2002. Т. 1. С. 209.

118

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921. СПб., 2002. С. 121.

119

ГКУ ЦГА РД. Ф. Р.-621. Оп. 1. Д. 30.

120

Там же. Д. 21.

121

Пыхалов И. В. За что Сталин выселял народы. М., 2019. С. 50.

122

Елисеев Ф. И. С Корниловским конным. М., 2013. С. 172.

123

Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 178.

124

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 85. Л. 1–5.

125

Кислицын С. А. Государство и расказачивание. 1917–1945 гг. Ростов н/Д, 1996. С. 24.

126

Козлов А. И. Расказачивание // Родина. 1990. № 6, 7.

127

РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 7. Л. 1–2.

128

Петелин В. Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Т. 1. С. 125.

129

Кузьмин Н. П. Возмездие. М., 2004. С. 119.

130

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 501.

131

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция (на военной работе). Т. 2. 1919–1920 гг. М., 1924. С. 176–177.

132

Деникин А. И. Вооружённые силы Юга России. Т. 5. С. 2.

133

Врангель П. Н. Указ. соч. С. 184–186.

134

Прянишников Б. В. Незримая паутина ОГПУ – НКВД против белой эмиграции. М., 2004. С. 118.

135

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 520.

136

Там же. С. 498.

137

Там же. С. 499.

138

Там же.

139

Там же. С. 499.

140

Черкасов-Георгиевский В. Г. Указ. соч. С. 65.

141

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Указ. соч. С. 211.

142

Рыбас С. Ю. Сталин. М., 2009. С. 113.

143

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. С. 16.

144

Хрестоматия по отечественной истории (1914–1945 гг.). М., 1996. С. 239–240.

145

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 511.

146

Там же. С. 512.

147

Там же. С. 511.

148

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 90.

149

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 25.

150

Марченко А. Т. Деникин. М., 2001. С. 84.

151

Трифонов Ю. В. Старик. Минск, 1983. С. 50.

152

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1243.

153

Егоров А. И. Гражданская война в России: Разгром Деникина. М.; СПб., 2003. С. 346.

154

Слащёв Я. А. Крым. 1920. М., 2003. С. 3.

155

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 513.

156

Марченко А. Т. Указ. соч. С. 118.

157

ЦГА РСО-А. Ф. Р.-9. Оп. 1. Д. 8.

158

Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1990. С. 187.

159

Волков С. В. Зарождение Добровольческой армии. М., 2001. С. 95.

160

ГАСК. Ф. Р.-79. Оп. 1. Д. 16.

161

Шульгин В. В. Указ. соч. С. 289.

162

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 4. С. 411.

163

Лехович Д. Указ. соч. С. 93.

164

ГАСК. Ф. 177. Оп. 1. Д. 8.

165

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 11736.

166

Там же.

167

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 105.

168

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 503.

169

Егоров А. И. Указ. соч. С. 80.

170

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 512.

171

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 52.

172

Там же.

173

Там же.

174

Там же.

175

Млечин Л. Россия против России. М., 2018. С. 320.

176

Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году. Ростов н/Д, 1992. С. 62.

177

Гуль Р. Б. Красные маршалы. Ростов н/Д, 1998. С. 112.

178

Аптекарь П. Чапаев. М., 2017. С. 110.

179

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 44.

180

Там же. С. 125.

181

Там же.

182

Там же. С. 127.

183

Там же. С. 134.

184

Деникин А. И. Указ. соч. Т. 5. С. 512.

185

Там же. С. 517.

186

Там же. С. 518.

187

Там же. С. 522.

188

Там же. С. 523.

189

Там же. С. 524.

190

Лехович Д. Указ. соч. С. 270.

191

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 270.

192

Слащёв Я. А. Указ. соч. С. 130.

193

Шамбаров В. Е. Указ. соч. С. 159.

194

Лехович Д. Указ. соч. С. 115.

195

Там же.

196

Деникина-Грей М. А. Указ. соч. С. 62.

197

Лехович Д. Указ. соч. С. 117.

198

Там же. С. 119.

199

Там же. С. 121.

200

Там же. С. 122.

201

Шавельский Г. Указ. соч. С. 77.

202

Деникина-Грей М. А. Указ. соч. С. 69.

203

Марченко А. Т. Указ. соч. С. 81.

204

Там же. С. 83.

205

Лехович Д. Указ. соч. С. 125.

206

Андреев Н. Ю. Рыцари Белой мечты. М., 2013. С. 183.

207

Лехович Д. Указ. соч. С. 131.

208

Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 62.

209

Лехович Д. Указ. соч. С. 72.

210

Шамбаров В. Е. Указ. соч. С. 120.

Content

Сергей Кисин
Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

Генеральский штаб

Конец и новое начало

Марш Дроздовского

Казачья нагайка

Монархический дуализм

Германский сапог

Кубанский транзит

Первая столица

Дороги побед

Рычаги власти

Сердечное согласие

Рулевой обоза

Цена интервенции

Казачья лава

Угольная пыль

Вотум недоверия

Разомкнутые клещи

Московская директива

Треск по швам

Бей своих, чтобы чужие боялись

Белая армия, чёрный барон

Большой бег

Тришкин кафтан

Одиночество в сети

Потеряно всё, кроме чести

Библиография

Примечания