Дейл Карнеги

Неизвестный Линкольн

От автора бестселлера «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей»

Как и почему была написана эта книга

Как-то весной, пару лет назад, я завтракал в отеле «Дисарт» в Лондоне и по привычке пытался найти кусочек американских новостей между строк «Морнинг пост». Как обычно, мои поиски успехом не увенчались, но в то удачное утро я сделал для себя великое открытие: последняя статья газеты, названная «Отец Палаты общин», начинала новую колонку под заголовком «Человек и воспоминания». В этот особенный для меня день и несколько последующих колонка была посвящена Аврааму Линкольну. Но писали не о политической деятельности президента, а о его личных качествах и личной жизни: о его многочисленных неудачах и провалах, о невероятном великодушии, о его огромной любви к Энн Рутледж и трагической женитьбе на Мэри Тодд.

Статья пробудила во мне недюжинный интерес, поскольку первые двадцать лет своей жизни я провел на Среднем Западе, недалеко от родины Линкольна, и к тому же всегда был страстно заинтересован историей Соединенных Штатов.

До этого мне казалось, что я знаю биографию Линкольна, но вскоре выяснилось обратное. Деликатность ситуации была в том, что я — американец — приехал в Англию и, прочитав статьи ирландца в английской газете, выяснил, что жизнь Линкольна является одной из самых обворожительных страниц в истории человечества. Не знаю, насколько данное обстоятельство задевало меня, но статьей я был восхищен. К тому же долго переживать мне не пришлось: вскоре у меня была дискуссия на эту тему с несколькими моими соотечественниками, и оказалось, что мы в одной лодке. Все, что они знали о своем великом президенте, было несколько фактов: родился он в деревянной хижине; ходил несколько миль за книгами, затем читал их ночью, располагаясь прямо на полу перед печкой, которую время от времени разжигал; позже стал юристом; рассказывал забавные истории, говорил, что нога человека должна быть достаточно длинной, дабы достичь земли; его называли «Честным Эйбом»; в политике стал известен дебатами со Стивеном Арнольдом Дугласом; избрался президентом США; носил шелковую рубашку; освободил рабов; выступил в Геттисберге; говорил, что хочет знать, какой виски предпочитает Грант, чтобы послать баррель такого же и другим своим генералам, и был убит в ложе вашингтонского театра.

Воодушевленный статями «Морнинг пост», вскоре я отправился в библиотеку британского музея и прочел несколько биографических книг о Линкольне. Каждая книга все больше увлекала меня, и в конце концов я был настолько поглощен этим, что решил сам написать такую книгу. Но, если честно, у меня не было ни желания, ни способностей произвести на свет академический трактат для ученых и любителей истории, множество прекрасных книг такого рода уже существовало, и я чувствовал, что нужна какая-то другая книга. Книга, которая смогла бы вкратце рассказать интереснейшие отрывки его деятельности нашим занятым современникам. И вот с таким настроем я начал эту самую книгу писать.

Сначала я трудился в Европе, почти целый год, затем еще два года поработал над книгой в Нью-Йорке, но в конце концов порвал все, что успел написать к тому времени, и, выбросив в мусорную корзину, отправился в Иллинойс, чтобы писать о Линкольне на той же земле, где мыслил и трудился он сам. Месяцами я жил среди людей, отцы которых помогали «Честному Эйбу» строить забор, обрабатывать землю и везти свиней на рынок. Рылся среди старых книг и писем, среди речей, полузабытых газет и старинных судебных записей, пробуя понять Линкольна. Лето я провел в маленьком городке Питерсберге, который находится на расстоянии мили от восстановленной деревушки Нью-Сейлем, где Линкольн провел счастливейшие годы своей жизни, да и наверняка важнейшие с точки зрения формирование его личности. Там он ежедневно проходил несколько миль, чтобы в продуктовом магазине изучать право, работал кузнецом, судил петушиные бои и лошадиные скачки, там же влюбился и остался с разбитым сердцем. Даже в годы своего расцвета число жителей Нью-Сейлема не превышало сотни, а весь период его существования составляет около десяти лет, она была заброшена вскоре после того, как Линкольн оставил деревушку, и до недавних времен ласточки и летучие мыши гнездились в полуразрушенных хижинах, а на улицах пасли скот. Однако несколько лет назад штат Иллинойс взял эти места под особую опеку, объявив общественным заповедником, и построил копии деревянных хижин, которые стояли там за сто лет до этого. И теперь заброшенный Нью-Сейлем выглядит даже лучше, чем во времена Линкольна. Нетронутыми остались только поседевшие дубы, под которыми Линкольн учился, затеивал драки и познал истинную любовь. Каждое утро я брал свою печатную машинку и ехал туда из Питерсберга и половину книги написал под этими самими дубами. Рядом текла извилистая река Сангамон, а кругом тянулись леса и поля, наполненные мелодией пения птиц, сиявших своими разноцветными перьями среди ветвей деревьев. Работать там было одно удовольствие. И только там я смог почувствовать истинного Линкольна.

Много времени я проводил там летними ночами, когда берега реки оглашал плач жалобного козодоя, а сияющая на небосклоне луна освещала одинокую таверну Рутледжей. Я представлял, как именно в такие вечера молодой Эйб Линкольн и Энн Рутледж под пение ночных птиц гуляли рука об руку по этим же местам и, любуясь звездами, строили романтические грезы, которым так и не суждено было сбыться. Уверен, что именно здесь Линкольн нашел то великое счастье, которого больше в жизни так и не испытал.

Готовясь написать главу о смерти возлюбленной Линкольна, я занес в автомобиль складной столик с печатной машинкой и поехал по деревенским дорогам посреди свиных ферм и пастбищ, пока не доехал до тихого и уединенного местечка, где и была похоронена Энн Рутледж. Могила выглядела безнадежно заброшенной, и, чтобы подойти поближе, мне пришлось растоптать заросшую траву и ползучие растения. С этого места, куда приходил плакать Линкольн, и начиналась история его несчастья.

Еще несколько глав книги были написаны в Спрингфилде: некоторые в гостиной старинного дома, где Линкольн прожил шестнадцать несчастных лет, некоторые — у того стола, где он написал свою первую инаугурационную речь, остальные же там, где он встречался и ссорился со своей будущей женой — Мэри Тодд…

Часть первая

1

В Харродсберге, когда-то он назывался Форт-Харрод, жила женщина по имени Энн Макгинти. Старые истории поговаривают, что Энн и ее муж привезли первых свиней и уток в Кентукки, а также первую упряжку. Еще говорят, она была первой женщиной, которая делала масло в этих отсталых, пустынных местах. Но по-настоящему Энн стала знаменитой, сотворив великое экономическое и текстильное чудо. На таинственной индийской земле хлопок нельзя было ни купить, ни вырастить, а поголовье овец уничтожали волки, так что найти хоть какой-то материал, из которого можно было бы сшить одежду, стало для приезжих практически невозможно. И тогда изобретательная Энн Макгинти нашла способ прясть нить и делать «ткань Макгинти» из смеси двух материалов — крапивы и шерсти буйвола. Оба были дешевыми и имелись в достатке. Это стало невиданным открытием. Домохозяйки ехали за пятьдесят и сто миль, чтобы в ее хижине научится новому ремеслу, и когда они плели и вязали, конечно же, еще и болтали, и чаще всего не про крапиву и шерсть. Болтовня быстро перерастала в сплетню, и вскоре хижина Энн стала известна в округе как пункт информационных скандалов. А самым востребованным скандалом в те времена были внебрачные связи, которые по закону еще и являлись преступлением. Только представьте себе, какой невиданной наглостью на этом фоне считалось рождение внебрачного ребенка. И, очевидно, мало какое занятие доставляло унылой душе Энн то истинное удовлетворение, которое она получала при разоблачении проступка очередной бедной девочки, после чего сразу же бежала к присяжным рассказывать новости.

Судебные записи квартальных сессий в Форт-Харроде частенько рассказывают похожие дуг на друга истории несчастных женщин, обвиненных в аморальном поведении, с жирной заметкой «по донесениям Энн Макгинти».

Весной 1783го в Харродсберге были рассмотрены семнадцать дел, восемь из которых за внебрачные связи. Среди этих записей был один приговор, вынесенный присяжными 24 ноября 1789 года, с надписью: «Люси Хэнкс — за распутство». Но это не было первым проступком Люси, первое было за несколько лет до этого, в Вирджинии: Судебные записи по данному делу, были довольно скупы: только голые факты и ничего связующего, хотя и по ним можно было понять суть истории. Основные, так сказать, улики были изложены достаточно детально.

Дом семьи Хэнкс в Вирджинии был расположен на узкой полоске земли, ограниченной с одной стороны рекой Раппаханноком, с другой Потомаком. На той же узкой земле жили и Вашингтоны, и Ли, и Картеры, и Фентлерои, и другие семьи голубых кровей. Местные аристократы регулярно посещали церковную службу в местной часовне, так делали и многие бедные и необразованные семьи в округе, вроде семьи Хэнкс.

Естественно, Люси Хэнкс присутствовала на второй воскресной службе в ноябре 1781 года, когда генерал Вашингтон организовал большой прием, пригласив генерала Лафайета посетить местную церковь. Каждый жаждал увидеть прославленного француза, который всего месяц назад помог Вашингтону одержать победу над лордом Корнуэллом вблизи Йорктауна. И когда последний гимн был спет, а благословение произнесено, прихожане разошлись по сторонам, чтобы пожать руки двум героям войны.

Но у Лафайета были и другие пристрастия, кроме военных и государственных дел: он был чрезмерно заинтересован в молодых красавицах. У него даже была привычка: почувствовав себя под чьим-то взглядом, он обращался к красавице с комплиментом и старался обязательно поцеловать ее. И то утро не стало исключением: перед церковью Христа он поцеловал ни много ни мало семь девушек и в промежутке высказал наверняка больше слов, чем священник, прочитавший третью главу Евангелия от Святого Луки.

Одной из семи счастливиц и была Люси Хэнкс. А с этого поцелуя началась цепочка событий, которые повлияли на будущее Соединенных Штатов не меньше, чем вся военная деятельность Лафайета…

На той службе присутствовал богатый холостяк голубых кровей, который смутно знал Хэнксов как необразованную, бедствующую семейку из другого мира. И в этот момент ему показалось, что Лафайет поцеловал Люси Хэнкс с чуть большим рвением и энтузиазмом, чем остальных девушек. А поскольку наш плантатор считал Лафайета не только военным гением, но и великим ценителем красивых дам, то наверняка погрузился в мечты о Люси Хэнкс. На этих мыслях его вдруг осенило: ведь многие из признанных по всему миру красавиц происходили из таких же бедных слоев, как и Люси, а некоторые даже были беднее. К примеру, леди Гамильтон или же мадам Дюбарри, внебрачная дочь немощного портного. Она хотя и сама была неграмотной, но правила всей Францией во времена Луи XV. Упомянутые исторические факты оказались очень кстати, придавая еще большую изощренность страстным мечтам молодого аристократа.

Все вышесказанное было в воскресенье. В понедельник он осмыслил происшедшее еще раз, а следующим утром уже стоял у той самой хижины, где жила семейка Хэнкс. Богач предложил Люси работу служанки в своем особняке на ферме. К тому времени у него уже было несколько рабов, и в служанке он вовсе не нуждался: так что на Люси были возложены несколько легких дел по дому, да и обращались с ней вовсе не как со служанкой…

У богатых семей Вирджинии было принято отправлять своих сыновей на учебу в Англию, и работодатель Люси не был исключением. Он окончил Оксфорд и принес с собой в США несколько своих любимых книг.

Однажды, проходя мимо библиотеки, он увидел Люси, листавшую иллюстрации одной из исторических книг с полотенцем в руках. Для служанки такое было недопустимо, но вместо замечаний и упреков он закрыл дверь библиотеки, сел рядом с ней и прочел несколько отрывков из описаний картин, объяснив их смысл. Люси прослушала все с огромным интересом, а в конце, к его удивлению, заявила, что хочет научиться грамоте.

В наши дни трудно даже представить, насколько шокирующим было такое высказывание служанки в 1781 году. Ведь тогда в Вирджинии не было ни одной общей школы, и больше половины правящего класса не умела писать даже свое имя, а вместо подписи практически все дамы высшего света ставили галочку. И тут появилась служанка, пожелавшая научиться грамоте. Видные люди штата назвали бы такое недопустимым, если не возмутительным. Но работодателю Люси идея пришлась по душе, и он взялся быть ее учителем. В тот же вечер после ужина хозяин позвал служанку в библиотеку и начал обучать буквам алфавита. После нескольких уроков он взял ее за руку, когда та держала перо, и показал, как нужно чертить буквы. Молодой аристократ обучал Люси довольно длительное время и, надо отметить в его честь, делал это очень даже успешно: до нас дошел экземпляр ее рукописи, судя по которому Люси писала достаточно красиво, с пышным и выразительным почерком. В нем отражены характер и индивидуальность автора. Кстати, она писала практически без ошибок, а если вспомнить, что орфография самого Джорджа Вашингтона была далеко не идеальной, то достижения служанки можно смело назвать значительными.

Вечерами после занятий учитель и ученица садились рядышком и под сиянием восходящей луны любовались страстно танцующим пламенем камина. И, конечно же, она влюбилась в своего хозяина и доверилась ему. Но доверилась больше, чем нужно было… Начались тревожные дни, пропал сон, она не могла нормально есть, вид стал бледным и вялым. Игнорировать правду было уже невозможно, и Люси все рассказала своему любимому.

Сначала он даже подумал о женитьбе, но недолго: последовали мысли о семье, друзьях, социальном положении — осуждение окружающих, сплетни, неудобные сцены… Такое было недопустимо.

Вскоре служанка и вовсе стала ему мешать, и, выдав ей немного денег, хозяин выгнал ее, подальше от себя.

Со временем окружающие начали показывать на Люси пальцем и избегать ее. А одним воскресным утром она выдала по тем временам небывалую сенсацию: принесла своего внебрачного ребенка в церковь. «Добрые» прихожане были в недоумении: одна из них встала и потребовала: «Выгнать эту шлюху немедленно».

Это стало последней каплей: отец Люси не смог больше терпеть оскорбления в адрес своей дочери. И, погрузив в повозку свое незначительное земное имущество, семья Хэнкс выехала через камберлендский проход на дороги Дикого Запада. Вскоре они обосновались в Форт-Харроде, Кентукки. Здесь их никто не знал, и Люси удавалась намного эффективнее лгать про мужа.

Но в Форт-Харроде Люси была так же привлекательна и дружелюбна с мужчинами, как и в Вирджинии. Она была в центре внимания, и это даже льстило ей, так что на этот раз заблудиться было намного легче… Кто-то заговорил о ее распутстве, начались сплетни, и в конце концов случай был детально обсужден у Энн Макгинти. И, как уже было сказано, именно с ее помощью жюри присяжных обвинила Люси Хэнкс в прелюбодеянии. Как полагается, было издано соответствующее уведомление, но местный шериф, знавший, что для обвиняемой закон не имеет особой важности, положил судебную бумажку к себе в рюкзак и поехал охотиться на оленей, оставив ее в покое.

Все это произошло в ноябре. В марте присяжные снова собрались. И снова появились уже знакомые женщины с теми же сплетнями и клеветой против Люси, утверждая, что непристойная девка должна ответить в суде на выдвинутые против нее обвинения. Естественно, было издано еще одно уведомление, но дерзкая и смелая девушка порвала ее и швырнула в лицо судебным приставам. Следующее заседание присяжных было намечено в мае, и на этот раз, без сомнения, Люси была бы арестована, если бы не появление в гуще этих событий некоего молодого человека: его звали Генри Спэрроу. Он прискакал к хижине Люси, оставил свою лошадку у двери и, войдя внутрь, наверняка сказал следующее: «Люси! Я не могу допустить, чтобы эти глупые женщины несправедливо обвиняли тебя в непристойном поведении. Я люблю тебя и хочу на тебе жениться». В общем, было сделано предложение руки и сердца.

Но, невзирая на трудности, Люси не бросилась в его объятия, поскольку не хотела дать еще один повод для сплетен — якобы Спэрроу был вынужден на ней женится. «Мы должны подождать Генри, — ответила она, — я должна доказать всем, что могу жить с достоинством, и если через год ты все еще захочешь жениться на мне, то я выйду за тебя». 26 апреля 1790 года Спэрроу взял с нее слово, и через год они поженились. Кстати за этот год не было слышно ничего о судебных заседаниях по делу Люси.

Происшедшее оставило команду Макгинти в дураках, и, заточив языки, они стали сплетничать с еще большим усердием: брак долго не продлится, Люси скоро вернется к своим старым трюкам, и так далее… Слухи быстро распространились и об этом стало известно Генри. Решив защитить семью, он предложил жене переехать на Запад, где окружение будет относится к ним дружелюбнее. Но даже мысль о побеге была для Люси недопустимой: «Я не шлюха, — заявила она с гордостью, — и не собираюсь скрываться. Я буду жить в Форт-Харроде и поборю всех сплетниц». И время показало, что она была права: воспитав восьмерых детей, Люси вернула себе честное имя в той же общине, где когда-то была объектом непристойных насмешек. Кстати, двое ее сыновей стали священниками, а один из внуков — сын незаконнорожденной дочери, стал президентом Соединенных Штатов Америки. И звали его Авраам Линкольн.

Я рассказал эту историю, чтобы показать ближайших предков Линкольна. Он сам придавал большое значение своему деду из аристократов Вирджинии.

Уильям Херндон был партнером Линкольна по адвокатской конторе в течение двадцати лет и, скорее всего, знал его лучше всех на свете. К счастью, он написал трехтомный труд о биографии президента, вышедший в 1888-м. Это одна из самых значимых среди многочисленных работ о Линкольне. Ниже приведена цитата из первого тома:

«Насколько я помню, мистер Линкольн лишь однажды заговорил про свое происхождение и своих предков. Это было приблизительно в 1850-м, когда мы на его повозке ехали на судебное заседание в Менард, Иллинойс. Процесс, в котором мы должны были участвовать, прямо или косвенно наверняка имел отношение к наследственным связям. Во время поездки он впервые при мне заговорил о своей матери: вспоминал ее черты, называл и даже пересчитывал те, которые он унаследовал от нее. И в ходе разговора упомянул, что она была незаконнорожденной дочерью Люси Хэнкс и фермера или плантатора голубых кровей из Вирджинии. Он заверил, что именно последнее и является источником его логики, аналитического мышления, интеллектуальной активности, амбиций и вообще всех тех качеств, которые положительно отличают его от остальных членов семьи Хэнкс. Его теория в дискуссиях о наследственности была основана на том, что незаконнорожденные дети чаще оказываются физически и интеллектуально более развитыми и намного успешными, нежели от законного брака. И, естественно, свою изощренную натуру и лучшие качества Линкольн считал наследством от неизвестного аристократа.

Откровение вызвало у него грустные воспоминания о матери. Когда повозка подпрыгнула на неровностях дороги, он с грустью сказал: „Господи, храни мою маму, всем, что я имею или надеюсь приобрести, я обязан ей“, — и погрузился в тишину. Наша дискуссия прекратилась: некоторое время мы проехали, не сказав ни слова. Он стал грустным и задумчивым — наверняка из-за откровения, которое только что сделал.

Линкольн создал вокруг себя барьер, внутрь которого я не смел заглянуть. Его слова и меланхоличный тон глубоко тронули меня. Эти впечатления я никогда не забуду».

2

Мать Линкольна, Нэнси Хэнкс, воспитали ее дядя и тетя, и по всей вероятности она не имела никакого образования. Известно лишь что вместо подписи она ставила крестик.

Нэнси прожила в темном, глубоком лесу и мало с кем дружила. Когда ей исполнилась двадцать два, она вышла замуж за, наверное, самого безграмотного и ничтожного человека во всем Кентукки: это был тупой и невежественный поденщик и несостоявшийся охотник за оленями, которого звали Томас Линкольн. В округе он был известен как Линхорн — его все так называли. Томас был разбойником, бродягой и неудачником одновременно. Скитаясь туда-сюда, он брался за любую попавшуюся работу, когда голод заставлял его: некоторое время работал на дорожных стройках, затем косил сено, ловил медведей, вспахивал землю, очищал зерно, строил деревянные хижины и так далее.

Согласно старым записям, в трех разных случаях, Томас был нанят как тюремный надзиратель и даже получил оружие. А в 1805 году округ Хардин, штат Кентукки, платил ему шесть центов в час за поимку и расстрел сбежавших рабов. Но чувства денег у него никогда не было: в течение четырнадцати лет он работал на ферме в Индиане и за весь этот период не смог собрать больше десяти долларов за год. Находясь в глубокой нищете, когда его жена была вынуждена сшивать свою одежду дикими шипами, Томас поехал в Елизабеттаун, зашел в магазин и по кредиту взял для себя шелковые подтяжки, а вскоре после этого на аукционе купил саблю, заплатив три доллара. И наверняка носил свои подтяжки и саблю, даже когда ходил без обуви.

Сразу после женитьбы Линкольн переехал в город и попробовал себя в качестве плотника. Он получил работу по строительству хижины, но не смог хотя бы правильно отмерить и срезать бревна. В итоге работодатель категорически отказался заплатить за его бездарные старания, и последовали три судебных разбирательства. Но, несмотря на свою безграмотность, Том все же начал осознавать, что его место в лесу. И вскоре переехал с женой обратно в нищую, разорившуюся ферму на краю леса и больше не смел оставлять ферму ради города.

Недалеко от Элизабеттауна тянулась огромная безлесная территория, известная в то время, как «Бесплодная степь». В течение нескольких поколений местные индейцы поджигали леса и заросли, освобождая место жесткой траве прерий, дабы создать благоприятные условия для стад диких буйволов, на которых они охотились.

Именно в этой «Бесплодной степи» в 1808-ом Том Линкольн купил ферму за 66,7 цента за акр. Там был охотничий барак — грубая, недостроенная хижина, окруженная дикими яблонями. В полумиле текла Саут Форк — приток реки Нолин, а весной кругом расцветал кизил. В летнее время в голубых просторах неба лениво кружил ястреб, а тонкие растения качались под мягким ветром, как необъятное зеленое море.

Лишь немногие имели глупость поселится в тех краях, так что зимой это была самая изолированная и безлюдная часть Кентукки.

И именно в этом охотничьем бараке, на краю безлюдной степи, глубокой зимой 1809 года появился на свет Авраам Линкольн. Он родился воскресным утром, в постели из жердей, покрытым шелухой. Февральская буря задувала снег в щели между бревнами хижины и рассыпала вокруг медвежьей шкуры, которая прикрывала Нэнси Хэнкс и ее ребенка. Ей было суждено умереть в тридцать пять, всего через девять лет, измотанной болезнями и трудностями жизни первооткрывателя. Она никогда не знала счастья: где бы она ни жила, ее преследовали сплетни о незаконнорожденности. Как жаль, что тем утром она не смогла взглянуть в будущее и увидеть мраморный мемориал, который последующие поколения воздвигли на месте ее страданий в знак огромной благодарности.

В те времена для Дикого Запада бумажные деньги были довольно сомнительным средством торговли, большая часть из них и вовсе никакой цены не имела. В итоге чаще всего для оплаты использовались шкуры, меха, копченое мясо, виски и различные фермерские продукты, вплоть до свиней. Иногда даже священники брали виски в качестве оплаты за свои услуги. И вот осенью 1816 года, когда Аврааму было семь лет, старина Том Линкольн обменял свою ферму на примерно четыреста галлонов виски и вместе с семей переехал вглубь диких и безлюдных лесов Индианы. Густо заросшие деревья и кусты были настолько плотными, что дорогу приходилось буквально пробивать. Именно в этих местах Авраам Линкольн правел следующие четырнадцать лет своей жизни: «Обряд в кустах», так описывал все это Денис Хэнкс.

Когда семья доехала, первый зимний снег уже выпал, и Том Линкольн в спешке построил некий трехсторонний шалаш. Сегодня это скорее подошло бы под навес: не было ни пола, ни дверей, ни окон, только три стены и крыша из сена и ветвей. А четвертая сторона была абсолютно свободной для снега, дождя, холода и ветров. Сегодня даже чуть-чуть продвинутый фермер в Индиане не оставит свой скот или свиней зимовать в таком диком бараке, но Том подумал, что этого вполне достаточно для него и его семьи в течение длительной зимы 1816–1817годов, одной из самых суровых и холодных зим в нашей истории. Нэнси Хэнкс и ее дети спали как собаки, обернувшись в кучу листьев и медвежьих шкур, разбросанных на полу в углу шалаша. Еды не было вообще: ни масла, ни молока, ни яиц, ни фруктов, ни овощей и даже картофеля. Пытались они исключительно дикими животными и орехами. Томас Линкольн попробовал разводить свиней, но медведи были настолько голодными, что съели всех заживо.

В течение нескольких лет в Индиане Авраам Линкольн увидел несравнимо более суровую нищету и бедность, нежели тысячи рабов, которых он позже освободил.

Дантисты в тех местах тоже были редкостью, ближайший доктор жил за тридцать пять миль. Так что когда у Нэнси болел зуб, вероятнее всего, Том делал то же, что и все пионеры: вытачивал колышек из дерева, ставил один конец в корень больного зуба и со всех сил бил камнем с другого конца.

С давних пор первопоселенцы среднего запада страдали от мистической болезни известной как «молочный недуг». Она была фатальной для скота, овец, лошадей, а иногда даже стирала с лица земли целые людские поселения. Никто не понимал, что является причиной болезни, и в течение сотни лет это озадачивало медиков. Только в начале нашего века ученые смогли выяснить, что яд, вызывающий недуг, передается животным от растения, известного как агератина, которое бурно развивается на лесных пастбищах и в затемненных ущельях, продолжая до сих пор забирать свою дань с человеческих жизней. Люди заражаются в основном посредством коровьего молока. Каждый год аграрный департамент штата Иллинойс вывешивает плакаты в окружных судах и администрациях, предупреждая фермеров о необходимости искоренить это растение с пастбищ.

Осенью 1818-го смертоносное бедствие пришло в долину Бухорн, Индиана, убивая целые семьи.

Нэнси Линкольн по хозяйству помогала медсестра, жена Питера Брунера — охотника на медведей, хижина которого была всего в полумиле. После распространения болезни миссис Брунер скончалась, и скоро Нэнси тоже почувствовала себя плохо: голова кружилась, а в животе началась дикая боль. После суровой рвоты ее еле-еле перенесли в убогую постель из шкур и листьев. Ее ноги и руки были ледяными, в то время как тело буквально горело. Она без остановки просила воды, все больше и больше. Том Линкольн глубоко верил в различные знаки и предзнаменования, и, когда во вторую ночь болезни жены, собака стала долго и жалобно выть возле хижины, он потерял всякую надежду, убедившись, что она умирает. Вскоре Нэнси была не в состоянии даже поднять руку с постели и с большим трудом могла говорить, да и то шепотом. Позвав Авраама и его сестру к себе, мать попыталась поговорить с ними. Дети наклонились к постели. Она пожелала, чтобы дети любили друг друга, верили в Бога и жили так, как она учила. Это были последние слова Нэнси Хэнкс. Ее горло и внутренние органы были уже парализованы.

5 октября 1818 года, в седьмой день своей болезни, мать Авраама Линкольна скончалась после продолжительной комы.

Том Линкольн положил две медные монеты на ее веки, чтобы держать их закрытыми, затем пошел в лес, повалил дерево и срезал с него грубые и неровные доски, которые скрепил деревянными гвоздями. И в этот недоделанный гроб он положил измотанную и несчастную дочь Люси Хэнкс…

Два года назад он привелз ее сюда на санях и теперь на тех же санях потащил ее тело на вершину густо заросшего холма, за четверть мили, и похоронил без какого-либо обряда и траурной церемонии.

Такой оказалась судьба матери Авраама Линкольна. Скорее всего, мы уже никогда не узнаем, как она выглядела и вообще какой женщиной была, поскольку большую часть своей короткой жизни она провела в глухом лесу и оставила незначительное впечатление у знавших ее людей.

Вскоре после смерти Линкольна один из его биографов решил собрать всю возможную информацию о матери президента. К тому времени уже полвека ее не было в живых. Он опросил немногочисленных людей, которые при жизни видели Нэнси Хэнкс. Но их воспоминания были так же туманны, как забытый сон. Опрошенные не смогли хотя бы конкретно описать ее внешность: один помнил ее как крепкую и толстую, другой же наоборот — худощавую и нежную, один припоминал ее черноглазой, второй — кареглазой, а третий был уверен, что глаза у нее были сине-зеленые. Денис Хэнкс, ее кузен, проживший с ней под одной крышей пятнадцать лет, писал, что она была светловолосой, но через несколько страниц поменял цвет ее волос на черный.

Спустя шестьдесят лет после ее смерти не было даже каменной доски, указывающей место ее погребения. И сегодня местонахождение ее могилы известно лишь приблизительно: Нэнси похоронена рядом со своей дядей и тетей, которые воспитали ее, но точно сказать, какая из трех является ее могилой, невозможно.

После смерти жены Том Линкольн построил новую хижину: она имела четыре стены, но не было ни пола, ни окон, ни дверей. На входе висела грязная медвежья шкура, а внутри было мрачно и гнусно.

Отец проводил большую часть своего времени на охоте, в лесу, оставляя двух своих сирот следить за хозяйством. Сара готовила еду, а Авраам следил за очагом камина и приносил воду из родника, за милю. Не имея ни ножа, ни вилки, они ели руками, которые не всегда были чистыми, поскольку доставка воды была настоящим испытанием, а мыла не было вообще. Нэнси готовила мыло из растений, но маленький запас, который она оставила после смерти, давным-давно иссяк, а дети, и тем более Том Линкольн, не знали способ приготовления, так что жить проходилось в грязи. В течение долгих и холодных зим они не разу не мылись и изредка стирали свою грязную и запачканную одежду. Хижина не проветривалась, солнечные лучи вообще не попадали внутрь: свет был только из камина или от свиного жира, и постель из листьев и шкур буквально гнила. Из точного описания хижин по соседству можно лишь представить, на что была похожа бесхозная хижина Линкольнов, зараженная блохами и ползучими паразитами. Даже старина Том Линкольн не смог терпеть эту грязь больше года: он решил заново жениться и поправить запущенное хозяйство.

Тринадцать лет назад он сделал предложение одной девушке из Кентукки, по имени Сара Буш. Тогда она ему отказала и вышла замуж за тюремщика из округа Хардин, но недавно тюремщик скончался и оставил ее одну с тремя детьми и небольшими долгами. И теперь Том посчитал, что настал подходящий момент для обновления своего предложения: так что он пошел к реке, вымылся, потер песком затвердевшие от грязи руки и лицо, привязал саблю и через темные и густые леса начал свой поход в Кентукки. Дойдя до Элизабеттауна, он купил другую пару шелковых подтяжек и, посвистывая, продолжил свой марш по улицам города.

Все это было в 1819-м, когда происходили значимые события: люди говорили о прогрессе, пароход впервые пересек Атлантику…

3

К пятнадцати годам Линкольн выучил алфавит и умел даже читать, правда, с большими трудом, но писать у него не получалось. И вот осенью 1824 года некий бродячий учитель из глубоких лесов обосновал школу в поселении поблизости, на берегу реки Пиджен. Линкольн с сестрой каждый день проходили четыре мили через дикие леса, чтобы учится у Азеля Дорси: так звали учителя. Дорси создал что-то вроде «устной школы»: дети учили все вслух. Он думал, что таким образом может понять, насколько дети восприимчивы, и ходил по классу с линейкой в руках, нанося удары тем, кто сидел тихо. В условиях такой «гласности» каждый ученик изо всех сил пытался перекричать остальных. Школьный шум иногда можно было услышать за полмили.

Линкольн ходил в школу в шляпе из беличьего меха и брюках из оленей шкуры, которые были значительно короче и не доставали до его обуви, оставляя несколько сантиметров его тонких и синеватых голеней открытыми перед снегом и холодами. Школа располагалась в недостроенной хижине. Высота еле-еле позволяла учителю встать в полный рост. Не было даже окон: с каждой стороны просто вырезали бревно, а отверстия прикрыли бумагой, чтобы пропустить свет. Пол и скамейки были сделаны из разрезанных вдоль бревен.

Уроками по чтению для Линкольна были отрывки из Библии, а для письменных задач он брал экземпляры рукописей Вашингтона и Джефферсона. Его почерк был похож на их: всегда чистый и ясный. Часто неграмотные соседи ходили за несколько миль, чтобы Авраам писал их письма.

С тех пор самой важной в жизни Линкольна была учеба. Но школьных часов было для него слишком мало, и он продолжал свои уроки дома. А поскольку в те времена бумага была редким и очень дорогим товаром, он писал на деревянной доске кусочками древесного угля. А иногда даже высекал на ровных частях бревен в стенах хижины и, когда они полностью покрывались высеченными буквами и фигурами, шлифовал их скобелем и начинал заново.

Не имея возможности купить книгу по арифметике, он одолжил одну у знакомого, скопировал ее на листы бумаги, размером в печатный бланк, и заплетал их шнуром. Получилась его собственная самодельная книга. После смерти президента его мачеха все еще хранила части этой самой книги.

В школе Линкольн стал показывать способности, которые резко отличали его от других учеников лесных поселений. Он начал записывать свои мысли на разные темы: иногда даже получались стихи. Время от времени он читал свои записи соседу Уильяму Вуду для критики. Мысли школьника привлекли его внимание, и Вуд навсегда запомнил эти рифмы. А один из местных юристов был настолько впечатлен его статей про национальную политику, что отправил ее на печать. Другую же статью — против пьянства — опубликовала газета из Огайо.

Но публикация его трудов была позднее, а на первое сочинение в школе Линкольна подтолкнули жестокие игры его сверстников: они ловили черепах и засовывали им в зад горящий уголь. Линкольн потребовал прекратить это и в гневе разнес уголь голой ногой. И первым его эссе стало мольба о прощении у животных. Именно тогда молодой Линкольн показал свое глубокое сопереживание к страданиям других, которое было его основным качеством.

Спустя пять лет он некоторое время посещал другую школу, но тоже не регулярно, «по маленькому», как сам говорил. Этим и закончилась все его формальное образование: в совокупности — не больше года школьных занятий. И когда в 1847 году, став членом Конгресса, заполнял биографическую листовку, на вопрос «какое у вас образование» он ответил коротко, одним словом — «неполноценное». А после выдвижения на должность президента в одной из речей сказал: «Став взрослым, я знал немного и теперь каким-то образом умею лишь читать, писать и вычислять по закону чисел, но не более того. Я почти не ходил в школу, а мои незначительные преимущества в сфере знаний приобретал от случая к случаю, будучи вынужденным».

А кем вообще были его учителя: бродячие недоучки, которые верили в ведьм и считали, что земля плоская. И тем не менее в коротких и беспорядочных занятиях он сумел воспитать в себе одни из самых ценных качеств с точки зрения университетского образования: любовь к знаниям и жажду к учебе.

Способность читать открыла перед Линкольном новый и волшебный мир, о котором он раньше и не мечтал. Она изменила его, расширила кругозор и дала новое видение мира. И в последующие четверть века чтение было доминирующей страстью его жизни.

Мачеха Линкольна принесла с собой маленькую библиотеку из нескольких книг: Библия, «Басни Эзопа», «Робинзон Крузо», «Путешествие Пилигрима» и «Синбад-мореплаватель».

Мальчишка часами изучал бесценные сокровища. Библию и «Басни Эзопа» он держал под рукой и перечитывал так часто, что они оказали значительное влияние на манеру его речи и образ мышления. Но этих книг оказалось недостаточно: ему нужно было больше, и, не имея денег на книги, он начал одалживать их у знакомых. Пройдя несколько миль вниз по реке Огайо, он взял от некого юриста копию Пересмотренных законов Индианы. Именно тогда Линкольн впервые прочел Декларацию независимости и конституцию Соединенных Штатов. Затем у соседнего фермера, у которого иногда работал, одолжил две или три биографических книги. Среди них была «Жизнь Вашингтона» Парсонса Уимса. Книга заворожила Линкольна: он читал до поздней ночи, пока мог различать буквы, а перед сном ставил книгу между бревнами хижины, чтобы продолжить чтение, как только покажутся первые лучи солнца. И однажды ночью во время дождевой бури книга сильно промокла. Владелец отказался взять ее обратно, и Линкольну пришлось косить сено для скота целых три дня, чтобы рассчитаться. Но самым богатым его открытием при заимствовании книг стали «Уроки Скотта». Она дала ему первые инструкции по выступлениям на публике и познакомила со знаменитыми речами Цицерона, Демосфена и героев Шекспира. Прогуливаясь под деревьями с открытой книгой в руках, Эйб произносил советы Гамлета к игрокам или повторял речь Антония над мертвым телом Цезаря: «Друзья, римляне, соотечественники, одолжите свои уши, я пришел не превозносить Цезаря, а хоронить его…»

Дойдя до строк, которые ему особенно нравились, Линкольн мелом писал их на куске древесины. И в конце концов создал таким образом книгу из досок, в котором были все понравившиеся ему отрывки. Их он носил с собой повсюду и перечитывал до тех пор, пока не выучил многие длинные поэмы наизусть. Иногда в качестве ручки использовал перо, смоченное в соке лесных ягод. Скоро чтение так завлекло Линкольна, что даже во время земельных работ он не мог оторваться от любимого занятия и, пока стада лошадей паслась на краю кукурузного поля, он сидел на заборе и продолжал читать. А вечерами, вместо того чтобы ужинать со всей семьей, брал кукурузное печенье в одну руку, книгу — в другую и, расположив ноги выше головы, терялся в печатных строках.

В сезон судебных заседаний будущий президент часто ходил за пятнадцать миль к речным поселениям, чтобы послушать выступления адвокатов во время судебных заседаний. Позднее, работая на поле с друзьями, он швырял в сторону лопату и вилку, оседлывал забор и повторял речи юристов из Рокпорта или Бунвилля. В иной раз он копировал мимику грубо кричащего баптистского священника, который проводил службу в маленькой церкви реки Пиджен, по воскресеньям. А однажды взял с собой на поле юмористическую книгу с заголовком «Шутки Куина». И когда, сидя на бревне читал вслух отрывки из книги, прилегающий лес заполнялся громким хохотом его аудитории.

Фермеры, которые нанимали Авраама, называли его «бездельником, ленивым бездельником». И он признавал это, отвечая: «Отец учил меня работать, но никогда не учил любить работу».

Но вскоре старина Том Линкольн издал беспрекословный приказ: «Вся эта клоунада должна немедленно закончиться». На что юный Эйб никак не отреагировал, продолжая рассказывать шутки и говорить речи. И вот в один прекрасный день в присутствии толпы рабочих старик изо всех сил ударил Аврааму по лицу, повалив его на землю. Парень заплакал, но ничего не ответил. Уже тогда между отцом и сыном росла некая отчужденность, которая не исчезла до конца их жизни. И, несмотря на то, что Линкольн в финансовом плане заботился о своем отце в период его старости, все же в 1851-м не навестил его, когда тот лежал при смерти: «Не уверен, что наша встреча будет радостной, а не болезненной…»

Зимой 1830-го «молочная болезнь» опять появилась, посеяв смерть в той самой долине Бухорн. Наполненный страхом и унынием, бродяга Том Линкольн тут же избавился от всех своих свиней и зерновых запасов, продал зараженную паразитами ферму за восемьдесят долларов и, погрузив всю свою семью и имущество на самодельную громоздкую повозку, первую в его жизни, отправился в Иллинойс: в долину, которую индейцы называли Сангамон — «Земля с изобилием еды».

Хорошенько поорав на быков, он передал кнут Аврааму, и повозка тронулась. Две недели быки еле-еле таскали огромную повозку, которая скрипела и стонала в глухих лесах и на холмах Индианы. То же самое продолжалось уже на пустынных и безлюдных прериях Иллинойса, покрывшихся к тому времени желтой сухой травой высотой в шесть футов.

Во время этого путешествия Линкольн в Винсенте впервые увидел печатную прессу: тогда ему было двадцать один.

На десятый день эмигранты остановились на площади суда, и спустя двадцать шесть лет Линкольн точно показал то место, где стояла повозка, сказав: «Тогда я не думал, что у меня есть достаточно способностей, чтобы стать юристом».

Вот что написал об этом Херндон:

«Мистер Линкольн однажды описал мне это путешествие. Он вспоминал, что земля не успела полностью согреться после зимних холодов, и в течение дня поверхность оттаивала, а ночью опять замерзала, делая тем самым поездку на повозке с быками особенно тяжелой и утомительной. Мостов никаких не было, и, следовательно, они были вынуждены ехать вдоль рек до тех пор, пока не находили подходящий участок для перехода. По утрам воды рек были слегка заморожены, и быки с каждым шагом пробивали круглые отверстия на тонком льду. Среди прочих вещей Линкольны взяли с собой и маленького щенка, который был вынужден бегать за повозкой, но бедняге было тяжело догонять быков, и на полпути питомец безнадежно отстал от хозяев. До следующего перехода реки он не появился, и только с другого берега, в последний раз осматривая дорогу в его поисках, Линкольн увидел жалостно воющую собачку, который отчаянно подпрыгивал у ледяных вод, не осмеливаясь войти в реку. Было немыслимо развернуть повозку и перейти реку обратно ради щенка, так что старший в семье в спешке принял решение продолжить путь без него. „Но для меня была недопустима даже мысль о том, чтобы бросить собаку, — вспоминал Линкольн, — Стянув обувь и носки, я бросился обратно в воду и триумфально вернулся с дрожащим животным в руках. Его счастливый взгляд и другие проявления собачей благодарности сполна отплатили мои старания“».

Пока быки таскали повозку Линкольнов сквозь прерии, Конгресс в накале эмоций обсуждал вопрос о том, имеет ли каждый из штатов право выйти из Союза. И во время этих дебатов Дэниел Уэбстер, знаменитый своим мелодичным голосом, с трибуны Сената Соединенных Штатов произнес речь, которую позже Линкольн назвал величайшим экземпляром ораторского искусства Америки. Она известна как «Ответ Уэбстера Хейну», и заканчивается следующими словами: «Свобода и Союз, отныне и навсегда, едины и неразделимы». И впоследствии именно этот принцип стал политической религией Авраама Линкольна.

В этом эмоциональном вопросе о разделении Союза точка была поставлена только спустя треть века, но не могучим Уэбстером, не гениальным Клеем и не знаменитым Кэлхуном, а неуклюжим, нищим и малоизвестным погонщиком волов, который в тот момент направлялся в Иллинойс, в штанах из оленьей кожи и шапке из енота, и с неудержимой радостью подпевал:

«Привет, Колумбия, веселый штат,

Если ты не пьян, то будь ты проклят…»

4

Линкольны поселились на лесной территории, простираающейся по отвесным берегам реки Сангамон. Эйб помогал отцу рубить деревья, строить хижину, очищать землю от травы и зарослей. На паре запряженных быков он вспахал пятнадцать акров земли и посадил кукурузу, затем оградил все поле забором из рассеченных бревен. В первый год ему пришлось наняться батраком и выполнять всякую попавшуюся работу у соседних фермеров: обрабатывать землю, косить траву, вспахивать ряды, закалывать свиней и так далее.

Первая зима, которую они провели в Иллинойсе, оказалась одной из самых суровых в истории штата. Прерии покрыло снегом толщиной в пятнадцать футов, погибал скот, холод истребил даже оленей и диких индеек, от переохлаждения часто умирали люди. И в ту зиму Линкольн-младший договорился срезать целую тысячу бревен ради пары брюк из серой джинсовой ткани, окрашенной белой корой грецкого ореха. Каждый день он должен был пройти три мили до места работы, переходя реку Сангамон. И во время одного из таких переходов каноэ Линкольна перевернулась, и он оказался в ледяной воде, а пока выбирался из реки и добежал до ближайшего дома, который принадлежал майору Уорнику, его ноги замерзли. Целый месяц он не мог даже ходить и был вынужден лежать перед камином у Уорников, рассказывая хозяевам разные истории и перечитывая тома «Статутов Иллинойса». Правда, по совместительству молодой Авраам еще и ухаживал за дочерью Уорника, но идея майору жутко не понравилась: чтобы он — майор Уорник — выдал свою дочь за этого неуклюжего и необразованного батрака, у которого нет ни денег, ни земли, ни перспектив… никогда!

У Линкольна и вправду не было земли или другого имущества, но проблема была в том, что он и не хотел этого. Проведя двадцать два года на ферме, он был сыт всем этим, презирая мелкую работу и изолированную монотонную жизнь. Стремясь к разнообразию и приобщению к разным социальным явлениям, он хотел такую работу, которая позволила бы ему общаться с большим количеством людей, собрать вокруг себя толпу и заставить их шуметь своими рассказами.

Как-то раз, еще в Индиане, Эйб помогал переправить плоскодонную баржу вниз по течению реки, в Новый Орлеан. И вот счастье — у него было захватывающее приключение: ночью, когда баржа была пришвартована у плантации некой мадам Дюкенс, на борт сползла банда чернокожих, вооруженных ножами и палками. Они планировали убить членов экипажа, выбросить их тела в реку и направить груз вниз по течению — к своему логову в Новом Орлеане. Линкольн выхватил дубинку и своими длинными и мощными руками вытолкнул троих мародеров в реку, а затем стал преследовать остальных уже на берегу. И во время той самой драки один из нападавших ударил ножом по лицу Линкольна, оставив глубокий шрам до конца жизни.

После этого случая Том Линкольн был уже не в состоянии удержать сына на пионерской ферме. Однажды увидев Новый Орлеан, Эйб быстренько нашел для себя новую работенку на реке: со своим сводным братом и кузеном они рубили деревья, срезали из них бревна, отвозили их на лесопилку и делали плот длиной в восемьдесят футов. После чего грузили на корабль бекон, кукурузу и свиней и плыли вниз по Миссисипи. За все это они получали пятьдесят центов в день плюс премиальные. Линкольн готовил для экипажа еду, рулил судном, играл в «Севен Ап», рассказывал истории и пел громким голосом:

«Строгий турок в чалме, презирающий мир,

Ходит гордо в скрученных бакенбардах,

И никто ему не мил…»

Путешествия по реке оставили на Линкольна глубокое впечатление на долгие годы.

Рассказывает Херндон:

«В Новом Орлеане Линкольн впервые встретился с жестокостью рабства. Он увидел избитых и замученных негров в цепях, и в нем восстало чувство справедливости и правды против античеловечного явления, а его душа и мысли были пробуждены на реализацию того, что он так часто читал и слышал. Без сомнения, товарищи Линкольна правильно заметили, что именно тогда рабство навсегда ранило его душу. Как-то утром, прогуливаясь по городу, трио встретило аукцион рабов. Продавали привлекательную и энергичную мулатку. Она проходила тщательную „экзаменацию“ в руках продавцов: ее лапали в разных местах, в спешке передвигали по всей сцене, словно лошадь, дабы показать, как она двигается, и, как говорил аукционист, желающие могли бы удовлетворится с ее помощью, для проверки „живучести“ предлагаемого объекта. Все это было настолько отвратительным, что Линкольн тут же отошел, наполненный ненавистью, и, позвав к себе своих товарищей, сказал: „Ради бога, парни, давайте уйдем отсюда. Если у меня когда-нибудь появится шанс уничтожить все это (имеется ввиду рабство), то я буду действовать жестко“».

Со временем Линкольн подружился с Дентоном Оффутом, человеком, который нанял его на ту самую работу. Оффуту нравились его шутки, рассказы и скромная натура. Как-то он поручил ему срезать несколько бревен и построить хижину для продуктового магазина в маленьком поселке Нью-Сейлем, состоящем из пятнадцати — двадцати домов, которые находились на холме, окруженном рекой Сангамон. Линкольн стал продавцом в том самом магазине, одновременно присматривая за складом и лесопилкой. И последующие шесть лет он провел в Нью-Сейлеме, шесть лет, которые оказали огромное влияние на его дальнейшую судьбу.

В селе орудовала жестокая и драчливая банда головорезов, словно восставшая из ада. Их называли «Парнями из шалфейной рощи». Шайка постоянно хвасталась, что они могут выпить больше всех виски, хлеще всех ругаться, лучше всех драться и побить любого во всем Иллинойсе. Хотя в глубине души они не были такими уж злыми: честные, искренние и великодушные парни, которые просто очень любили выпендриваться. Так что они были весьма огорчены, когда хвастливый Дентон Оффут, приехав в Нью-Сейлем, громогласно объявил о физической непобедимости своего продавца. Банда решила преподать выскочке пару уроков. Но в реальности уроки оказались абсолютно противоположного содержания: молодой гигант победил в соревнованиях по бегу и прыжкам, а своими экстраординарными длинными руками мог бросить кувалду или толкнуть пушечное ядро дальше их всех. Кроме того, он рассказывал смешные истории и своими повестями из глухих лесов, заставлял их хохотать часами.

В Нью-Сейлеме венцом карьеры Линкольна был день, когда он поборолся силами с лидером «Парней из шалфейной рощи», Джеком Армстронгом: пока парни готовились, все поселение собралось под белыми дубами, чтобы посмотреть на это зрелище. И победа над Армстронгом стала триумфом Эйба. С той поры «Парни из Шалфейной рощи» стали его друзьями и вскоре доказали свою верность: они назначили Линкольна судьей на проводимых ими лошадиных бегах и петушиных боях. А позднее, когда Линкольн остался без работы и кровли над головой, они приютили и накормили его.

Здесь же, в Нью-Сейлеме, у Линкольна появилась возможность побороть свои страхи и выступить перед толпой: возможность, которую он искал долгие годы. В Индиане у него была лишь незначительная аудитория — небольшая группа полевых рабочих. А в Нью-Сейлеме было самое настоящее образованное общество, которое собиралось каждый воскресный вечер в столовой таверны Рутледжей. Линкольн присоединился к ним с большим энтузиазмом и сразу же стал гвоздем программы: рассказывал истории, читал свои собственные стати, начинал эмоциональные дискуссии по самым разным темам, вплоть до смены течения реки Сангамон. Это был бесценный опыт, который расширил горизонт его мышления и пробудил первые большие амбиции. И вскоре Линкольн понял, что у него есть необычная способность повлиять на людей с помощью слов и что знания повышают его самоуверенность и бодрость духа, как ничто другое.

Через несколько месяцев магазин Оффута закрылся, и Линкольн остался без работы. Приближались выборы, и штат был погружен в политику, так что он решил подзаработать с помощью своего красноречия. Под настоятельством Ментора Грэхема, учителя местной школы, он четыре недели поработал над своим первым публичным посланием, в котором объявлял о своей кандидатуре на выборах в законодательное собрание штата. В качестве приоритетных задач были отмечены внутренние реформы, смена течения реки Сангамон, реформы в сфере образования, юстиции и так далее.

В конце этой речи говорилось:

«С рождения я оказался на самом низу общества. У меня не было ни богатства, ни влиятельных родных или друзей, которые заступились бы за меня. И если добрые люди при всей своей мудрости посчитают нужным оставить меня на дне, то все равно я не буду слишком огорчен, поскольку разочарования для меня стали обыденным».

Спустя несколько дней в Нью-Сейлем прискакал всадник с ужасающими новостями: вождь индейцев сауки, Черный Ястреб, встал на тропу войны со всеми своими соплеменниками. Они терроризировали прибрежные районы реки Рок, поджигая хижины, похищая женщин и убивая крестьян. В панике губернатор Рейнолдс объявил сбор добровольцев. Безработный кандидат без гроша в кармане тоже примкнул к добровольцам на тридцать дней. Линкольн даже был избран командиром и попробовал отдавать приказы «Парням из шалфейной рощи», которые в ответ просто послали его к черту.

Согласно Херндону, Линкольн всегда описывал свое участие в войне Черного Ястреба, как «нечто вроде выходной прогулки и разворовывания куриц». Позднее, выступая в Конгрессе, он объявил, что не атаковал ни одного краснокожего и даже не видел индейцев, но частенько делал нападки на дикую луковицу, и было множество кровавых встреч с москитами.

Вернувшись с войны, капитан Линкольн заново погрузился в свою политическую компанию: с рукопожатиями ходил от хижины к хижине, рассказывал истории, великодушно соглашался со всеми и во всем и выступал повсюду, где только находил подходящую толпу. Но на выборах Эйб потерпел поражение, получив не больше трех голосов из двухсот восьми бюллетеней Нью-Сейлема. Но спустя два года он опять выдвинулся и на этот раз одержал победу, после чего был вынужден занять деньги, чтобы купить подходящую для законодательного собрания одежду. В 1836, 1838 и 1840 годах Линкольн также был переизбран.

В те времена в Нью-Сейлеме жил один бездельник, по имени Джек Келсо, жена которого была вынуждена приютить жильцов в своем доме, пока муж рыбачил, играл на скрипке и читал поэзию. Большинство жителей городка смотрели на него свысока, считая его неудачником. Но Линкольн был глубоко впечатлен Келсо и был с ним в дружеских отношениях. До встречи с ним Бернс или Шекспир не имели для Линкольна особого значения: они были всего лишь именами, и, скорее всего, неопределенными и туманными. Но, услышав «Гамлета» и «Макбета» в исполнении Келсо, он впервые в жизни осознал, какую симфонию может создать английский язык: бесконечная красота и буря эмоций. Шекспир, конечно, запал в душу Линкольну, но его настоящую любовь завоевал Бобби Бернс. У него даже было некое чувство родства с Бернсом. Тот, как и Линкольн, был нищим и родился в хижине ничуть не лучше хижины Линкольнов и тоже был деревенским парнишкой, парнишкой, для которого разрушение гнезда полевой мышки было большой трагедией и настолько значимой, что это событие можно было взять и увековечить в поэме. Поэзия Шекспира и Бернса открыли Линкольну совершенно новый мир мышления, чувств и красоты. Но самым удивительным для него было следующее: ни Шекспир и ни Бернс не имели университетского образования, да и в школе учились не больше его самого. Иногда Линкольн смел думать, что, может быть, и он, необразованный сын безграмотного Тома Линкольна, создан для прекрасных творений, и роль продавца в магазине или рабочего кузнечной лишь временное занятие. С тех пор Шекспир и Бернс стали его любимыми авторами. Шекспира он читал больше, чем всех остальных авторов вместе взятых, и это оставило значительный след в его манере речи. Даже в Белом доме, когда бремя гражданской войны чертила на его лице глубокие морщины, Линкольн продолжал уделять Шекспиру значительную часть своего времени. Будучи всегда занятым, он успевал обсуждать поэмы со знатоками Шекспира и всюду брал с собой записки с понравившимися отрывками. А за несколько дней до убийства два часа читал вслух «Макбета» в узком кругу друзей. Так что влияние безнадежного ньюсейлемского рыбака Джека Келсо чувствовалось и в Белом доме…

Основатель Нью-Сейлема и владелец местной таверны был южанином: Джеймс Рутледж, у которого была прелестная дочь — Энн. Линкольн впервые встретил ее, когда ей было всего девятнадцать, и, невзирая на то, что она была помолвлена с богатейшим купцом Нью-Сейлема, сразу же влюбился в голубоглазую красавицу с золотыми волосами. Хотя Энн уже согласилась стать женой Джона Макнейла, они все же должны были ждать два года, пока она училась в колледже. И, спустя немного времени после переезда молодого Линкольна в Нью-Сейлем, случилась странное событие: Макнейл продал свой магазин и объявил, что возвращается в Нью-Йорк, чтобы со всей семьей переехать обратно в Иллинойс. До отъезда он открыл Энн некий секрет, что просто ошеломило ее, но молодая и влюбленная девушка все же поверила в его историю, и через несколько дней, пожелав Энн удачи, Макнейл оставил Нью-Сейлем, с обещаниями о частой переписке.

К тому времени Линкольн уже стал почтальоном поселения. Почтовая карета приносила почту дважды в неделю, но, поскольку отправка писем была дорогим удовольствием — от шести до двадцати пяти центов, количество почты было незначительным. И Линкольн носил почту в своей шляпе, встречающие его горожане спрашивали о наличии писем на свои имена, после чего почтальон выволакивал содержимое шляпы и начинал рыться в нем.

Энн Рутледж приходила за письмом дважды в неделю: первое пришло спустя три долгих месяца. В нем Макнейл оправдывался, будто раньше не мог писать, поскольку заболел по дороге в Огайо и лежал целых три недели, про остальное время— ни слова. Следующего письма пришлось ждать еще три месяца, но лучше бы его вообще не было: слова были холодными и неопределенными. В нем Макнейл писал о тяжелой болезни своего отца, о том, что кредиторы отца преследуют его, и он не знает, когда сможет вернуться. После этого долгие месяцы Энн следила за почтой, ожидая следующего письма, которое так и не пришло. И она стала сомневаться в искренности чувств своего жениха. Увидев ее страдания, Линкольн выразил готовность найти Макнейла, но Энн отказалась, сказав: «Он отлично знает, где я, и если сам не хочет мне написать, то я тем более не должна искать его».

Вскоре она рассказала отцу о страшной тайне Макнейла, которую тот раскрыл ей перед отъездом: оказалось, он жил под вымышленным именем, и зовут его не Макнейл, как думали в Нью-Сейлеме, а Макнамара. Свой поступок он объяснил тем, что из-за неудачного бизнеса в Нью-Йорке его отец погряз в огромных долгах, и он, будучи старшим сыном, приехал на Запад за заработком. А поскольку не хотел быть обремененным материальной поддержкой своей семьи в период тяжелых начинаний, то решил скрыть свое имя, дабы родные не смогли найти его: забота о семье могла помешать развитию его бизнеса. Но теперь, когда он крепко встал на ноги, должен перевезти своих родителей к себе в Иллинойс и поделиться с ними своим успехом.

Известие стало сенсацией в Нью-Сейлеме. Люди называли все это подлой ложью, а Макнейла мошенником. Из-за сплетен ситуация стала еще хуже: может, он был уже женат или убежал от нескольких жен, кто знает; а может, ограбил банк или убил кого-нибудь… может, он был тем, может, он был этим… Тем не менее Энн должна благодарить Бога за то, что он ее оставил: таковым было решение городка. Линкольн ничего не говорил, но думал о происшедшем постоянно. Ведь в конце концов он получил шанс, о котором так долго мечтал и молился…

5

Таверна Рутледжей была грубовато построенной деревянной хижиной, потрепанная суровой местной погодой. Ничто не отличало ее от тысяч других хижин тех краев. Незнакомец не обратил бы на нее никакого внимания, но Линкольн не мог отвести глаз: душой и сердцем он постоянно был там, в его глазах хижина заполняла весь мир, она была всем. Каждый раз, когда он пересекал порог таверны, его сердце выскакивало из груди. Одолжив копию поэм Шекспира у Келсо, он растягивался на прилавке магазина и перечитывал одни и те же строки:

«Но, душа моя, что там за свет в окне?

Это восток, а Джульетта — это солнце!»

Затем, сам того не замечая, Линкольн закрывал книгу и часами впадал в мечты, лежа на прилавке. Он вспоминал каждое слово, которое Энн говорила прошлым вечером, и каждую секунду, проведенную с ней. Есть одна примечательная история, которая ярко описывает волнительные отношения двух влюбленных: в те времена соревнования по вышиванию были очень популярны, и Энн часто приглашали на такие мероприятия, где ее тонкие пальцы управляли иголкой с невероятной нежностью и артистизмом. По привычке Линкольн провожал ее до места состязания, а вечером возвращался за ней. Но однажды он гордо вошел с ней в комнату и сел рядом. Мужчин на таких мероприятиях обычно не бывало, и Энн вся покраснела, сердце начало биться сильнее, и от волнения она сделала несколько неправильных швов. Заметив происходящее, проницательные дамы неоднозначно улыбнулись, а дальновидный организатор состязания сохранил ее работу и, после того, как Линкольн стал президентом, гордо выставлял своим гостям, указывая на неровные швы его возлюбленной.

Летними вечерами влюбленные прогуливались вдоль берегов Сангамона, где пение птиц разносилось по всему лесу, и под эту мелодию светлячки плели золотые нитки в воздухе. Осенью окружающие деревья пылали в ярких цветах, а орехи постоянно стучали о землю. Зимой же лес превращался в дворец: каждое дерево и каждый лист одевал шикарную белую шубу, а тоненькие ветви сияли, словно подвешенные алмазы. Теперь жизнь для них обоих превратилась в необыкновенную красоту и счастье. Глядя в голубые глаза Энн, Линкольн слышал счастливое биение ее сердца, а коснувшись рук — чувствовал ее дыхание и не верил, что в жизни может быть столько счастья.

Недолго прожив в Нью-Сейлеме, Линкольн начал собственный бизнес совместно с сыном местного священника — пьяницей Берри. К тому времени маленькое поселение было уже на последнем дыхании, и все лавки постепенно разорялись. Но ни Линкольн и ни Берри не могли увидеть происходящее, так что, выкупив остатки трех разорившихся магазинов, объединили их и обосновали свой собственный. И в один прекрасный день перед лавкой «Линкольн и Берри» остановилась повозка, следовавшая в Айову. Земля была сырой, и лошади быстро уставали, так что странник решил облегчить груз и продал Линкольну бочку с домашним барахлом. На самом деле Линкольну ничего не было нужно, он просто пожалел лошадей и, заплатив торговцу пятьдесят центов, отнес бочку в заднюю часть лавки, даже не проверив содержимое. Но спустя пару недель, вывернув бочку на пол, хозяин был поражен удачной находкой: на верху ненужного хлама лежало полное собрание «Комментарий Блэкстона о законодательстве». Местные фермеры постоянно были заняты на плантациях, и клиентов почти не было, так что у Эйба была масса времени на чтение. И чем больше он читал, тем интереснее книга становилась: еще никогда он не был так погружен в книгу и на одном дыхании прочел все четыре тома. Вскоре его осенило: он должен стать юристом — человеком, за которого Энн Рутледж выйдет с гордостью. Планы возлюбленного пришли Энн по душе, и они решили сыграть свадьбу, как только Линкольн окончит изучение юриспруденции и состоится в профессиональном плане. И, закончив с Блэкстоном, будущий юрист каждый раз проходил двадцать миль сквозь прерии, чтобы одолжить другие книги у некого адвоката из Спрингфилда, которого знал с войны Черного Ястреба. На обратной дороге он держал в руках открытую книгу и читал на ходу, а дойдя до запутанных частей, замирал на месте и полностью концентрировался на книге, до тех пор, пока досконально не вникал в смысл. Так он читал двадцать — тридцать страниц, до заката, когда уже ничего не видел: на небе появлялись звезды, чувствуя голод он ускорял шаги.

С тех пор Линкольн без остановки рылся в своих книгах, не уделяя внимания ничему другому. Весь день он читал лежа в тени ильма рядом с магазином, опираясь босыми ногами в ствол дерева, а ночью продолжал чтение в мастерской бондаря, у костра от оставшихся отходов. В основном он читал вслух, затем, закрыв книгу, писал то, что понял из прочитанного, анализировал, перефразировал, до тех пор, пока мысль не становилось достаточно простой даже для ребенка.

Куда бы Линкольн ни ходил теперь — на прогулку в лес, на реку, на работу в поле, — в руках у него был том Блэкстона или Читти. В один прекрасный день фермер, нанявший Линкольна для вырубки сгоревшего леса, застал его за углом сарая, лежащим на бревне с книгой в руках, и это — в разгар рабочего дня.

Однажды учитель Грэхем сказал Линкольну, что если он стремится стать политиком или юристом, то должен выучить грамматику. Тот сразу же заинтересовался: «А где можно найти книгу по грамматике?» Грэхем посоветовал поинтересоваться у Джона Вейнса, фермера, который жил за шесть миль от Нью-Сейлема. Линкольн сразу же выскочил, надел шляпу и побежал за книгой… Он с такой скоростью выучил правила Киркэма, что Грэхем был просто ошеломлен. Тридцать лет спустя этот школьный учитель скажет дословно следующее: «У меня было более пяти тысяч учеников, но Линкольн был самым старательным, самым усердным и самым целеустремленным в сфере знаний и образования из всех, кого я встречал. Его можно было видеть часами изучающим правила трех логических заключений, только чтобы сформировать мысль». После грамматики Киркэма Линкольн буквально проглотил «Расцвет и падение Римской империи» Гиббонса, «Античную историю» Роллина, «Американское военно-биографическое издание. Жизнь Джефферсона, Клея и Уэебстера» и «Возраст причин» Тома Пэйна.

Одетый в синий китель, тяжеленные сапоги и ярко-голубые панталоны, которые не имели ничего общего ни с носками ни с кителем и были на три дюйма ниже кителя и на дюйм выше сапог, этот необычный молодой человек ходил по Нью-Сейлему, читал, изучал, мечтал, рассказывая истории, и завоевывал кучу друзей, где бы он ни появлялся.

Позднее Альберт Беверидж, выдающийся современник и знаток Линкольна, написал в своем монументальном биографическом труде:

«Не только остроумие, доброта и знания Линкольна завоевывали расположение окружающих. Его яркая одежда и неуклюжий вид тоже делали его знаменитым: короткие брюки стали объектом остроумных реплик и веселия, а имя „Эйб Линкольн“ очень быстро получило известность во всей округе».

Но вскоре у будущего юриста появились заботы посерьезнее, чем учеба: как и ожидалось, продуктовый бизнес с Берри продержался недолго, поскольку Линкольн был погружен в свои книги, а его партнер — в бутылку виски, и, соответственно, конец был неизбежен. Оставшись без единого доллара, он был вынужден взяться за любую попавшуюся работу, чтобы заплатить хотя бы за еду и жилье. А попадалась ему далеко не самая легкая работа: Линкольн косил траву, собирал сено, строил забор, вспахивал землю, работал на лесопилке и между всем этим успел даже поработать кузнецом. Наконец, после всех перечисленных работ по настоятельству учителя Грэхема он решил стать землемером и погрузился в изучение тригонометрии и логарифмов, а закончив с учебой, купил в кредит лошадь и компас, взял виноградную лозу в качестве плети и начал измерять городские участки за тридцать семь с половиной центов каждый.

К тому времени обанкротилась и таверна Рутледжей, и возлюбленная Линкольна была вынуждена поработать служанкой на кухне одной из ферм. Вскоре Линкольн и сам нашел работу по вспашке зерна на той же ферме. Вечерами на кухне он вытирал посуду, которую мыла Энн. Только возможность быть рядом с ней наполняла его безграничным счастьем. Такое состояние эйфории не повторится больше никогда. Незадолго до смерти он признается одному из своих друзей: «Босоногим рабочим на ферме в Иллинойсе я был на много счастливее, чем когда-либо в Белом доме».

Но, к сожалению, счастье влюбленных закончилось так же быстро, как и начиналось. В августе 1835-го Энн заболела. Сначала не было ни боли, ни каких-либо явных симптомов, только утомление и слабость. Как обычно, она продолжала делать свою повседневную работу, пока болезнь не дала о себе знать: однажды утром она не смогла даже встать с постели. Брата Энн послали за доктором Аленом, который вскоре объявил о наличии у нее тифа. Тело буквально горело, в то время как ее ноги приходилось согревать горячими камнями, настолько они были холодными. Энн постоянно просила воды. В наши дни медицина отлично знает, что ее должны были погрузить в ледяную воду и дать выпить как можно больше воды. Но доктор Ален не знал этого. Смертоносные недели тянулись одна за другой, и в конце концов она так ослабла, что не могла даже пошевелить пальцами. Доктор Ален назначил абсолютный покой, запретив любые посещения. В этот вечер даже Линкольна не впустили к ней, но следующие два дня Энн без остановки шептала его имя, и так жалостно, что пришлось его позвать. Линкольн сел рядом, и влюбленные провели вместе последний час. На следующий день Энн впала в кому и не очнулась до самой смерти.

Последующие несколько недель были самыми ужасными в жизни Линкольна. Он не мог ни есть, ни спать, твердил, что больше не хочет жить и грозился покончить с собой. Будучи настороже, друзья забрали у него карманный нож и постоянно следили, чтобы он не бросился в реку. Линкольн начал избегать людей, а при встрече не говорил ни слова и даже никак не показывал, что видит окружающих. Он казался погруженным в абсолютно другой мир и не замечал существования этого. Каждый день Линкольн ходил пять миль, до кладбища Конкорд, где была похоронена Энн, и часто не возвращался допоздна. Обеспокоенным друзьям приходилось пойти ночью на кладбище и вернуть его домой. Во время ливней он рыдал, говоря, что не вынесет падения дождя на ее могилу. Однажды его нашли лежавшим на берегу Сангамона, он бормотал непонятные фразы, многие стали боятся, что Линкольн свихнулся. И опять послали за доктором Аленом. Разобравшись, в чем дело, доктор посоветовал дать Линкольну легкую работенку, чтобы занять чем-то его разум. В миле к северу от Нью-Сейлема жил один из его лучших друзей, Боулинг Грин: взяв Линкольна к себе домой, он обеспечил полный уход за ним. Местечко было довольно уединенным: сзади хижина была окружена покрытыми старыми дубами утесами, наклоненными на запад, Спереди же тянулись долины, заросшие негустым лесом, вплоть до Сангамона. Миссис Грин всегда находила работу для Линкольна: рубить деревья, выкапывать картошку, собирать яблоки, доить коров, следить пряжкой волов, пока она отлучалась, в общем, дел было полно.

Недели превращались в месяцы, месяцы — в годы, а Линкольн продолжал скорбеть. В 1837-м, спустя два года после смерти Энн, он скажет одному из своих друзей из сената штата: «Из-за моей глубокой депрессии я боюсь даже брать в руки нож, если никого рядом нет, хотя окружающим кажется будто я восторженно наслаждаюсь жизнью».

Со временем он изменился до неузнаваемости: грусть и меланхолия, поселившиеся в нем с тех пор, лишь иногда оставляли его душу, да и то на короткие промежутки времени. Его душевное состояние становилось все хуже и хуже, и вскоре Линкольн стал самым грустным жителем Иллинойса. «За двадцать лет я ни разу не видел его счастливим, Линкольн буквально истекал грустью, когда ходил рядом», — вспоминал Херндон.

С тех пор и до конца своих дней у Линкольна была страсть к поэмам с грустным и трагичным содержанием. Часами он сидел молча, погрузившись в размышления. Картина была ужасной: вдруг он, словно просыпаясь, прерывал молчание строками из поэмы «Последний лист»:

«Заросший мрамор помнил

Губы его цветущие,

И были высечены на нем

Имена его любимые…»

Часто он повторял поэму «Смертные», начиная со слов: «О, почему дух смерти известен…» — и это стало его любимой фразой. Он повторял ее сам себе, когда никого не было рядом, повторял для друзей и знакомых в деревенских отелях Иллинойса, повторял в публичных обращениях, для гостей Белого дома, переписывал копии для друзей и обязательно отмечал: «Я бы отдал все, что имею, и даже больше за возможность самому написать нечто подобное». Ему особенно нравилась последняя часть:

«Надежда и разочарование, наслаждение и грусть

Были смешаны вместе, как солнце и дождь.

И улыбка, и слеза, и песня, и плач

Догоняют друг друга, как жертва и палач.

Всего один вздох или миг один,

И жизнь процветавшая становится мертвой.

А позолоченный дворец гробом тусклым

Ах! Почему дух смерти известен…»

Старое кладбище Конкорд, где была похоронена Энн Рутледж, занимала акр земли среди уединенных ферм. С трех сторон оно было окружено пшеничными полями, а с четвертой — зелеными пастбищами, где постоянно бродили стада овец и скота. Сейчас кладбище покрыто травой и зарослями и редко имеет каких-либо посетителей. С началом весны там появляются перепелиные гнезда, а мертвую тишину иногда нарушают птицы или пасущиеся стада овец. Почти полвека тело Энн покоилось там с миром, но в 1890-м местный предприниматель обосновал новое кладбище в Питерсберге, на расстоянии четырех миль. И вскоре у новоиспеченного бизнесмена возникли проблемы с продажей мест на кладбище, поскольку Питерсберг уже имел более удобное и красивое место для похорон — кладбище Роз-Хилл. В итоге алчный предприниматель придумал свой зловещий план: выкопать могилу возлюбленной Линкольна и перевести ее прах в новое кладбище. Некая рекламная акция, которая, по его мнению, должна была подтолкнуть рост продаж. И вот приблизительно в середине мая 1890 года, согласно шокирующему признанию грабителя, он выкопал гроб Энн Рутледж. Но тут начинается совсем другая история о том, что он нашел в гробу. А историю эту рассказала пожилая дама из Питерсберга, она даже поклялась в достоверности своих слов. И не удивительно, поскольку она является дочерью Макгрейди Рутледж — кузена Энн. Макгрейди был неразлучен с Линкольном, часто работал с ним на поле, помогал ему в замерах земли, спал в одной комнате, ел из одной тарелки и наверняка знал о сердечных делах своего друга больше, чем кто-либо другой. И одним летним вечерком дочь того самого Макгрейди, сидя в кресле-качалке под крыльцом своей фермы, рассказала вашему покорному слуге следующее:

«Я часто слышала от отца, что после смерти Энн мистер Линкольн ходил за пять миль к ее могиле и оставался там до тех пор, пока отец, разволновавшись, не случилось ли что, шел за ним и приводил обратно домой… Да папа присутствовал и во время открытия гроба Энн, с тем предпринимателем, и частенько повторял, что единственный след от тела Энн, который они нашли в гробу, были четыре жемчужные пуговицы ее платя».

Собрав эти самые пуговицы и кое-что из оставшегося мусора, новоиспеченный бизнесмен сделал перезахоронение на новом кладбище Окленд, недалеко от Питерсберга и стал рекламировать свое кладбище со ссылкой на то, что там похоронена Энн Рутледж. И теперь в летние месяцы тысячи паломников едут туда, имея своей целю посетить ее могилу. Я видел многих со слезами на глазах, склонившими головы перед четырьмя жемчужными пуговицами. Там же стоит и красивый монумент из гранита со стихами Эдгара Ли Мастерса «Антология Спун-Ривер»:

«От меня, недостойной и неизвестной,

Трепет бессмертной музыки:

— Без ненависти — ко всем, с милосердьем — ко всем! –

Через меня прощение миллионам от миллионов

И сияние истины и справедливости

На великодушном лице нации.

Под этой травой спи Энн Рутледж,

Возлюбленная Авраама Линкольна,

Обрученная с ним не союзом,

Но разлукой.

Цвети, о Республика,

Из праха моей груди»

Но на самом деле святой прах Энн до сих пор лежит на старом кладбище Конкорд, алчный бизнесмен все же не смог украсть ни ее останки, ни память о ней. Там, где поет куропатка и цветут дикие розы, в том месте, которое освятил своими слезами Авраам Линкольн, там, где, как сказал он сам, похоронили его сердце, и должна лежать Энн Рутледж.

6

В марте 1837-го Линкольн оставил Нью-Сейлем и на арендованной лошади вернулся в Спрингфилд, чтобы, как сам заметил, попробовать себя в роли юриста. Все его земное имущество поместилось на задней части седла: пара книг по юриспруденции, нижнее белье и изношенная одежда. Еще у него был старый синий носок вместо кошелька с двумя монетами — шесть с четвертью и двенадцать с половиной центов. Эти деньги он собрал как оплату за почтовые услуги до банкротства почтового офиса Нью-Сейлема и мог бы спокойно потратить на свои личные расходы, особенно учитывая то, что первые годы в Спрингфилде он жил в глубокой нищете. Но «Честный Эйб», скорее всего, посчитал это воровством и, когда в городке появилась ревизия почтовой службы, он вернул не только точную сумму, полученную им в качестве оплаты, но еще и сделал это теми же монетами, которые получил года два назад. Так что, переезжая в Спрингфилд Линкольн не имел ни цента, и, чтобы показать всю безнадежность ситуации, заметим, что у него были еще и долги в размере тысячи ста долларов: эти деньги они с Берри спустили в неудавшийся торговый бизнес в Нью-Сейлеме. После этого Берри спился до смерти и оставил партнера одного со всеми долгами. Линкольн мог бы и не признать долг, потребовав раздельную ответственность за банкротство бизнеса, и тем самым законно улизнуть от проблем. Но такое было не в его духе. Вместо этого он пошел к своим кредиторам и пообещал заплатить всю сумму с процентами при условии, если долг будет отсрочен: согласились все кроме одного — Питера Ван Бергена. Тот сразу же начал судебный процесс и добился решения в свою пользу, после чего на аукционе были проданы лошадь и землемерные инструменты Линкольна. Тем не менее остальные кредиторы ждали, и Линкольн копил каждый цент, отказывая себя во всем в течение четырнадцати лет, только бы не потерять их доверие. Даже в 1848-м, будучи уже членом Конгресса, он отправлял часть своей зарплаты кредиторам в качестве оплаты старых долгов.

Так вот, в то утро, без гроша в кармане прискакав в Спрингфилд, Линкольн оставил свою лошадь на углу городской площади, перед магазином Джошуа Спида, и, собрав вещи, шагнул внутрь. Продолжение этой истории словами самого Спида:

«Он приехал в наш городок на арендованной лошадке и занял у единственного столяра Спрингфилда одноместную кровать. Зайдя в мой магазин, Линкольн положил свои вещи на прилавок и поинтересовался сколько будет стоить комплект мебели для такой кровати. Я взял бумагу и карандаш посчитал приблизительную стоимость мебели — около шестнадцати долларов, на что он ответил: „Это, возможно, достаточно дешево, но хочу сказать, насколько бы дешевле не было, у меня все равно нет средств, чтобы оплатить. Если вы согласитесь на кредит до Рождества, и мой эксперимент в качестве юриста окажется удачным, тогда я обязательно заплачу, а если я провалюсь, то возможно, не заплачу вовсе“, — у него был такой грустный тон, что я пожалел его. Мне показалось, что я никогда в жизни не видел более печального и грустного лица, я до сих пор уверен в этом. Немного подумав, я сказал ему: „Даже такой маленький долг может вам здорово помешать, думаю, я могу посоветовать вам хороший способ без каких-либо долгов достичь вашей цели: у меня есть огромная комната с двуспальной кроватью, и я с удовольствием поделюсь с вами, если вам будет удобно“. „Где ваша комната?“ — спросил Линкольн. „Наверх по лестнице“ — ответил я, показав ему лестницу, ведущую на второй этаж. Без единого слова он взял свои вещи, поднялся в мою комнату положил их на пол, и вернувшись обратно, с сияющим от счастья лицом объявил: „Ну что же, Спид, я заселился“».

Последующие пять лет Линкольн спал в одной кровати со Спидом, наверху его магазина, без единого цента аренды. Другой из его будущих друзей — Уильяам Батлер пять лет кормил Линкольна у себя дома и купил для него необходимую одежду. Скорее всего, Линкольн иногда платил Батлеру по возможности, но это были небольшие суммы. Все было лишь дружеской договоренностью. И Линкольн всю жизнь благодарил Бога за это, поскольку без помощи Батлера и Спида он не стал бы тем самым Авраамом Линкольном.

В первое время карьера начинающего адвоката складывалась неважно: он вошел в дело с неким адвокатом по имени Стюарт. Тот уделял большую часть своего времени политике, оставляя партнеру всю офисную рутину. Хотя рутина эта была не так уж и велика, да и офиса толком не было у партнеров — все имущество состояло из старой кровати с шерстяным покрывалом, стула, скамейки и маленького книжного шкафа с парой законодательных томов. Согласно канцелярским записям, за первые шесть месяцев компания получила лишь пять гонораров: первый составил два с половиной доллара, следующие два — по пять долларов каждый, еще один был в размере десяти долларов, а по одному делу они и вовсе взяли пиджак в качестве оплаты своих услуг. Линкольн был так разочарован, что однажды, остановившись у мебельного магазина Пэйджа Итона в Спрингфилде, решил, что он должен оставить в стороне адвокатскую практику и пойти работать столяром. Все словно несколько лет назад, когда, изучая право в Нью-Сейлеме, он серьезно думал над тем, чтобы выбросить все свои книги и стать кузнецом. В личной жизни тоже не было ничего хорошего. Первый год в Спрингфилде Линкольн был абсолютно одинок: единственными, с кем он общался, были посетители магазина Спида, которые по вечерам собирались рядом с прилавком, чтобы убить время, обсуждая политику. По воскресеньям он даже не ходил в церковь, поскольку, как сам говорил, не знал, как вести себя в таком великолепном храме, какой был в Спрингфилде. За весь год лишь одна женщина заговорила с ним. «Да и та не сделала бы этого, если бы была возможность избежать», — писал Линкольн друзьям. Но в 1839-м в Спрингфилд приехала женщина, которая не только заговорила с ним, но еще и соблазнила его, решив стать его женой. Звали эту даму Мэри Тодд. Однажды у Линкольна спросили: «почему Тодды пишут свою фамилию через два „д“?» «Если Господу Богу хватает одного „д“, то Тоддам нужно как минимум два», — ответил он.

Тодды гордились своим генеалогическим древом, берущим начало с VI века. Деды и прадеды Мэри были генералами и губернаторами, а один и вовсе был секретарем военно-морского флота. Сама Мэри получила образование в снобной французской школе в Лексингтоне, Кентукки, под предводительством мадам Виктории Шарлотте Ле Клер Ментель и ее мужа: два французских аристократа, которые сбежали из Парижа во время революции, дабы не попасть под гильотину. Они учили Мэри говорить по-французски с парижским акцентом и танцевать котильон и черкесский круг, как утонченные придворные Версаля.

Мэри была высокомерной, с гордыми манерами и вопиющим мнением о собственном превосходстве. Еще у нее была непонятная уверенность в том, что в один прекрасный день ее будущий муж станет президентом Соединенных Штатов. И, несмотря на всю абсурдность ее планов, она не только верила в это, но и открыто хвасталась перед окружающими. Люди смеялись, считая ее глупой, делали неприятные замечания, но ничто не могло поколебать ее веру и заставить молчать. Вот что сказала о ней родная сестра: «Мэри любит блеск, зрелище, мощь и помпезность и является самой амбициозной женщиной, которую я когда либо знала».

Но, кроме всего вышесказанного, у Мэри был еще и неконтролируемый темперамент: как-то поссорившись со своей мачехой, она хлопнула парадной дверью и ушла из отцовского дома, переехав к своей замужней сестре в Спрингфилд. Это случилось в 1839-м. И, учитывая ее намерения — выйти замуж за будущего президента, — надо отметить, что место она выбрала идеальное: нигде в мире на тот момент у нее не были бы такие большие шансы, как в Спрингфилде. Хотя в то время это была лишь маленькая, грязная, провинциальная деревушка, расположенная на безлесных прериях, не имевшая, ни дорог, ни тротуаров, ни водосточных путей, ни уличного освещения. Свиньи валялись в грязи прямо на центральных улицах города, повсюду бродил скот, а кучи гнилого навоза наполняли город невыносимой вонью. Общая численность населения была не более полутора тысяч, но в 1839-м среди них жили два молодых человека, которым было суждено стать кандидатами в президенты соединенных штатов: Стивен А. Дуглас— кандидат от северного крыла демократов и Авраам Линкольн — кандидат от республиканцев. Они оба встретили Мэри Тодд, оба были ею увлечены, оба обнимали ее, и, как она однажды отметила, оба сделали ей предложение. По словам сестры, когда Мэри спросили, кого она предпочитает, та ответила: «Того, у которого больше шансов стать президентом». Тогда казалось очевидным, что это будет Дуглас, поскольку его политические перспективы выглядели раза в сто лучше, чем у Линкольна. Кроме того в двадцать шесть лет Дуглас уже был секретарем штата и его называли Юным Гигантом, тогда как Линкольн был бродячим юристом, живущим в бараке над магазином Спида, который был не в состоянии даже оплатить жилье. Еще за много лет до того, как про Авраама Линкольна впервые узнали за пределами его штата, Дуглас уже представлял из себя влиятельнейшего политического тяжеловеса в масштабах страны. К слову, за два года до президентства все, что знал про Линкольна средний американец, было то, что он дебатировал с великим и могущественным Стивеном А. Дугласом.

Все родные Мэри были уверены, что Дуглас нравился ей больше, и наверняка они были правы: Дуглас имел намного больше успеха у женщин. У него был шарм, изящные манеры, высокое социальное положение и отличные перспективы. Кроме того, у него был глубокий бархатный голос, волнистые темные волосы, он великолепно танцевал вальс и делал Мэри красивые комплименты. Одним словом, Дуглас был идеалом Мэри. Глядя на себя в зеркало она шептала: «Мэри Тодд-Дуглас», — звучало это красиво, и Мэри погружалась в мечты о том, как они танцуют вальс в Белом доме… Но во время ухаживаний Дуглас затеял драку прямо на городской площади с редактором местной газеты, который оказался мужем лучшей подруги Мэри. Скорее всего, она высказала Дугласу все, что думала об этом инциденте и о его пьяных выходках на общественном банкете, где он залез на стол, пел, кричал, разнес всю посуду, индейку, бутылки с виски и тарелки с соусом. Еще Мэри устроила ему неприятную сцену из-за танца с другой девушкой. В итоге их отношения сошли на нет. И тем не менее после всего случившегося ходили слухи, что Дуглас сделал предложение Мэри и получил отказ за свои аморальные поступки. Но, как в таких случаях бывает, эти слухи были лишь защитной пропагандой, поскольку Дуглас был слишком осторожным и проницательным чтобы получить отказ.

Окончательно разочаровавшись, Мэри попыталась вызвать у Дугласа ревность, заигрывая с его злейшим политическим оппонентом — Авраамом Линкольном. Но план по возврату Дугласа провалился, и она решила захватить Линкольна.

Сестра Мэри, миссис Эдвардс, описывает их отношения следующим образом:

«Я часто видела их в гостиной, Мэри говорила без остановки а мистер Линкольн сидел рядом и слушал. Он редко говорил что-то, но смотрел на нее так, будто какая-то невидимая сила тянула его к ней. Он был очарован ее остроумием и проницательностью, но не мог долго поддерживать разговор с такой воспитанной леди, как Мэри».

В июле того же 1839 года в Спрингфилде начался большой съезд партии вигов (политическая партия в США в 1834–1854 гг.: выступала против усиления центральной власти; в 1856-м северные виги примкнули к новообразовавшейся Республиканской партии, а южные (хлопковые) — к демократам), парализовав весь город. Участники приезжали со всего округа за несколько сот миль, с музыкальными ансамблями и плакатами. Чикагская делегация на полпути из штата взяла правительственную лодку, оснащенную, как двухмачтовый корабль. На нем играла музыка, танцевали девушки, и все это в сопровождении пушечных залпов. Незадолго до этого демократы сравнили кандидата вигов Уильяма Генри Гаррисона со старой женщиной из деревянной хижины, пьющей крепкий сидр. В ответ виги установили такую же хижину на колеса, запрягли тридцатью быками и провели через все улицы Спрингфилда. Прямо у входа хижины стояла бочка крепкого сидра, а сзади качалось дерево, на котором даже гуляли еноты. Той же ночью под светом пылающих факелов Линкольн произнес речь. На одной из встреч оппоненты обвинили их в аристократизме и в любви к роскошным нарядам, в то время когда они рассчитывали на голоса простых людей. И вот что он ответил на это в своем послании:

«Я приехал в Иллинойс нищим парнем, не имея ни образования, ни друзей, будучи абсолютно чужим, и начал работать на корабле за восемь долларов в месяц. У меня была только одна пара брюк, и те из оленьей шкуры, которая при каждом намокании сжималась после сушки на солнце. И вот мои брюки продолжали сжиматься, пока не обнажили несколько дюймов моих ног, между нижней частью брюк и верхней частью носков. Пока я рос, мои брюки продолжали намокать и стали еще короче и туже, оставив глубокие шрамы на моих коленях, которые видны и сегодня. И если теперь вы посчитаете меня дорого одетым аристократом, то я принимаю свою вину».

Толпа собравшихся с восхищенными криками выразила свое согласие. После встречи на пути к особняку Эдвардсов, Мэри тоже выразила свое восхищение, сказав, что он великий оратор и однажды обязательно станет президентом. Они остановились под сияющей луной, Линкольн посмотрел в ее глаза: слова были лишними, он обнял и нежно поцеловал ее… Свадьба была назначена на первое января 1841 года, через шесть месяцев, но за это время еще много воды утекло…

7

Спервых дней помолвки Мэри твердо решила перевоспитать Авраама Линкольна. Ей особо не нравилось его одеяние, часто она сравнивала его со своим отцом. Каждое утро в течение многих лет она видела Роберта Тодда, спускавшимся по улице Лексингтон с золотоглавой тростью в руках. Он носил костюм из черного шелка и белополосые брюки, пристегнутые к его туфлям. И тут Линкольн, который не только не носил костюм, но и почти никогда не ставил воротник, в основном у него была лишь подтяжка, державшая брюки, а когда отлетала пуговица, он вытачивал деревянную щепку и крепил им брюки. Такая неаккуратность выводила Мэри из себя, и она говорила все ему в лицо. К сожалению, при таких разговорах у нее не было ни такта, ни дипломатичного подхода и ни капли нежности. Воспитавшись у мадам Ментель Ле Клер в Лексингтоне, она, может, и научилась прелестным танцам, но об искусстве приятного общения с людьми не знала ничего. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы в кратчайшие сроки разочаровать Линкольна. Вскоре он даже стал избегать своей невесты: вместо двух-трех встреч в неделю, как было раньше, теперь он месяцами не появлялся, и Мэри начинала писать воспитательные письма, делая замечания за его равнодушие.

В этот же период в Спрингфилд приехала Матильда Эдвардс, кузина Ниниана Эдвардса — зятя Мэри. Она тоже поселилась в просторном особняке семьи Эдвардс и, будучи стройной блондинкой, ухитрилась привлечь внимание Линкольна, когда тот навещал невесту. Конечно, Матильда не говорила по-французски с парижским акцентом и не танцевала котильон, но зато знала, как понравиться мужчинам. Так что вскоре Линкольн был заворожен ею, и, когда она входила в комнату, новоиспеченный жених переставал слушать Мэри и в самозабвении смотрел на нее. Как-то Линкольн пригласил свою невесту на бал, но вместо того, чтобы танцевать с ней, оставил ее одну с другими молодыми людьми и пошел поболтать с Матильдой. Мэри пришла в ярость, обвиняя жениха в чувствах к Матильде, а тот не стал даже отрицать. Для гордой Мэри это было трагедией: она со слезами бросилась на пол, требуя, чтобы от ныне он даже не смотрел на Матильду. В итоге то, что не так давно казалось настоящей любовью, теперь превратилось в постоянную борьбу и разногласия со взаимными обвинениями. Линкольн четко видел, что они с Мэри являются противоположностями практически во всем — по характерам, по вкусам, по темпераментам, по мировоззрениям и постоянно раздражают друг друга. Окончательно осознав, что их совместная жизнь будет просто катастрофой, он решил разорвать помолвку. Сестра и зять Мэри тоже придерживались такого мнения. Они потребовали от нее оставить все мысли о Линкольне, заявив, что пара совершенно не подходит друг другу и вместе счастлива не будет. Но Мэри не захотела даже слушать.

После долгих попыток набраться смелости, Линкольн все же решил сказать ей горькую правду. Той же ночью он молча вошел в магазин Спида, подошел к камину, вынул из кармана письмо и попросил Спида прочесть его. Из воспоминаний последнего:

«Письмо било адресовано Мэри Тодд. В нем Линкольн говорил о своих чувствах, объясняя ей, что, осмыслив все происшедшее в спокойной обстановке, считает их женитьбу невозможной, поскольку недостаточно любит ее. Он попросил меня самому отнести это письмо и после моего отказа сказал, что больше никому другому не может доверить такое дело. Немного подумав, я напомнил ему, что с момента, когда Мэри получит письмо, у нее уже будет преимущество над ним: „В частном разговоре слова забываются, считаются недоразумением, остаются неуслышанными, а написанное на бумаге будет вечно стоять памятником против тебя“, — сказал я и бросил письмо в камин».

Мы, конечно, никогда уже не узнаем, что сказал ей Линкольн в ту ночь, но, как говорил сенатор Беверидж, можем делать неплохие выводы о послании к Мэри Тодд, прочитав его последнее письмо к мисс Оуэнс.

В общих чертах история с мисс Оуэнс была следующей: дело было несколько лет тому назад в Нью-Сейлеме. Она была сестрой Бенетта Абеля, одного из знакомых Линкольна. Весной 1836 года Абель собирался поехать в Кентукки навестить семью и сказал Линкольну, что может привести сестру с собой, если тот согласен на ней жениться. В последний раз Линкольн видел ее три года назад и все же согласился на предложение Абеля. И вот мисс Оуэнс приехала: образованная, богатая, с красивыми чертами лица и изысканными манерами. Но Линкольн не захотел на ней жениться. Она показалась ему просто очень желанной безделушкой: толстая, низкорослая и, кроме того, на год старше его. «Честная игра с фальстартом», — как сам заметил Линкольн. «Она меня не очень понравилась, но что я мог делать», — говорил он. Господин Абель оказался уж слишком настойчив, заставляя Линкольна сдержать свое слово. Но Линкольн был категорически против. Конечно, он признавал свое безрассудство и каялся, но свадьбы с мисс Оуэнс боялся, словно ирландец от виселицы. И в конце концов написал ей откровенное письмо, в котором тактично объяснил свои чувства и отказался от помолвки. Ниже представлено это самое письмо, оно было написано 7 мая 1837 года. И может дать неплохое представление о том, что Линкольн написал Мэри Тодд:

«Дорогой друг.

Это моя третья попытка написать тебе. Предыдущие два письма я порвал, не написав и половину: первое было недостаточно серьезно, а второе не понравилось мне, поскольку было не по существу. И вот я решил послать это…

Жить в Спрингфилде— дело не из самых приятных, по крайней мере для меня. Здесь я одинок, как никогда в жизни. За все время в Спрингфилде я поговорил только с одной женщиной, да и тот разговор, скорее всего, не состоялся бы, если бы у нее была возможность избежать. Я ни разу не был в церкви и вряд ли в ближайшее время там появлюсь, причина этому проста: я уверен, что не смогу подобающим образом себя вести.

Я часто думаю о твоем переезде в Спрингфилд, и, боюсь, ты не удовлетворена здешней жизнью. По дороге сюда из повозки видно так много прекрасного вокруг, но по своей глупости ты не сможешь стать частью этого: ты будешь нищей, даже в мыслях не имея возможности избавиться от своей нищеты. Веришь ли ты сама в то, что сможешь терпеть такое. Не знаю, сможет ли хоть одна женщина разделить со мной эту участь. В любом случае, если такая найдется, моей главной целью будет сделать ее счастливой любым путем, и я не представляю, что еще может сделать мне более несчастным, чем неудача в этом. Я уверен, что с тобою я буду счастливее, чем сейчас, я не вижу в тебе ничего отрицательного.

Может, то, что ты мне сказала, было лишь шуткой, или же я не так понял. Если это так, то пусть все будет забыто, если же наоборот — надеюсь, ты все серьезно обдумала, прежде чем сделать этот важный шаг. Для себя я уже все решил, и это является окончательным. Надеюсь, ты согласишься со мной, так будет лучше для тебя. Ты не создана для тяжелой жизни и поверь, это намного труднее, чем ты себе представляешь. Если ты сможешь не спеша все обдумать, как взрослый человек, то мы придем к общему решению.

Напиши мне что-то приятное после того, как получишь мое письмо, все равно тебе нечего делать. Это может показаться тебе неинтересным, но в наших диких краях твоя дружба будет неплохой затеей. А своей сестре скажи, что я не хочу ничего слышать о том, чтобы продать все и переехать к ним. Это меня бесит.

Твой Линкольн».

Вот и все об отношениях Линкольна и Мэри Оуэнс. Теперь перейдем к другой Мэри: Спид порвал письмо, предназначенное ей, и бросил в камин, после чего, повернувшись к своему жильцу, сказал: «Теперь, если у тебя есть хоть капля мужества, сам иди к ней и скажи всю правду о том, что ты ее не любишь и не хочешь на ней жениться. Только будь осторожен, не говори слишком много и уходи при первой же возможности». «Мои слова насторожили его, — вспоминал Спид, — он тут же надел пальто и направился к ней, полон решимости осуществить то, что я ему посоветовал».

Согласно Херндону, в эту ночь Спид не пошел спать вместе со всеми, пожелав немного почитать, хотя на самом деле он просто ждал Линкольна. На часах было уже за десять, а разговор с мисс Тодд еще продолжался. Наконец после одиннадцати он тихо подкрался. Из-за длительности разговора Спид уже понимал, что его наставления были игнорированы.

Последовал первый вопрос Спида: «Ну что, старина? Ты сделал все, как мы договорились?» «Да! Сделал, — ответил Линкольн задумчиво, — когда я сказал Мэри, что больше не люблю ее, она упала на колени и начала рыдать, вытянув руки вверх, словно горела в огне, еще она говорила что-то о предательстве…» — тут Линкольн остановился. «А что ты еще сказал?» — настаивал Спид, словно вытягивая из него слова. «Сказать честно, Спид, это было уже слишком для меня, я и сам прослезился и, взяв ее в свои объятия, просто поцеловал». «И это называется разорвать помолвку, — усмехнулся Спид, — ты не только сделал глупость, но еще и фактически возобновил ваши отношения и теперь уже не можешь отказаться, хотя бы ради чести». «Ну что же, чему быть тому не миновать, и я должен с этим смириться», — прошептал Линкольн.

Проходили недели, и свадьба приближалась: портниха готовила приданное Мэри, особняк Эдвардсов заново перекрасили, отремонтировали гостиные комнаты, обновили ковры и мебель. А в это время с Линкольном творилось нечто ужасное: он оказался на грани нервного срыва. Его охватила глубокая депрессия, болезнь, которая поражает и душу, и тело. С каждым днем Линкольну становилось все хуже и хуже. Многие уже считали его сумасшедшим, и есть веские сомнения относительно того, смог ли он полностью восстановится и окончательно выйти из депрессии после долгих недель душевного ада. Несмотря на то что он безмолвно согласился на свадьбу, душа его все же противилась этому. Подсознательно он искал пути спасения — побега от грядущей бури. Часами сидел в своей комнате наверху магазина, без какого-либо желания пойти в офис или посетить встречи городского собрания, членом которого он являлся. А иногда вставал в три часа ночи, спускался вниз, зажигал камин и до полудня смотрел на огонь. Он ел очень мало и начал худеть, стал раздраженным, избегал абсолютно всех и редко с кем-то говорил.

Об обещанной свадьбе Линкольн думал с ужасом. Ему казалось, что смысл жизни потерян, и из этой темной бездны уже не выбраться. Он даже написал длинное письмо доктору Даниелю Дрейку, заведующему кафедрой медицины колледжа Цинциннати. Тот был самым авторитетным врачом на Западе. В письме Линкольн изложил свои проблемы и попросил по возможности назначить кое-какое лечение, но Дрейк ответил, что без личного осмотра это невозможно.

Свадьба была назначена на 1 января 1841 года. День был солнечным и безоблачным, с раннего утра на улицах появилась спрингфилдская аристократия, разъезжавшая на санях и раздававшая новогодние приглашения. Из ноздрей лошадей выходил белый пар, а воздух наполнился звоном подвешенных колокольчиков.

В особняке Эдвардсов кипела суета окончательных свадебных приготовлений: посыльные с доставками один за другим появлялись у заднего входа и в последнюю минуту получали заказы на что-то другое. Для мероприятия даже был приглашен специальный шефповар, который готовил праздничный ужин, но не в старых посудах и не на старой печи, а на новой плите с новым инвентарем.

Новогодний вечер тихо опустился на Спрингфилд, в окнах появились праздничные венки, за которыми мерцали маленькие свечки. Дом Эдвардсов замер в волнении и ожидании. В шесть тридцать начали прибывать счастливые гости, а в шесть сорок пять появился священник с ритуальными принадлежностями под рукой. Комнаты были обставлены растениями с яркими цветами. Присутствующие были охвачены восторгом, все погрузились в радужную болтовню, ожидая церемонии.

На часах было уже семь… семь тридцать, но Линкольн не появлялся, он явно опаздывал.

Минуты проходили медленно и утомительно, старинные часы в прихожей стучали каждые пятнадцать минут, и так уже несколько раз, а жениха все нет и нет. Госпожа Эдвардс нервно смотрела на дорогу ведущую к дому: «Что могло случиться, может, он… Нет это невозможно, об этом даже речи быть не может!» Семья уединилась и начала шептаться о чем-то — спешное совещание. Мэри ждала в соседней комнате: одетая в шелковое подвенечное платье, украшенная вуалью, она нервно дергала цветы, вставленные в ее локоны, и без остановки ходила у окна, поглядывая то на дорогу, то на часы. Ее ладони стали мокрыми, она вся вспотела: прошел целый час мучений, а его все нет. Но ведь он обещал… он точно придет… В девять тридцать один за другим гости начали уходить, без шума и лишних слов, но, конечно, с удивленными лицами. После ухода последних гостей несостоявшаяся невеста разорвала вуаль, вырвала все цветы из своих волос и, разрыдавшись, поднялась к себе в комнату. Она была убита горем: постоянно думала, что же скажут люди, ведь она опозорена в глазах окружающих, ее все высмеют, стыдно даже выйти на улицу. Волна уныния и боли накрыла ee. Вдруг Мэри захотела увидеть Линкольна, крепко обнять его, но тут же появилась намного сильное желание убить его за то унижение и боль, которые она испытала.

Но где же был Линкольн? Может, все это было лишь обманом? Может, он вовсе сбежал? А что, если случилось несчастье? Или он совершил самоубийство? Ни у кого не было ответа. Поздно ночью собралась толпа с лампами, и начались поиски жениха. Кто-то проверял привычные для него места в городе, кто-то — дороги, ведущие за город.

8

Поиски продолжились всю ночь и все следующее утро, Линкольна нашли только после полудня: сидя у себя в офисе, он бормотал непонятные слова. Друзья уже начали думать, что он сходит с ума, a родные Мэри Тодд и вовсе объявили, что Линкольн психически нездоров. Это было удобным вариантом объяснения его непоявления на свадьбе.

После случившегося Линкольн пригрозил наложить на себя руки, и доктор Генри, к которому обратились его друзья, посоветовал Спиду и Батлеру следить за ним не отрывая глаз. На всякий случай от него отобрали даже карманный нож. В общем, все точно так же, как было после смерти Энн Рутледж.

Доктор настоятельно посоветовал Линкольну посетить сессии городского собрания в надежде отвлечь его от суицидальных мыслей. К тому же как местный лидер вигов он был обязан постоянно присутствовать на собраниях, но записи показывают, что за три недели он появлялся там только четыре раза, и то на час или два. Впоследствии 19 января Джон Хардин официально проинформировал руководство собрания о его болезни.

Через три недели после побега с собственной свадьбы он написал, наверное, самое грустное письмо в своей жизни, своему партнеру по адвокатской конторе:

«Сейчас я самый ничтожный человек в мире, и если то, что я чувствую, будет равномерно распределено между всеми представителями рода человеческого, то наверняка на белом свете не будет ни одного улыбающегося лица. Смогу ли я когда-нибудь стать лучше… Я с ужасом осознаю, что нет, но и жить в моем состоянии невозможно. Я должен либо умереть, либо измениться, по крайней мере, мне так кажется».

Как позже говорил доктор Уильям Бартон в своей знаменитой «Биографии Линкольна», это письмо означало только то, что у Абрама Линкольна было психическое расстройство и скрытые страхи за свое здоровье. Он постоянно думал о смерти и даже желал этого, дошло до того, что написал поэму о самоубийстве и опубликовал ее в журнале «Сангомо». Опасаясь, что Линкольн и вправду может покончить с собой, Спид отвез его в дом своей матери, вблизи Луисвилла, где ему дали Библию и тихую комнатушку с видом на извилистую речку, рассекающую близлежащие леса и поля. Здесь каждое утро раб приносил Линкольну кофе в постель. Даже спустя целый год после печального побега со свадьбы опасения за его жизнь все еще не исчезли, и друзья по-прежнему всячески пытаясь его развлечь. Но к тому времени произошло одно очень любопытное событие: миссис Эдвардс, сестра Мэри, рассказала всем, что Мэри, желая помочь Линкольну, написала ему письмо, в котором освобождала его от всех обязанностей, наложенных помолвкой, хотя со слов мистера Эдвардса в письме она все же оставила за Линкольном право при желании обновить их отношения. К слову, это было последнее на свете, что Линкольн мог бы захотеть. Он даже не желал снова ее увидеть и в течение двух лет после знаменитого первого января категорически отвергал Мэри, надеясь, что она забудет его. Он молил Бога, чтобы ее заинтересовал другой мужчина. Но это было невозможно, поскольку глубоко задетое самолюбие мисс Тодд не давало ей покоя. И она решила доказать всем, кто над ней насмехался и сплетничал, что она может и должна выйти замуж за Авраама Линкольна. Потенциальный жених же, в свою очередь, был пропорционально убежден в обратном, и до такой степени, что через год сделал предложение другой девушке. На тот момент ему было тридцать два года, а понравившейся ему девушке — ровно вдвое меньше. Ее звали Сара Рикард, она была младшей сестрой миссис Батлер, у которой Линкольн жил в течение четырех лет. Свой выбор Линкольн обосновал тем, что раз уж его зовут Авраам, а ее Сара, то все уже предрешено и они должны быть вместе. Но девушка ему отказала и, как сама позже объяснила это решение подруге, была слишком молода и не думала о замужестве: «Конечно, как друг и как человек он мне нравился, но его знаменитые странности и своеобразная манера поведения были, мягко говоря, не теми качествами, которые могли произвести впечатление на молодую девушку, стоящую на пороге взрослой жизни. Для меня он скорее был старшим братом, как и мужья моих сестер».

В этот тяжелый для себя период Линкольн часто писал статьи для «Спрингфилд джоурнал» — местной газеты вигов, главный редактор которого — Саймон Фрэнсис был одним из его лучших друзей. Жена Фрэнсиса, бездетная женщина старше сорока лет, назначившая сама себе местной свахой, никогда не придерживалась принципа не лезть в чужую жизнь… И вот в начале октября 1842 года она послала Линкольну письмо с просьбой навестить их следующим вечером. Это была неожиданная просьба, и в указанное время он поспешил к Фрэнсисам, недоумевая о причине приглашения. И как только Линкольн прибыл, его сопроводили в одну из комнат, где, к его удивлению, сидела Мэри Тодд. О чем они в этот вечер говорили, чем занимались и что вообще там произошло, никому не известно, но то, что добродушный Эйб не имел шансов на спасение, было ясно заранее. Предположительно, если Мэри заплакала, а она наверняка так и сделала, то он сразу же бросился обнять ее и попросил прощения за неудачный свадебный инцидент. После этого они часто встречались, но в строжайшей секретности и только у Фрэнсисов. В первое время Мэри даже сестре не говорила об их тайных свиданиях, но в конце концов сестра узнала и задала Мэри логичный вопрос: «Зачем все скрывать?». На что Мэри уклончиво ответила: «После всего того, что случилось, лучше держать наши отношения в тайне, это поможет забыть все разговоры о несостоявшейся помолвке, уж слишком люди непостоянные и завистливые в наши времена». Говоря прямо, она просто получила урок от прошлой неудачи и решила не разглашать новую помолвку, пока сама не будет уверена в успехе повторной попытки выйти замуж за Линкольна.

А какую же тактику использовала мисс Тодд на этот раз? По словам Джеймса Метни, Линкольн объяснил все так: «Я был вынужден жениться. Мэри Тодд однажды даже сказала, что я обязан жениться на ней хотя бы ради чести».

Уж кто-кто, а Херндон должен был знать об этом, и вот что он пишет:

«Для меня всегда было очевидно, что мистер Линкольн женился на Мэри Тодд только ради чести и для этого пожертвовал своим душевным спокойствием. Он находился в постоянной борьбе с самым собой: будучи уверенным, что не любит ее, обещал жениться. И эта мысль стала его ночным кошмаром. В конце концов он оказался перед огромной дилеммой между честью и внутренним спокойствием и выбрал первую: годы личного ада, угрызения совести и навсегда потерянное семейное счастье».

Прежде чем обновить помолвку, Линкольн написал письмо Спиду в Кентукки, в котором спрашивал, нашел ли тот счастье в женитьбе: «…ответь мне поскорее, жду с нетерпением», — торопил он друга. Спид ответил, что он намного счастливее, чем мог себе представить. И следующим же вечером, 24 ноября 1842 года, Линкольн с неохотой и болью в сердце попросил Мэри Тодд стать его женой. И, конечно же, она согласилась. Более того, захотела, чтобы церемонию венчания провели в тот же день. Линкольн замешкался, был в недоумении и даже немного испуган такой быстротой событий. Зная о ее суевериях, он напомнил, что это был пятничный вечер, но, вспоминая ранее случившееся, теперь она уже ничего не боялась так, как любых промедлений, и отказалась ждать хотя бы сутки. Кроме того, 24 ноября был днем ее рождения, так что они поспешили в ювелирный салон Чаттертона, купили свадебное кольцо и выгравировали на нем слова «Любовь вечна». После прошлой неудачи Мэри Тодд в отчаянии выбросила все приданое для свадьбы и на этот раз пришла в обычном белом плате. Ее сестра же жаловалась, что она узнала о церемонии всего за два часа, и глазурь свадебного торта, выпеченного в спешке, не успела остыть, из-за чего торт не был нормально разрезан при сервировке.

Тем же вечером Линкольн попросил Метни быть его шафером, сказав: «Джим, я должен женится на этой девушке».

Когда он примерял свой лучший наряд и приводил в порядок обувь в доме Батлеров, прибежал младший сын Батлера и спросил: «Куда ты собираешься?» «По-моему, в ад», — ответил Линкольн…

Во время самой церемонии же, когда преподобный Чарльз Дрессер, окутанный в церковное одеяние, проводил выразительную епископальную службу, вид Линкольна был далек от счастливого и беззаботного. «Он выглядел и действовал так, словно его вели к виселице», — вспоминал его шафер.

Единственное письменное напоминание, которое Линкольн когда либо сделал про свою женитьбу, был постскриптум к деловому письму, отправленному Сэмюэлю Маршалу через неделю после церемонии: «Здесь ничего нового, кроме моей женитьбы, которая стала для меня большим удивлением».

Это письмо находится сейчас в собственности Чикагского исторического сообщества.

Часть вторая

9

Когда я продолжал писать книгу в Нью-Сейлеме, Иллинойс, мой хороший друг Генри Понд, местный юрист, несколько раз сказал мне: «Ты должен повидаться с Джимми Майлсом, поскольку один из его родственников — Херндон — был партнером Линкольна по адвокатской конторе, а его тетя содержала гостевой дом, где мистер и миссис Линкольн проживали несколько лет». Это прозвучало заманчиво, и следующим июльским вечером мы сели в его машину и поехали за город, на ферму Майлса. На той же ферме часто останавливался и Линкольн по дороге в Спрингфилд, когда ходил за книгами, и рассказывал шутки за бокалом виски. Как только мы доехали, дядя Джимми поставил свое кресло-качалку под кленом и комфортно расположился у крыльца. Там же мы и поговорили несколько часов, пока вокруг нас лениво кружили маленькие индейки и утки, поглядывая на нас сквозь траву. Дядя Джимми рассказал невиданную трагическую история о Линкольне, которая до этого не предавалась печати. История была следующей. Тетя мистера Майлса — Кэтрин — вышла замуж за врача по имени Джейкоб Эрли. Ночью 11 марта 1838 года, спустя год после того, как Линкольн переехал в Спрингфилд, неизвестный до сих пор всадник прискакал к дому Эрли, постучал в дверь, попросил позвать врача к входу и, выпустив в него две обоймы револьвера, сел обратно на лошадь и исчез. В то время Спрингфилд был настолько тихим и маленьким городком, что до этого даже мысль об убийстве была просто невероятна.

Мистер Эрли оставил после себя очень скромное состояние, и его вдова была вынуждена взять в дом постояльцев, чтобы облегчить бремя семьи. И вскоре у нее поселились новобрачные мистер и миссис Линкольн. По словам дяди Джимми, он часто слышал рассказ своей тети о следующем семейном инциденте Линкольнов: однажды, когда молодая пара завтракала, Линкольн сделал что-то, что вызвало дикую истерику его супруги. Никто до сих пор не знает, что случилось конкретно, но миссис Линкольн в ярости выплеснула чашку горячего кофе прямо мужу в лицо. Причем сделала она это на глазах остальных постояльцев. Не сказав ни слова, Линкольн просто сидел в униженном состоянии, пока миссис Эрли не пришла и не вытерла его лицо. И такие сцены наверняка были типичными для семейной жизни Линкольнов в течение следующей четверти века.

В те времена в Спрингфилде было одиннадцать адвокатов, и, конечно же, все они не могли зарабатывать там на жизнь. В основном большинство из них скакало от одного городка к другому, следуя за судьей Дэйвидом Дэвисом, пока тот проводил заседания по всему восьмому судебному округу. И как обычно, все коллеги Линкольна возвращались в Спрингфилд каждое воскресенье и проводили время со своими семьями, все — кроме него самого. Он просто ужасался от одной только мысли поехать домой. Три месяца весной и еще три осенью он кружил по всему округу, но к Спрингфилду даже не приближался. Это превратилось для него в привычку на несколько лет. Условия жизни в сельских отелях часто были невыносимыми. Но даже такие условия он предпочитал своему собственному дому с постоянным нытьем и яростными нападками миссис Линкольн. «Она просто выпотрошила из него душу», — говорили соседи. А они знали наверняка, поскольку слышали и видели все, что происходило. Как говорил сенатор Беверидж: «Громкий и непрерывный крик миссис Линкольн раздавался по всей улице, а ее постоянные приступы гнева видели все жители округа. Часто ее гнев выражался даже не словами, а случаями дикого насилия».

«Образно говоря она пригласила своего мужа на дикий танец», — вспоминал Херндон. Он считал причиной этого то, что она просто освободила всю ярость разочаровавшейся и возмущенной натуры, и все это было скрытой местью. Линкольн разрушил ее гордую женскую натуру, и она почувствовала себя обесчещенной в глазах окружающих. Впоследствии желание расплаты перевесило любовные чувства. Она постоянно критиковала и делала замечания своему мужу. В ее глазах ничего нормального у Линкольна не было: он был узкоплечий, ходил неуклюже и расставлял ноги слишком широко, как индеец. Еще жаловалась, что в его походке не было грациозности, а его поведение не было достаточно элегантным. Снова и снова поправляла его походку, заставляя его ходить с натянутыми вниз пальцами, как когда-то сама училась у мадам Ментель. Ей также не нравились его большие уши, торчащие под прямым углом, говорила, что его нос не был прямым, что его нижняя губа торчала, его ноги и руки были слишком длинными, а голова — маленькой, и вообще считала его внешний вид отвратительным. Вдобавок ко всему этому шокирующее безразличие Линкольна к собственной внешности задевало ее чувствительную натуру и делало ее ужасно несчастной.

Но все же, как заметил Херндон, «миссис Линкольн не была дикой кошкой без причин: иногда ее муж ходил по улице в одних брюках, одна пара заправленная в ботинок, а другая — торчащая снаружи. Его ботинки редко были отблещенными или хотя бы чистыми, а воротник постоянно нуждался в стирке, не говоря уже о пиджаке».

Некий Джеймс Гоурли, несколько лет проживший на одном этаже с Линкольном, писал: «Мистер Линкольн часто заходил к нам, на ногах у него были изношенные тапки, а старые потрепанные брюки висели на одной подтяжке или, как сам любил выражаться, „на крючке“.

В теплую погоду он выходил на „большую прогулку“, надев грязную полосатую пижаму вместо пиджака, на спине которой виднелись огромные следы от пота, напоминающие карту континента».

Молодой адвокат, увидевший Линкольна перед сном в сельском отеле, когда тот еще не успел накрыться одеялом, с ужасом вспоминал: «В рукодельной желтой пижаме, которая достигала чуть ниже его колен, он был самым чудовищным созданием, которое я когда-либо видел».

Вдобавок ко всему у будущего президента никогда не было приборов для бритья, а к парикмахеру он ходил только тогда, когда жена заставляла всеми возможными методами. Он не утруждал себе хотя бы в том, чтобы помыть свои грубые густые волосы, раскинувшиеся по всей голове, как лошадиная грива. Это выводило Мэри из себя, она переходила к решительным действиям, приводя его голову в порядок, но вскоре все становилось по-прежнему благодаря его банковским книжкам, письмам и прочим деловым бумагам, которые он по старой привычке носил в своей шляпе. Обо всем этом есть примечательная история: однажды Линкольн зашел к фотографу в Чикаго. Тот попросил его хоть как-то привести себя в порядок. На что Линкольн ответил: «Портрет приведенного в порядок Линкольна в Спрингфилде никто не узнает».

За столом его манеры были и вовсе невыносимыми: он никогда не держал нож правильно, а клал его на посуду вообще как попало. Элементарная манера есть рыбу вилкой, без рук, была Линкольну абсолютно незнакома. Часто он наклонял посуду с едой, чтобы перекидывать разрезанную свинину в свою тарелку. Еще, несмотря на замечания жены, он упорно продолжал резать масло из общей тарелки своим ножом, и миссис Линкольн начала против него настоящую «семейную войну». И однажды, когда муж опрокинул куриные окорочка в соседнюю тарелку с салатом, она просто пришла в бешенство. Мэри также бранила и ругала его за то, что тот не вставал с места, когда в комнату входили дамы, не предлагал им повесить снятое пальто и не провожал их до двери, когда они уходили.

В общем единственное, что усердно делал Линкольн, было чтение: как только он приходил домой с работы, снимал пиджак, сорочку и ботинки, скидывал с плеч «крючки», переворачивал стул прямо в коридоре, прикладывал к нему подушку и, упираясь плечом в подушку, растягивался прямо на полу коридора с книгой в руках. В такой позе он мог читать часами. В основном это были газеты, но иногда он перечитывал одну и ту же историю про землетрясение из книги «Большой потоп в Алабаме», которую считал чересчур смешной. Линкольн также очень любил поэзию и по старой привычке, оставшейся от «устной школы» еще в Индиане, читал он все вслух. Ему казалось, что это помогает лучше запоминать материал благодаря слуховому впечатлению. Его можно было увидеть лежащим на полу с закрытыми глазами, цитирующего Шекспира, Байрона и По.

«И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель Ли:

И как зажжется звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель Ли».

Одна из родственниц Линкольна, прожившая с ними два года, вспоминала, как однажды Линкольн читал в своей привычной позе, когда к ним пришли гости. Не дожидаясь прислуги, он в одних шортах сам пошел и открыл дверь, пригласил компанию в гостиную и почему-то объявил, что хочет уничтожить весь женский род. К слову, компания состояла исключительно из дам. Миссис Линкольн, наблюдавшая за всем происходящим из соседней комнаты, была в шоке и тут же превратила ситуацию в нарастающий скандал, тем самым сделав для своего мужа мысль о побеге самой приятной на тот момент. Он вернулся только поздно ночью и лег спать у заднего крыльца.

Ко всему прочему, Миссис Линкольн была еще и страшно ревнива и недолюбливала Джошуа Спида: ей казалось, что, будучи близким другом мужа, именно Спид подтолкнул его к побегу со свадьбы. До свадьбы Линкольн обычно заканчивал свои письма к Спиду со словами «с любовью и радостью», но сразу же после свадьбы миссис Линкольн потребовала изменить стиль и заканчивать письма с заметкой «мое почтение к миссис Спид».

Будучи по своей натуре добродушным и благодарным человеком, Линкольн никогда не забывал сделанное ему добро. Это было одним из его выдающихся черт. И в знак почтения он пообещал назвать своего первенца Джошуа Спид Линкольн. Но как только об этом узнала Мэри, началась буря истерики: это был ее ребенок, и она сама должна была дать ему имя, более того, имя Джошуа Спид вообще не могло обсуждаться. Единственно верным вариантом был Роберт Тодд, в честь ее отца… И далее все в том же духе. Думаю, тут необходимо подчеркнуть, что ребенка назвали Роберт Тодд, и он был единственным из четырех детей Линкольна, дожившим до совершеннолетия: Эдди умер в 1850-м в Спрингфилде в возрасте четырех лет, Вилли — в Белом доме, в двенадцать, Тэд — в Чикаго в 1871-м, только достигнув восемнадцати, Роберт Тодд Линкольн же скончался 26 июля 1926 года в возрасте восьмидесяти лет в Манчестере, штат Вермонт.

Кроме всего перечисленного, были и другие поводы для семейных сцен: жена постоянно жаловалась Линкольну на необустроенный двор: мол, там не было ни цветов, ни растений, и Линкольн был вынужден посадить пару роз, но поскольку ему это было абсолютно не интересно, вскоре розы увяли из-за отсутствия какого-либо ухода. Затем начались требования обустроить огород, и следующей весной Линкольн выполнил требование жены, но на этот раз все испортил сорняк. Но все же, несмотря на то, что Линкольн недолюбливал физический труд, все-таки он заботился о своей лошадке — Старине Баке, кормил и доил свою корову и рубил необходимую древесину для печки. Надо заметить, что он продолжал делать все вышеперечисленное, даже после избирания на пост президента, вплоть до переезда в Белый дом. К слову, Джон Хэнкс — второй кузен Линкольна, как-то сказал: «Эйб был плох во всем, кроме грез», и Мэри была с ним полностью согласна. Ее муж и вправду был чересчур рассеянным, часто впадал в грезы и казался абсолютно отрезанным от всего окружающего мира. По воскресеньям он клал одного из своих отпрысков на тележку и тащил по тротуару близлежащей улицы. И во время этих прогулок бывали случаи, когда ребенок переворачивался и падал на землю, а Линкольн упорно шел вперед с прикованным вдаль взглядом, оставаясь безразличным к раздававшемуся детскому плачу. Это продолжалось до тех пор, пока миссис Линкольн, высунув голову из-за двери, не начинала орать на мужа своим злобным голосом.

Иногда, приходя домой с работы, Линкольн смотрел на жену, но на самом деле не замечал ее и не говорил ни слова. Он также был равнодушен к еде, и каждый раз после приготовления пищи Мэри прикладывала огромные усилия, чтобы притащить его к столу: на первые несколько «приглашений» он даже не реагировал, а сидя за столом, мечтательно смотрел в окно до тех пор, пока жена не напоминала о еде. После еды он несколько часов мог молча пялиться на огонь. Дети буквально кружили над ним, звали и тянули за волосы, но было впечатление, что для него они просто не существуют. И после долгих часов уединения, как будто приходя в себя, он вдруг начинал рассказывать смешную историю или цитировать одного из своих любимых поэтов:

«Ах, почему дух смерти известен,

Как мимолетно упавший метеор,

Мерцание света или разбившееся волна,

Он превращает жизнь в мертвый покой…»

Мэри часто обвиняла мужа еще и в том, что он не делал детям абсолютно никаких замечаний и закрывал глаза на все их шалости, но одновременно не забывал хвалить за каждый хороший поступок. В ответ обвинениям Линкольн говорил: «Мне приятно видеть своих детей свободными и счастливыми, не обремененными родительской тиранией. Любовь — это цепь для сковывания детей к родителям». На самом же деле свобода, которую Линкольн давал своим детям, доходила до абсурда. К примеру, однажды, когда он играл в шахматы с верховным судьей США, зашел Роберт и позвал их к столу: «Да-да», — ответил Линкольн, но, будучи полностью поглощенным игрой, тут же забыл об ужине. Через несколько минут мальчишка вернулся с просьбой от миссис Линкольн поторопиться: отец опять кивнул головой и опять погрузился в игру. В третий раз Роберт пришел уже с угрозами, Линкольн пообещал в ту же минуту пойти к столу и продолжил спокойно обдумывать свои ходы. Наконец, Роберт подошел к ним и яростно швырнул на пол шахматную доску, разбросав фигуры во все четыре стороны.

«Что ж, господин судья, мы продолжим эту игру как-нибудь в другой раз», — сказал президент, даже не подумав сделать сыну замечание.

Вечерами маленькие Линкольны прятались за забором и оттуда высовывали палку прямо над тротуаром, а поскольку в те времена не было никакого уличного освещения, они запросто цепляли палкой шляпы прохожих и швыряли их на землю. Однажды по ошибке они сыграли ту же шутку со своим отцом, не узнав его в темноте. И он никак не наказал их, а только предупредил, что они могут кого-то поранить.

В вопросе вероисповедания Авраам Линкольн тоже не был как все. До конца своих дней он так и не примкнул к какому-либо религиозному течению и старательно избегал дискуссий на эту тему даже в кругу лучших друзей. И лишь однажды упомянул о своих религиозных взглядах в разговоре с Херенденом: «У меня та же религия, что и у одного старика из Индианы по имени Глен: как-то я услышал его речь во время церковной службы, где он говорил: „Когда я делаю хорошие поступки, я чувствую себя хорошо, а когда делаю плохие поступки— чувствую себя плохо: вот и вся моя религия“».

Когда дети немного подросли, по воскресным утрам он стал выводить их на прогулку. Но однажды вопреки привычке оставил детей дома и с миссис Линкольн пошел на службу Первой Пресвитерианской Церкви. Спустя некоторое время Тэд зашел домой и, не застав отца, направился за ним в Церковь. С растрепанными волосами, незастегнутой обувью, косо надетой шляпой и почерневшими от иллинойской грязи руками и лицом он зашел туда прямо во время проповеди. Увидев сына, миссис Линкольн при всей своей грациозности не смогла скрыть шоковое состояние, а Линкольн просто потянул свою длинную руку и ласково обнял его, прижав к себе. После воскресных прогулок он иногда брал детей с собой в офис, где им было разрешено разбойничать сколько угодно. «Они быстро выпотрошили все полки с книгами, — вспоминал Херндон, — разнесли всю мебель, рассыпали все документы, сломали мою золотую ручку, разлили чернила на бумаги, выбросили все ручки в мусор и под конец разбросали письма на пол и начали на них танцевать. И после всего этого Линкольн не сказал им ни слова и даже не показал хоть какой-то знак родительского недовольства».

Миссис Линкольн бывала в офисе редко, но каждый визит приводил ее в ужас, и небезосновательно: там не было никакого убранство, вещи и документы были разбросаны повсюду. У Линкольна даже была папка с надписью — «Если нигде не можешь найти то, что нужно, смотри здесь». А на стене было большое черное пятно, напоминающее, как однажды один из практикантов юристов швырнул в другого флакон с чернилами и промахнулся. Офис редко был хотя бы подметенным, не говоря уже об убранности. Несколько растений, поставленных над книжной полкой, начали давать отростки в обильной грязи. Так что Джошуа Спид абсолютно правильно описал привычки друга: «Они как правило были ненормальными».

10

При всем уважении, нужно отметить, что во всем Спрингфилде не было домохозяйки «экономнее», чем Мэри Линкольн. Она была особенно хороша в науке делать что-то напоказ: за немалую сумму купила карету, в то время когда Линкольны едва сводили концы с концами, и вдобавок платила соседнему мальчишке двадцать пять центов каждый вечер, чтобы тот возил ее в гости к знакомым по всему городку. Хотя Спрингфилд был настолько маленьким, что можно было пешком пройтись до любой точки: по всей видимости, это было ниже ее достоинства. И не важно, насколько они были нищими, Мэри Линкольн всегда находила деньги для своих нарядов, которые, как правило, были для семьи непозволительной роскошью.

В 1844-м за полторы тысячи долларов Линкольны купили дом преподобного Чарльза Дрессера, который два года тому назад проводил их свадебную церемонию. Дом имел столовую, кухню, гостиную и несколько спальных комнат. А на заднем дворе располагались сарай, чулан и коровник, где Линкольн поместил свою корову и Старину Бака. Сначала дом казался Мэри просто земным раем, и по сравнению с унылыми комнатушками гостевого дома, которые она недавно оставила, такое впечатление было объективным. К тому же она была переполнена гордым чувством собственницы. Но вскоре ее восхищению пришел конец, и она стала усердно искать в доме недостатки: ее сестра жила в огромном двухэтажном особняке, а у них было только полтора этажа. И вскоре она заявила мужу, что ни один знающий себе цену человек не жил бы в доме с полутора этажами. Обычно, когда жена просила Линкольна о чем-то, ему не было интересно, насколько это необходимо. «Ты лучше знаешь, чего хочешь, так что иди и купи», — говорил он. Но на этот раз он возразил, поскольку дома вполне хватало небольшой семье. Кроме того, он был нищим. Все, что он имел до свадьбы, — было пятьсот долларов, и с тех пор к этому ничего не прибавилось. Так что Линкольн справедливо считал, что они не в состоянии строить что либо: в этом была уверена и Мэри, но продолжала требовать и жаловаться. В конце концов, чтобы утихомирить ее, Линкольн попросил знакомого подрядчика оценить стоимость строительных работ, заранее договорившись о ее завышении. Все было сделано как надо и, увидев цифры, хозяйка была ошарашена. Линкольн же подумал, что вопрос решен. Но он был слишком наивен: как только муж в очередной раз уехал на заседания по судебному округу, Мэри тут же вызвала другого плотника и, услышав более низкую цену по переделке деревянного дома, велела немедленно начать работу.

Через некоторое время вернувшись в Спрингфилд, Линкольн направился к своему дому по восьмой улице и, дойдя до порога, не узнал собственное жилье. Повернувшись к друзьям, он с серьезным лицом спросил: «Господа, не подскажите, где живет мистер Линкольн?»

Доходы Линкольна от судебных дел были мизерными, и, как он сам заметил, иногда приходилось из кожи вон лезть, чтобы сводить концы с концами. А теперь, вдобавок ко всем своим финансовым трудностям, он обнаружил огромный и абсолютно бессмысленный счет от плотника по выполненным работам. Это его сильно огорчило, и, как и на все остальные его упреки, миссис Линкольн ответила самым ожидаемым методом— истерикой: начались обвинения в том, что у Линкольна нет чувства денег, что он не умеет их правильно тратить, что мало берет за свои адвокатские услуги и так далее, и тому подобное. Это было ее излюбленным обвинением, и многие наверняка согласились бы с ней. Даже коллеги Линкольна иногда просто недоумевали от назначенных им смешных цен. И жаловались, что он обесценивает всю их профессию.

В 1853-м, когда оставалось каких-то восемь лет до его президентства, сорокачетырехлетний Линкольн взялся за четыре судебных дела в округе Маклин, с общим гонораром в тридцать долларов. Многие из его клиентов, как он сам говорил, были такими же нищими, и он не мог брать с них большие деньги. И когда один из этих клиентов послал ему двадцать пять долларов, десять из них он вернул со словами: «Вы были слишком щедры». В одном из вышеупомянутых дел он не позволил мошенникам получить права на состояние размером в десять тысяч долларов, принадлежавшее одной душевнобольной женщине. Линкольн выиграл дело за пятнадцать минут, а через час к нему пришел партнер — Уорд Лемон, чтобы поделить гонорар в 250 долларов, но вместо денег получил от Линкольна упреки в алчности. Лемон, конечно, возразил, ссылаясь на то, что оплата была оговорена заранее и брат женщины вполне был удовлетворен этой суммой. «Не могу спорить, — ответил Линкольн, — но я не удовлетворен, поскольку это деньги бедной больной женщины, и мне лучше голодать, чем обкрадывать людей таким образом, так что ты возвращаешь хотя бы половину этой суммы, или я не возьму ни цента от моей доли».

В другой раз пенсионный агент потребовал у вдовы погибшего на войне за независимость солдата двести долларов — половину пенсии, чтобы разрешить оплату. Линкольн немедленно взялся за иск пожилой женщины, живущей в полной нищете, против сотрудника пенсионной службы и, выиграв дело, не потребовал ни цента. Более того, он оплатил ее проживание в отеле и за свой счет отправил обратно домой.

Затем к нему обратилась вдова Армстронг, в полном унынии, умоляя Линкольна спасти своего сына Дафа: он был обвинен в убийстве в ходе пьяной драки. Семью Армстронгов Линкольн знал еще из Нью-Сейлема, где часто качал Дафа перед сном, когда тот был грудным ребенком. Они были несчастными и жалкими, но Линкольну всегда нравились. Джек Армстронг — отец Дафа — был главарем «Парней из шалфейной рощи» и знаменитым атлетом, которого Линкольн одолел в историческом борцовском поединке. Старины Джека давно не было в живых. И в память о старом друге Линкольн с гордостью выступил перед присяжными, произнеся одну из лучших защитных речей в своей карьере, и тем самым спас парнишку от виселицы. Долг был выполнен. Все, что имела овдовевшая мать, были сорок акров земли, которые она и предложила Линкольну в качестве оплаты. Тут же прозвучал ответ Линкольна: «Тетя Анна, вы брали меня к себе домой, когда я был бедным и бездомным ребенком, кормили меня, зашивали мою одежду, и теперь мне будет стыдно что-то с вас взять».

Иногда он рекомендовал своим клиентам не подавать в суд и, конечно, не брал никакой платы за свои советы. А однажды отказался взяться за дело против одного инвалида, сказав: «Мне жаль его, он слишком беден».

Такая доброта и обходительность, насколько бы ни были достойны восхищения, на самом деле не приносили ему достаточно прибыли, так что Мэри Линкольн продолжала ныть и жаловаться на то, что ее муж не в состоянии содержать семью, в то время когда другие юристы сколачивали огромные состояния благодаря своим гонорарам и инвестициям: к примеру, судья Дэйвид Дэвис, Логан или тот же Стивен А. Дуглас. Инвестировав недвижимость в Чикаго, Дуглас оказался настолько удачлив, что теперь занимался благотворительностью: он подарил чикагскому университету десять акров ценной земли для строительства новых корпусов и к тому же был одним из самых популярных политических деятелей страны.

Как часто Мэри Линкольн мечтала о нем и как страстно желала выйти за него замуж, ведь как миссис Дуглас она стала бы цветком высшего общества Вашингтона: могла бы одевать французские наряды, наслаждаться путешествиями по Европе, обедать с королевскими особами, и, что вполне вероятно, — стать хозяйкой Белого дома. Наверное, она так и представляла себя в своих мечтах. А каким было ее будущее в качестве супруги Линкольна? Он продолжит в том же духе до конца своих дней, разъезжая по всему округу шесть месяцев в году, оставив ее дома одну, не обращая на нее никакого внимания и уж тем более не показывая никаких знаков любви. Как все сложно и как страшны отличия между реалиями жизни и романтическими грезами, которые были у нее когда-то давно, в школе мадам Ментель…

11

В отличие от показательных трат, в хозяйстве Мэри Линкольн была чрезмерно бережливой. Она делала покупки очень расчетливо, и это было отлично видно по скудно накрытому столу: еды всегда было настолько мало, что остатков еле хватало на корм котятам. К счастью, у семьи не было собак.

Мэри покупала парфюмерию флакон за флаконом, распечатывала крышки, пробовала, а потом возвращала, утверждая, что они были сломаны, а внутри фальшивка. Это повторялось так часто, что местный аптекарь попросту отказался принимать у нее заказы. И по сей день можно увидеть в Спрингфилде его бухгалтерскую книжку с заметками: «Возвращенные флаконы от миссис Линкольн».

А вообще, надо признать, что у нее нередко возникали проблемы с продавцами, к примеру с развозчиком льда Мейерсом: непонятно почему в один прекрасный день она решила, что торговец обманул ее при взвешивании, и, повернувшись к нему, так наорала на беднягу, что даже жители соседней улицы сбежались посмотреть на происходящее. И поскольку это было ее второе представление такого рода, то Мейерс поклялся, что скорее увидит ее горящей в аду, чем продаст ей кусок льда. И он сдержал свое слово, прекратив доставку льда Линкольнам. Для той эпохи это было катастрофой. Мейерс был единственным развозчиком льда в округе, а семье лед был крайне необходим. И единственный раз в своей жизни Мэри Тодд покаялась, но сделала это, конечно, не персонально: заплатив соседу четверть доллара, она попросила его пойти к Мейерсу и любыми методами добиться его снисхождения для возобновления доставок.

Один из друзей Линкольна начал издавать газету «Спрингфилдский республиканец». Он обошел весь город в надежде собрать подписчиков, и Линкольн оказался одним из первых. Но первый же номер, доставленный Линкольнам, взбесил его жену. Как это понимать — еще одна бессмысленная газетенка и опять деньги, выброшенные на ветер, когда она сама из кожи вон лезет, дабы сэкономить каждый пенни. Нотации продолжались в том же духе, и, в надежде успокоить ее, Линкольн заявил, что он не подписывался на доставку газеты. Формально это так и было, поскольку он сказал редактору, что хочет подписаться, но пока что этого не сделал — адвокатская хитрость, которая впоследствии обернулась скандалом. В тот же вечер, не сказав мужу не слова, Мэри Тодд написала редактору колючее письмецо, высказав в нем все, что она думала о его газете, и потребовала немедленно прекратить подписку. Письмо было настолько грубым, что редактор ответил ей публично в отдельной колонке, а затем потребовал разъяснений от мужа своей обидчицы. Все это было для Линкольна настолько унизительным, что он оказался на грани нервного срыва. Не найдя другого выхода, он ответил, что случившееся было всего лишь недоразумением, объяснив все как мог.

Тем же Рождеством будущий президент решил пригласить к себе свою мачеху, с чем, конечно, не согласилась госпожа Линкольн: Мэри презирала пожилых людей, а старину Тома Линкольна и семью Хэнкс особенно ненавидела. Причиной тому было то, что она попросту стыдилась родственников мужа, и, зная это, Линкольн опасался, что, даже если они и приедут, хозяйка все равно не впустит их в дом. В итоге новогодний визит так и не состоялся.

В течение двадцати трех лет мачеха Линкольна жила всего в семидесяти милях от Спрингфилда и, хотя она иногда и навещала его, все равно порог их дома так ни разу и не пересекла. Единственным из родственников, гостившим у Линкольна после свадьбы, была его троюродная кузина — Гарриет Хэнкс. Обходительная девушка с хорошими манерами. Линкольн очень гордился ею и пригласил пожить у них, когда она училась в спрингфилдской школе. Сперва миссис Линкольн превратила ее в служанку, а потом и вовсе попыталась сделать ее чернорабочей. Такого рода издевательство Линкольн уже не смог вынести, и все закончилось неприятной семейной сценой.

Относительно служанок у Мэри тоже были нескончаемые трудности: в лучшем случае после второй вспышки ее истерики они собирали вещи и спасались бегством. Был постоянный поток домработниц, увольняющиеся презирали ее и, естественно, предупреждали об «опасности» своих знакомых. В итоге дом Линкольнов оказался у наемных служанок в «черном списке». Она сгорала от злости, суетилась, писала письма о диких ирландцах, которых она нанимала, хотя на самом деле ирландцы становились дикими тогда, когда пытались у нее работать. Мэри открыто заявляла, что если переживет своего мужа, то проведет остаток своих дней где-нибудь в южных штатах. В Лексингтоне, где она росла, даже незначительная дерзость слуг была непростительной. Провинившегося чернокожего тут же высылали на площадь к месту наказаний и жестоко пороли кнутом. А один из соседей Тоддов ззабил шестерых своих рабов до смерти.

В те времена прозвище Высокий Джейк было знакомо каждому в Спрингфилде. У Джейка была дюжина мулатов и разваленная повозка. Вместе он их гордо называл «экспресс-сервисом» и по вызову водил к клиентам чистить их дома. К несчастью Джека, его племянница нанялась работницей к Линкольнам и, как обычно, спустя несколько дней служанка и хозяйка поссорились. Девушка швырнула свой фартук и ушла, громко хлопнув дверью. Как-то вечером Высокий Джейк водил своих мулатов на восьмую улицу и, зайдя к Линкольнам, сказал, что пришел за вещами своей племянницы. Миссис Линкольн пришла от этого в ярость и высказала ему все возможные оскорбления, а в конце еще и пригрозила убить, если тот осмелиться перейти порог его дома. Возмущенный Джейк тут же направился в офис Линкольна, потребовав от него, чтобы тот заставил жену извиниться. Молча послушав его рассказ, Линкольн с грустью ответил: «Я сожалею об услышанном, но, при всем уважении, позвольте спросить, не могли бы вы вынести несколько мгновений того, что я терплю каждый день в течение пятнадцати лет?» Разговор тут же закончился: Джейк выразил свое глубокое сочувствие Линкольну и даже попросил прощения за причиненное неудобство.

Но, несмотря на вышесказанное, миссис Линкольн все же продержалась с одной из домработниц более двух лет. Соседи с недоумением обсуждали эту сенсацию. Для всех это было загадкой. Хотя на самом деле у загадки было простое объяснение. С этой служанкой Линкольн заключил тайное соглашение: когда та впервые пришла, он позвал ее в сторону и дружелюбно рассказал обо всем, что ей надо было вынести, заранее извинившись за то, что ничем не сможет помочь. К тому же он обещал ей доплату в один доллар еженедельно, если та не будет обращать внимание на выходки хозяйки. Сцены продолжались как обычно, но, благодаря тайному сговору и денежной составляющей, Мария, так звали служанку, терпела. После каждой порции словестной брани в адрес служанки Линкольн звал ее в сторону и успокаивал, а заодно и напоминал об их соглашении, хлопая по плечу: «Продолжай в том же духе, Мария, ты все делаешь правильно, только оставайся рядом с ней».

Спустя пару лет Мария вышла замуж, и во время Гражданской войны ее муж оказался в числе солдат Гранта. После капитуляции генерала Ли она поспешила в Вашингтон, чтобы добиться скорейшего освобождения своего мужа от военной службы, поскольку не могла одна кормить детей. Линкольн был безумно рад встрече с ней: даже нашел свободную минуту, чтобы вспомнить старые добрые времена. Он хотел предложить ей остаться поужинать, но первая леди об этом и слышать не захотела, так что Марии просто отдали корзину с фруктами и немного денег на одежду, попросив прийти на следующий день для свидания с мужем. Но на следующий день служанка так и не появилась, поскольку в тот же вечер президент был убит.

Буйные истерики миссис Линкольн продолжались годами, все больше пробуждая ее ненависть и злость. Иногда она вела себя как настоящая душевнобольная. Про семью Тоддов было известно то, что у них замечались некие странности: а поскольку родители Мэри были кузенами, то вполне возможно, что эта странность была выражена у нее более ярко. Многие из ее знакомых, в том числе и личный врач, считали, что у Мэри начальная форма психического расстройства. Линкольн терпел все это «смирением Христа», но его друзья были не так «выносливы»: Херндон называл первую леди дикой кошкой и волчицей, Тернер Кинг — один из ближайших соратников Линкольна — считал ее неугомонной чертовкой и рассказывал, как на его глазах она раз за разом выгоняла Линкольна из дома. А Джон Хэй — секретарь президента в Вашингтоне — обзывал ее такими словами, печатать которые уже невозможно.

У Линкольна был друг, пастырь методистской церкви в Спрингфилде, который жил по соседству. Его жена писала, что семейная жизнь Линкольнов была очень несчастной, и часто можно было наблюдать, как миссис Линкольн метлой выгоняла мужа из дома вон. Джеймс Горли, который прожил рядом с Линкольнами шестнадцать лет, писал: «В миссис Линкольн вселился дьявол, у нее постоянно были галлюцинации, и вела она себя как сумасшедшая, кричала и плакала так, что ее слышали все соседи, и требовала, чтобы кто-то охранял их дом, утверждая, что некие жестокие люди собираются напасть на нее». Со временем ее припадки только учащались и с каждым разом становились все острее. Друзьям было жалко Линкольна: у него не было никакой семейной жизни. Опасаясь возможных сцен, он не приглашал к себе домой даже самых близких друзей, таких как Херндон и судья Дэвис, и сам избегал жену насколько мог, проводя свободные вечера в беседах с другими адвокатами в юридической библиотеке или рассказывая анекдоты собравшейся толпе в аптеке Диллара. Иногда Линкольна видели поздно ночью блуждающим в одиночестве по глухим переулкам, в унылом и задумчивом состоянии. Часто он говорил: «Я ненавижу дорогу домой!» И друзья, знающие о его несчастии, приглашали к себе переночевать.

Наверняка самым осведомленным о несчастной семейной жизни Линкольна был Херндон. И вот что написано на стр. 430–434 третьего тома его биографического труда о президенте: «Мистер Линкольн был скрытным человеком и никогда не изливал душу перед другими. Он не делился со мной о своих тяжелых переживаниях и, насколько мне известно, со своими друзьями тоже. Такое было трудно вынести, но он терпел — с грустью, но без ропота. Хотя я и без слов мог понять, когда он находился в унынии: он не был по своей натуре из тех, кто встает с восходом солнца, а в офисе обычно появлялся не раньше девяти — на час позднее меня. Но иногда он сидел в офисе уже с семи утра. Был даже случай, когда он появился до рассвета. И если, приходя на работу, я заставал его там, то знал наверняка, что над „семейным морем Линкольнов“ пронеслась буря, и воды были неспокойны. Он либо лежал на диване, вглядываясь в окно, либо сидел на стуле, положив ноги на подоконник. Часто Линкольн и не замечал, как я входил, а только отвечал на мое приветствие тихим голосом. Я сразу же брался за документы или копался в страницах книг, но его меланхолия и страдания были так очевидны, а молчание таким тяжелым, что я сам становился обеспокоенным и искал причины, чтобы пойти в суд или куда-то еще, лишь бы уйти из офиса. Дверь офиса была наполовину стеклянной, покрытая занавеской, с металлическими кольцами, висящими от шнурка. Уходя, я закрывал занавеску и, достигнув лестницы, слышал звук поворота ключа: Линкольн уединялся со своим несчастьем. Проведя час у судебных приставов, еще столько же — в соседнем магазине, я возвращался. И к этому времени Линкольн либо беседовал с клиентом, объясняя ему законы, либо облако грусти уже ушло, и он был занят рутинной историей индейцев, чтобы рассеять накопившееся с утра уныние. К полудню я уходил домой на обед, а после заставал его там же, обедающим домашними крекерами и куском сыра, которые, как я думаю, он покупал в магазине под офисом. К пяти или шести часам вечера мы расходились, но он все равно не ходил домой: либо сидел на ящике перед лестницами с парой бездельников, либо — убивал время тем же путем перед зданием суда. А свет в окне офиса говорил о его присутствии там допоздна, даже после того, как весь мир уже лег спать, силуэт худого человека, предназначенного судьбой стать президентом нации, можно было увидеть бродившим в тени деревьев и домов или тихо прокрадывающимся через дверь скромной постройки, который, как принято во всем мире, называется домом. Многие могут думать, что описанное выше слишком преувеличено. На это я скажу, что они просто не знают фактов».

Одна из истеричных сцен жены продолжалась так долго, что даже Линкольн, «без злости к кому-либо и милосердием ко всем», вышел из себя: взял ее за руку, потащил к выходу и приставив к двери сказал: «Ты разрушила мою жизнь и превратила этот дом в настоящий ад. Будь ты проклята, пошла вон!»

12

Если бы Линкольн женился на Энн Рутледж, то, вероятнее всего, он был бы счастлив, но не стал президентом. сам он мыслил и действовал медлительно, а Энн была не из тех, кто мог заставить его рваться к политическим высотам. Мэри же, с неумирающим стремлением пожить в Белом доме, вышла замуж за Линкольна только тогда, когда он был выдвинут в Конгресс от партии вигов. Политическая борьба за место в конгресс оказалась жесткой. Насколько бы это ни звучало странным, Линкольн был обвинен в язычестве и в связях с аристократией и богатыми слоями общества: его политические противники ссылались на то, что он не принадлежал ни к одной церкви и породнился узами брака с влиятельными семьями Тоддов и Эдвардсов. Несмотря на нелепость обвинений, Линкольн все же понимал, что это вполне реальная угроза его политической карьере, и решил ответить на это: «С тех пор как я переехал в Спрингфилд, лишь один из моих родственников навестил меня, да и тот, не успев уехать из городка, был пойман на воровстве из ювелирного магазина. И если из этого следует, что я — представитель гордой фамилии аристократов, то, конечно же, я принимаю обвинения».

Ответ, конечно, звучал убедительно, на этих выборах Линкольн потерпел поражение, и это была первая неудача в его политической карьере. Через два года его снова выдвинули, и на этот раз он победил. Мэри Линкольн была просто в восторге. Подумав, что его политический триумф только начинается, она немедленно заказала вечернее платье и стала усердно совершенствовать свой французский. И как только ее муж оказался в Капитолии, она стала озаглавливать свои письма «К достопочтенному А. Линкольну», хотя вскоре отказалась от этой мысли.

Мэри очень хотела жить в Вашингтоне и мечтала о высоком социальном статусе, который, как она думала, непременно ждет ее. Но, оказавшись на Востоке, она, мягко говоря, увидела не то, что ожидала. Линкольн был настолько нищим, что, до получения первого зарплатного чека от правительства, был вынужден занять деньги у Стивена А. Дугласа для своих повседневных расходов. Так что мистеру и миссис Линкольн пришлось остановиться в гостевом доме миссис Спригс, на переулке Дафа Грина. Улица была абсолютно необустроенной, с тротуарами из грубых камней, а дом и вовсе без водопровода, с мрачными комнатами. В задней части дома у миссис Спригс был небольшой земельный участок с маленьким садом и курятником, и ее младшему сыну приходилось палкой и громкими криками периодически разгонять соседских свиней, которые прибегали лакомиться овощами. Вдобавок ко всему в те времена в Вашингтоне даже не убирали мусор, и миссис Спригс выбрасывала остатки пищи прямо на улицу, чтобы их хотя бы съедали коровы, свиньи и утки, бродящие около дома. Одним словом, местечко было не из приятных. И как можно было догадаться из сказанного, двери в высшее общество Вашингтона миссис Линкольн нашла наглухо запертыми перед собой. Ее проигнорировали и оставили одну в мрачных стенах гостевого дома с ее избалованными детьми и головной болью, заработанной от постоянных криков мальчишки, выгоняющего свиней. Но даже все это разочарование было пустяком по сравнению с надвигающейся политической катастрофой: когда Линкольн оказался в Конгрессе, страна уже почти год вела войну против Мексики, постыдную агрессорскую войну, которую умышленно навязали сторонники рабства с целью оккупировать как можно больше земель, где процветали бы плантации и, соответственно, смогли бы избираться поддерживающие их сенаторы. В этой войне Америка достигла двух целей: заставила Мексику отказаться от всех своих претензий на Техас, который до недавних времен входил в ее состав, и вдобавок незаконно лишила Мексику половины ее территорий, которые впоследствии разделили на штаты Нью-Мексико, Аризона, Невада и Калифорния. Позже генерал Гранд скажет, что это была одна из самых позорных войн и что он никогда не простит себе участие в ней. Значительная часть американских солдат взбунтовалась и перешли на сторону противника, у мексиканцев был даже знаменитый батальон Святой Анны, полностью состоявший из американских дезертиров.

В Конгрессе Линкольн сделал то, что многие виги уже делали до него: обвинил президента в «провоцировании подлой и безнравственной войны грабежа и убийств» и объявил на всю страну, что Бог забыл о защите слабых и немощных и позволил грозной банде убийц и адских демонов резать женщин и детей, превратив праведную землю в пустыню. На все эти обвинения в Капитолии не обратили никакого внимания, поскольку автор был не очень известен. Но в Спрингфилде это подняло настоящую бурю: штат Иллинойс послал на эту войну шесть тысяч солдат, как они сами были убеждены, воевать за высокие ценности свободы. А теперь представитель штата в Конгрессе объявил этих же солдат «демонами из ада», называя их убийцами. Возбужденное общество не без помощи провокаторов начало проводить публичные собрания, где Линкольна обзывали полным трусом, неудачником, гориллой и даже вторым Бенедиктом Арнольдом. От митинга к митингу страсти еще больше накалились. Люди говорили, что они никогда еще не знали такого позора, и ни один из храбрых и честных жителей Иллинойса не может такое терпеть. Ненависть к Линкольну выросла настолько, что напоминала о себе еще очень долго: во время первой президентской кампании, через тринадцать лет после этих событий, ему в лицо опять бросили те же обвинения. Позже про эти события он скажет: «Я совершил политический суицид».

После случившегося Линкольну было страшно вернуться домой и встретиться со своими возмущенными избирателями, и он попытался получить пост, при котором мог бы остаться в Вашингтоне: но маневр по назначению на должность комиссара земельного офиса провалился. Следующим был пост руководителя земли Орегон. Он надеялся, что станет одним из первых сенаторов, когда Орегон присоединится к Союзу, но и в этом случае Линкольна ждала неудача. Так что вскоре ему пришлось вернуться в Спрингфилд, в свою жалкую адвокатскую контору. Он снова запряг Старону Бака в свою разваленную повозку и снова начал разъезжать по восьмому судебному округу в унылом и подавленном состоянии.

Случившееся заставило Линкольна забыть о политике и полностью отдаться своей профессии. Посчитав, что он не имеет достаточно знаний и придерживается неправильного метода работы, Линкольн купил книгу по геометрии и начал возить ее повсюду с собой, доказывая себе самому и окружающим правильность своих новых начинаний. Вот что пишет об этом Херндон: «В маленьких сельских отелях мы обычно спали на одной кровати, и в большинстве случаев эта кровать была слишком коротка для Линкольна, так что его ноги висели перед кроватью, демонстрируя часть голых стоп. Поставив свечу на стул рядом с кроватью, он часами читал в этой позе. Бывали даже случаи, когда это продолжалось до двух часов ночи, в то время когда я или другой из его соседей по кровати крепко спали. Именно разъезжая по округу он перечитывал Эвклида до тех пор, пока не выучил наизусть все теоремы из шести его книг».

После изучения геометрии он перешел к алгебре, затем к астрономии, после выучил лекцию о происхождении и развитии разных языков. Но ни одна из вышеперечисленных дисциплин не интересовала его больше, чем Шекспир: литературный вкус, впитавшийся от Джека Келсо в Нью-Сейлеме, главенствовал поныне. И с тех пор одними из самых наглядных характерных черт Авраама Линкольна, сопровождавшие его до конца жизни, были грусть и меланхолия, настолько глубокие и очевидные, что словами передать их вряд ли возможно.

Джесси Уейк — помощник Херндона в работе над его биографическим трудом — посчитал, что отрывки, описывающие грусть Линкольна наверняка преувеличены, и для разъяснений обратился к тем, кто долгое время работал с Линкольном, — к Стюарту, Уитни, Метни, Свитту и судье Дэвису. После долгих дискуссий Уейк в конце концов был глубоко убежден, что человек не знающий Линкольна лично, вряд ли сможет представить его склонность к меланхолии, о чем изначально и говорил Херндон. И как я уже процитировал, в той самой книге он писал следующее: «За двадцать лет я ни разу не видел его счастливым, Линкольн буквально истекал грустью, когда ходил рядом».

Во время деловых поездок по округу Линкольн часто делил комнату с несколькими своими коллегами. Некоторых из них рано утром будил его голос: проснувшись, они находили его сидевшим в углу кровати, бормочущим непонятные слова. С утра он вставал и зажигал огонь в камине, после чего мог сидеть и часами глядеть в пламя. Иногда в такие моменты он цитировал свою любимую поэму: «О, почему известен дух смерти?»

Прогуливаясь по улице, он впадал в такое отчаяние, что часто не замечал проходящих мимо себя людей или мог пожать кому то руку, не осознавая, что происходит. Джонатан Бирч — один из преданных соратников Линкольна, боготворивший его, вспоминал: «Посетив Блумингтонский суд, Линкольн мог заставить всех своих слушателей в зале суда или перед зданием безудержно хохотать часами и в следующий же момент становился таким задумчивым, что никто не осмеливался даже подойти к нему. Он сидел на стуле у стены, стянув под него ноги и руками обняв колени, с ужасно грустными глазами. Картина была страшной. Я часами видел его сидевшим в этом положении, игнорировавшим даже своих лучших друзей».

Сенатор Беверидж, изучивший карьеру Линкольна, скорее всего, дал самое точное определение о нем: «С 1849 года и до конца жизни доминирующим отличием Линкольна была грусть, настолько глубокая, что не может быть описана или осознана здравым смыслом».

В то же время бесконечный юмор и талант рассказчика были такими же неотъемлемыми качествами Линкольна, как и его меланхолия. Иногда судья Дэвис даже прерывал судебное заседание, чтобы послушать его острые шутки. «Вокруг него собиралась толпа из двухсот — трехсот человек, которые, взявшись за живот, хохотали часами», — пишет Херндон. Один из очевидцев вспоминал, что, когда Линкольн доходил до кульминации смешной истории, толпа взрывалась, и люди начинали бросать вверх свои шляпы. Те, кто знали Линкольна поближе, называли две причины его постоянной грусти: болезненные политические разочарования и трагическую женитьбу.

Но мучительные годы его политического забвения все же прошли. И шесть лет спустя случилось неожиданное событие, которое изменило всю жизнь Линкольна и приблизило его к Белому дому. А инициатором и воодушевляющим лицом этого события была давняя любовь Мэри Линкольн — Стивен А. Дуглас.

13

В 1854-м с Линкольном случилось невероятное: это было результатом отмены компромисса Миссури. Если быть кратким, то компромисс Миссури состоял в следующем: в 1819-м Миссури решил присоединиться к Союзу как рабовладельческий штат. Северные штаты были против этого, и ситуация стала накаливаться. В конце концов умелые политики того времени нашли выход, известный под именем «компромисс Миссури», согласно которому юг получал то, что нужно ему, то есть — вступление в Союз Миссури со своим рабовладельческим строем, а Север, соответственно, получал свое, а именно то, что с той поры рабство оказалось под запретом к северу и к западу от границ штата Миссури. Люди думали, что это остановит бесконечные споры о рабстве: все так и было, но недолго. Спустя треть века Стивен А. Дуглас добился отмены компромисса и сделал возможным для всей территории к западу от Миссисипи, которая была равна территории тринадцати первых штатов, перейти на позорный рабовладельческий строй. В Конгрессе он жестоко боролся за отмену. Противостояние продолжалось месяцами, а однажды в палате представителей оно даже превратилось в настоящую битву с ножами и револьверами. Но в конце концов после пылкой речи Дугласа, продлившейся с полуночи до рассвета, 4 марта 1854 года Сенат все же принял его предложение. Событие было ужасным: посыльные ходили по улицам спящего Вашингтона, объявляя новость. Пушки морского флота сделали залп, приветствуя приход новой эры — эры, которая должна была погрязнуть в крови.

Никто точно не знает, почему Дуглас так поступил. Ученые мужи до сих пор спорят о мотивах его действий. Хотя мы точно знаем, что он надеялся стать президентом в 1856-м и, скорее всего, добился отмены компромисса ради голосов южан. А как же Север в этом случае? «Видит Бог, это поднимет там бурю», — говорил он сам и был абсолютно прав. Эта отмена регулярно становилась причиной массовых волнений, которые раскалывали общество надвое и постепенно вели нацию к гражданской войне. В сотнях городах и селах внезапно вспыхнули протестные митинги, где Стивен Арнольд Дуглас был назван «предателем Арнольдом» (по аналогии с Бенедиктом Арнольдом): самые недовольные стали поговаривать, что Дуглас назван в честь Бенедикта Арнольда. Ему присвоили прозвище Современный Иуда и стали изображать с тридцатью серебряными монетами. В конце концов Дугласу дали в руки веревку и посоветовали повеситься. В борьбу втянулись даже религиозные общины со святым фанатизмом. Три с половиной тысячи священников Новой Англии написали протест «Во имя и в присутствии Господа Всемогущего» и оставили его перед Сенатом. А пылкие разоблачающие публикации только подливали масло в огонь общественных протестов. В Чикаго даже газеты демократов обернулись против Дугласа с яростными обвинениями.

В августе Конгресс ушел в отпуск, и Дуглас вернулся домой. Под влиянием недовольных взглядов окружающих, он заметил: «Как будто я прошел всю дорогу от Бостона до Иллинойса, повесив на свою шею собственный горящий портрет».

Набравшись смелости, Дуглас открыто заявил, что собирается выступить в Чикаго — в своем собственном городе, где ненависть против него была просто запредельной: пресса постоянно нападала на него, а недовольные министры требовали, чтобы отныне он не портил чистый воздух Иллинойса своим вероломным дыханием. В тот же день народ повалил в оружейные лавки, и к закату уже нельзя было найти ни одного револьвера на продажу во всем городе. Самые яростные враги Дугласа даже поклялись, что он не будет жить, чтобы не защищать свои аморальные поступки.

В момент, когда Дуглас вошел в город, все лодки, стоящие на порту, опустили свои флаги, а в церквях начали звенеть колокола в знак гибели человеческой свободы.

Ночь его выступления была одной из самых жарких в истории Чикаго. Лица сидевших в ожидании людей были сильно вспотевшими. Женщины падали в обморок, толкаясь по дороге на берег озера, где можно было поспать на прохладном песке. Лошади падали прямо на улицах и были оставлены там же умирать. Но, несмотря на такую жару, тысячи взволнованных людей, вооруженных ножами и револьверами, собрались послушать Дугласа. Ни один зал в Чикаго не был в состоянии поместить такую толпу, и встречу проводили на городской площади, где тоже было тесно. Сотни людей следили за событием с крыш близлежащих домов.

Первые же слова Дугласа были встречены со свистами и криками, но все же он продолжил свою речь или, точнее говоря, попробовал сделать это, на что собравшиеся ответили более громкими выкриками и непристойными выражениями, которые невозможно печатать. Имели место даже издевательские песни. Скрытые партизаны сенатора решили броситься в драку, но Дуглас сдержал их, приказав не высовываться. Он хотел покорить толпу и управлять ею, но все его попытки терпели неудачу: когда он осудил действия «Чикаго трибьюн», по всей толпе пронеслось громкое приветствие в поддержку газеты. А когда пригрозил остаться на площади до утра, восемь тысяч голосов хором начали петь:

«Мы не хотим идти домой до утра,

Мы не хотим идти домой до утра».

Все происходило в ночь на воскресенье, и после четырех часов унижения Дуглас в конце концов сдался. Собравшись удалиться, он крикнул напоследок огромной взбушевавшейся толпе: «Уже воскресное утро, и я иду в церковь, а вы все идите в ад!» В подавленном состоянии он оставил трибуну оратора: Юный Гигант впервые в жизни потерпел поражение.

Следующим утром все газеты только о случившемся и писали. И в Спрингфилде одна полненькая брюнетка средних лет гордо листала газету, прочитав об этом с особым удовлетворением. Пятнадцать лет назад она мечтала стать миссис Дуглас, долгие годы наблюдала за его головокружительным взлетом и тем, как он стал одним из самых влиятельных политиков страны, пока ее муж терпел унизительные поражения один за другим. Все это оскорбило ее самолюбие, но теперь, по воле Небес, всемогущий Дуглас был наконец сброшен с олимпа. Он своими руками расколол свою собственную партию в своем родном штате, а на носу были выборы. Это был хороший шанс для Линкольна: шанс вернуть общественное доверие, которое он потерял в 1848-м, шанс реабилитироваться как политик и быть избранным в Сенат Соединенных Штатов, и Мэри отлично это понимала. Конечно, у Дугласа было еще четыре года до окончания срока в Сенате, но у одного из его соратников через пару месяцев были выборы. А был этим соратником самодовольный и дерзкий ирландец по имени Шильдс, с которым у госпожи Линкольн тоже были кое-какие старые счеты: еще в 1842-м в основном из-за ее оскорбительных писем Шильдс вызвал Линкольна на дуэль. Они должны были сражаться кавалерийскими саблями и, по договоренности секундантов, встретились на берегу Миссисипи, на песчаной местности. В последний момент, когда они уже готовились убить друг друга, вступились общие друзья и остановили кровопролитие. С тех пор Шильдс пошел вверх по политической лестнице, а Линкольн — вниз. Но теперь у Линкольна был козырь в рукаве, и он начал им пользоваться: отмена компромисса Миссури, как он сам говорил, пробудила его, больше он не мог оставаться в стороне и был полон решимости изо всех сил нанести ответный удар, а его личные убеждения только помогали этому. И Линкольн начал готовить большую речь: неделями ковырялся в библиотеке штата, консультировался с историками, сопоставлял факты, классифицировал и оттачивал мысли и изучал все известные дебаты, которые были в стенах Сената во время бурных обсуждений этого вопроса.

3 октября в Спрингфилде открылась ярмарка штата: тысячи фермеров хлынули в город, привозя с собой лошадей, коров, свиней, продукты, пшеницу и так далее. Домохозяйки привлекали посетителей разнообразными вареньями, пирожками, джемами и желе. Но все великолепие ярмарки просто меркло перед другим искушением: за несколько недель было объявлено, что Дуглас собирается выступить в день ее открытия, и лидеры всех политических партий штата поспешили туда, чтобы послушать его.

Речь Дугласа длилась более трех часов: пройдя по своим записям, он то защищался, то нападал, то объяснял. Сенатор яростно отвергал все слухи о том, что он якобы хотел узаконить рабство или запретить его где бы то ни было: «Дайте народу самому решать, что они хотят сделать с рабством, естественно, если жители Канзаса или Небраски в состоянии руководить сами собой, то они без проблем смогут управиться с несколькими ничтожными неграми!» — сказал он в конце своей речи.

Сидя перед трибуной, Линкольн внимательно слушал каждое слово, анализируя все его аргументы. И после речи сказал окружающим: «Завтра я повешу его шкуру над забором». Следующим же утром посыльные пронеслись по всему городу, оповестив жителей, что Линкольн собирается ответить Дугласу. Общественный интерес к этому вопросу был невероятно высок, и уже к двум часам дня все места в зале, где Линкольн должен был выступить, были заняты. Вскоре появился и сам Дуглас, как обычно, в безупречном наряде, и сел рядом с трибуной. К этому времени Мэри Линкольн была уже в зале. Рано утром она тщательно вычистила костюм мужа, приготовила новый воротник и с огромной осторожностью завязала его лучший галстук. Она хотела, чтобы его появление перед публикой было безупречным. Но, к ее несчастью, день был жарким, и, подумав, что в зале будет душно, Линкольн поднялся на трибуну без костюма, без жилета, без воротничка и, конечно же, без галстука. Его тощая длинная шея торчала из сорочки, которая, в свою очередь, просто валялась на его худых плечах. Он был непричесан, в грязной и неухоженной обуви, а несоразмерные для него брюки еле держались на одной подтяжке. С первого же взгляда на него Мэри Линкольн пришла в ярость, она наверняка заплакала бы от бессилия, если бы не аудитория.

Теперь мы точно знаем, что этот непутевый человек, которого стыдилась собственная жена, в этот жаркий октябрьский полдень начал путь, который готовил ему место среди бессмертных, но тогда ни у кого даже мысли об этом не было. В этот день он произнес первую великую речь в своей жизни: если бы все его предыдущие выступления были собраны в одной книге, а эта последняя речь — в другой, то наверняка никто бы не поверил, что автором обеих является один и тот же человек. Выступал новый Линкольн, Линкольн, который несправедливо был отвержен, Линкольн, который заступался за слабых и беспомощных, возносившись над остальными со всем своим душевным великолепием. Он представил всю историю рабства и назвал пять веских причин, чтобы ненавидеть его, а после с ловкостью политика продолжил: «Я абсолютно ни в чем не обвиняю жителей южных штатов, они такие же, какими были бы и мы, будь на их месте. Если бы у них не существовало рабства, то, конечно, они бы не защищали его, а если бы у нас оно существовало, то мы вряд ли смогли бы сразу отказаться от него. Когда южане говорят нам, что они в ответе за происхождение рабства не больше, чем мы, я не могу не согласиться: когда говорят, что этот строй уже существует и очень трудно найти выход из этого, удовлетворяющий всем, то я отношусь к этому с пониманием, поскольку я не могу винить людей в несовершении действий, которые сам не знаю, как сделать. Даже если бы я обладал всей властью мира, то все равно не знал бы что делать с действующим строем».

Линкольн выступал в поте лица более трех часов, отвечая на каждое слово Дугласа, разоблачая его софизм и выставляя напоказ всю ошибочность его позиций. Это была основательная речь и оставила основательные впечатления. Дуглас терзался, не находя себе места: раз за разом он вставал и перебивал Линкольна. Выборы были не за горами, и юные прогрессивные демократы уже отстаивали свое место, атакуя Дугласа. Очень скоро, когда жители Иллинойса сделали свой выбор, команда Дугласа была сокрушена.

По тогдашним законам сенаторов избирали законодательные собрания штатов: с этой же целью 8 февраля, 1855 года было созвано законодательное собрание Иллинойса. Специально для этого случая миссис Линкольн купила новое платье и шляпу, а ее зять — Ниниан В. Эдвардс — с полным оптимизмом готовился устроить прием тем же вечером в честь сенатора Линкольна. На первом голосовании Линкольн победил, обойдя других кандидатов на шесть голосов, но после этого начал стремительно терять голоса и к десятому голосованию потерпел неудачу, уступив место в Сенате Лиману В. Трамбуллу.

Трамбулл был женат на молодой и привлекательной Джулии Джейн, которая была подругой невесты на свадьбе Линкольнов и наверняка была единственной близкой подругой Мэри Линкольн. В тот вечер две подруги сидели рядом в ложе палаты представителей, наблюдая за выборами сенатора, и, когда победителем был объявлен муж Джулии, миссис Линкольн истерично встала и удалилась. Ее злость и зависть были настолько сильны, что с того момента и до конца своих дней Мэри Линкольн не обменялась ни единым словом с Джулией Трамбулл.

Подавленный и разочарованный Линкольн был вынужден вернуться в свою жалкую адвокатскую контору с чернильным пятном на стене и цветущими в грязи растениями. Через неделю он забрался на Старину Бака и снова начал странствовать по безлюдным прериям, от одного сельского суда к другому. Но правосудие его уже мало увлекало, он не думал ни о чем, кроме политики и рабства. «От одной мысли о миллионах людей, заключенных в неволю, я чувствую себя ничтожным», — повторял Линкольн. Приступы его отчаяния стали более частыми и глубокими.

Как-то раз Линкольн делил комнату с другим адвокатом в сельской таверне. Проснувшись на восходе, сосед нашел его сидящим на краю кровати: в задумчивом и рассеянном состоянии он бормотал непонятно что, как будто оторванный от окружающего мира. Наконец, придя в себя, он произнес: «Говорю тебе точно, эта нация больше не может существовать полусвободным-полурабом».

В этот же период по воле случая Линкольн столкнулся с судебным делом о рабстве. В Спрингфилде к нему в офис пришла чернокожая женщина с душераздирающей историей: ее сын уехал в Сент-Луис и устроился работать на пароходе по Миссисипи. А когда пароход достиг Нью-Орлеана, он был заключен под стражу. Будучи рожденным свободным человеком, он все же не имел никаких бумаг, чтобы доказать это. Так что до отплытия парохода его так и не выпустили. И теперь собираются продавать в рабство, чтобы оплатить тюремные расходы.

Линкольн обсудил случай с губернатором Иллинойса, но тот ответил, что не имеет ни права, ни власти что-то менять. То же самое в ответном письме написал и губернатор Луизианы. Тогда Линкольн снова пошел к губернатору Иллинойса, потребовав от него решительных действий, и снова губернатор только покачал головой. Выйдя из кабинета губернатора, в отчаянии он с несвойственной себе злостью сказал: «Может быть, вы и не имеете законного права защитить беспомощного парня, но видит Бог, господин губернатор, я сделаю все, чтобы почва в этой стране стала слишком жгучей для ног рабовладельцев».

В следующем году Линкольну исполнилось сорок шесть, и, по словам его друга Уитни, он начал чувствовать острую нужду в очках: остановившись как-то у ювелирного магазина, он купил свои первые очки за тридцать семь с половиной центов.

14

Теперь мы перенесемся в лето 1858 года, когда Авраам Линкольн дал первую великую битву в своей жизни: появившись из провинциальной безызвестности, он окунулся в одну из самых знаменитых политических баталий в истории Соединенных Штатов.

Ему было уже сорок девять лет, и чего он достиг после всех своих мучительных усилий? В бизнесе он терпел сплошные неудачи, а в семейной жизни были одни страдания и несчастья. И хотя в адвокатском деле он уже был на высоте и имел три тысячи долларов годовой прибыли, но все же в политике, которой он только и жил, разочарования и поражения преследовали его постоянно.

«Для меня погоня за амбициями оказалась провальной, полностью», — говорил Линкольн. Но с этого времени события стали развиваться с неестественной и ошеломительной скоростью: ему суждено было погибнуть через семь лет, и за это короткое время он должен был стать настолько великим, чтобы сиять через многие поколения.

Как мы уже убедились, его противником в политике был Стивен А. Дуглас, который на тот момент успел стать национальным идолом, и к тому же был всемирно знаменит. За те четыре года после отмены компромисса Миссури, Дуглас смог провернуть невероятную работу по реабилитации, не виданную до этого в мировой политике. Это стало итогом драматичной и захватывающей политической борьбы, которая состояла в следующем: Канзас попросился стать членом Союза в качестве штата с рабовладельческим строем, на что Дуглас был категорически против, поскольку законодательное собрание, разработавшее конституцию штата, было не совсем легитимным. Большинство его членов были избраны с помощью револьверов и фальсификаций: половина жителей Канзаса — те, у которых было право голосовать, не были зарегистрированы вовсе и в итоге не смогли принять участие в выборах, а пять тысяч демократов — приверженцы рабства из Западного Миссури, у которых не было никакого законного права голосовать, вошли в арсенал Соединенных Штатов, вооружились до зубов и в день выборов с вьющимися флагами и оркестром маршировали в Канзас, где и проголосовали за рабство. Полный фарс и ужасная несправедливость. А что должны были ответить на это сторонники свободы? Конечно же, готовиться к серьезным событиям. Они почистили свои револьверы и ножи и начали стрелять по помеченным деревьям и мишеням, вывешенным на стенах загородных амбаров для улучшения меткости. Начали даже копать военные траншеи и усиливать окна и двери, превращая сельские отели в настоящие крепости. Вскоре они тоже стали «маршировать», пьянствуя и устраивая беспорядки. Если они не смогли добиться справедливости с помощью бюллетеней, то добьются этого с помощью пуль. В каждом городке по всему Северу профессиональные ораторы собирали толпы людей, протягивая им шляпы для пожертвований на оружие свободному Канзасу. Преподобный Генри Уорд Бичер во время проповеди в Бруклине заявил, что оружие сделает больше для спасения Канзаса, чем Библия. С тех пор винтовки с острым штыком стали называться «Библиями Бичера»: их посылали с Востока в ящиках или бочках с надписью «Библии», «посуда» или «законодательные документы». Началом кровопролития стало убийство пятерых сторонников свободного штата, после чего в гуще событий появился некий бывший овцевод и религиозный фанатик, который до этого вдали от всех выращивал виноград и занимался виноделием. Его звали Джон Браун и жил он вблизи Осаватоми. Со словами «У меня нет выбора, самим Всевышним уже предрешено, что я должен отомстить сторонникам рабства», он изменил историю всей нации: тихим майским вечерком он открыл Библию и стал читать своей семье псалмы Давида, после чего стоя на коленях они долго молились, а затем стали петь военные гимны. Сразу же после обряда Браун с четырьмя своими сыновьями и зятем, проскакав несколько миль через прерии до хижины, где со своей семьей жил сторонник рабства, вытащили хозяина и двух его сыновей наружу прямо из постели, отрубили им руки и топором разбили головы. К утру начался сильный ливень и в буквальном смысле промыл мозги жертвам Брауна. С того момента обе стороны стали резать и убивать друг друга без оглядки, и словосочетание «кровавый Канзас» навсегда вошло в историю.

Теперь Стивен А. Дуглас отлично понимал, что конституция, утвержденная нелегальным собранием, была просто бумажкой для скрытия всей этой фальсификации. И вскоре он потребовал провести в Канзасе всеобщее честное голосование относительно того, будет ли штат рабовладельческим или нет. Естественно, его требование было обоснованным и справедливым, но президент Соединенных Штатов Джеймс Бьюкенен и несколько влиятельных политиков из приверженцев рабства были категорически против этого. В итоге Дуглас и Бьюкенен поссорились, и президент пригрозил Дугласу убрать его с политической сцены. Но Дуглас тоже не остался в долгу: «Видит Бог, сэр, я создал Джеймса Бьюкенена — я с ним и разделаюсь», — ответил он. И эти слова были не просто угрозой, а пророчеством: на тот момент рабство, как политическое явление, достигло своего апогея, но с последующими драматическими событиями его перспектива стала резко ухудшаться. Очередные баталии вокруг этого стали началом конца: в этой борьбе Дуглас расколол собственную партию надвое, приготовив тем самым хорошую почву для поражения демократов в 1860-м. В итоге победа Линкольна на президентских выборах стала не просто возможной, а скорее всего неизбежной.

Дуглас поставил на карту свою политическую карьеру ради того, во что верил он сам и все жители Севера — ради самоотверженной борьбы за благородные принципы. И Иллинойс полюбил его за это. Теперь он был в своем родном штате самым почитаемым и популярным человеком. Тот самый Чикаго, объявивший траур, с опущенными флагами и со скорбным залпом при его возвращении в 1854-м, стал теперь неузнаваем: был отправлен специальный поезд с оркестром и официальной комиссией, чтобы встретить и сопровождать Дугласа домой. Как только он вошел в город, полторы сотни пушечных залпов из парка Дирборн ознаменовали его возвращение. Сотни людей толкались, чтобы пожать ему руку, женщины разбрасывали цветы к его ногам, многие называли своих первенцев в его честь, и не будет преувеличением сказать, что его ближайшие соратники были готовы даже умереть в этой борьбе ради Дугласа. И представьте себе, спустя сорок лет после смерти политика его последователи все еще хвастались тем, что они были демократами Дугласа.

Через несколько месяцев после триумфального возвращения Дугласа в Чикаго в Иллинойсе были назначены выборы в Сенат Соединенных Штатов, и, естественно, демократы выдвинули его кандидатуру. А кого же, по-вашему, выдвинули против него республиканцы? Конечно же, человека по имени Линкольн — мало кому известного в то время. Во время последующей предвыборной кампании кандидаты несколько раз провели ожесточенные дебаты, благодаря которым Линкольн и стал популярен. Дискуссия была вокруг эмоциональных вопросов, и общественный интерес достиг небывалых масштабов. Чтобы их послушать, собирались такие огромные массы людей, каких Америка до этого не видела. Ни одно здание не могло их поместить, и часто встречи соперников проводились вечером в прериях или лесных рощах вблизи города, сотни репортеров освещали события, газеты одна за другой печатали сенсационные статьи, и вскоре аудиторией дебатов стала вся страна. И спустя два года Линкольн был уже в Белом доме… Эти дебаты были для него отличной рекламой и проложили дорогу к вершинам. Он стал готовиться к дебатам за несколько месяцев: мысленно формируя идеи и фразы, тут же писал их на клочках бумаги, на обратной стороне обложек или в уголках газет. Все это он помещал в своей маленькой шляпе и носил с собой повсюду, пока не находил время, чтобы переписать на чистые листы бумаги, после чего постоянно перечитывал каждое предложение, перефразируя и совершенствуя их. Закончив приготовление первой части своего выступления, Линкольн попросил нескольких своих приближенных прийти вечером в библиотеку штата, где за закрытыми дверями прочел им свое творение. После каждого абзаца он прерывал чтение, спрашивая мнение и комментарии присутствующих. Эта речь содержала пророческую фразу, которая с тех пор и стала популярной: «Дом, разделенный надвое, не может существовать. Я уверен, что это правительство не сможет долго продержаться полусвободным-полурабом. Я не ожидаю, что Союз распадется, и не ожидаю, что дом будет разрушен: я жду, что мы перестанем делить его. Все должно быть либо так, либо наоборот».

Когда Линкольн закончил, его друзья были сильно удивлены, посчитав, что речь чересчур радикальна и такое резкое высказывание может спугнуть избирателей. Линкольн медленно встал с места и, объяснив своим критикам основную мысль своей речи, положил конец всем обсуждениям: «Слова „разделенный надвое, не сможет существовать“ — есть абсолютная истина, доказанная опытом многих поколений. Это было правдой в течение шести тысяч лет, и мне нужно с помощью простых выражений и понятными словами донести до людей опасность времени. Пришло время озвучить эту истину, и я окончательно решил никоим образом не менять мое утверждение: за него я готов умереть. И если суждено, что из-за этой речи я провалюсь в пропасть, то я все равно согласен озвучить истину. И пусть потом я буду адвокатом до конца своих дней: там хотя бы все справедливо».

Первые большие дебаты были назначены на 21 августа, в маленьком фермерском городке по имени Оттава, в семидесяти пяти милях от Чикаго. Толпа начала собираться за сутки до события, и вскоре в отелях, гостевых домах и даже частных хижинах городка не было ни одной свободной комнаты. В радиусе мили от городка на всех холмах горели палаточные костры: было впечатление, что город окружен вражеской армией. До полудня, словно прилив, начался поток людей в центр города. Солнце поднялось высоко над прериями Иллинойса, словно высматривая оттуда дороги, наполненные разнородными каретами и тележками, тысячами пешеходами и всадниками. Последние несколько недель, как и день дебатов, были жаркими и сухими: все луга и поля вокруг были покрыты облаками пыли. К полудню из Чикаго прибыл поезд с семнадцатью вагонами, специально к случаю. Сразу после остановки заполнившие все места пассажиры перебрались на крышу, чтобы наблюдать за происходящим.

Все города, находившиеся в радиусе сорока миль, привезли туда свои оркестры: под звуком барабанов и духовых были слышны шаги марширующей парадной полиции. Знахари устраивали представления змей и предлагали зрителям исцеляющие средства, бродячие артисты и фокусники выступали перед тавернами, а в собравшейся толпе расхаживали блудницы и попрошайки. Где-то устраивался фейерверк, стреляли из пушек, и испуганные лошади бросались в бега.

По некоторым городам Дуглас проехал в шикарной карете, запряженной шестью белыми конями. Повсюду восторженная толпа встречала его громкими приветствиями.

Чтобы показать свое презрение к такого рода зрелищам и вычурности, соратники Линкольна провели своего кандидата по улицам на разваленной тележке, которую тащили несколько белых ослов, за ним двигалась еще одна тележка, на которой стояли тридцать две девушки: в руках у каждой было имя одного из штатов, а над ними простилался огромный плакат. Позже сопровождение претерпело кое-какие изменения: все девушки прислонились к Линкольну, словно к своему отцу.

Кандидаты с комиссией и репортерами больше получаса пробивались сквозь толпу к обустроенной сцене, которая была защищена от палящих лучей солнца деревянным навесом. Некоторые из собравшихся взобрались на него, и, не выдержав их тяжести, навес рухнул на представителей Дугласа.

По всем отношениям два кандидата резко отличались друг от друга. Дуглас был ростом в пять и четыре десятых фута, Линкольн — в шесть и четыре десятых. Великан говорил тонким тенором, а соперник поменьше — шикарным баритоном. Дуглас был элегантен и обходителен, Линкольн — неуклюжим и рассеянным. У Дугласа был необычайный шарм, сделавший его национальным героем, в то время когда бледноватое и измученное лицо Линкольна выражало только грусть и ни капли харизмы. В тот день Дуглас был одет как богатый плантатор с юга: сорочка с манжетами, темно- синий пиджак, белые брюки и белая шляпа с широкой каймой. Линкольн выглядел грубо и нелепо: рукава его изношенного черного пиджака были явно коротки, как и его мешковатые брюки, а высокая цилиндрообразная шляпа была сильно потрепанной. Линкольн был одним из величайших шутников всех времен, а у его оппонента не было ни малейшего чувства юмора.

Во всех выступлениях Дуглас повторял одни и те же мысли, в то время когда Линкольн не переставая размышлял над каждым вопросом и предпочитал готовить новую речь для каждого выступления, избегая повторений.

Дуглас жаждал славы и постоянно устраивал пышные и вычурные сцены: он разъезжал по стране на специальном поезде, обставленном флагами, позади которого в отдельном вагоне была смонтирована медная пушка. Она издавала залп за залпом, как только поезд приближался к очередному городу, словно объявляя жителям, что у ворот города стоял грозный гость. Линкольн же, наоборот, ненавидел «блеск и фанфары», как сам говорил, и путешествовал в обычных каретах или грузовых вагонах с одним лишь стареньким ковровым чемоданом и зеленым бумажным зонтом, посередине которого была завязана веревка, чтобы зонт не раскрылся.

Дуглас был оппортунистом: «без какой-либо политической морали», как говорил Линкольн. Единственной его целью была победа, а для Линкольна не имело большого значения, кто победит на данный момент: он боролся за высокие принципы и считал главным торжество справедливости и добра. В первой же своей речи он сказал:

«Мне приписывают амбиции, но Бог знает, как усердно я молился, чтобы этих амбиций не было. Конечно, я не был равнодушен к политическим вершинам, но с того дня, когда компромисс Миссури был аннулирован, подняв тем самым вопрос о „терпимости“ к рабству по всей стране, я стал заклятым врагом его распространения. И могу безоговорочно и к тому же с радостью заявить, что я и уважаемый Дуглас никогда не окажемся в одной лодке, по крайней мере пока мы живы. Не имеет никакого значения, абсолютно никакого, кто из нас двоих будет избран в Сенат Соединенных Штатов, поскольку та огромная задача, которую мы сегодня донесли до вас, намного выше и важнее политических успехов или личных интересов любого человека. Этот вопрос будет жить, дышать и воспламеняться даже тогда, когда наши жалкие и заикающиеся языки утихнут в глубоком гробу».

Во время этих дебатов Дуглас придерживался мнения, что любой штат в любое время имеет право стать рабовладельческим, если большинство его жителей проголосовали за это, и его не интересовало, кто как будет голосовать. Его предвыборный девиз был следующим: «Дайте каждому штату самому вести свои дела и оставить в покое своих соседей».

У его соперника же была абсолютно противоположная позиция:

«Господин Дуглас считает, что рабство — справедливое явление, я же считаю, что оно не справедливое, что и является причиной нашего спора. Он утверждает, что если общество хочет иметь рабов, то у него есть право их иметь, и все так и будет, если это не ошибка. А если это ошибка, то он не может говорить людям, что у них есть право на ошибку. Его мало волнует, должен ли каждый из штатов быть рабовладельческим или свободным, так же как вопрос о том, под что его сосед использует свою ферму: посеял ли он табак или развозит рогатый скот. Но мнение большинства людей не совпадает с мнением многоуважаемого Дугласа: они считают рабство огромной моральной несправедливостью».

После этого Дуглас начал жаловаться на весь штат, что Линкольн пытается обеспечить для негров социальное равенство, на что Линкольн ответил: «Нет, все, что я прошу для негров, заключается в следующем: если они вам не нравятся, то просто оставьте их в покое, и если Бог дал им самую малость, то дайте им хотя бы пользоваться этой самой малостью. Во многом он, конечно, не равен мне, но в своем праве наслаждаться жизнью и свободой, стремиться к счастью, брать в рот хлеб, который заработал своим трудом, он равен и мне, и господину Дугласу, и всем остальным».

К следующим дебатам Дуглас стал обвинять Линкольна в желании заставить белых «принимать чернокожих с распростертыми объятиями и создавать с ними семьи». И раз за разом Линкольн был вынужден отвергать эти обвинения: «Я не понимаю моего оппонента: получается, если я не хочу видеть чернокожую женщину в качестве раба, значит, предлагаю вам взять ее в жены? Я прожил пятьдесят лет, и у меня никогда не было ни чернокожей рабыни, ни чернокожей супруги. В мире достаточно белых мужчин, чтобы создать семьи со всеми белыми женщинами, и достаточно чернокожих мужчин, чтобы взять в жены всех негритянок, и ради Бога, позвольте им так и жениться».

Дуглас попытался сменить тему и увернуться от этого вопроса, но оппонент не позволил ему этого: «Его аргументы иссякли и теперь так же ничтожны, как и суп, сваренный из тени сдохшего голубя. Он специально пользовался таким невероятным набором слов, с которым можно было из конского каштана сделать каштанного коня. Я чувствую себя глупо, отвечая на аргументы, которые вовсе и не являются аргументами. Если вдруг появится кто-то, кто будет утверждать, что дважды два не равно четырем, а потом будет снова и снова повторять то же самое, то я не знаю, каким образом можно его остановить. Всеми возможностями своего мышления я не смогу найти какой-либо аргумент, которым можно было бы заткнуть его рот. Мне очень не хочется назвать господина Дугласа лжецом, но с какой бы стороны я ни подходил к этому вопросу, все равно не знаю, как еще его назвать».

Все, что говорил Дуглас, было абсурдным, и он отлично это понимал, так же как и Линкольн. Но с каждой неделей борьба становилась все более яростной. Раз за разом Линкольн обострял свои атаки. В противостояние начали вмешиваться и другие: Лиман Трамбулл назвал Дугласа лжецом, заявив, что тот является виновником самого отвратительного и бесстыдного поступка, когда-либо совершенного человеком. Фредерик Дуглас, знаменитый чернокожий оратор, прибыл в Иллинойс, чтобы стать участником этих атак. Демократы Бьюкенена, словно бешеные, стали всеми допустимыми и недопустимыми методами компрометировать Дугласа. Карл Шульц, немецко-американский реформатор с пылким нравом, раскритиковал его перед зарубежной публикой. Республиканская пресса с первых страниц нарекла его «аферистом». С разделенной надвое партией Дуглас вел слишком уж неравную борьбу с обвинительными атаками. В безвыходном положении он написал своему другу Ашеру Линдеру: «Все адские псы встали у меня на пути: ради Бога, Линдер, приезжай и помоги мне бороться с ними!» Почтовый оператор продал копию этой телеграммы республиканцам, и она появилась на обложке большинства газет. Враги Дугласа прыгали от восторга: с тех пор и до конца его дней адресата этой телеграммы называли «ради Бога Линдер». Но, несмотря на незадавшуюся предвыборную кампанию, его итоги для Дугласа оказались абсолютно противоположными.

В день выборов Линкольн остался в телеграфной конторе, чтоб из первых рук получить результаты. Увидев, что проиграл, он отправился домой. День был мрачным и дождливым, повсюду была грязь: дорожка к его дому, проложенная из свиного навоза, была скользкой. Вдруг одна его нога поскользнулась и ударилась о другую. Линкольн чуть было не свалился с ног и, быстро восстановив равновесие, прошептал: «Я всего лишь споткнулся, а не упал…».

Вскоре после этого в одной из газет Иллинойса он прочел про себя статью. Писали следующее:

«Скромный Эйб Линкольн, без сомнений, является самым невезучим политиком, когда-либо испытавшим судьбу в Иллинойсе. Все, что он предпринимает в политике, кажется обреченным на провал. В своих политических происках он натерпелся таких неудач, которые обычный человек не смог бы вынести».

Но, несмотря на неудачу, огромная толпа, собравшаяся послушать Линкольна, заставила его поверить, что он может подзарабатывать, читая лекции. Он приготовил материал об «открытиях и изобретениях», арендовал зал в Блумингтоне и поставил у входа юную леди, чтобы та продавала билеты. И, представьте себе, никто не пришел: не было ни единой души. Так что он снова вернулся в свою жалкую контору с чернильным пятном на стене и цветущими в грязи растениями…

К тому времени Линкольн был не у дел целых шесть месяцев, и ему пришлось долго приспосабливаться. За эти шесть месяцев он не заработал ни цента и был на мели: нечем было оплатить хотя бы счета мясника и бакалейщика, так, что он снова запряг Старину Бака в свою развалившуюся тележку и, как всегда, начал разъезжать по судам через прерии. Был уже ноябрь, чувствовался холодный ветер. В синеватом небе пролетала к югу стая диких гусей с громким, острым криком, где-то в глубине леса выли волки, а дорогу перед тележкой нервно перебегал заяц, но мрачный водитель тележки словно не слышал и не видел всего этого. Часами он ехал, опустив голову к груди, в задумчивом и подавленном состоянии.

15

Когда весной 1860 года недавно сформировавшаяся республиканская партия собралась в Чикаго, чтобы объявить своего кандидата в президенты, мало кто мог подумать, что у Авраама Линкольна есть шанс стать этим самым кандидатом. Незадолго до съезда он сам признался в этом редактору одной из газет: «Честно говоря, я не считаю себя подходящим кандидатом для президентской борьбы».

По большому счету, все уже было решено заранее: этой чести должен был удостоится харизматичный Уильям Сьюард из Нью-Йорка. И относительно вышесказанного ни у кого не было сомнений, поскольку предварительное голосование, проведенное среди делегатов еще в поездах по пути в Чикаго, показало, что Сьюард вдвое опережает всех своих соперников вместе взятых. В то время когда на многих поездах не было хотя бы одного бюллетеня в пользу Линкольна: наверняка были делегаты, которым он и вовсе не был известен. К тому же съезд состоялся в день пятидесятидевятилетия Сьюарда. Все было как нельзя кстати, и он был уверен, что получит номинацию кандидата как подарок ко дню рождения. И эта уверенность была настолько твердой, что он попрощался со своими коллегами в Сенате Соединенных Штатов, а самых близких даже пригласил к себе домой в Оберн, Нью-Йорк, на праздничный прием. Специально для этого даже была арендована пушка, которую зарядили и поставили перед домом, направив в небо, чтобы в нужный момент залп объявил на весь город радостную новость. И если бы голосование состоялось в четверг вечером, как изначально было задумано, то скорее всего эта пушка выстрелила бы, изменив ход истории целой нации. Но оно не могло состояться, пока издатель не доставил делегатам достаточное количество бюллетеней. А он, наверное, решил остановиться и выпить бокал вина по дороге к месту съезда, из-за чего доставка бюллетеней запоздала. Так что делегатам пришлось сидеть и ждать: у них просто не было другого выхода. В зале было душно и жарко, кишели москиты, да и делегаты засиделись без воды и еды. В итоге один из них не выдержал и предложил отложить голосование до десяти утра пятницы. Как правило, такие предложения всегда приветствуются, а это тем более было принято с огромным энтузиазмом. Через семнадцать часов республиканцы собрались заново. И этого недолгого времени было достаточно, чтобы карьера Сьюарда разрушилась, а Линкольна — пошла вверх.

Основным ответственным лицом за крушение Сьюарда был Хорас Грили, человек с нелепой внешностью: голова у него была как дыня, с шелковистыми рыжими волосами, как у альбиноса, а тонкий галстук валялся по сторонам до тех пор, пока не оказывался у него под левым ухом. Надо заметить, что он даже не ратовал за выдвижение Линкольна, а просто из-за старых счетов со Сьюардом и его управляющим Турлоу Уидом всей душой ненавидел их и был полон решимости им помешать. История была такова. Четырнадцать лет назад Грили был соратником Сьюарда и в жесткой борьбе помог ему стать сперва губернатором Нью-Йорка, а затем — сенатором штата. А Уиду он оказал неоценимую поддержку на пути становления политическим боссом штата. И что получил сам Грили после всей этой мучительной кампании? Ничего кроме неблагодарности: сначала он хотел стать издателем штата, но Уид присвоил этот пост себе, затем он попытался получить должность начальника почты Нью-Йорка, и на этот раз Уид отказался дать ему рекомендации. В конце концов Грили попросился на место губернатора или хотя бы вице-губернатора, и Уид опять сказал ему «нет», да и к тому же сделал это не в самой лестной форме. Не выдержав всего этого, Грили сел и написал жалящее письмо Сьюарду: оно заняло бы семь страниц этой книги. Каждый абзац этого письма был наполнен злостью. Оно было написано воскресной ночью 11 ноября 1854-го. С тех пор прошло шесть лет, и все эти годы Грили ждал своей возможности, чтобы отомстить. Наконец эта возможность появилась, и он был готов буквально на все. После переноса съезда республиканцев по выбору кандидата в тот роковой четверг Грили не сомкнул глаз: он спешил от делегации к делегации, объясняя и обосновывая каждому свою точку зрения. У Грили была газета «Нью-Йорк трибьюн», широко известная по всему северу и оказывающая огромное влияние на общественное мнение. Естественно, владелец газеты и сам был знаменит, и в какой бы делегации он ни появлялся, голоса тут же затихали, и присутствующие уважительно выслушивали его. Он нападал на Сьюарда всеми возможными аргументами: напомнил, что тот постоянно критиковал масонский порядок, а в 1830-м был избран с поддержкой антимасонов, вызвав впоследствии всеобщее недовольство и возмущение. Будучи губернатором Нью-Йорка, Сьюард одобрил расформирование общих школ и вместо них создал отдельные школы для католиков и «чужаков», тем самым создав еще один повод для яростной ненависти. Грили также всех заверил, что простые люди, которые формируют всю мощь самой по себе ничего незначащей партии, категорически против Сьюарда и проголосуют скорее за дохлого пса, чем за него.

И это было не все: он назвал Сьюарда «лжеагитатором», который слишком радикален и своей «кровавой программой» и разговорами о более высоком порядке, чем конституция, насторожил соседние штаты, и они наверняка будут выступать против него.

«Я могу вызвать сюда нескольких кандидатов на пост губернатора этих штатов, которые подтвердят то, что я сказал», — заявил Грили. И после того, когда он выполнил обещание, воцарилась всеобщая паника: сжав кулаки, кандидаты из Пенсильвании и Индианы убедительно заявили, что выдвижение Сьюарда грозит неизбежным провалом в обоих штатах. А республиканцы знали, что для победы надо подумать и об этих штатах тоже.

В конце концов огромная волна, поддерживающая Сьюарда, начала отходить. И тут в дело вступили соратники Линкольна: скитаясь по делегациям, они пытались убедить всех противников Сьюарда сосредоточиться на кандидатуре Линкольна. Основным аргументом было следующее: демократы наверняка выдвинут Дугласа, и ни один человек не имеет такого богатого опыта в борьбе с Дугласом, как Линкольн, для него это как обычная работа, и он отлично приспособлен к этому. Кроме того, Линкольн родился в Кентукки и мог выиграть голосование в не очень лояльных соседних штатах. И наконец, он был именно тем кандидатом, которого и хотел весь северо-запад: человеком, который сам проложил себе путь, вырубая лес и возделывая почву, человеком, понимающим простых людей.

Когда аргументы такого рода не работали, они меняли тактику: делегатов из Индианы склонили в свою сторону, пообещав Калебу Смиту место в правительстве, а пятьдесят шесть голосов Пенсильвании получили взамен на то, что Саймон Кэмерон станет правой рукой Линкольна.

Голосование началось воскресным утром. Сорок тысяч человек, приехавших в Чикаго, томились в ожидании: десять тысяч из них еле протиснулись в зал заседаний, а остальные тридцать оккупировали все улицы вокруг здания. Страсти накалились до предела: после первого голосования лидером был Сьюард, но во время второй попытки Пенсильвания отдала свои пятьдесят два голоса Линкольну. После этого и наступил перелом. Третья попытка и вовсе была стихийной. Десять тысяч человек внутри зала сходили с ума от волнения: кричали, шумели, выпрыгивали с мест и разбрасывали шляпы. С крыши здания выстрелила пушка, и тридцать тысяч ожидающих на улице людей подняли огромный шум: люди обнимались, радовались, смеялись, танцевали и плакали от счастья. Сотни револьверов у здания Тремонт начали стрелять, издавая одновременный залп. К этому тут же присоединились тысяча колоколов, а на локомотивах, пароходах и фабриках были включены сигнальные гудки в течение всего дня. «Такого шума на земле не было с тех пор, как пали стены Иерихона», — писал «Чикаго трибьюн». Страсти утихли только через сутки.

В самый разгар этого веселья Хорас Грили увидел несостоявшегося «творца президента» — Турлоу Уида, проливающего горькие слезы. Наконец он отомстил сполна.

А что же происходило в это время в Спрингфилде? Как обычно, Линкольн утром пошел в свою контору и начал работать над своими делами. Не сумев сконцентрироваться, вскоре он швырнул в сторону деловые документы и пошел играть в мяч на заднем дворе, после сыграл еще пару партий в бильярд и только потом направился в «Спрингфилд джорнал» разузнать новости. Телеграфная контора располагалась на верхнем этаже. И, когда Линкольн, сидя в огромном кресле обсуждал второе голосование, оператор, выпрыгнув с лестницы, крикнул: «Господин Линкольн, вы номинированы! Вы номинированы!» Нижняя губа Линкольна начала дрожать, лицо покраснело, и на несколько секунд он перестал дышать. Это был самый драматичный момент в его жизни: после девятнадцати лет неудач и поражений, он наконец покорил головокружительные высоты политики.

На всех улицах люди только об этой новости и говорили. Мэр города распорядился дать залп из ста пушек. Несколько старых друзей окружили Линкольна, пожимая ему руку и подбрасывая вверх шляпы. Они то плакали, то смеялись, то громко кричали от безудержного волнения.

«Извините, парни, есть одна хрупкая женщина в конце восьмой улицы, которая тоже хотела бы услышать эту новость», — сказал Линкольн и отправился домой с развевающимися сзади краями пиджака. Всю ночь улицы Спрингфилда были розовыми от повсеместных костров, а таверны не закрылись до утра.

Еще незадолго до этого половина нации с иронией распевала:

«Старый Эйб Линкольн пришел с диких мест

Пришел с диких мест, пришел с диких мест,

Спустившись в Иллинойс…»

16

Стивен А. Дуглас сделал больше, чем кто-либо другой для покорения Линкольном Белого дома: он расколол демократическую партию, от которой в итоге были выдвинуты три кандидата против одного Линкольна от республиканцев.

С безнадежно разделенной оппозицией Линкольн вскоре понял, что он наверняка победит, но, несмотря на это, опасался, что в своем избирательном округе и родном городе все может пойти не так. Специальная комиссия наведывалась из дома в дом, чтобы понять, как жители Спрингфилда собираются голосовать. Он был ошеломлен, увидев результаты этого опроса: из двадцати трех священнослужителей и студентов-богословов города двадцать были против него. Это мнение разделяли и их верующие последователи.

Линкольн жестко высказался об этих данных: «Они предпочитают верить в Библию и быть богобоязненными христианами: теперь же своим голосованием демонстрируют, что им все равно — будет ли это за, или против рабства. Но я точно знаю, что Всевышнему не все равно, как и всему человечеству, и если их это не волнует, значит, они не правильно прочли Библию».

Будет наверняка неожиданным тот факт, что все родственники Линкольна по отцовской линии, так же как и по материнской, кроме одного, проголосовали против него. Почему? Потому что они все были демократами. Он победил с ничтожным преимуществом: в большинстве штатов у его оппонентов было примерно три голоса против его двух. Победа Линкольна была в большей части региональной: из двух миллионов голосов только двадцать четыре тысячи он получил на юге. И если бы на севере один из двадцати голосов был изменен в пользу Дугласа, то выборы перенеслись бы в палату представителей, где южане без сомнения были сильнее. В девяти южных штатах не было ни одного бюллетеня за республиканцев. Только подумайте: во всей Алабаме, Арканзасе, Флориде, Джорджии, Луизиане, Миссисипи, Северной Каролине, Теннеси и Техасе ни единый человек не проголосовал за Авраама Линкольна. И это было тревожным…

Чтобы оценить то, что произошло сразу после выборов Линкольна, мы должны ознакомиться с историей одного движения, которое свирепствовало по всему Северу, словно ураган. В течение тридцати лет фанатично настроенная организация, одержимая священной целью — навсегда искоренить рабство, готовила к войне всю страну. Они постоянно издавали и распространяли брошюры и книги, яростно осуждающие рабство, нанимали ораторов, которые разъезжали по всем городам и поселениям Севера, демонстрируя грязные, омерзительные лохмотья рабов, их цепи и кандалы, окровавленные кнуты, железные ошейники и другие инструменты для пыток. Вскоре к ним присоединились и сбежавшие рабы, рассказывая всей стране душераздирающие истории многочисленных жестоких пыток, которые им приходилось вынести.

В 1839-м «Американское общество противников рабства» издало буклет под названием «Рабство в Америке как оно есть — свидетельство 1000 очевидцев». В нем очевидцы вспоминали случаи особой жестокости: как заставляли рабов опускать руки в кипящую воду, как их клеймили раскаленным железом, вырывали зубы, резали ножом и бросали их мясо на корм бешеным псам, как до смерти били кнутом и сжигали на костре, как навсегда отлучали детей от плачущих матерей и продавали по аукциону на рынках рабов. Женщин избивали из-за того, что они не рожали побольше детей, а здоровенным светлокожим мужчинам крепкого телосложения предлагали по двадцать пять долларов за то, чтобы те сожительствовали с чернокожими женщинами, поскольку смуглые дети стоили дороже, особенно девочки. Самым острым и предпочитаемым обвинением аболиционистов (сторонники отмены рабства) были межрасовые внебрачные связи: белые мужчины желали иметь рабов из-за своей любви к необузданным плотским грехам.

«Юг — это огромный бордель, где полмиллиона женщин принуждаются к проституции», — говорил один из предводителей движения — Уэнделл Филлипс.

В брошюрах аболиционистов издавались такие душещипательные рассказы, которые теперь уже не допускаются к печати: рабовладельцы были обличены в изнасиловании собственных дочерей мулаток и их продаже в качестве наложниц. Стивен С. Фостер заявил, что методистская церковь насчитывает на юге пятьдесят тысяч чернокожих последовательниц, которых заставляют вести аморальный образ жизни, и единственная причина, по которой методистские священники поощряют рабство, — это желание иметь собственных наложниц. В 1850-м, во время дебатов с Дугласом, Линкольн тоже говорил о более чем четырехстах тысячах мулатов, живущих в Соединенных Штатах, почти все из которых появились на свет от чернокожих рабынь и белых рабовладельцев. Аболиционисты нарекли конституцию «Договором со смертью и соглашением с преисподней», поскольку та защищала права рабовладельцев.

На фоне всего этого некая светлокожая женщина, жена обедневшего профессора, села за стол у себя в гостиной и написала книгу с заголовком «Хижина дяди Тома», которая стала кульминацией всей аболиционистской литературы. Она со слезами на глазах рассказала свою историю, не скрывая эмоций, а впоследствии объявила, что книгу написал сам Господь. Это еще больше драматизировало ход событий, и как ничто другое обнажила реальный масштаб трагедии рабства. Рассказ взбудоражил эмоции миллионов читателей, продажи были огромными. Не одна повесть до этого не оставила такого неизгладимого впечатления.

Когда автора книги Гарриет Бичер-Стоу, представили Линкольну, он назвал ее маленькой женщиной, которая начала огромную войну.

А каковы же были результаты этого фанатичного, но благородного движения перемен северных аболиционистов? Смогли ли они убедить южан в том, что те не правы? Конечно же нет! Последствия были такими, какими и нужно было ждать: ненависть, родившаяся от аболиционистов, сделала то, что ненависть всегда и делает — породила взаимную ненависть. На юге захотели разделаться с этой шайкой наглых и надоедливых критиков. Истина редко всплывает в эмоциональной и уж тем более политической среде: по обе стороны линии Мейсона и Диксона роковое противостояние все более нарастало, приближая кровопролитную эпоху.

Когда «Черные республиканцы» избрали Линкольна в 1860-м, на юге были глубоко убеждены, что это конец рабства, и у них есть два пути: немедленное упразднение существующего строя или выход из Союза. А раз так, то почему же не отделиться? Разве у них нет такого права? Этот вопрос был горячо обсужден на разных уровнях в течение полувека, и разные штаты в разные времена грозились оставить Союз. Например, во время войны в 1812-м штаты Новой Англии всерьез думали о создании отдельного государства, а законодательное собрание Коннектикута пошло еще дальше, приняв резолюцию, в которой говорилось: «Штат Коннектикут является свободным, суверенным и независимым государством».

Даже сам Линкольн когда-то верил в право каждого штата отделиться от Союза. В одной из своих речей в Конгрессе он сказал: «Любой народ, где бы то ни было, имея желание и возможности, вправе восстать и свергнуть существующее правительство, сформировав взамен новую, более удобную себе власть. Это — самое сокровенное и самое ценное право — право, которое, как мы надеемся и верим, сделает наш мир свободным. Оно не зависит ни от каких обстоятельств и случаев, при которых подданные какой-либо власти решат воспользоваться им. И любая часть общества, будучи в состоянии, может революционировать и сделать своей собственной столько территории, сколько он населяет».

Эту речь Линкольн произнес в 1848-м, а был уже 1860-й, и он больше не верил в это. Но зато верил весь Юг: через шесть недель после избирания Линкольна Южная Каролина издала постановление о выходе из Союза, в Чарльстоне проводились празднества в честь новой «Декларации независимости» с марширующим оркестром, фейерверками, факелами и уличными танцами. Воодушевленные таким успехом, примеру последовали и шесть других штатов, и за два дня до прибытия Линкольна из Спрингфилда в Вашингтон Джефферсон Дэвис был избран президентом новой нации, основанной, как говорилось, «на великой истине о том, что рабство — есть нормальное природное состояние негра».

Уходящая администрация Бьюкенена, ослабленная распрями и разногласиями, не сделала ничего, чтобы остановить это: Линкольн был вынужден беспомощно сидеть в Спрингфилде целых три месяца, наблюдая за развалом Союза и за тем, как Республика оказалась в руинах. Он видел, как новоиспеченная Конфедерация закупает оружие, строит крепости и набирает солдат, и отлично понимал, что ему придется вести нацию сквозь жестокую и кровавую гражданскую войну. Он был настолько обеспокоен этим, что не мог спать по ночам и от тревожного состояния потерял сорок фунтов в весе. Будучи суеверным, Линкольн считал, что грядущие события дают о себе знать различными предзнаменованиями и видениями: вечером, на следующий день после выборов 1860-го, придя домой, он тут же свалился на шерстяной диван, напротив которого стоял комод с подвешенным зеркалом. Посмотрев в него, он увидел свое отражение с одним туловищем, но двумя лицами, одно из которых было слишком бледным. Он вздрогнул и нервно встал, но иллюзия тут же испарилась, Линкольн снова лег, и снова та же иллюзия, ярче предыдущего. Случившееся насторожило его, и он рассказал об этом миссис Линкольн: она была уверена, что это знак о его повторном избирании, а бледное лицо мертвеца означает, что свой второй срок он не переживет. Вскоре и Линкольн был глубоко убежден, что идет в Вашингтон умирать: он получал многочисленные письма с набросками виселиц и мечей, и, почти каждое письмо содержало смертоносные угрозы.

После выборов он сказал одному из своих друзей: «Я думаю, что же мне делать с моим домом, не хочу продавать его и остаться без дома, но если сдам в аренду, то к моему возвращению он будет изрядно испорчен». В конце концов он нашел человека, который, как думал сам, должен был содержать дом в нормальном состоянии, и сдал ему в аренду за девяносто долларов в год, после чего поместил следующее объявление в «Спрингфилд джорнал».

«Инвентарь, состоящий из гостиного и спального комплекта, ковров, диванов, стульев, шкафов, письменного стола, кроватей, печей, королевского фарфора, посуды и т. д. Находится в доме, на углу улиц Восьмой и Джексон, предлагается для частной покупки без каких-либо условий, особенно подходит для домашнего хозяйства».

Соседи тут же собрались рассматривать вещи: одному приглянулась кухонная печь, другой захотел пару стульев, третий спрашивал цену кровати. На что Линкольн, скорее всего, отвечал: «Берите все что хотите и платите мне ту цену, во что вы сами оцените». И они, конечно же, заплатили ему слишком мало

Основную часть мебели купил Л. Л. Тильтон — управляющий Большой западной железной дороги, и позже отвез с собой в Чикаго, где все было уничтожено во время большого пожара, в 1871-м. В самом Спрингфилде осталось лишь пара вещей, и спустя годы некий торговец книгами купил все, что было возможно, и отвез в Вашингтон, установив в том здании, где погиб Линкольн. Оно до сих пор стоит напротив улицы, идущей от театра Форда, и является собственностью правительства Соединенных Штатов как национальная святыня и музей. Старые стулья, которые, возможно, соседи Линкольна купили за полтора доллара, теперь на вес золота. Все, к чему Линкольн непосредственно прикасался, чтится и ценится в наши дни. Кресло-качалка из черного дуба, сидя в котором он был застрелен Бутом, в 1929-м была продана за две с половиной тысячи долларов. Письмо, в котором он назначал генерал-майора Хукера главнокомандующим Потомакской армии, недавно было продано с публичного аукциона за десять тысяч долларов, а коллекция из четырехсот восьмидесяти пяти телеграмм, которые он отправил во время войны, принадлежит теперь университету Брауна и оценивается в четверть миллиона. Неподписанная рукопись одной из его незначимых речей была куплена за восемнадцать тысяч, а рукописная копия Геттисбергской речи, сделанная Линкольном, и вовсе принесла сотни тысяч.

В 1861-м жители Спрингфилда не совсем понимали, человеком какого калибра был Линкольн и кем ему было суждено стать. Долгие годы будущий великий президент ходил по улицам их города: почти каждое утро, обернутый в шарф, с корзиной для продуктов под рукой, он шел в бакалею, затем в мясную лавку, чтобы отнести домой продукты. Каждый вечер в течение всех этих лет он ходил на пастбище на окраину городка, находил свою корову среди стада, гонял ее домой и доил, ухаживал за своей лошадью, чистил сарай и рубил дрова для кухонной печи.

За три недели до прибытия в Вашингтон Линкольн стал готовить свою первую инаугурационную речь. В поисках тишины и уединения он закрылся в комнате наверху городского универмага и начал работать. У него было лишь несколько книг, и он попросил Херндона одолжить ему из своей библиотеки копию конституции, «Прокламацию против аннулирования» Эндрю Джексона, великую речь Генри Клея 1850-го и «Ответ Уэбстера Хейну». Посреди грязной, захламленной комнаты Линкольн написал свою знаменитую речь, которая заканчивается этим красивым призывом ко всем южным штатам:

«Я не склонен к разделению. Мы друзья, а не враги. Мы не должны быть врагами, и хотя страсти накалились, наши родственные связи не могут быть разорваны. Мистические нити воспоминаний, растягиваясь от каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живущему сердцу и к каждой семье по всей этой великой земле, с каждым касанием наполнят их хором Союза, касанием, который обязательно случится благодаря добрым ангелам нашей природы».

До отъезда из Иллинойса он поехал в Чарльстон за семнадцать миль, чтобы попрощаться со своей мачехой. Как всегда, он назвал ее мамой, она обняла его и сказала сквозь слезы: «Эйб, я не хотела, чтоб ты участвовал в президентской гонке, и не хотела, чтобы ты был избран. Сердце подсказывает мне, что что-то с тобой случится и я больше тебя не увижу до того, как мы снова встретимся в раю».

В последние дни в Спрингфилде он часто размышлял о своем прошлом, о Нью-Сейлеме и Энн Рутледж и строил мечты, которые были далеки от земных реалий. За несколько дней до отъезда он долго говорил об Энн с одним из ньюсейлемских первопоселенцев, который пришел в Спрингфилд попрощаться с ним и напомнить о старых и добрых временах: «Я глубоко любил ее и сейчас очень часто думаю о ней», — признался Линкольн.

Собираясь утром навсегда оставить Спрингфилд, той же ночью он в последний раз посетил свою дряхлую адвокатскую контору, чтобы привести в порядок кое-какие дела. Вот что рассказывает об этом Херндон:

«После того, как все было закончено, он прошел в другой конец комнаты и свалился на старенький офисный диван, который после долгих лет службы был приставлен к стене, чтоб не развалиться. Некоторое время он лежал, упершись взглядом в потолок, не говоря с нами ни слова, а потом вдруг спросил:

— Сколько времени мы вместе, Билли?

— Больше шестнадцати лет, — ответил я.

— За все это время мы ни разу не перекинулись ни одним острым словом, не так ли?

На что я гордо ответил:

— Нет, такого и вправду не было!

Затем он вспомнил некоторые инциденты из своей ранней практики и получил огромное удовольствие, рассказав несколько смешных случаев из судебных дел округа. Затем, взяв несколько нужных себе книг и документов, уже собрался уходить, когда вдруг остановился и неожиданно попросил, чтобы таблица с его именем у лестничного входа не была снята, и таинственным голосом добавил:

— Пусть он висит там как всегда, давая клиентам понять, что президентские выборы не изменили ничего в фирме Линкольна и Херндона. Если я буду жив, то обязательно когда-нибудь вернусь, и мы опять будем заниматься правом, словно ничего и не случилось.

На мгновение он обернулся, и, словно в последний раз, посмотрел на старую контору, и вышел в узкий коридор. Я проводил его до выхода: эти несколько секунд Линкольн говорил о неприятной атмосфере, которая царила вокруг президентского офиса.

— Я сыт по горло от офисной рутины, и меня бросает в дрожь от одной мысли о том, что ждет меня впереди, — жаловался он».

Состояние Линкольна в то время было около десяти тысяч долларов, но у него не было никаких сбережений, и он был вынужден занять денег у своих друзей, чтобы оплатить поездку в Вашингтон.

Свою последнюю неделю в Спрингфилде Линкольны провели в отеле «Ченери хаус». В ночь перед отъездом их чемоданы и сумки привезли в фойе отеля, где Линкольн собственноручно связал все вместе. Затем он попросил клерка принести пару гостиничных карточек, которые положил в свой багаж, на обратной стороне написав «А. Линкольн, Правительственная резиденция, Вашингтон, округ Колумбия».

На следующее утро в полвосьмого перед отелем остановился старый разваленный дилижанс, на которой Линкольн со своей семьей отправился на станцию Уэбеш. Там их ждал специальный состав для поездки в Вашингтон. Несмотря на мрачную, дождливую погоду на вокзале было полно людей. Около тысячи старых знакомых Линкольна поочередно подходили пожать его огромную костлявую руку. В конце концов громкий звон двигателя напомнил ему, что пора подняться на поезд. Поднявшись в свой личный вагон по парадным ступенькам, через минуту он появился на задней платформе. В этот день он не собирался выступать и сказал всем газетным репортерам, что нет необходимости прийти на вокзал. Но тем не менее, в последний раз увидев лица своих давних друзей, почувствовал необходимость что-то сказать. Конечно, слова, которые произнес он тогда под дождем, нельзя сравнить ни с Геттисбергской речью, ни с величественным духовным шедевром, созданным по поводу его второй инаугурации, но эта прощальная речь содержит больше индивидуальных чувств и пафоса, чем любое другое его выступление, и так же красива, как псалмы Давида. Лишь два раза в своей жизни Линкольн прослезился во время выступления, и это утро было одним из них:

«Друзья мои, не побывав на моем месте, никто не сможет понять мою грусть от этого расставания. Здесь и благодаря доброте этих людей у меня было все. Я жил тут четверть века с молодости до зрелого возраста, здесь родились мои дети, и здесь похоронен один из них. Я уезжаю, не имея понятия, когда смогу и смогу ли вообще вернуться, с задачей намного большей, чем возложена на Вашингтон. Без помощи того Божественного Духа, который постоянно обо всех заботится, я не смогу преуспеть, а с его помощью не смогу провалиться. Доверясь тому, кто будет и со мной, и с вами и будет повсюду ради добра, мы можем твердо надеяться, что теперь все будет хорошо. С его заботой о вашей сохранности, как я надеюсь, ваши молитвы сохранят меня. Я нежно с вами прощаюсь».

17

Когда Линкольн был по дороге в Вашингтон на свою инаугурацию, и частные детективы, и секретная служба Соединенных Штатов раскрыли некий заговор, согласно которому его должны были убить во время проезда через Балтимор. Встревоженные друзья стали убеждать его не следовать объявленному заранее графику и перебраться в Вашингтон тайно ночью. Предложение было слишком трусливым, и Линкольн знал, что это даст повод многочисленным сплетням и насмешкам. Сначала он был решительно против, но после долгих часов просьб и убеждений своих ближайших соратников, все-таки уступил, и оставшуюся часть поездки решился совершить втайне. Узнав об измененных планах, миссис Линкольн настояла, что она тоже должна пойти с ним, но когда новоиспеченную первую леди уважительным тоном попросили приехать следующим поездом, она подняла бурю протеста. И протест этот оказался настолько шумным, что весь секретный план тут же развалился.

Изначально было объявлено, что 22 февраля Линкольн выступит в Гаррисберге, Пенсильвания, там же он должен был переночевать, а утром отправиться в Балтимор и оттуда в Вашингтон. Как и было расписано, он выступил в Гаррисберге, но вместо того, чтобы там переночевать, в шесть вечера, укутавшись в старое изношенное пальто и мягкую шерстяную шляпу, каких никогда не носил, вышел через заднюю дверь отеля и направился к неосвещенному железнодорожному вагону. Через несколько минут паровоз уже уносил его в Филадельфию, а телеграфные линии Гаррисберга были разрезаны, чтобы эта информация не попала к несостоявшимся убийцам. В Филадельфии его команда ждала больше часа, чтобы поменять станцию и поезда. В течение этого времени Линкольн и знаменитый детектив Алан Пинкертон разъезжали по городу в затемненной карете, чтобы избежать разоблачения. В десять пятьдесят пять, наклонившись к плечу Пинкертона, дабы не привлечь внимания к своему росту, Линкольн вошел на станцию через задний вход. Он ходил, склонив голову, а его старый дорожный шарф полностью закрывал лицо. В этом облике он прошел через зал ожиданий и направился на заднюю часть последнего спального вагона, которую одна из помощниц Пинкертона отделила от остальных тяжелым занавесом, зарезервировав якобы для своего брата инвалида.

Со дня выборов Линкольн получал многочисленные письма с угрозами, что он не доживет до приезда в Белый дом, и, как и многие из его окружения, генерал Уинфильд Скотт — главнокомандующий армией — тоже боялся, что президент будет убит во время инаугурационной речи. Некоторые даже побоялись посетить церемонию инаугурации. И старый генерал поставил шестьдесят солдат перед платформой, на восточной части Капитолия, с которого Линкольн должен был выступить. Солдаты стояли также на охране Капитолия, позади президента, и обхаживали аудиторию перед ним. После церемонии новоизбранный президент поднялся в карету и через ряды пехотинцев со штыками поехал обратно по Пенсильвания авеню, под покровом зданий, занятых снайперами в зеленых формах. Многие люди были удивлены, когда он, наконец, доехал до Белого дома без пули в сердце, а многие были разочарованы.

Начало президентства Линкольна пришлось не в лучшее время. До 1861-го в течение нескольких лет народ боролся против финансовой депрессии. Ситуация была настолько тяжелой, что правительство было вынуждено послать вооруженные части в Нью-Йорк на защиту местной казны от голодных масс. Тысячи изможденных и отчаянных людей все еще искали работу, когда Линкольн был приведен к присяге, и они знали, что республиканцы, придя к власти впервые, тут же уволят всех чиновников демократов, вплоть до служащих с зарплатой в десять долларов за неделю. На каждое рабочее место хлынула толпа претендентов. Уже через два часа после прибытия в Белый дом Линкольн был окружен ими. Они были во всех залах, толкались в коридорах, полностью заняли Восточный зал и даже пробирались в личные кабинеты. Попрошайки приходили с просьбами подать на обед, а один даже попросил у Линкольна пару старых носков. Вдова просила должность для мужчины, который обещал жениться на ней при условии, если она найдет для него подходящую работу, чтобы прокормить семью. Многие приходили еще и за автографом. Ирландка, державшая гостевой дом, появилась в Белом доме с требованиями помочь ей заполучить долги за ночлег от одного госслужащего. Как только какой-то чиновник серьезно заболевал, тут же появлялись дюжины претендентов с просьбами назначить их на его место, «в случае если он умрет». Каждый приходил с рекомендациями, которые Линкольн, естественно, не мог читать. И однажды, когда два кандидата пришли за одной и той же должностью в почтовой конторе с толстыми свертками рекомендательных писем, он облегчил себе задачу, просто сравнив два свертка и назначил того, у которого он был толще, не открыв ни одного письма. Большинство приходило снова и снова, требуя от Линкольна работу и жестоко проклиная его за каждый отказ. Почти все они были бездельниками, без капли достоинства. Одна женщина пришла за назначением для мужа, заявив, что он слишком пьян и не может прийти сам. Их безграничный эгоизм и ненасытная жадность ужасали Линкольна: они останавливали его по пути на обед, появлялись перед его каретой на улицах, показывая рекомендации и умоляя о работе. Даже спустя год президентства, когда страна уже десять месяцев была втянута в войну, раздражающая толпа все еще преследовала его. «Они никогда не закончатся?» — жаловался Линкольн. Бешеная атака искателей рабочих мест убила Закари Тейлора после полуторалетнего президентства. Забота об этом убила также и «Типпекано» Харрисона всего за четыре недели. А Линкольн пока терпел попрошаек и к тому же одновременно вел войну. Но в конце концов его железная натура сдалась под этим натиском: пораженный оспой, он сказал: «Скажите всем нуждающимся в работе: пусть сейчас же придут, у меня есть кое-что для них всех!»

Еще не прошли и сутки после прибытия в Белый дом, когда Линкольн оказался лицом к лицу с серьезной и опасной угрозой: гарнизон в Форт-Самтере, в гавани Чарльстона, южная Каролина, осталась без каких-либо запасов еды. Президент должен был решать: либо снабдить порт необходимой провизией, либо сдать его Конфедерации. Его военно-морские советники говорили: «Не пытайтесь послать туда продукты, если вы попытаетесь, то это будет означать войну». Шесть из семи членов его кабинета были с этим полностью согласны. Но президент знал, что эвакуация гарнизона будет негласным признанием разделения и мотивом для разрушения Союза.

В своей инаугурационной речи он объявил, что торжественно клянется перед небесами хранить, беречь и защищать Союз. И он был намерен сдержать свою клятву. Так что по его приказу судно «Ю. С. С. Поухатан», наполненный копченой свининой, фасолью и хлебом, отплыл в Форт-Самтер, но без оружия, боеприпасов и людей. Узнав об этом, Джефферсон Дэвис дал распоряжение генералу Бьюргарду при необходимости атаковать Форт-Самтер. Майор Андерсен же, командующий Форт-Самтера, оповестил Бьюргарда, что если он подождет всего четыре дня, то гарнизон сам будет вынужден эвакуироваться из-за голода, поскольку они уже живут на одном копченом мясе.

И почему же Бьюргард не стал ждать? Возможно, потому, что несколько его советников считали, что, пока на лица людей не брызнет кровь, есть вероятность перехода некоторых штатов из Конфедерации к Союзу. Убийство пары янки разбудит энтузиазм и сплотит Конфедерацию. И вот Бьюргард издал свой роковой приказ: в четыре тридцать утра, 12-го апреля артиллерийский залп разорвал воздух, и снаряд со свистом упал в море у стен крепости. Обстрел продолжался тридцать четыре часа. Конфедераты превратили случившееся в социально значимое событие: бравые молодые люди, одетые в новые униформы, стреляли из своих пушек под аплодисменты дам из светского общества, разгуливающих по причалу среди солдат. В воскресенье утром союзный гарнизон сдал Форт-Самтер и четыре барреля свинины. Размахивая звездно-полосатым флагом, они уплыли в Нью-Йорк под звуки марша «Янки Дудл».

Чарльстон был погружен в празднества целую неделю: в Кафедральном соборе с большой помпезностью была произнесена благодарственная молитва, толпы людей пели и веселились прямо на улицах, в барах и тавернах устраивались пиршества.

Если судить по человеческим потерям, то обстрел Самтера никакого значения не имел, поскольку ни у одной из сторон не было жертв, а если судить по дальнейшим событиям, причиной которых он стал, то наверняка можно утверждать, что лишь немногие битвы в истории имели такую важность. Это было началом самой кровавой войны, которую до тех пор видел мир.

Часть третья

18

После инцидента с Форт-Самтером Линкольн издал указ о призыве семидесяти пяти тысяч новых военнослужащих, пробудив по всей стране безумное патриотическое движение. Тысячи массовых собраний проводились в залах и общественных площадях, где гордо развевались флаги, играли оркестры, выступали ораторы и даже устраивались фейерверки. Люди бросали перо и лопату и стекались под военным флагом. Через десять недель армия из ста девяноста тысяч призывников маршировала, распевая:

«Тело Джона Брауна разлагается под землей,

Но его душа продолжает маршировать!»

Но кто же должен был вести к победе этих солдат? В то время в армии был только один известный военный гений. Его звали Роберт Е. Ли, и он был южанином. Но, несмотря на это, Линкольн предложил ему командование союзной армией, и если бы Ли согласился, то история этой войны была бы совершенно другой. В какой-то момент он даже серьезно задумывался о принятии такого решения: долго думал, прочел Библию, затем стал молиться на коленях и всю ночь расхаживал в своей спальне, пытаясь прийти к правильному решению. Во многом он был согласен с Линкольном. Как и Линкольн, он ненавидел рабство и задолго до этого освободил своих негров, как и Линкольн, любил Союз и верил, что он вечен, что разделение — это революция и что большего бедствия для народа быть не может. Но, к сожалению, он был из Вирджинии и гордился этим, ставя интересы штата выше государственных. В течение двухсот лет предки Ли играли огромную роль, сначала для колонии, а затем и для штата: его отец, знаменитый Жеребенок Гарри, помог Вашингтону одолеть краснорубашечников короля Георга, после чего стал губернатором Вирджинии и в течение всей жизни, учил своего сына Роберта любить штат больше Союза. Так что, когда Вирджиния примкнула к Югу, Ли с грустью сказал: «Я не могу вести вражескую армию против моих детей и моей семьи и буду разделять страдания моего народа». Наверняка это решение продлило гражданскую войну на два — три года.

И к кому же теперь мог обратиться Линкольн за помощью и поддержкой? Генерал Уинфильд Скотт, возглавлявший армию, был уже стар. Он одержал знаменитую победу при Ландис-Лейн еще в войне 1812-го года, а сейчас был 1861-й, прошло сорок девять лет. Генерал был слаб и физически, и умственно. Его юношеская энергия и бодрость давным-давно иссякли. Кроме того, у него была болезнь спины, о которой он сам написал: «Уже больше трех лет я не в состоянии сесть на лошадь или хотя бы пройти пару шагов за один раз, да и то с огромной болью». Со временем у него появились еще и «новые недостатки» — водянка и головокружение. Вот таким был человек, которого Линкольн рассматривал на роль военачальника, ведущего народ к победе: дряхлый старый солдат, который должен был лежать на водяном матрасе в госпитале под присмотром медсестер.

В апреле Линкольн призвал семьдесят пять тысяч солдат со сроком службы в три месяца. Их должны были распустить в июле, так что в конце июня начались большие волнения с требованием конкретных действий. День за днем Хорас Грили печатал большими буквами «Мольба нации о войне» на первой странице «Трибьюн» в редакторской колонке под названием «Вперед, к Ричмонду!».

Дела были плохи, банки боялись выдавать кредиты, даже правительство было вынуждено платить двенадцать процентов за займы. Народ был взволнован. «Посмотрите на это! Нет больше никакого смысла дурачиться. Надо одним ударом разнести армию Ли, и раз и навсегда положить конец этой чертовой путанице», — говорили люди. Это звучало заманчиво, и все были с этим согласны, кроме, конечно, военных руководителей: они прекрасно знали, что армия к этому пока не готова. Но в конце концов, не выдержав общественного давления, президент все же издал приказ о наступлении. И вот в один жаркий, солнечный июльский день генерал Макдауэлл со своей Великой армией численностью ровно тридцать тысяч двинулся навстречу конфедератам, чтобы атаковать их у Булл-Ран, небольшой речки в Вирджинии. Ни один американский генерал из всех его современников не командовал до этого такой огромной армией. Но что же это была за армия? Неопытная и необученная: некоторые части были сформированы за последние десять дней и не имели никакого представления о дисциплине.

«Всеми усилиями я не мог заставить их не отлучаться за водой, ягодами или чем-то другим, что приходило им в голову во время пути», — говорил Шерман, командир одной из бригад.

Зуавы и тюрко были известны в те времена как великие воины и многие солдаты пытались походить на них. В итоге половина армии маршировала к Булл-Ран в ярко-красных тюрбанах и мешковатых бриджи: со стороны это было похоже скорее на труппу комедийной оперы, нежели на армию, готовую умереть.

Несколько конгрессменов, одетых с иголочки, выехали за армией, взяв с собой своих жен, домашних животных и корзины сэндвичей с бутылкой бордо, чтобы со стороны наблюдать за битвой. И вот в десять часов палящего июльского дня началась первая настоящая битва гражданской войны. И что же было дальше? Как только неопытные солдаты увидели летящие сквозь деревья артиллерийские ядра, а затем и своих окровавленных сослуживцев, падающих с криком на землю, полк Пенсильвании и Нью-Йоркская батарея тут же вспомнили, что их девяностодневный срок службы истек: они начали требовать, чтобы их немедленно распустили со службы, прямо с поля боя. Согласно отчетам Макдауэлла, они начали отступать от грохота вражеских пушек. Но остальная часть армии до четырех тридцати вечера держалась на удивление отлично. После, к сожалению, конфедераты бросили в атаку две тысячи триста свежих людей и общим наступлением сокрушили противника. «Подходит армия Джонстона!» — крикнули солдаты, и началась всеобщая паника. Двадцать пять тысяч воинов, отказавшихся выполнять приказ, в сумасшедшем хаосе стали бежать с поля битвы. Макдауэлл и несколько верных офицеров отчаянными попытками пытались остановить разгром, но все было тщетно. Артиллерия конфедератов тут же разрушила дорогу, которая уже была переполнена бежавшими солдатами, тележками «скорой помощи», полицейскими каретами и экипажами одетых с иголочки конгрессменов — зрителей. Женщины падали в обморок, мужчины ругались, проклинали и топтали друг друга, с моста опрокинулась одна из телег: огромная дорога была забита полностью. Гарцующие лошади, отвязавшись от карет и артиллерийских орудий, пинали вправо и влево и бросались бежать, растаптывая солдат в красных тюрбанах и желтых трусах. Растаскивая за собой упряжки, они исчезали в облаках пыли. В какой-то момент показалось, что кавалерия конфедератов уже где-то рядом, и крики «Кавалерия! Кавалерия!» умножили панику беглецов. Великая армия теперь превратилась в охваченную ужасом массу. Ничего подобного до этого не было на полях американских войн. Люди в панике бросали свои униформы, шляпы, ремни, штыки и даже оружие и бросались бежать, словно одержимые невиданным страхом. От уныния и бессилия многие падали прямо на дороге, оказавшись под проезжавшими каретами и лошадьми.

Битва у Булл-Ран была в воскресенье, и далекий грохот пушек дошел до Линкольна за двадцать две мили, как только он уселся в церкви. После окончания службы он сразу же отправился в военное министерство, чтобы прочесть телеграммы, которые уже начали поступать с разных точек поля битвы. Но они были слишком короткими и непонятными, так что президенту понадобилось срочно обсудить их с генералом Скоттом. Навестив старого генерала, Линкольн нашел его спящим. Скотт проснулся, зевнул, протер глаза, но был слишком стар, чтобы самому подняться с постели: у него было нечто вроде упряжки, прикрепленной к потолку комнаты и, выхватив этот ремень, он перенес свое тело в нужную позицию, упершись ногами в пол. После чего сказал своему гостю: «Я не знаю сколько людей участвуют в битве или вообще где они, как вооружены, как экипированы и какие у них возможности: никто со мной не говорил об этом, и мне о происходящем ничего не известно». И это был командующий всей союзной армией. Посмотрев на пачку телеграмм с фронта, он просто сказал Линкольну, что ему нечего волноваться, и снова лег спать, ссылаясь на больную спину.

К полуночи разбитая армия в хаотичном беспорядке перешла длинный мост и через Потомак вошла в Вашингтон. На тротуарах тут же накрыли столы, откуда-то появились тележки, полные хлеба, а светские дамы, стоя у кипящих котлов с супом и кофе, раздавали еду. Макдауэлл, полностью обессилевший, заснул под деревом, пытаясь сделать кое-какие записи: ручка все еще была у него в руках, а предложение осталось незаконченным. Его солдаты тоже были слишком уставшими, и их уже ничего не заботило. Многие просто улеглись на тротуарах и заснули, словно мертвые. Даже под начавшимся дождем солдаты спали, держа в руках свои винтовки.

В тот день Линкольн сидел допоздна, слушая рассказы газетных корреспондентов и очевидцев, наблюдавших за битвой. Многие публичные фигуры были в панике: Хорас Грили призывал любой ценой закончить войну раз и навсегда, поскольку был убежден в непобедимости южан. Лондонские банкиры были настолько уверены в распаде Союза, что их представитель в Вашингтоне воскресным вечером появился в казначействе с требованиями, чтобы правительство Соединенных Штатов предоставило облигации на сорок тысяч долларов, которые они задолжали. Но ему посоветовали прийти в понедельник, сказав: «Вероятно, что тогда правительство Соединенных Штатов все еще будет работать как раньше».

Разочарование и поражение для Линкольна не были новым, они сопровождали его всю жизнь, но все же не смогли сломать. Его вера в свою окончательную победу всегда оставалась крепкой, а убеждения — стойкими. Он расхаживал среди отчаявшихся солдат, пожимал им руки, снова и снова повторяя: «Да благословит вас Господь! Да благословит вас Господь!» Поприветствовав их, Линкольн уселся рядом и поел с ними, после чего поднял их упадший дух разговорами о прекрасном завтрашнем дне.

После Булл-Ран президенту было понятно, что это будет длинная война, так что он попросил Конгресс разрешить призыв четырехсот тысяч новых солдат: Конгресс дал согласие на сто и разрешил призвать еще полмиллиона в течение трех лет. Но кто мог ими командовать? Старый Скотт, будучи не в состоянии ходить или вставать с постели без помощи ремня, который храпел весь день битвы? Конечно нет! Он был уже намечен для отставки. Среди всех высокопоставленных офицеров ярко выделялся один из самых величественных, но в то же время разочаровывающих генералов, когда-либо оказавшихся в седле… его назначением проблемы Линкольна вовсе не закончились, а только-только начинались.

19

В первые недели войны видный молодой генерал по имени Макклеллан с двадцатью пушками и переносной типографией ворвался в Вирджинию и убил пару конфедератов. Его битвы были не больше чем стычками, которыми все и закончилось, но поскольку это был первый успех Севера, то, соответственно, он казался чрезмерно важным. Осознав это, Макклеллан быстренько напечатал в своей типографии несколько драматичных и захватывающих историй, рассказывая нации о своих подвигах и завоеваниях. Пару лет спустя его нелепые действия были высмеяны, но тогда война еще только начиналась, люди были в растерянности и жаждали появления сильного лидера. Впоследствии молодого хвастливого офицера оценили по его же меркам. Конгресс послал ему резолюцию благодарности, народ стал называть «Молодым Наполеоном», и после поражения у Булл-Ран Линкольн вызвал его в Вашингтон и назначил командующим Потомакской армией (армия Севера на восточном фронте).

Макклеллан был прирожденным лидером: его отряды взрывались аплодисментами каждый раз, когда он появлялся перед ними на своем белом жеребце. Кроме того, он был трудолюбивым и целеустремленным: взявшись за войска, разгромленные у Булл-Ран, он натренировал их, внушил самоуверенность и восстановил упавший бойцовский дух — в этом его никто не мог превзойти. К октябрю он уже командовал одной из самых больших и боеспособных армий, которые когда-либо видел западный мир. Его войска были не только отлично подготовлены к военным действиям, но еще и жаждали битв. Каждый из них хотел действовать, каждый — кроме самого Макклеллана. Линкольн постоянно требовал от него нанести решающий удар, но Макклеллан попросту игнорировал президента. Вместо этого он устраивал парады и говорил длинные речи о своих дальнейших действиях, но после слов действий так и не следовало. Генерал постоянно медлил, откладывал, всячески извинялся, но никак не хотел двигаться вперед. Как-то он заявил, что не может достичь успеха, поскольку армия находится в расслабленном состоянии. В ответ Линкольн спросил: «Что же нужно сделать, чтобы она стала уставшей?» После битвы при Энтитеме действия Макклеллана были и вовсе безрассудными: у Севера было намного больше людей, чем у Ли, и Юг был разгромлен. Макклеллан преследовал его и имел отличную возможность полностью уничтожить остатки вражеской армии и тем самым закончить войну. Несколько недель Линкольн письмами, телеграммами и специальными посланиями требовал от него не останавливаясь следовать за Ли. Но после долгих колебаний Макклеллан ответил, что не может продолжать преследование, поскольку его лошади переутомлены и у них раздражены языки.

Если вы когда-нибудь были в Нью-Сейлеме, то наверняка видели впадину на холмистой дороге, у бакалеи Оффута, где Линкольн работал продавцом. «Парни из Шалфейной рощи» проводили там петушиные бои, а Линкольн выступал в качестве судьи. Несколько недель Бэб Макнаб хвастался, что его молодой петух может побить любого в округе Сангамон, но когда в конце концов его птаху бросили в эту же впадину, он повернул хвост и отказался драться. Возмущенный Макнаб схватил его и швырнул в воздух изо всех своих сил, петух упал рядом, на горстку древесины, растерянно встряхнул перья и начал жалостно кукарекать.

«Так тебе и надо! Глупец! Ты хорош в костюмированных парадах, но в драке от тебя никакого толку!» — крикнул в ответ Макнаб. И Линкольн часто говорил, что Макклеллан напоминает ему того самого петуха.

Однажды во время битвы на полуострове генерал Магрудер с пятитысячным войском одолел стотысячную армию Макклеллана. Боясь атаковать, Макклеллан оставил укрепление и стал выпрашивать у Линкольна все больше и больше людей, в ответ президент сказал: «Если каким-то чудом я смогу пополнить армию Макклеллана ста тысячами новых людей, то он будет в экстазе, поблагодарит меня и пообещает завтра же двинуться на Ричмонд, но когда завтра придет, он пришлет мне телеграмму, что у него есть достоверная информация о четырехсоттысячных вражеских войсках, и что он не может победить без новых пополнений».

А секретарь по военным делам Стэнтон говорил, что если у Макклеллана будет миллионная армия, то он будет клясться, что у врага есть два миллиона, после чего сядет в грязи и будет умолять о трех миллионах.

«Молодой Наполеон» только одной губой прикоснулся к славе и это как шампанское ударило ему в голову. Его самовлюбленность была безграничной. Он называл президента и членов его кабинета «собаками», «негодяями», «самыми большими гусями, которых я когда-либо видел». Он намеренно оскорблял Линкольна: когда президент поехал к нему на встречу, Макклеллан вынудил его ждать полчаса в прихожей. Следующий поступок генерала не влезал уже не в какие рамки: когда он пришел домой в одиннадцать ночи, прислуга оповестила, что Линкольн уже несколько часов ждет его. Но Макклеллан спокойно прошелся перед дверью комнаты, где сидел президент, и, проигнорировав его, направился вверх по лестнице, передав оттуда Линкольну, что идет спать. Газеты написали все как есть, и это событие стало главной сплетней и скандалом Вашингтона. Миссис Линкольн в слезах просила президента отправить в отставку «этого ничтожного пустозвона», как она сама его называла. Но на все требования такого рода, Линкольн отвечал со свойственным ему величием: «Мать, я знаю, что он поступает неправильно, но в такие времена я не придаю важности моим чувствам. Я готов нести его шляпу, если только Макклеллан принесет нам победу».

Лето сменилось осенью, осень перешла в зиму, и на носу была уже весна, а Макклеллан ничего не делал, кроме тренировок, парадов и пустых выступлений. Общество было в возмущении: Линкольна критиковали и обвиняли со всех сторон за бездействие его генералов.

«Ваше промедление уничтожает нас!» — кричал президент, издав официальный приказ об атаке. Теперь Макклеллан должен был либо двигаться вперед, либо подать в отставку. И генерал тут же отправился в Харперс-Ферри, приказав всем своим войскам следовать за ним немедленно. Он планировал захватить Вирджинию с этой стороны, после перехода через Потомак на лодках, которые должны были пригнать по Чесапикскому заливу и каналу Огайо. Но в последний момент весь план был отменен, поскольку лодки были на шесть дюймов шире и не вошли в канал. Когда Макклеллан оповестил Линкольна об этом фиаско и сказал, что понтоны еще не готовы, терпеливый, но измученный президент потерял самообладание и, впадая в фразеологию долины Пиджен, Индиана, потребовал объяснить: «Какого черта они еще не готовы?» Народ задавал тот же вопрос в том же тоне.

Наконец в апреле Макклеллан выступил с большой речью перед своими солдатами так, как делал сам Наполеон, а потом начал петь со ста двадцатью тысячами людей «Я оставил за собой девушку». Война к тому моменту продолжалась уже год, и Макклеллан хвастался, что он скоро поставит точку во всем этом раз и навсегда и распустит парней домой, на поздний посев пшеницы и ячменя.

Звучит невероятно, но все же после выступления Макклеллана Линкольн и Стэнтон были настроены настолько оптимистично, что дали указание губернаторам штатов не призывать больше новых людей, закрыть призывные пункты и распродавать имущество этих организаций.

Одним из военных принципов Фридриха Великого было следующее: «Знай того, с кем воюешь». Ли и Стонуелл Джексон полностью оценили слабовольного «Наполеона», с которым имели дело: застенчивый, осторожный, ноющий псевдо-Наполеон, который никогда не был на поле битвы и не видел настоящей крови. Так что Ли позволил ему в течение трех месяцев подкрасться к Ричмонду. Макклеллан оказался настолько близко, что его солдаты могли слышать звон колоколов на церковных башнях, отбивающих время. Затем вдохновленный Ли напал на него в серии страшных атак и в течение семи дней отбросил к его пушечным кораблям, убив пятьдесят тысяч солдат северян. Это «великое событие», как называл Макклеллан, стало одним из самых кровавых поражений в истории войны.

Но, как всегда, несостоявшийся военачальник обвинил во всем «предателей из Вашингтона». История была не нова: они не послали ему достаточно людей, и их «трусость и идиотизм» заставляют его «кровь кипеть». Теперь он ненавидел Линкольна и его кабинет больше, чем конфедератов, и объявил их действия «самыми непопулярными в истории». Хотя на самом деле у Макклеллана всегда было больше солдат, чем у его врагов, и, как правило, значительно больше. Он просто никогда не был в состоянии использовать все имеющееся войско сразу, но продолжал требовать все новых и новых пополнений: сначала он просил дополнительные десять тысяч, затем — сорок и наконец — сто. Но их попросту не было, и он отлично понимал это, а президент, в свою очередь, знал, что ему об этом известно, и каждый раз называл такие требования «обычным абсурдом».

Телеграммы Макклеллана к Стэнтону и Линкольну были жесткими и оскорбительными: они звучали как бред душевнобольного. Он обвинял их в попытках разрушить его армию. Иногда послания были настолько непристойными, что телеграфный оператор отказывался их передавать.

Люди были напуганы: Уолл-стрит охватила паника, страна погрузилась во мрак. Линкольн сильно похудел и был измучен. «Я безутешен настолько, насколько может быть таковым живой человек», — говорил он.

Как-то раз тесть Макклеллана и одновременно глава его администрации П. Б. Марси во всеуслышание объявил, что теперь уже нельзя делать ничего, кроме как капитулировать. Узнав об этом, Линкольн пришел в ярость, вызвал к себе Марси и сказал: «Генерал, как я понимаю, Вы произнесли слово „капитуляция“, так вот, это слово неприемлемо к нашей армии!»

20

Еще в Нью-Сейлеме Линкольн понял, что арендовать помещение и соорудить там магазин достаточно легко, а вот чтобы сделать его прибыльным, нужны определенные качества, которыми не владел ни он, ни его пьяный партнер. Сквозь годы страданий и кровопролития ему также было суждено понять, что с легкостью можно найти полмиллиона солдат, готовых умереть, и потратить сотни миллионов долларов, чтобы обеспечить их штыками, винтовками и пулями, но для побед нужен лидер, найти которого было почти что невозможно. «Как много в военном деле зависит от мыслей одного руководителя», — удивлялся он. Раз за разом опускаясь на колени, президент умолял Всевышнего послать ему кого-то вроде Роберта Ли, Джозефа Джонсона или Стонуелла Джексона: «Джексон — храбрый, честный, пресвитерианский солдат, — говорил Линкольн, — если бы только у армии Севера был такой лидер, то страна не была бы устрашена столькими катастрофами».

Но как во всей союзной армии можно было найти еще одного Стонуелла Джексона? Никто не знал. Эдмунд Кларенс Стедман опубликовал знаменитую поэму, каждый стих которого заканчивался просьбой: «Авраам Линкольн, найди нам лидера!» И это было больше чем рифма поэмы: это были слезы истекающего кровью и отчаявшегося народа. Прочитав поэму, президент заплакал.

Два года он пытался найти того самого лидера, о котором умолял народ. Он доверял армию одному генералу, который приводил ее к кровавым поражениям, оставляя тридцать — сорок тысяч горевавших вдов и сирот по всей стране. Потом этот опозоренный командир отстранялся, и другой, настолько же глупый, испытывая свою судьбу, оставлял еще тысячи зарезанных, и Линкольн, одетый в халат и тапки, расхаживал по комнате всю ночь, снова и снова получая горестные доклады: «Господи, что же скажет страна! Господи, что же скажет страна!» Затем руководство армией брал на себя третий генерал, и кровавая резня продолжалась в том же духе.

Некоторые военные критики стали говорить, что Макклеллан со всеми своими поразительными ошибками и огромной немощностью был, наверное, лучшим из всех командиров Потомакской армии. Так что можете представить, какими были остальные.

После провала Макклеллана Линкольн попробовал Джона Поупа, который провел отличную работу в Миссури, захватив остров на Миссисипи с несколькими тысячами солдат. С Макклелланом у него было два сходства: он был таким же видным и таким же хвастливым. Он объявил, что его штаб находится «в седле», и издавал столько напыщенных указов, что вскоре его стали называть «Декларацией Поуп».

«Я пришел к вам с Запада, где мы всегда видели спины своих врагов». С этой грубой и бестактной фразой он и начал свое первое обращение к армии. После он стал упрекать войска в бездействии на Востоке и пришел к выводу, что все они проклятые трусы. В конце же Поуп хвастался теми военными мечтами, которые собирался воплотить в жизнь.

Эта речь сделала нового командира таким же популярным, какой была бы гремучая змея с бриллиантами на спине в жаркий летний день: примерно настолько офицеры и солдаты возненавидели его.

А ненависть Макклеллана была и вовсе за гранью разумного: ведь Поуп пришел отобрать его место. Никто не осознавал это лучше Макклеллана. Он уже писал прошение о новой должности в Нью-Йорке и был наполнен ревностью. Зависть и возмущение не давали ему покоя.

Вскоре Поуп направил войска в Вирджинию: великое сражение было близко. Ему нужен был каждый солдат, и Линкольн забросал Макклеллана телеграммами, приказывая как можно быстрее послать все свои войска на помощь Поупу. Но подчинялся ли Макклеллан? Конечно же нет: он объяснялся, откладывал, возражал, посылал телеграммы с извинениями и даже отозвал части, посланные заранее, в общем, «пользовался всеми дьявольскими хитростями, чтобы не дать Поупу получить пополнения». «Дайте мистеру Поупу самому выкарабкаться из этой ситуации», — презрительно говорил он. Даже услышав артиллерийский залп конфедератов, он все же оставил у себя тридцать тысяч солдат, не отпустив их на помощь к своему непримиримому сопернику. В итоге Ли разгромил Поупа на старом поле битвы у Булл-Ран. Резня была ужасной, и союзные войска опять были охвачены паникой. Была та же история, что и во время первой битвы, и снова окровавленная и разбитая толпа хлынула в Вашингтон. Ли со своими победоносными войсками стал преследовать их, и даже Линкольн поверил, что столица потеряна. Военные корабли были построены по течению реки, и все служащие Вашингтона — и частные и правительственные — вооружились для защиты города. Стэнтон — секретарь по военным делам — в безумной панике разослал телеграммы губернаторам дюжины штатов, умоляя их послать все войска и добровольческие силы на специальных поездах. Таверны были закрыты, а колокола церквей постоянно звонили. Люди на коленях просили Господа спасти город. Старики, женщины и дети были в ужасе. Улицы были наполнены лошадьми и каретами, отправляющимися подальше в Мэриленд.

Готовясь перевезти правительство в Нью-Йорк, Стэнтон приказал опустошить весь арсенал и послать все содержимое на Север. Чейз, секретарь казначейства, в лихорадочной спешке приказал перевезти все национальное серебро и золото в казначейское отделение на Уолл-стрит. Измученный и обессиленный Линкольн с тяжелым вздохом повторял: «Что я должен делать? Что я должен делать? Почва уходит из-под ног, почва уходит из-под ног».

Люди верили, что Макклеллан ради мести хотел увидеть «Мистера Поупа» побежденным, а его армию разбитой. И даже Линкольн, позвав его в Белый дом, сказал, что люди обвиняют его в предательстве и в том, что он хочет увидеть Вашингтон захваченным, а южан — триумфаторами.

Стэнтон был в ярости: его лицо горело от ненависти. Те, кто видели его в этот день, говорили, что если бы Макклеллан появился в его офисе, он бы точно растоптал его. Но Чейз был еще жестче: он не хотел просто избить Макклеллана, а говорил, что его должны расстрелять. Будучи благочестивым человеком, он перестал выбирать выражения, но и не преувеличивал. Он хотел в буквальном смысле завязать Макклеллану глаза, приставить к стене и выпустить ему в сердце дюжину пуль.

Но Линкольн со своей понимающей натурой и душой, подобной душе Христа, никого не осуждал: конечно, Поуп провалился, но разве он не сделал все, что мог? Ведь Линкольн сам очень часто терпел неудачи, чтобы кого-то за это осуждать. Так что он послал Поупа на северо-запад, для подавления восстания индейцев сиу, а армию снова передал Макклеллану. Почему? Как он сам говорил: «Потому что нет никого в этой армии, который смог бы сделать половину из того, что делает Макклеллан в плане дисциплины. И хоть сам он не умеет воевать, но зато отлично готовит к этому других». Президент знал, что его будут осуждать за восстановление «Маленького Мака» на посту командующего, и он был прав, даже по поводу своего кабинета. Стэнтон и Чейз заявили, что уж лучше Вашингтон будет захвачен армией Ли, чем они снова увидят этого презренного предателя отдающим приказы армии. Линкольн был настолько подавлен этим враждебным противостоянием, что выразил готовность уйти в отставку, если кабинет этого захочет.

Спустя несколько месяцев после битвы у Энтитема Макклеллан категорически отказался подчиняться приказу Линкольна — преследовать и атаковать Ли. Так что армию у него снова отобрали, и его военная карьера закончилась — на этот раз навсегда.

Потомакская армия должна была иметь другого лидера. Но кем он был? Где он был? Никто не знал. В отчаянии Линкольн предложил командование Бернсайду, но он абсолютно не подходил на эту роль и отлично знал об этом. Бернсайд дважды отверг это предложение, и когда его начали заставлять, он попросту заплакал. Затем он взял армию и совершил стремительную атаку на укрепления Ли у Фредериксберга, потеряв тридцать тысяч человек: люди были бессмысленно зарезаны, поскольку там не было ни малейшего шанса на успех. И даже офицеры наравне с добровольцами стали дезертировать в огромных количествах. В итоге к возвращению Бернсайд был уже отстранен. И на этот раз армию передали другому хвастуну — «Драчливому Джо» Хукеру.

«Может быть, Бог и милосерден к Ли, но я — нет», — хвастался он. И, как сам выражался, вел «лучшую армию на планете» против Ли. У него было вдвое больше людей, чем у конфедератов, но Ли отбросил его назад по реке после сражения у Ченселорсвилля и убил семнадцать тысяч его людей: это было одно из самых болезненных поражений северян за всю войну. И случилось оно в мае 1863-го. Позже один из секретарей президента вспоминал, что слышал шаги Линкольна в течение страшных часов той бессонной ночи, когда он расхаживал по своей комнате и раз за разом повторял: «Потеряно, потеряно, все потеряно!» Но тем не менее он все же поехал в Фредериксберг, чтобы встретить «Драчливого Джо» и поддержать его солдат.

После случившегося президента жестоко осуждали за всю эту бессмысленную мясорубку: народ был в отчаянном и подавленном состоянии. И как завершающий удар к военным трагедиям прибавилось еще и личное горе. Линкольн был чрезмерно горд двумя своими маленькими сыновьями — Тэдом и Уилли. Летними вечерами он часто убегал из кабинета, чтобы поиграть с ними в таунбол (старый вид бейсбола): фрак взвивался за ним, когда он бежал от одной базы к другой. Иногда он играл с ними в камушки по дороге из Белого дома в Военное министерство. А ночами часто кувыркался с детьми на полу. Солнечными днями президента можно было заметить на заднем дворе Белого дома, играющего с мальчиками и их двумя козликами. Тэд и Уилли всегда поднимали шум в Белом доме, устраивая шоу негритянских певцов, выстраивая служащих в военном порядке и бегая туда-сюда сквозь толпы искателей работы. Когда они брались за кого-то из них и узнавали, что тот хочет как можно скорее повидаться со «Старым Эйбом», тут же пытались провести его к отцу через парадную дверь, и если им это не удавалось, то они всегда находили черный ход. Имея такое же незначительное уважение к церемониям и условностям, как и их отец, они как-то ворвались прямо во время заседания правительства, чтобы информировать президента, что у кошки в подвале только что появились котята. В другой раз строгий Соломон П. Чейз пришел в ярость, когда Тэд пополз на своего отца и в конце концов, устроился у него на плечах, когда Чейз обсуждал с президентом безвыходную финансовую ситуацию, стоящую перед страной.

В разгар войны Уилли получил в подарок маленького пони и, не слушая никого, скакал на нем всю зиму. В итоге парнишка промок, сильно простудился и слег с высокой температурой. И вскоре безобидная простуда переросла в серьезную болезнь. День за днем Линкольн не отрываясь сидел у его кровати, и когда маленький мальчишка ушел в другой мир, его отец, не выдержав, заплакал горькими слезами: «Мой бедный мальчик! Мой бедный мальчик! Он был слишком хорош для этого мира. Бог позвал его домой, как тяжело видеть его мертвым».

Миссис Кикли, личная служанка первой леди, которая была в это время в комнате, вспоминает:

«Он взял его голову в свои руки, и его худощавый скелет вздрагивал от эмоций. Бледное лицо сына бросило в дрожь миссис Линкольн, она была настолько подавлена горем, что не смогла даже участвовать на похоронах, а после не могла видеть ничего из того, что любил Уилли, особенно цветы: когда ей дарили дорогие букеты, она попросту поворачивалась спиной, и велела ставила в тех комнатах, где сама не бывала, а иногда даже выбрасывала из окна. Она выбросила также все игрушки Уилли, а после его похорон никогда не переходила порог гостевой комнаты, в которой он скончался, так же как и зеленой комнаты, в которой его тело забальзамировали».

В приступе горя миссис Линкольн позвала так называемого ясновидящего, который скрывался под псевдонимом Лорд Колчестер. Этот явный шарлатан был позже вытворен из города под угрозой тюрьмы. Но миссис Линкольн в отчаянии привела Лорда Колчестера в Белый дом, и там, в темных комнатах, она была переубеждена, что царапанье на деревянных покрытиях, стуки стен и удары по столу были любящими посланиями ее потерянного мальчика. И она плакала каждый раз, когда слышала их.

Линкольн, охваченный горем, погрузился в безнадежное уныние. Он с трудом выполнял свои государственные обязанности: письма и телеграммы лежали на его рабочем столе неотвеченными. Его врач опасался, что он так и не восстановится и окончательно замкнется в себе.

Время от времени президент мог часами читать вслух в присутствии своего помощника или секретаря в качестве аудитории. В основном это был Шекспир. Однажды он читал своему помощнику «Короля Джона» и, дойдя до главы, где Констанция оплакивает своего потерянного сына, закрыл книгу и продолжил:

«Отец наш кардинал, вы говорили,

Что с близкими мы свидимся в раю:

Раз так, я сына своего увижу!

Полковник, вы когда-нибудь думали о своих потерянных близких? — спросил Линкольн помощника, — И чувствовали, что у вас была с ними сладкая близость, а теперь грустное осознание того, что это стало нереально? Я часто думаю так о моем сыне Билли». Наклонив голову к столу, президент начал рыдать…

21

Оправившись после семейной трагедии, Линкольн обнаружил в собственном кабинете те же ссоры и разногласия, что были и в армии. Госсекретарь Сьюард возомнил себя премьером, смотрел на всех свысока и вмешивался в дела остальных, вызвав тем самым глубокое возмущение всех членов кабинета. Чейз, секретарь казначейства, презирал Сьюарда, ненавидел генерала Макклеллана, испытывал настоящее отвращение к Стэнтону, секретарю по военным делам, и недолюбливал Блэра, главу почтовой службы. Блэр же, в свою очередь, «ходил по ульям», как заметил Линкольн, и к тому же хвастался, что «когда он идет на схватку», то «идет на похороны»: Сьюарда он считал «беспринципным лжецом» и отказывался иметь с ним какое-либо дело. Как со Стэнтоном и Чейзом, так и со Сьюардом Блэр не соизволял хотя бы обмолвиться словечком, даже во время заседаний кабинета, считая их негодяями. В итоге он пошел на такое количество «схваток», что оказался на собственных похоронах, к счастью — политических: порожденная им ненависть была такой сильной и всеобъемлющей, что Линкольн попросил его уйти в отставку.

Но этим ненависть в кабинете не закончилась: вице-президент Ганнибал Гэмлин, презирал Гидеона Уэллса, секретаря военно-морского флота. В ответ Уэллс в шикарном парике с длинными белыми бакенбардами с каждой страницы своего ежедневника «выпускал стрелы насмешек и оскорблений» почти по всем своим коллегам. В особенности они были направлены против Гранта, Сьюарда и Стэнтона. Но, как и полагалось, наглый и неистовый Стэнтон был самым чудовищным злодеем из всех: он ненавидел Чейза, Уэллса, Блэра, Линкольна и, по-видимому, всех остальных тоже. «Он абсолютно не думал о чувствах других и получал намного больше удовольствия, отказывая кому-то в просьбе, чем уступая ему», — писал Грант. А ненависть Шермана к Стэнтону была такой яростной, что он унизил его во время публичной встречи перед огромной аудиторией и с удовольствием упомянул об этом в своих мемуарах спустя десять лет: «Как только я подошел к мистеру Стэнтону, он протянул мне руку, но я отверг его, и данный факт был повсеместно замечен». Мало кого из всех живших когда-либо людей так же яростно ненавидели, как Стэнтона.

Наверняка все члены кабинета ставили себя выше Линкольна: кем был вообще этот грубый, неотесанный шутник с Запада, которому они должны были подчиняться? Политической случайностью, «темной лошадкой», пришедший волей случая и вытеснивший их всех.

Генеральный прокурор Бейтс сам имел огромные надежды быть выдвинутым в качестве кандидата в президенты в 1860-м. Позже он писал в своем дневнике: «Республиканцы допустили роковую ошибку, выдвинув Линкольна — человека, которому не хватает ни воли, ни стремления, ни способности руководить». Чейз тоже надеялся быть выдвинутым вместо Линкольна и до конца своих дней относился к Линкольну с «огромным неуважением». Сьюард, в свою очередь, был резко возмущен избиранием Линкольна: «Разочарование? Вы говорите со мной о разочаровании? По-вашему, кто был реальным кандидатом от республиканцев, кто стоял в стороне и наблюдал, как выдвигали маленького юриста из Иллинойса? И вы говорите со мной о разочаровании!» — высказал он одному из своих друзей после выборов, как только тот вошел в его кабинет. Сьюард отлично знал, что если бы не Хорас Грили, он сам стал бы президентом. Он знал, как вести дела, и у него было двадцать лет опыта руководства огромным штатом. А чем руководил Линкольн в жизни? Ничем, кроме деревянной хижины и магазином в Нью-Сейлеме, и то он «довел до разрушения». Ах да, у него была еще и почтовая контора, которую он носил в своей шляпе: это был весь руководящий опыт этого «политика из прерий». А теперь он сидел в Белом доме, растерянный и нерешительный, пускал все на самотек и не делал ничего, пока страна словно по крутому склону катилась в бездну.

Как тысячи других, Сьюард и сам был убежден в том, что его сделали секретарем по штатам, чтобы он руководил нацией, а Линкольн был просто подставной фигурой. Люди называли Сьюарда премьер-министром, и это ему нравилось. Более того, он считал, что спасение Соединенных Штатов связано исключительно с ним. Во время вступления в должность он сказал: «Я попробую сохранить свободу и свою страну».

За пять недель до вступления Линкольна в должность Сьюард послал ему наглую записку, настолько наглую, что в нем были откровенные оскорбления. Никогда до этого в истории Соединенных Штатов член кабинета не посылал такого рода высокомерных и дерзких посланий президенту. Начинался он следующим предложением: «К концу долгого периода мы оказались без внутренней и внешней политики…» Дальше он в надменных тонах, не стесняясь, критиковал бывшего владельца магазина из Нью-Сейлема и объяснял ему, как нужно руководить. В конце же настоятельно советовал Линкольну сидеть отныне в тени, где ему и место, и позволить мудрому Сьюарду осуществить контроль и не дать стране катиться в преисподнюю. Одно из его предложений было настолько дерзким и абсурдным, что возмутило даже Линкольна: Сьюарду не нравилось, как Франция и Испания в последнее время вели себя в Мексике, и он советовал потребовать у них объяснений. И как вы думаете, что он предлагал делать в случае неполучения ясного ответа? Конечно же, объявлять войну, и не только им — России и Великобритании тоже. Для великого государственного деятеля одной войны было мало: ему хотелось иметь небольшой милый ассортимент войн одновременно, с полным размахом. Он даже приготовил дерзкую ноту, с предупреждениями, угрозами и оскорблениями и намеревался послать ее в Англию. Если бы Линкольн не стер худшие части и не снизил общий тон, то дело вполне могло закончиться войной. Наверняка, понюхав табака, Сьюард заявил, что был бы рад увидеть европейских солдат, марширующих по Южной Каролине: Север, конечно, бросится на них, и все южные штаты помогут в борьбе против внешнего врага. И все было очень близко к тому, чтобы эту самую борьбу начать против англичан: военный корабль северян захватил британский почтовый теплоход у верхних морей и арестовал двух комиссаров Конфедерации, которые направлялись в Англию, бросив их в Бостонскую тюрьму. В ответ Англия стала готовиться к войне, послав несколько тысяч солдат в Канаду через Атлантику, которые вот-вот собирались атаковать северян.

Линкольн произнес извинения и никогда с больше не арестовывал южных комиссаров. А позже признался: «Это была самая горькая пилюля, которую я когда-либо глотал». С тех пор он отлично осознал свою неопытность в решении тех многочисленных трудных задач, которые встали перед ним. Ему нужна была помощь в виде мудрых наставлений. Когда-то Сьюарда он именно для этого и назначил госсекретарем, но теперь был поражен его дикими идеями.

Весь Вашингтон только и говорил о том, что администрацией руководит Сьюард. Это задевало самолюбие миссис Линкольн и пробуждало ее гнев. С горящим лицом она требовала от своего скромного мужа отстаивать свою власть. «Я, может, сам и не руковожу, но Сьюард точно не делает этого, — заверял Линкольн, — единственный руководитель, который есть у меня, это — моя совесть и мой Бог, и этот человек сейчас же поймет это».

Пришло время, когда этого поняли все.

Соломон П. Чейз был лордом кабинета: завораживающе красивый, ростом шесть футов и два дюйма, он выглядел как прирожденный руководитель. Был образованным, настоящим ученым, знал три языка да и к тому же был отцом одной из самых очаровательных и знаменитых светских дам вашингтонского общества. И, конечно же, он был искренне шокирован, увидев в Белом доме человека, не знающего, как вести себя за столом. Чейз был религиозным, даже слишком: по воскресеньям он три раза посещал церковь, цитировал псалмы в ванной и поставил надпись «In God We Trust» («Мы верим в Бога») на наших национальных денежных единицах. И, естественно, человек, каждую ночь читающий перед сном Библию и книгу проповедей, не мог понять президента, который брал с собой в постель произведения Артемуса Уарда и Петролиума Насби. Склонность Линкольна к юмору, почти всегда и при любых обстоятельствах, сильно раздражала Чейза. Как-то один их старых знакомых Линкольна из Иллинойса появился у Белого дома. Бросив на него косой взгляд, привратник сказал, что идет заседание кабинета, и президент не может его принять. В ответ незнакомец возразил: «Это ничего не меняет, скажи, что Орландо Келлог здесь и хочет рассказать ему историю о заикающемся правосудии. Он повидается со мной». И как только Линкольну доложили о посетителе, он тут же распорядился впустить его и встретил теплым рукопожатием, после чего, повернувшись к членам кабинета, сказал: «Джентльмены, это — мой старый друг Орландо Келлог, и он хочет рассказать нам историю о заикающемся правосудии. Это очень хорошая история, так что давайте оставим все дела в сторону». В итоге грозные политики и национальные проблемы ждали, пока Орландо закончил свой длинный рассказ, и Линкольн громко расхохотался.

Чейз был возмущен: он боялся за будущее нации и жаловался, что Линкольн «делал шутки не к месту и вел страну в пропасть руин и банкротства». Будучи завистливым, словно член университетского женского клуба, он ожидал, что его сделают госсекретарем. Почему не он? Почему его проигнорировали? Почему этот славный пост получил самонадеянный Сьюард, а ему дали незначительную должность секретаря казначейства? Он был глубоко оскорблен: конечно, сейчас он играет третью скрипку, но скоро всем покажет. Приближается 1864-й, и тогда будут новые выборы. И он был полон решимости оккупировать Белый дом после них, не думая больше ни о чем. Всей душой и сердцем Чейз окунулся в эту борьбу, которую Линкольн называл «сумасшедшей охотой Чейза за президентством». Но вместе с этим перед президентом Чейз притворялся его другом, хотя, как только Линкольн ничего не видел и не слышал, он тут же становился его безжалостным и злейшим врагом: часто президент был вынужден принимать решения, которые задевали интересы влиятельных людей, и каждый раз Чейз тут же спешил к рассерженной жертве, выражал свою поддержку, заверял, что они правы, выплескивал свою ненависть к Линкольну, а в конце убедительно говорил всем, что если бы Соломон П. Чейз решал этот вопрос, то все было бы намного справедливее. Линкольн считал его «навозной мухой, которая оставляет свои яйца в каждом гнилом месте, которое только находит». Долгое время президент знал о выходках Чейза. Но с великодушным безразличием к собственной власти говорил: «Чейз достаточно способный человек, но что касается президентства, то, думаю, он немного безумен. В последнее время он вел себя не очень хорошо, и люди говорят мне, что пришло время вышвырнуть его вон, но я не сторонник выгонять кого-то и, думаю, если есть что-то, что человек может выполнять так как нужно, то надо дать ему делать это. Так что я решил, что, пока он соответствует своей должности как глава казначейства, то буду закрывать глаза на его лихорадочные атаки на Белый дом». Но ситуация становилась все хуже и хуже: когда что-то происходило не так, как хотел Чейз, он тут же писал заявление об отставке. Это повторялось пять раз, и все пять раз Линкольн сам ходил к нему, хвалил его и убеждал продолжать работу. Но в конце концов даже терпению Линкольна пришел конец: их отношения стали такими неприятными, что было неловко даже встречаться. В итоге в шестой раз президент поймал Чейза на слове и принял его отставку. Тот был в недоумении: его блеф был разоблачен.

Комитет Сената по финансам тут же поспешил в Белый дом: они протестовали, объясняя, что уход Чейза это ошибка и что может обернуться катастрофой. Линкольн терпеливо дал им высказаться, а после начал рассказывать о своем неприятном опыте в отношениях с Чейзом и напомнил, что тот всегда хотел сам руководить и не принимал его авторитет: «Он либо решил мне досадить, либо хотел, чтобы я поставил его на плечи и умолял остаться, но я не думаю, что я обязан делать это, и поймал его на слове. Его пригодность как работника кабинета иссякла, и я не хочу отныне продолжать наше сотрудничество. Если потребуется, я сам уйду в отставку с поста президента и предпочту скорее зарабатывать свой хлеб, вспахивая землю с быком, на ферме в Иллинойсе, чем терпеть то состояние, в котором нахожусь», — закончил президент.

А каково же было реальное мнение Линкольна о человеке, который игнорировал и оскорблял его: «Из всех великих людей, которых я когда-либо знал, Чейз был равен одному и еще половине лучшего из них». И несмотря на все задетые чувства, которые наполняли его, Линкольн впоследствии совершил один из самых красивых и великодушных поступков в своей карьере: воздал Чейзу высочайшую почесть, которую только может президент, сделав его председателем Высшего Суда Соединенных Штатов.

Но по сравнению с буйным Стэнтоном Чейз был просто послушным цыпленком:, у Стэнтона, короткого, с крепким телосложением и строением как у быка, была некая свирепость и дикость от этого животного. Всю свою жизнь он был безрассудным и эксцентричным. Будучи врачом, его отец повесил человеческий скелет в сарае, где играл Стэнтон, надеясь, что сын тоже станет доктором, и юный Стэнтон читал лекции своим сверстникам не только о скелете, но и о Моисее, адских огнях и великом потопе. В молодости он перебрался в Колумбус, Огайо, где снял комнату у знакомой семьи и начал работать продавцом в книжном магазине. Как-то в его отсутствие дочь этой самой семьи заболела холерой и вскоре умерла. Вернувшись вечером в день ее похорон, Стэнтон отказался верить в случившееся и, опасаясь, что ее могли похоронить заживо, тут же отправился на кладбище. С лопатой в руках он словно бешеный, несколько часов выкапывал ее тело. Годы спустя, отчаявшийся из-за смерти своей дочери Люси, он эксгумировал ее тело через тринадцать месяцев после похорон и больше года хранил останки в своей спальне. А когда скончалась миссис Стэнтон, он каждую ночь брал с собой в постель ее ночную рубашку и плакал над ней. Многие говорили, что он был наполовину сумасшедшим, но все же сильным человеком.

Впервые Линкольн и Стэнтон встретились во время судебного процесса по патенту, где они вместе с Джорджом Хардингом из Филадельфии представляли ответчика. За несколько минут Линкольн изучил суть дела и с невиданным трудолюбием приготовил тщательную речь. Но Стэнтон и Хардинг стыдились его и презрительно вытолкнули в сторону, не позволив сказать ни слова во время всего процесса. Линкольн отдал им копию своей речи, но, будучи уверенными, что это просто мусор, партнеры не соизволили даже посмотреть на нее. Более того, они даже не ходили вместе с Линкольном в суд, не приглашали его к себе в кабинет, не садились с ним есть за одним столом и попросту считали его отбросом общества, что и показывают слова Стэнтона, которые тот произнес в присутствии Линкольна: «Я не хочу иметь ничего общего с такой проклятой, неуклюжей и длиннорукой обезьяной, как эта. Если я не могу иметь джентльмена по внешности в качестве партнера в этом процессе, то просто выйду из него».

«Со мной еще никто так грубо не обращался, как этот человек — Стэнтон», — сказал Линкольн и, вернувшись домой, в очередной раз погрузился в глубокую меланхолию. После президентства ненависть и презрение Стэнтона к Линкольну только умножились: он называл его «случайным глупцом» и утверждал, что тот совершенно не способен руководить правительством и должен быть изгнан военным диктатором. Раз за разом Стэнтон повторял, что биолог Ду Шалью попросту совершил глупость, отправившись в Африку для наблюдения за гориллой, когда настоящий горилла в настоящий момент сидит в Белом доме, царапая себя. А в своих письмах к Бьюкенену выражался о президенте так оскорбительно, что их не допускают к печати.

Спустя десять месяцев после вступления Линкольна в должность, разразился национальный скандал: «Правительство ограблено! Миллионы потеряны! Охотники за наживой! Мошеннические военные контракты!» — обвинения, подобные этим, охватили всю страну. Вдобавок этому Линкольн и секретарь по военным делам Саймон Кэмерон имели глубокие разногласия по вопросу вооружения рабов, в итоге президент попросил Кэмерона уйти в отставку. Нужен был новый человек, чтобы руководить военным департаментом, и он отлично знал, что будущее страны во многом будет зависеть от его выбора, но вместе с тем отлично знал и этого человека, насчет которого сказал друзьям следующее: «Я настроил весь свой ум на то, чтобы подавить всю мою гордость, а может быть, и самоуважение и назначить Стэнтона секретарем по военным делам». И наверняка это — самое мудрое назначение, сделанное Линкольном когда-либо. Стэнтон стоял у своего рабочего стола в военном департаменте, как неутихающая буря в штанах, охватившая клерков, которые, словно восточные рабы, дрожали перед своим пашой. Будучи наполненным бешеной яростью к хвастливым, некомпетентным, разгуливающим без дела офицерам, наводнившим всю армию, он работал день и ночь, ел и спал в офисе, отказываясь идти домой, буквально терзая их направо и налево. Бранясь и ругаясь, выгонял надоедливых конгрессменов и начал самую настоящую безжалостную войну против недобросовестных поставщиков: нарушал и игнорировал конституцию, арестовывал даже генералов и держал их в тюрьмах без суда и следствия несколько месяцев подряд, давал уроки Макклеллану так, словно он сам руководил войском, и объявил, что тот обязан воевать, поклялся, что «шампанское и устрицы на Потомаке будут прекращены», захватил все железнодорожные пути, установил контроль над всеми телеграфными линиями и заставил даже Линкольна получать и отправлять все свои телеграммы через военный департамент, взял в свои руки командование всеми войсками и не позволял не единому приказу Гранта пройти через контору генерал-адъютанта без его одобрения…

Долгие годы Стэнтон страдал от головной боли, астмы и несварения, но, несмотря на это, гонялся, словно динамо, одержимый только одной страстью — резать, бить и стрелять до тех пор, пока Юг не вернется в Союз. И Линкольн был готов вынести все, дабы достичь этой цели.

Как-то один из конгрессменов убедил президента подписать приказ о передислокации нескольких военных частей и, поспешив в военный департамент, поставил этот самый приказ на рабочий стол Стэнтона. Тот, в свою очередь, в очень грубой форме отказался сделать это: «Вы забываете, что у меня есть приказ президента!» — возразил политик. На что Стэнтон ответил: «Если президент дал вам такой приказ, значит, он — тупой идиот». Конгрессмен тут же вернулся к Линкольну, ожидая, что он в ярости вышвырнет секретаря по военным делам к черту. Но, выслушав историю до конца, президент ответил со светящимися глазами: «Если Стэнтон считает, что я тупой идиот, то я должен им быть, поскольку он почти всегда прав. Я сейчас же пойду к нему лично». Во время визита Стэнтон убедил его, что приказ является большой ошибкой, и Линкольн тут же отозвал его.

Осознав, что Стэнтон жестоко пересекает любое вмешательство, президент в основном оставлял его в покое и как-то сказал по этому поводу: «Я не могу добавить хлопот мистеру Стэнтону. Его пост является самым трудным в мире: тысячи военных проклинают его за то, что их не повышают, еще тысячи — за то, что их не назначают на желаемую должность. Давление на него нескончаемо и неизмеримо велико. Он — словно скала на берегу нашего национального океана, о которую волны не стихая бьются и отступают, бьются и отступают. Он постоянно сражается против неспокойных вод, не давая им завоевать и наводнить страну. Я не вижу, как он спасается и как до сих пор не разбился на куски, но без него — буду уничтожен».

Впрочем, надо отметить, что время от времени президент, как сам выражался, «бил ногой в землю», и если «Старый Марс» говорил, что не будет выполнять приказ, то он просто тихо отвечал: «Я думаю, господин секретарь, что вы будете вынуждены сделать это». И приказ тут же выполнялся. Однажды президент даже издал приказ, в котором говорилось: «Без каких-либо „но“, „а“ и „если“ дайте полковнику Элиоту В. Райсу стать бригадным генералом армии Соединенных Штатов — Авраам Линкольн». А в другом случае приказал Стэнтону назначить человека на должность «вне зависимости от того, знает ли он цвет волос Юлия Цезаря».

В конце концов Стэнтон, Сьюард и большинство тех, кто поначалу игнорировали и презирали Авраама Линкольна, научились уважать его. А когда он лежал мертвый в гостевом доме на улице, ведущей из театра Форда, железный Стэнтон, в прошлом назвавший президента «неприятной случайностью», сказал: «Здесь лежит лучший правитель людей, которого когда-либо видел мир».

Джон Хэй, один из секретарей Линкольна, красочно описал манеру его работы в Белом доме:

«Он был абсолютно не методичен. Четыре года я и Николай постоянно боролись за то, чтобы он систематично следовал хоть некоторым правилам. Но он тут же нарушал все регламенты, которые только что были установлены. Все, что было призвано оградить его от людей, не одобрялось, даже несмотря на то, что они просто выбивали из него душу всякими необоснованными жалобами и просьбами.

Он писал очень мало писем и не читал хотя бы один из пятидесяти полученных. Сперва мы пытались оповестить его обо всех, но вскоре он взвалил все на меня и, не читая, просто подписывал ответы, которые я писал от его имени. За неделю собственноручно он мог писать полдюжины писем, не больше. Когда надо было урегулировать какой-то деликатный вопрос вдали от Вашингтона, вместо того, чтобы написать кому-то, он чаще просто посылал меня или Николая.

Обычно президент ложился спать от десяти до одиннадцати часов и просыпался рано. Проживая за городом, в солдатской казарме, он вставал, одевался, ел свой завтрак (который, как обычно, был чрезмерно скромным: яйцо, кусочек тоста и кофе) и уже к восьми часам ехал в Вашингтон. Но зимой в Белом доме вставал не так рано, хотя и не спал по утрам, а просто любил проводить время в постели…

По зимним вечерам он ел кусочек бисквита с чашкой молока, а летом — фрукты и виноград… В пище был слишком умеренным: ел меньше всех людей, которых я знал, и пил только воду, но не из-за принципов, а потому, что вино и спиртные попросту не любил.

Иногда он мог сбежать на какую-то лекцию, концерт или театр только ради небольшого покоя.

Читал тоже немного: едва ли мог смотреть на страницы газет до тех пор, пока я не обращал его внимание на какую-то статью относительно чего-то важного, на что он в основном отвечал: „Я знаю больше об этом, чем кто — либо из них“. Будет абсурдом назвать его скромным. Ни один великий человек скромным не был».

22

Спросите среднестатистического американца, что стало причиной гражданской войны, и с огромной вероятностью вы услышите в ответ: «Освобождение рабов». Но посмотрим, было ли это так на самом деле? Вот цитата из первой инаугурационной речи Линкольна: «У меня нет намерения прямо или косвенно повлиять на институт рабства в тех штатах, где оно существует. Я убежден, что не имею законного права на это, и не склонен так поступить».

Факт в том, что на протяжении восемнадцати месяцев до разглашения Линкольном «Прокламации об освобождении рабов» постоянно стреляли пушки и стонали раненые. И все это время радикалы и аболиционисты требовали от него решительных действий, нападая на него со страниц прессы и с общественных трибун. Однажды делегация правительства Чикаго появилась перед Белым домом, как они сами говорили, с прямым приказом от Всевышнего немедленно освободить рабов. На что Линкольн спокойно ответил, что если бы у Всевышнего было такое предложение, то он пришел бы в штаб-квартиру лично, вместо того, чтобы послать его через Чикаго. Как продолжение этому возмущенный от нерешительности и бездействия Линкольна Хорас Грили раскритиковал президента в статье под заголовком «Мольба двадцати миллионов»: две колонки жестких обвинений. Краткий, ясный и точнейший ответ Линкольна на эту статью является одним из классических речей военного времени. Заканчивается оно следующими памятными словами:

«Первостепенной моей задачей в этой борьбе является спасение Союза, а не разрушение или сохранение рабства. Если я смогу спасти Союз, не освобождая ни одного раба, — сделаю это; если смогу спасти его, освободив всех рабов, — сделаю это. А если для его спасения нужно будет освободить половину из них, а другую половину бросить в одиночестве, то это я тоже сделаю. То, что я осуществляю в отношении рабства и цветной расы, осуществляю, потому что верю, что это поможет сохранить Союз, а то, что не допускаю — не допускаю, потому что уверен, что это не поможет сохранить Союз. Я обязан делать наименьшее из того, что может делу навредить, и наибольшее из того, что может помочь. Я должен пытаться исправлять ошибки, как только они таковыми кажутся, и должен поддерживать новые концепции, как только они кажутся правильными.

Здесь я изложил вам мое стремление относительно моих официальных обязанностей, но не намерен отказаться от так часто мною высказанного личного желания, что все люди повсюду должны быть свободными».

Линкольн был убежден, что если он сохранит Союз и остановит распространение рабства, то с течением времени оно умрет естественной смертью, а в случае развала Союза может существовать веками.

С начала войны четыре рабовладельческих штата примкнули к Северу, и президент понимал, что несвоевременное разглашение «Прокламации об освобождении рабов» может заставить их перейти на сторону Конфедерации и тем самым усилить южан, а может и навсегда развалить Союз. Насчет этого в те времена даже была пословица: «Линкольн хотел бы иметь рядом Всевышнего, но обязан иметь Кентукки». Так что он выжидал своего часа и действовал осторожно. Кроме того, Линкольн сам был женат на представительнице рабовладельческой семьи из соседнего штата, а часть денег, которую получила его жена от продажи имущества своего отца, была получена за рабов. Единственный настоящий друг, который когда-то был у Линкольна, Джошуа Спид, тоже происходил из семьи рабовладельцев. Так что точка зрения южан была ему не чужда, а вместе с тем как юрист он имел традиционное уважение к конституции и законам о собственности и не хотел подвергать людей испытаниям. Вдобавок он был убежден, что Север имеет ту же вину в существовании рабства в Соединенных Штатах, что и Юг. И для искупления обе части должны понести равную ношу. Исходя из этого, президент разработал план, который был ему по душе: согласно плану, владельцы рабов из лояльных пограничных штатов должны были получить по четыреста долларов за каждого своего негра, а рабы должны были освобождаться постепенно, в течение долгого времени. Процесс планировался продолжать до 1 января 1900 года. Вызвав к себе в Белый дом представителей пограничных штатов, президент стал убеждать их одобрить его план: «Изменения, которые здесь предложены, будут происходить спокойно, словно райская свежесть, не разрушая и не уничтожая ничего. Разве вы не хотите воспользоваться этим? Так много добра сразу еще никогда не было сделано, и, видит Бог, теперь это — ваша привилегия. Может ли великое будущее не осуждать вас за отказ?»

Но представители южан все-таки отказались и испортили весь план: Линкольн был глубоко разочарован: «Я должен сохранить это правительство всеми силами, и пора бы всем понять, что я никогда не сдамся в этой игре, пока у меня есть хоть одна не сыгранная карта… Я уверен, что освобождение рабов и вооружение черных стало уже острой военной необходимостью: и стою перед выбором — либо сделать это, либо сдать Союз врагу». И он был прав, действовать надо было немедленно, поскольку Франция и Англия были уже близки к тому, чтобы признать Конфедерацию, и причина этому была проста. Сперва о французах. Наполеон III был женат на Марии Евгении де Монтихо — графине Тебской, которая была известна как самая красивая женщина в мире. И ее муж хотел как-то себя показать: покрыть себя славой, как Наполеон Бонапарт — его знаменитый дядя. И вот, увидев, как штаты стреляют и режут друг друга, он понял, что они слишком заняты, чтобы думать о доктрине Монро, и тут же послал армию на Мексику. Поубивав несколько тысяч местных жителей, французы завоевали страну и поставили на трон эрцгерцога Максимилиана. Наполеон также был уверен, и не без причин, что после победы конфедераты поддержат его новую империю, в отличие от Севера, в случае победы которого Соединенные Штаты тут же возьмутся выгонять французов из Мексики. Так что независимость Юга стала мечтой Наполеона, и он всеми возможными методами пытался их поддержать.

С самого начала войны флот северян заблокировал все южные порты: сто восемьдесят девять портов и более девяти с половиной тысяч миль водных путей по проливам и рекам. Это была самая огромная блокада, которую видел мир. И конфедераты были в отчаянии: они не могли ни продавать свой хлопок, ни купить необходимые товары — оружие, боеприпасы, одежду, лекарства и продовольствие. Вместо кофе на юге стали пить сваренные каштаны и хлопковые зерна, а чай заменили заваркой из листьев ежевики и корней сассафраса. Во многих штатах стали выкапывать землю с полов коптилен, наполненную мясными отходами, и варить для извлечения соли. Все газеты печатались исключительно на плакатах, церковные колокола были расплавлены для производства пушек, а трамвайные пути в Ричмонде — для вооружения военных кораблей. Также не было возможности ремонтировать железнодорожные рельсы, и все составы стояли намертво. В итоге бушель пшеницы, стоивший в Джорджии два доллара, в Ричмонде достиг цены в пятнадцать долларов, и Вирджиния стала голодать.

Ситуация вынуждала южан срочно действовать, и они предложили Наполеону III хлопок на двеннадцать миллионов долларов за признание Конфедерации и помощь французского флота для снятия блокады. Кроме того, короля завалили обещаниями, что дымоходы всех французских фабрик смогут пускать дым день и ночь. И Наполеон стал убеждать Россию и Англию примкнуть к нему в вопросе признания, правящая аристократия Англии в своих изощренных моноклях с большим интересом слушала его предложение за бокалом «Джонни Уокера». Соединенные Штаты стали уже слишком сильны, чтобы им нравиться, и они хотели увидеть нацию разделенной, а Союз развалившимся. А самое главное, они нуждались в хлопке южан: множество английских фабрик закрылись, и миллионы людей, потерявших работу, стали частью пауперизации. Дети умоляли о еде, люди сотнями умирали от голода. На разных уголках земли, в том числе в Индии, и даже в нищем Китае проводились публичные пожертвования на покупку продовольствия британским рабочим. У Англии был один-единственный путь получить хлопок: примкнуть к Наполеону в признании Конфедерации и снять блокаду.

И какие же последствия мог иметь план Наполеона в случае успеха? Юг получил бы оружие, порох, кредиты, продовольствие, железнодорожное оборудование и громадный подъем в моральном плане. А Север — двух новых грозных врагов, и их неважное положение стало бы вовсе безнадежным. Никто не понимал всего этого лучше Авраама Линкольна. В 1862-м президент заявил: «Мы сыграли нашу последнюю карту и должны либо сменить нашу тактику, либо проиграть».

Если посмотреть с точки зрения Англии, все колонии уже отделились от нее, а теперь южные колонии хотели отделиться еще и от северных, которые в свою очередь пытались подавить их силой. И какая же разница была для английского лорда и парижского принца, управляются ли Теннеси и Техас из Вашингтона или из Ричмонда? Конечно же, европейцам было все равно: эта война не имела для них большого значения и не была обусловлена благородными намерениями. Как писал Карлайл: «Ни одна из разгоревшихся в наше время войн не казалась мне настолько глупой».

Линкольн видел, что отношения европейцев к затянувшейся войне нужно менять, и отлично знал как. Миллионы людей по всей Европе читали «Хижину дяди Тома»: читали и плакали, наполненные ненавистью к жестокости и несправедливости рабства. И, как был уверен Линкольн, разглашение «Прокламации об освобождении рабов» заставит европейцев под другим углом взглянуть на эту войну. Она больше не будет казаться кровавой борьбой за сохранение Союза, которая для них ничего не значила, а перерастет в святой крестовый поход ради свержения рабовладельческого строя. И европейские правительства уже не будут склонны официально признать Конфедерацию, поскольку общество попросту будет противиться стремлению поддержать человеческие страдания. И вот в июле 1862-го Линкольн окончательно решил издать эту самую Прокламацию. Но к тому времени Макклеллан и Поуп довели армию до унизительного состояния, и Сьюард посоветовал ему подождать еще немного, поскольку Прокламацию следовало разглашать на волне великих побед. Его доводы показались президенту разумными, и он решил не спешить. Спустя два месяца желанные победы все же были достигнуты, и президент собрал кабинет для обсуждения самого знаменитого документа в истории страны после Декларации независимости. Это был очень серьезный и важнейший момент. Но действовал ли сам Линкольн серьезно? Конечно же — нет: каждый раз, услышав какую-то смешную историю, он хотел обязательно поделиться ею. По привычке президент брал с собой в постель книги Артемуса Уарда. И как только доходил до чего-то смешного, тут же вставал и в одной ночной рубашке проходил через коридоры Белого дома в кабинет своих секретарей, чтобы читать им понравившийся отрывок. За день до заседания кабинета, на котором должны были обсудить «Прокламацию об освобождении рабов», президент получил в подарок последний том Уарда, а там был рассказ «Своевольное возмущение в Утике», казавшийся ему чересчур смешным. И перед началом заседания, как и полагалось, он прочел его собравшимся, прежде чем перейти к государственным делам.

После громкого смеха Линкольн положил книгу в сторону и уже с серьезным голосом начал: «Когда повстанческая армия была у Фредерика, я принял решение издать „Прокламацию об освобождении рабов“, как только мы выгоним их из Мэриленда. Я никому ничего об этом не говорил, но дал обещание себе и своему Творцу. А теперь повстанческая армия выгнана, и я намерен сдержать свое слово. Я собрал вас вместе для обсуждения того, что я написал, но мне не нужны ваши советы относительно основной сути вопроса, поскольку я для себя все решил. Написанное мною — это исключительно то, что подсказали мне мои чувства, но если что-то из использованных выражений или какие-то незначительные формы вы посчитаете неуместными, то буду рад послушать ваши предложения».

Сначала Сьюард посоветовал сделать одно маловажное изменение в словах, а через несколько минут предложил второе. Линкольн спросил, почему же он не предложил оба изменения сразу, а затем прервал обсуждение, чтобы рассказать очередную историю: «Как-то один наемный рабочий в Индиане приходит к нанявшему его фермеру и говорит, что один из волов его лучшей упряжки сдох, и, подождав несколько минут, говорит, что второй вол из той же упряжки тоже сдох: „Так почему же ты мне сразу не сказал об этом, если оба сдохли?“ — спрашивает фермер. „Я просто не хотел расстроить вас, сказав сразу так много“, — отвечает рабочий».

Текст Прокламации был представлен кабинету в сентябре 1862-го, но оно не действовало до января 1863-го. Нужно было получить еще и одобрение Конгресса. И во время декабрьской сессии Линкольн обратился к конгрессменам за поддержкой. Во время этого выступления он произнес одно из самых магических предложений, когда-либо написанное им, слова невольной поэзии, относительно единства нации:

«Мы либо с достоинством сохраним, либо подло потеряем

Последнюю и лучшую надежду земли».

В первый день нового, 1863 года Линкольн часами пожимал руки гостей, которые заполнили Белый дом. А после полудня удалился в свой кабинет, где, намочив ручку в чернильнице, приготовился подписать исторический документ. Вдруг, замешкавшись, он повернулся к Сьюарду и сказал: «Если рабство не является несправедливостью, значит, ничего несправедливого нет, хотя я никогда не был так уверен в своей правоте, как сейчас. С девяти утра я получаю звонки и рукопожатия, у меня даже рука онемела от усталости. А эту подпись будут тщательно рассматривать, и если вдруг моя рука задрожит, люди скажут: „У него были сомнения“».

На минуту он успокоил свою руку, а затем медленно подписал документ, подарив свободу трем с половиной миллионам рабам.

Тогда Прокламация не была встречена всеобщим одобрением. Орвилл Браунинг, близкий друг и преданный соратник Линкольна, писал: «Единственным эффектом было то, что она разозлила и сплотила южан и расколола и поссорила нас на Севере».

Начались мятежи в армии: люди, призванные спасти Союз, говорили, что они не хотят быть убитыми ради освобождения негров и тем более не хотят видеть их социально равными себе. Тысячи солдат дезертировали, количество призывников повсюду резко сократилось. Близкие соратники, на поддержку которых рассчитывал Линкольн, полностью разочаровали его. Осенние выборы приближались с абсолютно оппозиционными настроениями, даже его родной штат Иллинойс отвернулся от республиканской партии. И сразу после провального подсчета голосов Север потерпел одно из самых катастрофических поражений за всю войну: безрассудная атака Бернсайда на Ли у Фредериксберга и потеря тридцати тысяч людей — бессмысленная и жестокая резня. И такого рода события повторялись в течение девятнадцати месяцев: людям было страшно, страна была на грани отчаяния, вся нация задавала один и тот же вопрос: «Когда же все это закончится?» Повсюду жестоко осуждали президента: он провалился, его генералы провалились, его политика провалилась… Люди не желали больше с этим мириться. Протестовали даже республиканские сенаторы: желая вытеснить Линкольна из Белого дома, они обратились к нему с требованиями изменить свою политику и распустить весь кабинет. Эти действия были унизительными. Позже президент вспоминал, что они обезнадежили его как ни одно другое событие его политической карьеры: «Они хотят от меня избавиться, и я почти что склонен их удовлетворить».

Теперь Хорас Грили глубоко сожалел за то, что в 1860-м заставил республиканцев выдвинуть Линкольна: «Это была самая большая ошибка в моей жизни». Он и несколько видных республиканцев организовали движение с целью вынудить Линкольна уйти в отставку, поставить вице-президента Гэмлина в Белом доме, а затем заставить того же Гэмлина отдать командование всех союзных армий Розекрансу.

«Мы находимся на грани развала: кажется, даже сам Всевышний против нас. Я с трудом могу видеть луч надежды», — признался Линкольн.

23

Весной 1863-го Ли выдал феноменальную серию блестящих побед с полной решимостью продолжить наступление и разгромить Север. Сперва он планировал захватить богатые производственные центры Пенсильвании, запастись продовольствием, медикаментами, новой экипировкой для своих измотанных войск, а затем оккупировать Вашингтон, заставив тем самым Францию и Великобританию признать Конфедерацию: наглый и безрассудный ход. Южные солдаты хвастались, что один конфедерат может убить троих янки, и сами верили в это, так что, когда их командиры сказали им, что они могут есть говядину два раза в день, когда возьмут Пенсильванию, им захотелось как можно скорее там оказаться.

Но прежде, чем оставить Ричмонд, Ли получил из дома беспокойные вести: случилось страшное! Одна из его дочерей была поймана читающей новеллу Гарриет Бичер-Стоу. Великий генерал был в отчаянии и написал дочери письмо, умоляя ее провести свой досуг с такими безобидными классиками, как Платон, Гомер и Плутарх. Закончив письмо, он почитал Библию, как обычно, помолился на коленях и, задув свечку, лег спать…

На тот момент у Ли было семьдесят тысяч солдат, и эта голодная армия бродила вдоль Потомака, нагоняя ужас на жителей окрестных сел. Фермеры бежали из долины Камберленд, уводя подальше своих лошадей и стада скотов: негры, с белыми от страха глазами, были в панике: лучше бы их снова сделали рабами.

Артиллерия Ли уже во всю была слышна у Гаррисберга, когда его оповестили, что союзная армия осталась позади и пытается перекрыть все его пути сообщения. Он тут же развернулся, словно бешеный бык, пытающийся забодать огрызающуюся у его копыт собаку. По воле случая бык и собака встретились в Пенсильвании в маленьком тихом городке с религиозной семинарией, под названием Геттисберг, где сразились в самой известной битве в истории нашей страны. Только за первые два дня битвы союзная армия потеряла двадцать тысяч солдат. На третий день Ли надеялся окончательно разгромить врага стремительной атакой своих свежих частей под командованием генерала Джорджа Пикетта. Для него это была новая тактика: до этого он со своими войсками скрывался либо в лесах, либо за баррикадами, а теперь запланировал отчаянную атаку на открытой местности, чему был резко против выдающийся помощник Ли — генерал Лонгстрит: «Ради Бога, генерал, посмотрите на непреодолимые препятствия между нашей линией и линией янки, на эти крутые холмы, на артиллерийские ряды и укрепления. И наша пехота должна воевать против их артиллерийской батареи. Посмотрите на расстояние, которое мы должны пройти: почти миля в открытую, под шквалом их картечного огня и осколок. По-моему, ни одно пятнадцатитысячное войско не смогло бы взять эту позицию». Но Ли был непоколебим: «Еще ни в одной армии не было воинов, которые нападали там и завоевывали то, что было заранее дозволено», — последовал его ответ. И это стало самой кровавой бойней в его карьере.

Конфедераты уже соорудили батарею из ста пятидесяти пушек вдоль Холма Семинарии. Посетив Геттисберг, вы можете увидеть их там и сегодня: в точно таком же порядке, как было в тот роковой июльский полдень, когда эти самые пушки издавали неслыханный до этого грохот. И тогда Лонгстрит оказался мудрее Ли: будучи убежден, что эта атака завершится только бессмысленной резней, он отказался отдать приказ о нападении. Но впоследствии вместо него это сделали другие, и в знак полного подчинения генерал Джордж Пикетт повел свои южные части на самую губительную и трагическую атаку, которую когда-либо видели на Западе. И, как ни странно, этот самый генерал, возглавлявший нападение на союзные войска, был старым другом Авраама Линкольна: когда-то президент помог ему пройти обучение в Вест-Пойнте.

Выглядел Пикетт шикарно с длинными до плеч локонами. И, как и Наполеон во время своей итальянской кампании, он каждый день писал пылкие любовные письма с поля боя.

В тот роковой полдень его преданные войска горячо встретили Пикетта, как только он проскакал перед линией союзных войск с наклоненной на правое ухо шляпой. Поприветствовав, солдаты бросились за ним, толкая друг друга в рядах, с вьющимися флагами и мерцающими под солнцем штыками. Это выглядело впечатляюще смело и величественно. Голоса восторга прошлись даже по линии союзных войск. Части Пикетта шли быстрым шагом сквозь фруктовые сады, пшеничные поля и луга, над ущельем, и все это время вражеская артиллерия пробивала огромные щели в их рядах, но они продолжали идти не колеблясь. Вдруг из-за каменных оград с Холма Кладбищ появилась укрывшаяся там пехота союзников и начала издавать залп за залпом по беззащитным солдатам Пикетта. Вершина холма была словно огненным щитом, извергающимся вулканом — мясорубкой. За несколько минут пали все бригадные командиры, кроме одного, как и четыре из пяти тысяч его солдат.

Тысячи пали там, где Кэмпера ранили,

Тысячи — там, где Гарнетт кровью истекал

В ослепляющем огне и удушающем дыме

Остатки батарей разбили,

И уцелевший за Армистэдом последовал.

Возглавивший атаку в конце боя Армистэд побежал вперед, поднялся на каменные заграждения и, взмахивая шляпой на сабле, крикнул: «Задайте им жару, парни!» И солдаты задали. Поднявшись на стену, они штыками закололи своих врагов, раздробили им черепа толстыми мушкетами и установили военные флаги Юга на Холме Кладбищ. Они взвивались там всего несколько мгновений, но эти короткие мгновения ярко показали высокий дух Конфедерации.

И все же героическая атака Пикетта стала началом конца. Ли проиграл: он не смог вторгнуться на Север и отлично все понимал. Юг потерпел поражение. В конце битвы окровавленные солдаты Конфедерации начали отступать с поля боя. Оставшись абсолютно один, Ли поспешил поприветствовать их с величественным самоосуждением: «Все это — моя вина. Только я виноват в том, что мы проиграли эту битву».

Ночью 4 июля Юг начал полномасштабное отступление. Шли проливные дожди, и к тому времени, когда они достигли Потомака, воды были слишком бурными, перейти было невозможно. Ли оказался в ловушке: неспокойная река спереди и победоносные вражеские войска сзади. Казалось, Мид может делать с ним все, что хочет.

Президент был воодушевлен: он был уверен, что союзные войска окружат противника со всех сторон, разгромят их и поставят триумфальную жирную точку в этой войне. И наверняка, если бы там был Грант, все так бы и произошло. Но нерешительный и академичный Мид был далек от взрывного Гранта. На протяжении целой недели Линкольн постоянно требовал и приказывал ему атаковать, но Мид был слишком осторожен и застенчив и попросту не хотел воевать. Он постоянно колебался, отправлял телеграммы с извинениями, собирал военные советы, вместо того чтобы выполнять приказ. И так до тех пор, пока воды реки отступили, и армия Ли смогла спастись.

Президент был в ярости: «Что это значит? Что это значит? Они были у нас под носом, и надо было просто протянуть руки, чтобы их поймать, но ничего из того, что я мог видеть и делать, не смогло двинуть армию вперед. В этой ситуации любой генерал мог разгромить Ли. Если бы я сам туда пошел, то мог бы собственноручно его застрелить».

В глубоком разочаровании он сел и написал Миду письмо, в котором говорилось:

«Мой дорогой генерал, я не уверен, что вы осознаете значимость ошибки, связанной со спасением Ли. Он был буквально у нас под носом, и, учитывая наши последние успехи, надо было просто напасть на него и закончить войну. А теперь война может продолжаться до бесконечности. Если вы не смогли с успехом атаковать его в прошлый понедельник, то как это возможно южнее реки? Ведь вы можете взять с собой немногим более две трети тех сил, что есть у вас сейчас. Необоснованно ждать, что вы можете достичь отныне большего успеха, и я сам этого не жду. Вашу золотую возможность вы упустили, и я безгранично разочарован этим».

Прочитав письмо, Линкольн посмотрел в окно и задумался с застывшими глазами, наверняка сказав сам себе: «Если бы я сам был на месте Мида, с его темпераментом и советами его робких офицеров, если бы, как и он, не спал так много ночей и видел так много крови, то, может быть, я и сам упустил бы Ли». В итоге письмо не было отправлено, и Мид так и не узнал о нем его. Оно было найдено в документах Линкольна после его смерти.

Битва при Геттисберге произошла в первую неделю июля. На поле боя лежали шесть тысяч убитых и двадцать семь тысяч раненых. Все церкви, школы и даже сараи были превращены в госпитали. Мучительные стоны наполняли воздух. Каждый час гибло множество раненых, тела которых в спешке хоронили. Похоронные комиссии не успевали: не было времени, чтобы рыть могилы, так что во многих случаях на тело просто засыпали землю прямо там, где оно и лежало. После нескольких недель проливных дождей многие погибшие были уже захоронены наполовину. Позже солдаты союзных войск были извлечены из временных могил и похоронены в одну общую. И той же осенью государственная похоронная комиссия организовала в Геттисберге масштабное мероприятие в дань памяти тысячам павших, в рамках которого пригласили выступить самого известного оратора Соединенных Штатов — Эдуарда Эверетта. Официальные приглашения на это мероприятие были посланы всей политической элите: и президенту, и правительству, и генералу Миду, и всем членам обеих палат Конгресса, и членам дипломатических миссий, и многим видным гражданам. Но лишь несколько приглашенных согласились присутствовать: большинство даже и не ответило. На этом фоне у организаторов не было и мысли о том, что президент может принять приглашение. Они были уверены, что помощники просто выбросят письмо в мусорную корзину, даже не показав Линкольну. И в итоге не удосужились хотя бы написать ему персональное приглашение, послав напечатанную копию. И когда президент оповестил о своем желании присутствовать, все удивились, а члены комиссии и вовсе были в смятении: что им делать? Попросить его о выступлении? Некоторые говорили, что он слишком занят и не сможет найти время, чтобы приготовиться. А другие откровенно заявляли: «Даже если он найдет время, есть ли у него способности?» Они сомневались: он, может, и способен произнести ломаную речь где-нибудь в Иллинойсе, но выступить на торжественной церемонии открытия кладбища? Нет, это совсем другое: не в стиле Линкольна. Но все же им надо было что-то делать, поскольку президент уже принял приглашение. И в конце концов комиссия написала ему письмо, в котором говорилось, что после выступления мистера Эверетта они хотели бы услышать от него «пару соответствующих реплик». Так они и выразились — «пару соответствующих реплик». И это приглашение чуть было не стало оскорблением. Но президент все же согласился. Почему? Потому что за этим кроилась одна интересная история: в предыдущую осень Линкольн посетил поле битвы в Энтитеме. И как-то в полдень, выехав за город с одним из своих старых друзей из Иллинойса — Уордом Лемоном, попросил его спеть одну из своих любимых песен — «маленькую, грустную песню», как сам говорил.

«Очень часто в Иллинойсе, а потом и в Белом доме, оставаясь с Линкольном наедине, я видел, как он плачет, когда я напевал эту простую мелодию», — вспоминал Лемон.

Звучала она примерно так:

«Я скитался по селу, Том, сидел под деревом

На школьном поле игровом, которое было нам приютом.

Но никто не встретил меня, Том, и лишь немногие узнали

Из тех, кто лет двадцать назад с нами на траве играли.

На знакомом тебе ильме весной я твое имя вырезал.

Внизу — имя твоей возлюбленной, Том, так как ты для меня сделал,

Бессердечные стерли кору, конечно, она и сама бы погибла, но медленно,

Так как погибла та, че имя ты стер лет двадцать назад.

Мои веки долго были сухими, Том, но теперь прослезились.

Я думал о той, которую так любил и с которой так рано расстались.

Я посетил старое церковное кладбище и поставил цветы

На могилах тех, в которых лет двадцать назад мы влюбились».

Когда на этот раз Лемон ее спел, наверное, Линкольн впал в грезы об Энн Рутледж — единственной женщине, которую любил. Ее тело лежало в заброшенной могиле в прериях Иллинойса, и горестные воспоминания снова наполнили глаза президента слезами. Чтобы развеять его грусть, Лемон спел смешную негритянскую песенку. Этим все и закончилось: трогательный и безобидный инцидент. Но политические противники Линкольна исказили события, добавили немного лжи и попытались представить случившееся как национальный позор. Вскоре об этом стали говорить как об ужасной непристойности, обвиняя Линкольна в том, что он пел песни и шутил на поле боя, где «были захоронены останки многих погибших». Правда была в том, что он не пел никаких песен и не делал никаких шуток, да и вообще был уже за несколько миль от поля битвы, когда все случилось, а могилы погибших остались позади. Таковы были факты, но его врагов они мало интересовали. Им хотелось крови. Волна жестоких обвинений охватила всю страну. Линкольн был глубоко опечален, настолько, что перестал читать газеты. Он понимал, что не следует отвечать на обвинения, поскольку это сделает их более значимыми, и поэтому терпел все тихо.

Вот по этой причине он с удовольствием принял приглашение выступить на церемонии ознаменования кладбища в Геттисберге: долгожданная возможность заткнуть своих врагов и отдать скромную дань павшим героям.

Приглашение пришло с опозданием, и у Линкольна были всего две недели, чтобы готовиться к выступлению. Он думал об этом каждую свободную секунду: когда ел, брился, одевался, ходил в офис к Стэнтону из Белого дома и обратно, когда сидел на кожаном диване в военном департаменте, ожидая новых телеграмм. Относительно этого сделал черновые наброски на светло-синих клочках бумаги и по старой привычке носил их в шляпе повсюду, а за день до выступления сказал: «Я два — три раза уже переписывал его, но оно еще не завершено. Мне кажется, я должен придать ему некий другой оттенок, прежде чем буду доволен».

За день до церемонии президент прибыл в Геттисберг. Маленький городок был наполнен гостями до отказа: население из тысячи трехсот жителей на два дня выросло до тридцати тысяч. Но лишь малая часть приезжих смогла найти ночлег, остальные разместились вдоль улиц по всему городу, и вскоре все тротуары были заполнены. Погода была прекрасна: ночью небо было ясным, а яркая полная луна светила свысока, сотни людей, взявшись рука об руку, всю ночь маршировали по грязным улицам, напевая: «Тело Джона Брауна разлагается в гробу…»

Весь вечер Линкольн потратил на то, чтобы придать своему выступлению «другой оттенок». К одиннадцати он отправился в соседний дом, где остановился секретарь Сьюард, и прочел ему свою речь для критики. Утром после завтрака он продолжил работу над речью до тех пор, пока стук в дверь не напомнил ему, что пора уже занять свое место на кладбище, во главе памятной процессии. В первые минуты церемонии Линкольн сидел прямо, но вскоре его тело поползло в кресле, голова наклонилась к груди, а длинные руки неподвижно висели по сторонам… Он был погружен в мысли о своей незначительной речи и пытался придать ей «другой оттенок».

Специально приглашенный оратор мероприятия Эдуард Эверетт допустил в Геттисберге два промаха, оба грубые и неуместные: прибыл он с опозданием на целый час, а после выступал долгих два часа.

Президент, заранее прочитавший выступление Эверетта, понял, что тот уже близок к концу, и пришло его время. В какой-то момент ему показалось, что он не в полной мере к этому готов: встал с места нервно, шатаясь в кресле, тут же вынул свою рукопись из кармана пиджака, надел старомодные очки и быстренько освежил память. Затем прошел вперед с бумажками в руках и спустя две минуты закончил свое послание.

Осознала ли его аудитория, что в этот спокойный ноябрьский полдень они слушали величайшую речь, которая была произнесена устами человека до той поры? Конечно — нет. Многие были там только ради любопытства: они никогда не слышали и не видели президента Соединенных Штатов. Люди вставали на цыпочки, чтобы посмотреть на него, и удивлялись, обнаружив, что у такого высокого человека такой тонкий голос, и что он говорит с южным акцентом. Многие не знали, что Линкольн родился в Кентукки и сохранил диалект своего родного штата.

К тому времени, когда всем казалось, что он заканчивает вступление, и вот-вот перейдет к основной части своего послания, президент сел обратно на свое место. Что?! Он что-то забыл? Или это было все, что он хотел сказать? Люди были слишком удивлены и разочарованы, чтобы аплодировать.

Много лет тому назад в Индиане Линкольн пытался вскопать землю заржавевшей лопатой, но грязь прилипла к его отвалу и затруднила работу. «Это не сойдет», — сказал он. В то время люди часто говорили эту фразу, и до конца своих дней, желая указать на какую-то неудачу, президент часто впадал во фразеологию пшеничных полей. И после этого выступления, обращаясь к Уорду Леману, он произнес: «Эта речь была полным провалом — она не сошла. Люди разочарованы». И он был прав: разочарованы были все, включая Эдуарда Эверетта и секретаря Сьюарда, сидевших рядом с ним. Они оба считали, что он плачевно провалился и даже жалели его. А сам президент был огорчен настолько, что у него началась дикая головная боль. На пути в Вашингтон он лежал в гостевом вагоне поезда с намоченной холодной водой головой. И до конца своих дней думал, что в Геттисберге он потерпел ужасную неудачу. И если учесть моментальный эффект его речи, то это было именно так.

С присущей ему скромностью Линкольн искренне надеялся, что мир не долго будет помнить то, что он там говорил, но никогда не забудет подвиги павших там храбрецов. И как бы он удивился, узнав, что его речь, которая «не сошла» в Геттисберге, человечество помнит до сих пор! И насколько был бы поражен, обнаружив, что те десять бессмертных предложений, произнесенные им, будут храниться с тех пор как литературные сокровища даже спустя века, когда Гражданская война давно уже будет забыта.

Геттисбергское послание Линкольна — это не просто речь: это Божественное проявление редчайшей сущности, страданиями возвышенной до величия. Это бессознательное стихотворение в прозе волшебной красоты, и глубокие вращения эпических строк.

«Прошло восемьдесят семь лет с тех пор, как отцы наши основали на этом континенте новую нацию, своим рождением обязанную свободе и посвятившую себя доказательству того, что все люди рождены равными. Сейчас мы проходим великое испытание Гражданской войной, которая решит, способна ли устоять эта нация или любая другая, подобная ей по рождению или по призванию. Мы сошлись на великом поле битвы этой войны. Мы пришли, чтобы освятить часть этой земли — последнее пристанище тех, кто отдал свои жизни ради существования этой нации. Само по себе это вполне уместно и достойно. Но по-настоящему мы не можем освятить, мы не можем благословить, мы не можем почитать эту землю. Отважные люди, живые и павшие, сражавшиеся здесь, уже совершили обряд такого освящения, и не в наших слабых силах что-либо добавить или убавить. Мир едва ли заметит или надолго запомнит то, что мы здесь говорим, но он не сможет забыть того, что совершили здесь они. Скорее, это нам следует посвятить себя завершению начатого ими дела, ради которого до нас с таким благородством боролись те, кто здесь сражался. Это нам следует посвятить себя великой задаче, все еще стоящей перед нами, следует перенять у тех высокочтимых жертв еще большую приверженность тому делу, которому они до последнего и без колебаний были верны, следует наполниться уверенностью, что они пали не зря, что наша нация с Божьей помощью возродится свободной и что власть народа волей народа и во имя народа не исчезнет с лица Земли».

24

В начале войны, в 1861-м, на ящике с товарами в магазине кожаных изделий в Галене, штат Иллинойс, сидел некий измотанный и унылый неудачник с дымящейся глиняной трубкой в руках. До той поры единственной его работой была обязанность бухгалтера и скупщика свиней и шкур от фермеров. Два его младших брата, которым принадлежал магазин, всячески пытались отмахнуться от него, но за предыдущие несколько месяцев, пока он бродил по улицам Сент-Луиса и тщетно искал работу, его жена и четверо детей голодали. В конце концов в отчаянии он одолжил пару долларов для билета на поезд и поехал в Кентукки, просить помощи у своего отца. У старика были значительные средства, но, не желая с кем-то делиться, он просто написал письмо двум своим младшим сыновьям, в котором поручал им дать какую-нибудь работенку старшему брату. В итоге исключительно ради семейного родства наш герой стал продавцом в магазине своих братьев.

Оплата продавца — два доллара в день — была, наверное, больше всего его состояния, поскольку его деловые способности были не больше, чем у зайца: он был ленив и неряшлив, любил кукурузный виски и всегда кому-то был должен. Из-за привычки постоянно просить в долг маленькие суммы его друзья, увидев его издали, переходили улицу, дабы избежать встречи с ним. Все, что он предпринимал в своей жизни до этого, заканчивалось неудачей и разочарованием. До этого, но отныне — нет. Хорошие новости и невероятная удача были буквально за углом. Еще немножко, и он должен был сиять, как восходящая звезда на небосклоне славы.

Человек, который не мог управлять собственной репутацией в своем родном городе, через три года должен был командовать самой грозной армией, которую когда-либо видел мир, через четыре — разгромить Ли, поставить войне конец и золотыми буквами написать свое имя в страницах истории, через восемь — стать хозяином Белого дома, а после этого совершить триумфальный тур по всему миру с великими и могучими правителями больших держав, окруженный славой и почетом, забросанный цветами и торжественными выступлениями в свою честь: человек, которого в Галене избегали знакомые.

Эта захватывающая история: в ней все странно, даже отношение матери к собственному сыну. Она никогда не стремилась заботиться о нем, отказывалась навещать его, когда он уже был президентом, а при рождении сына не соизволила хотя бы дать ему имя. Родные решили этот вопрос путем жеребьевки: когда ребенку было уже шесть недель, они написали на клочках бумаги свои любимые имена, перемешали их в чьей-то шляпе и вытащили первую попавшуюся. Его бабушка, миссис Симпсон, читала в это время Гомера и написала на своей бумажке «Hiram Ulysses (Хирам Одиссей)», которую и вытащили. И по воле случая в течение следующих семнадцати лет, это имя он и носил. Но парнишка оказался застенчив и несообразителен, и в поселке его остроумно прозвали «Useless Grant» — «Бесполезный Грант». Во время учебы в военной академии в Вест-Пойнте у него было уже другое имя: чиновник, определивший Гранта в академию, посчитал, что в его имени должна присутствовать девичья фамилия матери, и в итоге он поступил как Улисс Симпсон Грант — «U. S. Grant». Услышав его инициалы, кадеты расхохотались и, разбрасывая в воздух шляпы, крикнули: «Парни, с нами Дядя Сэм!» (Очеловеченный образ США.) С тех пор и до конца жизни друзья по академии называли его Сэм Грант. Сам он не был против этого: друзей у него было мало, и его абсолютно не волновало, как люди его называют или как он выглядит. Он мог не застегнуть рубашку, не чистить револьвер и туфли и опоздать на перекличку. А вместо того, чтобы изучать военные правила Наполеона и Фридриха Великого, большую часть времени рылся в новеллах, перечитывая «Айвенго» и «Последний из могикан».

После победы в войне жители Бостона собрали деньги, чтобы купить ему библиотеку, и создали комитет для установления списка книг, которые у него уже имелись. Но, к всеобщему удивлению, комитет объявил, что у Гранта нет ни единого военного трактата. Причиной этому было то, что генерал недолюбливал Вест-Пойнт и все, что было связано с армией. Будучи уже всемирно известным, во время осмотра немецких войск он сказал Бисмарку: «Меня не очень интересуют военные дела. Правда в том, что я больше фермер, чем солдат, но, несмотря на это, участвовал в двух войнах, хотя никогда не вступал в армию без отвращения и никогда не уходил оттуда без удовольствия».

Согласно Гранту, вечным его грехом была лень, в том числе и в учебе. Даже после окончания Вест-Пойнта он писал с грубейшими ошибками. Хотя в числах разбирался отлично, даже попробовал стать профессором математики и только из-за отсутствия вакансий был вынужден провести одиннадцать лет в рядах армии: надо было как-то зарабатывать на хлеб, и военная служба оказалось самым легким способом.

В 1853-м Гранта отправили на службу в Форт-Гумбольдт, Калифорния. В соседней деревушке был один чудаковатый житель по имени Райан: он содержал магазин и лесопилку, в будние дни мерил земельные участки, а по воскресеньям проводил церковные службы. В те времена виски стоил дешево, и в задней части магазина отец Райан постоянно ставил открытую бочку с висящей рядом жестяной кружкой. Так что при желании угощаться мог любой. И такое желание у Гранта возникало очень часто: одинокий солдат всего лишь хотел забыться от армейской жизни, которую так ненавидел. И в итоге забылся настолько, что был уволен со службы из-за пьянства. Не имея ни работы, ни единого гроша в кармане, Грант вернулся в Миссури и следующие четыре года разводил свиней и выращивал кукурузу на восьми десяти акрах земли, принадлежащих его тестю. Зимой он рубил древесину, тащил ее в Сент-Луис и продавал местным жителям. Но из года в год ситуация становилось все хуже и хуже, долги Гранта только умножались. В конце концов он был вынужден оставить ферму и отправился в Сент-Луис — искать работу. Сначала попробовал продавать недвижимость, но все увенчалось полным провалом. Затем в поисках работы прошли еще несколько недель, и тоже тщетно. И вскоре будущий генерал оказался в такой безнадежной ситуации, что попытался сдать в аренду рабов своей жены, чтобы получить хоть какие-то средства для оплаты долгов. И в этом кроется один из самых поразительных фактов относительно Гражданской войны: Ли считал рабство неправильным и задолго до начала конфликта освободил своих собственных негров, а жена Гранта держала рабов, даже когда ее муж во главе Потомакской армии пытался покончить с рабством.

К началу войны Грант был уже сыт по горло своей работой в магазине братьев и хотел вернуться в армию. Для выпускника Вест-Пойнта это не должно было составить труда, тем более что в армии были сотни тысяч неопытных новобранцев, которых надо было учить дисциплине. Но в его случае все шло не так: в Галене собрали отряд добровольцев, и Грант стал их обучать, поскольку был единственным, кто хоть что-то понимал в военном деле. Но, когда их с почестями и цветами проводили на войну, ему пришлось наблюдать за этим со стороны, поскольку добровольцы выбрали себе другого командира. Затем он написал письмо в военный департамент, в котором рассказывал о своем опыте и просил назначить его командиром полка. Ответа на это письмо так и не было: оно было найдено в документах департамента, когда Грант был уже президентом. В конце концов он получил должность адъютанта в конторе Спрингфилда, подразумевавшую работу клерка, которую могла бы выполнять даже пятнадцатилетняя девчонка. Целыми днями он работал, не снимая шляпу, и без остановки курил, переписывая приказы у старого сломанного стола. Но затем стали происходить невероятные события, которые поставили его на путь славы: двадцать первый полк Иллинойса, составленный из добровольцев, взбунтовался, превратившись в вооруженную банду. Они отказывались подчиняться приказам и выгнали своих офицеров, в том числе и старого полковника Гуда, пригрозив, что повесят его шкуру на дереве, если тот еще раз покажется в их лагере. Губернатор Иейтс был глубоко озабочен происшедшим. Конечно, он не рассматривал кандидатуру Гранта, но, поскольку тот был выпускником Вест-Пойнта, все-таки решил дать ему шанс. И светлым июньским днем 1861-го Грант оставил Спрингфилд, чтобы взять в свои руки командование полом, с которым никто не мог управиться.

Ручная палка и красный платок, завязанный у талии, были его единственными внешними отличительными чертами. У него не было ни лошади, ни военной формы и ни денег, на что-либо из перечисленного. На пропитанной потом шляпе были видны дырочки, а локти торчали из старой рубахи. Солдаты сразу же начали над ним подшучивать: один из них стал боксировать его сзади, а второй бросился к боксеру и толкнул его так сильно, что тот упал командиру на плечи. Но за несколько дней Грант решительным образом пресек такого рода выходки: если кто-то не подчинялся приказу, его привязывали к бревну и оставляли на целый день. Те, кто ругались, тут же получали в рот затычку. А опоздавшие на перекличку лишались еды на двадцать четыре часа. Бывший скупщик шкур из Галены быстренько укротил буйные нравы взбунтовавшихся солдат и повел их на войну вниз по Миссури.

Вскоре после этого Гранту снова улыбнулась невероятная удача. В то время военный департамент дюжинами раздавал звания бригадных генералов. Представлявший в Конгрессе северо-запад Иллинойса Элияху Б. Уошбэрн был полон политическими амбициями и всячески пытался показать жителям своего родного округа, что он работает не покладая рук. И в один прекрасный день он появился в военном департаменте, требуя, чтобы из его округа тоже был бригадный генерал. Все было справедливо, но кто был кандидатом? И тут все оказалось просто. Среди избирателей Уошбэрна был лишь один выпускник Вест-Пойнта. И спустя несколько дней в одной из местных газет Грант с удивлением прочел новость о присвоении ему звания бригадного генерала. Он был назначен на штаб-квартиру в Каир, Иллинойс, и сразу же начал действовать. Загрузив своих солдат на лодки, поплыл до Огайо, захватил Падуку, стратегически важную точку в Кентукки, и намеревался вторгнуться в Теннеси и атаковать Форт-Донельсон, который контролировал всю реку Камберленд.

Услышав об этом, все известные военные эксперты, в том числе и Халлек — командующий войсками округа, объявили Гранта глупцом, а его план — полным абсурдом и самоубийством. Но Грант все же совершил эту попытку и захватил форт с пятнадцатью тысячами пленных за один день. Во время этой атаки генерал конфедератов послал ему записку, попросив перемирия, чтобы обсудить условия капитуляции. На что Грант с сарказмом ответил: «Мое единственное условие — это безоговорочная и немедленная капитуляция. Предлагаю сразу же перейти к этому делу». Саймон Бэкнер, которому был адресован этот грубый ответ, знал Гранта еще с Вест-Пойнта и когда-то одолжил ему деньги для оплаты жилья, когда тот был выгнан из армии.

Учитывая старый долг, Бэкнер считал, что Грант мог бы быть чуть любезнее в своих высказываниях, но все же был вынужден простить его за это и сдаться. Всю ночь бывшие сослуживцы курили сигару, вспоминая старые добрые времена.

Захват Форт-Донэлсона имело далеко идущие последствия: оно сохранило для Запада Кентукки и позволило союзным войскам продвинуться вперед на двести миль без какого-либо сопротивления, вытеснить конфедератов из большей части Теннеси, перекрыть их снабжение и тем самым создать условия для завоевания Нэшвилла и Форт-Колумбуса — Гибралтара Миссисипи. К тому же это вызвало панику по всему Югу, и звон колоколов, и пламенные фейерверки от Мэна до Миссисипи. Победа была воистину великой и имела огромное значение даже в глазах европейцев, став поворотным пунктом в войне.

С тех пор Ю. С. Грант стал известен, как «Безусловный Завоеватель» Грант — «Unconditional Surrender», а слова «Предлагаю сразу же перейти к этому делу» стали боевым кличем Севера. Наконец-то появился тот великий лидер, которого так ждала нация. Конгресс сделал Гранта генерал-майором. Он был назначен командиром военного департамента западного Теннеси и скоро стал кумиром всей нации. Как-то в одной из газет написали, что Грант любит курить во время битвы. И тут же на него посыпались десять тысяч пачек сигар со всей страны. Но спустя всего три недели он по-настоящему плакал от несправедливости и унижений, начиненных одним из его завистливых и недобросовестных руководителей. Как уже было сказано, его непосредственным командиром на Западе был Халлек — самый настоящий осел. Адмирал Фут называл его «военным придурком», а Гидеон Уэллс, секретарь военно-морского флота, отлично знающий Халлека, описал его так: «Халлек ничего не придумывает, ничего не предлагает, ничего не предусматривает, ничего не планирует, ничего не решает, хорош ни в чем и не делает ничего, кроме как ругаться, курить и почесывать свои локти».

Но сам Халлек был о себе огромного мнения. Он был в Вест-Пойнте ассистирующим профессором, написал книги о военном деле, международном праве, горнодобывающей промышленности, был директором серебряного рудника, президентом железной дороги, успешным адвокатом, выучил французский и перевел книгу о Наполеоне. И считал сам себя знаменитым ученым Генри Уэджером Халлеком.

А кем был Грант? Спившимся и опозоренным капитаном армии — в общем, никем. И когда он пришел к Халлеку перед атакой Форт-Донэлсона, тот, естественно, был с ним не особо вежлив, презрительно и с оскорблениями отклонив весь его военный план. Но теперь Грант добился огромной победы, и вся нация была у его ног, пока Халлек продолжал чесать свои локти в Сент-Луисе в полном забвении. И такой расклад раздражал его очень сильно.

Скоро ситуация стала еще хуже. Ему показалось, что этот бывший скупщик шкур откровенно оскорбляет его: он телеграфировал Гранту каждый день, а Грант нагло игнорировал его приказы. На самом же деле все было по-другому: Грант посылал ему доклад за докладом, но после захвата Донэлсона в телеграфных линиях произошел сбой, и его телеграммы не могли дойти. Тем не менее Халлек об этом не знал и был в ярости. Чтобы и победа, и публичное признание достались одному Гранту? Что ж, он преподаст урок этому юному выскочке. С завидной регулярностью Халлек стал писать Макклеллану письма, осуждающие Гранта: Грант — то, Грант — се, напивается, ведет себя нахально, сидит без дела, игнорирует приказы, не компетентен… «Я устал и сыт по горло от его наглости и бесполезности». Самому, завидуя популярности Гранта, Макклеллан послал Халлеку самый абсурдный приказ в истории Гражданской войны: «Если этого требует служба, то не раздумывая арестуйте его и поставьте С. Ф. Смита на пост командующего».

Получив телеграмму, Халлек тут же отозвал военные части Гранта и, что поразительно, на самом деле посадил его под арест. После содеянного он уселся в своем кресле и уже с особым удовлетворением продолжил чесать свои локти. В итоге спустя год после начала войны единственный генерал, добывший для Севера хоть какую-то значимую победу, сидел под стражей публично опозоренным.

К счастью, позже Грант был восстановлен в должности, но сразу же после этого потерпел сокрушительное поражение у Силома. И если бы во время той битвы командующий конфедератов генерал Джонстон не был смертельно ранен, то наверняка вся армия Гранта была бы захвачена противником. В свое время битва при Силоме стала величайшей на континенте, и потери Гранта были просто ужасающими — тридцать тысяч убитых. Он действовал глупо, и его застали врасплох. Критика в этом случае была заслуженной, и она не заставила себя ждать: были даже несправедливые обвинения, что во время битвы Грант был пьян, и миллионы поверили в это. Волна общественного недовольства охватила всю страну, и люди стали требовать его отставки, но Линкольн не разделял эти настроения: «Я не могу пренебречь этим человеком, он умеет бороться». А когда ему сказали, что Грант пьет очень много виски, в ответ президент спросил: «Какой именно марки? Я хочу послать пару бочек такого же и другим моим генералам».

В январе Грант возглавил поход на Виксберг. Военная кампания против этой естественной крепости, возвышающейся на холме в двести футов над Миссисипи, обещала быть долгой и мучительной. Форт был отлично укреплен, и поставленные у реки пушки были не в состоянии нанести ему хоть какой-то вред. Для атаки Гранту было необходимо поставить свою армию как можно ближе. Сначала он вернулся обратно, к истокам реки, и попытался приблизиться к форту с востока, но этот план провалился. Затем вычистил заросшую реку и, загрузив солдат на лодки, попытался проплыть через болота, чтобы приблизиться с севера, и снова неудача. Потом выкопал огромный канал, чтобы сменить русло реки, но с этим тоже ничего не получилось. На носу была весна, дожди почти не прекращались, и река затопила всю долину. Солдаты Гранта таскались по многокилометровым болотам, заросшим лесам и затопленным берегам рекипо пояс в грязи. Они были вынужден есть и спать в этой же среде. И вскоре вспыхнули эпидемии малярии, оспы и кори. О санитарии и речи быть не могло: количество смертей было ужасающим. Повсюду стали говорить об окончательном провале виксбергской кампании: трагический поход, который был последствием преступной глупости. Так считали даже собственные генералы Гранта — Шерман, Макферсон, Логан и Уилсон, смирившись с тем, что все они кончат тут бесславно. Критика в прессе была особенно жестокой, и народ снова стал требовать немедленной отставки Гранта. Но, несмотря на всю эту оппозицию, Линкольн был непоколебим: «Едва ли у Гранта остался хоть один друг, кроме меня», — говорил он. И за свою веру президент был щедро вознагражден: 4 июля, в тот самый день, когда нерешительный Мид позволил Ли спастись у Геттисберга, Грант вступил в Виксберг. Причем сделал это сидя верхом на лошади, захваченной с плантаций Джефферсона Дэвиса. Это была величайшая победа, которую одержал американский генерал со времен Вашингтона.

После долгих месяцев отчаянных неудач ему все же удалось захватить Виксберг с сорока тысячами пленных, тем самым расколов Юг и подарив Северу весь Миссисипи. По всей стране новость была встречена с огромным энтузиазмом. Конгресс издал специальный указ, позволяющий Гранту стать генерал-лейтенантом: после Вашингтона еще никто не был удостоен такой чести. А Линкольн позвал Гранта в Белый дом и, выступив с короткой речью, назначил его командующим всех союзных армий.

Во время этого приема Грант был предупрежден, что должен выступить с речью согласия. И как только президент закончил, он вынул из кармана кусок помятой бумаги, на котором было всего три предложения, и начал читать. Но с первых же слов бумажка зашевелилась: генерал сильно покраснел, его колени стали дрожать и голос пропал. Окончательно запутавшись, он поправил свою позу, крепко взял бумагу обеими руками и, глубоко вздохнув, начал все заново… Для скупщика шкур из Галены было проще стоять лицом к лицу с многотысячной армией врага, чем выступить перед аудиторией из одиннадцати человек.

Желая представить прибытие Гранта в Вашингтон как социально значимое событие, миссис Линкольн распорядилась о праздничном ужине в честь генерала. Но в ответ приглашению Грант принес свои извинения, объяснив, что вынужден спешить на фронт.

«Мы не можем принять ваши извинения, — настоял президент, — это ужин без вас — все равно что „Гамлет“ без Гамлета».

«Ужин в мою честь будет означать миллионы потерянных долларов для страны за один день. Да и вообще хватит мне этих показательных хлопот», — ответил Грант.

Линкольн любил таких людей: людей, которые, как и он, презирали «блеск и фанфары», людей, которые могли взять на себя ответственность и действовать. У президента появилась большая надежда: он был уверен, что с Грантом во главе армии можно будет все исправить, но глубоко ошибался. За последующие четыре месяца страна снова погрузилась в бездну уныния и отчаяния, а главнокомандующий снова целыми ночами обеспокоенно расхаживал у себя в кабинете.

25

В мае 1864-го победоносный Грант перешел реку Рапидан со ста двадцатью двумя тысячами людей, планируя разгромить армию Ли и раз и навсегда поставить точку в войне. Враг встретил его в «Диких лесах» Северной Вирджинии. Имя полностью соответствовало местности: это были холмистые джунгли с заболоченными впадинами, густо покрытыми соснами и дубами, которые были заплетены зарослями так плотно, что сквозь них едва мог проскользнуть заяц. В этой запутанной тьме армию Гранта ждала жестокая и кровавая учесть: резня была страшной. Во время битв в лесах начался пожар, и сотни раненных стали жертвами пламени. Спустя два дня даже у бесстрашного Гранта сдали нервы и, вернувшись в свою палатку, он заплакал. Но все же, несмотря на результат, после каждой битвы он давал одну и ту же команду: «В атаку! В атаку!»

К концу шестого дня кровавой бойни Грант послал свою знаменитую телеграмму: «Я намерен воевать на этой же линии, даже если это будет длиться все лето». И это продлилось все лето, более того, всю осень, всю зиму и часть следующей весны.

У союзной армии было вдвое больше людей, чем у противника, а на Севере его ждал огромный резерв для пополнений, на которые он сполна мог рассчитывать, в то время как у Юга почти все резервы были на исходе. Как заметил Грант: «Повстанцы разграбили все — от колыбелей до могил». Именно поэтому он был уверен, что единственный и кратчайший путь закончить войну — это убить как можно больше людей Ли, пока тот не сдастся. Что, если за каждого солдата южан будет убито двое с Севера? Все равно Грант может возместить потери, а Ли — нет. Так что Север продолжал без остановки стрелять, взрывать и резать. И, как итог, потерял пятьдесят четыре тысячи девятьсот двадцать шесть человек за первые шесть недель. К слову, это было больше, чем вся армия Ли на тот момент. Только у Колд-Харбора за один час было убито семь тысяч союзных солдат: на тысячу больше общих потерь в битве при Геттисберге. И к чему же привели такие страшные потери? На этот вопрос в свое время лучше всех ответил сам Грант: «Ни к чему», — такова была его оценка. А Колд-Харбор стал самым страшным провалом в его военной карьере. Такого рода кровопролитие нельзя было выдержать ни физически, ни духовно: солдаты были морально сломлены. Рядовой состав был на грани мятежа, и часть офицеров готовилась примкнуть к ним. Один из командиров корпусов Гранта позже сказал: «Эти тридцать шесть дней были одной сплошной похоронной процессией вокруг меня».

Но, несмотря на разочарования, Линкольн понимал, что необходимо держаться и послал Гранту следующую телеграмму: «Держитесь с хваткой бешеной собаки, загрызите и задушите». После чего издал указ о призыве полумиллиона новобранцев со сроком службы от одного до трех лет. Новость потрясла всю страну: народ снова потерял всякую веру в лучшее. Один из секретарей президента написал в своем дневнике: «Все теперь стало мрачным, сомнительным и безнадежным». Конгресс одобрил резолюцию, которая звучала как плач из еврейской проповеди Ветхого Завета. В нем призывали граждан: «Исповедоваться и раскаяться в своих многочисленных грехах, молить Всевышнего о жалости и прощении, и, как Всемогущему Творцу, просить его — не истребить нас как нацию».

Теперь на Севере Линкольна проклинали так же яростно, как и на Юге. Его называли узурпатором, предателем, тираном, злодеем и монстром: «Кровавый мясник зовет войну на свой нож по самую рукоять и просит все больше жертв для своего убойного пера», — говорили люди. Некоторые из его непримиримых врагов и вовсе заявили, что он должен быть убит. И как то вечером, когда Линкольн скакал в свою летнюю резиденцию рядом с солдатской казармой, пуля, выпущенная несостоявшимся убийцей, попала в его шелковую шляпу. А спустя пару недель владелец отеля в Мидвилле, Пенсильвания, нашел следующую надпись, выцарапанную на окне одного из номеров: «Эйб Линкольн умрет 13 августа 1864-го с помощью яда». Надо заметить, что за день до этого номер занимал известный актер по имени Бут — Джон Уилкс Бут.

В июне того же года республиканцы выдвинули Линкольна на второй срок, хотя значительная часть из них считала, что партия совершает большую ошибку. Многие видные партийные деятели просили Линкольна отказаться, а некоторые открыто требовали этого от него. Они планировали провести новый съезд партии, признать деятельность Линкольна провальной, снять его кандидатуру и, соответственно, выдвинуть своего человека. Даже близкий друг президента Орвилл Браунинг в июле 1864-го написал в своем дневнике: «Величайшая нужда нации — это компетентный лидер во главе дел». В какой-то момент Линкольн и сам стал думать, что он в безнадежной ситуации, и оставил все мысли об избирании на второй срок. Он потерпел неудачу, его генералы потерпели неудачу, его военная политика потерпела неудачу. Люди потеряли веру в его правление. Президент стал бояться, что Союз может сам по себе развалиться. В тот период он часто повторял: «Даже небеса оделись в черное». В конце концов группа непримиримых радикалов созвала новый съезд партии и выдвинула генерала Джона Фримонта в качестве нового кандидата, расколов тем самым республиканскую партию. Ситуация стала безвыходной: нет никаких сомнений, что если бы Фримонт позже не отказался от борьбы, то генерал Макклеллан, кандидат от демократов, разгромил бы своих расколовшихся оппонентов, круто изменив историю нации. Ведь даже после отказа Фримонта Линкольн получил всего на двести тысяч голосов больше, чем Макклеллан.

Но, несмотря на то, что жесткие обвинения в его адрес только усиливались, президент продолжал делать свое дело, оставаясь безразличным ко всем: «Я хочу руководить этой администрацией так, чтобы при сложении полномочий, даже если у меня не останется ни одного друга на земле, был хоть один — глубоко внутри меня… Я не обязан победить, но обязан быть справедливым. Не обязан преуспеть, но обязан жить согласно свету, который есть во мне».

Уставший и обеспокоенный, он часто бросался на диван, брал маленькую Библию и обращался к Иову: «Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне…».

К лету 1864-го Линкольн был уже другим человеком: изменившись и телом, и духом, он не был уже тем гигантом, пришедшим из прерий Иллинойса пару лет назад. Из года в год его смех становился все менее частым, морщины на лице все углублялись, плечи опустились, щеки впали, началось хроническое несварение желудка, ноги всегда были холодными, пропал сон, и появилось постоянное чувство тревоги. «Я чувствую, что больше счастлив не буду», — так он описал свое состояние в разговоре с близкими.

Увидев маску Линкольна, снятую с него при жизни весной 1865-го, знаменитый скульптор Огастес Сент-Годенс подумал, что она сделана после его гибели, и даже настоял на этом, поскольку явные признаки смерти уже тогда были видны на его лице.

Художник по имени Карпентер, написавший картину сцены «Прокламации освобождения», прожил в Белом доме несколько месяцев, которые описал в своем дневнике:

«В первую неделю битвы в „Диких лесах“ президент едва ли сомкнул глаз. Однажды я встретил его, пройдя по главному залу личных апартаментов: одетый в длинный халат, он расхаживал по комнате, руки на спине, с огромными темными мешками под глазами и наклоненной вперед головой — яркая картина печали, тревоги и беспокойства… Несколько дней я не мог без слез смотреть на его измученное лицо».

Посетители часто находили его развалившимся в своем кресле настолько обессиленным, что он даже не смотрел на них и не отвечал с первого раза. «Мне кажется, — говорил Линкольн, — что каждый из того множества, что приходит повидаться со мной, пускает в меня свои пальцы, отрывает для себя кусок моей жизни и берет с собой». Позже, во время встречи с миссис Стоу, автором «Хижины дяди Тома», президент заметил, что до спокойной жизни точно не доживет и добавил: «Эта война меня убивает…»

Обеспокоенные резкими изменениями его внешности, друзья посоветовали президенту взять отпуск, но он возразил: «За две — три недели мне не станет лучше. Я не могу оторваться от своих мыслей и не знаю, как отдыхать. То, что делает меня уставшим, лежит во мне, и это нельзя изменить».

«Плач вдов и сирот всегда в ушах президента», — говорили его помощники. Матери, жены и возлюбленные каждый день появлялись у него, в слезах, умоляя помиловать кого-то из приговоренных к расстрелу. И не важно, насколько он был уставшим или занятым, все равно выслушивал историю каждого и, как правило, удовлетворял их прошения, поскольку не мог безразлично смотреть на женские страдания, особенно, если у них в руках были дети.

«Когда я уйду, то, надеюсь, можно будет сказать, что я вырвал колючки и посадил цветы всюду, где считал, что они вырастут», — повторял президент.

Генералы стали жаловаться, и Стэнтон бесился: «Милосердие Линкольна разрушает дисциплину в армии, он должен держаться подальше». Все дело было в том, что, во-первых, президент ненавидел жестокие методы бригадных генералов и армейскую дисциплину, а во-вторых — любил добровольцев, от которых в основном и зависела его победа в войне. Пришедшие из глухих лесов и ферм, они были такими же, как он. И когда кого-то из них приговаривали к расстрелу за трусость, он мог помиловать его со словами: «Я никогда не был уверен, что, сам оказавшись на поле боя, не бросил бы ружье и не сбежал». А когда кто-то, скучая по дому, оставлял службу, говорил: «Что ж, не думаю, что расстрел сделает его лучше». Для уставшего и измотанного парня с ферм из Вермонта, которого застали уснувшим на посту, он тоже находил слова: «Я бы и сам так поступил». Полный список его помилований займет огромное количество страниц. В разговоре с генералом Мидом относительно казней он подчеркнул: «Я против расстрела солдат, которым нет восемнадцати». А во всех союзных армиях вместе взятых численность солдат, не достигших этого возраста, превышала миллион. Более того, двумстам тысячам из них не было и семнадцати, а ста тысячам — шестнадцати. Но даже в самые серьезные послания время от времени президент вставлял кусочек юмора. К примеру, письмо полковнику Муллигану: «Если вы еще не расстреляли Д. Барни, то уже не надо».

5 апреля 1864-го Линкольн получил письмо от одной несчастной девушки из округа Вашингтон, Пенсильвания, в котором говорилось:

«После долгих страданий и опасений я, наконец, решилась известить вас о моих трудностях, — (дело было в том, что ее жених был в армии уже несколько лет, и как-то раз его отпустили домой для голосования на выборах, и, как она сама заметила), — мы очень глупо предались свободе супружеских отношений, и теперь эта свобода грозит обернутся для нас внебрачной связью, если вы не сжалитесь над нами и не дадите ему отпуск, дабы узаконить прошлые события … Я молю Бога и надеюсь, что вы не оставите меня одну с моим позором и тревогой».

Прочитав письмо, Линкольн был глубоко тронут. Некоторое время его взгляд был прикован к окну и, наверняка, в глазах были слезы… Окунув ручку в чернильницу, он написал Стэнтону краткое письмо по этому делу: «Отправь его к ней, во что бы то ни стало».

Особенно Линкольна задевали горе и страдание матерей. 21 ноября 1864-го он написал свое самое знаменитое и красивое письмо, копия которого висит на стене оксфордского университета: «Как пример безупречной и изысканной дикции, которая не была превзойдена».

Написанное как проза, оно на самом деле стало бессознательной, но великой поэзией:

«Правительственная Резиденция,

Вашингтон, 21, Ноября, 1864.

К Миссис Биксби, Бостон, Массачусетс.

Дорогая Мадам:

Из документов военного департамента мне показали

Доклад генерал-адъютанта Массачусетса

О том, что Вы являетесь матерью пятерых сыновей,

Которые славно пали на поле битвы. Я чувствую

Как слабы и бесполезны будут любые мои слова,

Призванные рассеять Ваше горе,

От такой огромной потери. Но я не могу воздержаться

И не выразить утешение, которое может быть принято

Как благодарность от Республики, защищая которую они погибли.

Я молюсь, чтобы наш Небесный Отец мог смягчить

Страдание от Вашей утраты и оставить Вам только

Нежные воспоминания от любимых и потерянных.

Великое чувство гордости должно быть Вашим за то,

Что Вы положили такую драгоценную жертву на алтарь свободы.

Абсолютно искренне и с почтением, Ваш А. Линкольн».

Однажды Ной Брукс отдал Линкольну том стихов Оливера Уэндела Холмса. Открыв его, он сразу же начал читать вслух поэму «Лексингтон», но, когда он дошел до стихов со следующим началом

«Да будет зеленой трава там, где лежат мученицы!

Ушедшие на покой без покрова и гробницы…»

его голос задрожал. Глубоко вздохнув, он отдал книгу обратно Бруксу и прошептал: «Читай сам, я не могу». Спустя месяц президент читал друзьям в Белом доме всю поэму наизусть, не пропустив ни слова.

Страшное лето 1864-го подходило уже к концу, и к осени пришли хорошие вести: Шерман взял Атланту и направлялся в Джорджию. После драматичного морского сражения адмирал Фаррагут захватил Мобильский залив, тем самым усилив блокаду Мексиканского залива. Шеридан одержал блестящие и выдающиеся победы в долине Шенандоа. Ли уже боялся выйти на открытую местность, и Грант готовился к осаде Питерсберга и Ричмонда… Конец Конфедерации был близок.

Теперь генералы Линкольна побеждали, его политика была оправдана, и весь Север был воодушевлен. Так что в ноябре он был избран на второй срок. Но вместо того, чтобы считать это своим личным триумфом, он лаконично заметил: «Видимо, люди подумали, что не мудрено менять коней на переправе».

Даже после долгих четырех лет войны Линкольн не испытывал ни малейшей ненависти к южанам и часто повторял: «Не суди, да не судим будешь. Они такие, какими были бы мы на их месте». И в феврале 1865-го, когда конфедераты были уже полностью разгромлены, а до капитуляции Ли оставалось всего два месяца, Линкольн предложил, чтобы федеральное правительство заплатило южным штатам четыреста миллионов долларов в качестве компенсации за их рабов. Но, естественно, члены его кабинета были, мягко говоря, не благосклонны к такой идее, и он был вынужден снять вопрос.

Спустя месяц после выборов Линкольн выступил с речью по поводу своей второй инаугурации, про которую позднее Ирл Кьюрзон, ректор Оксфордского университета, сказал: «Чистейшее золото ораторского искусства, более того, почти божественно».

…Шагнув вперед, он поцеловал Библию, открытую с пятой части Исаии, и начал свое выступление, которое звучало как речь героя великой драмы. Карл Шурц писал: «Это было как священная поэма. Ни один правитель еще не говорил такие слова своему народу. В Америке до этого не было президента, который мог бы в глубине своего сердца найти эти слова».

Последняя часть этого выступления, по оценке вашего автора, является самой величественной и красивой речью произнесенной устами простого смертного.

«…Мы надеемся и пылко молимся, чтобы тяжелое наказание войны вскоре прошло. Однако если Богу угодно, чтобы она продолжалась, пока богатство, накопленное невольниками за двести пятьдесят лет неоплаченного труда, не исчезнет и пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет отплачена другой каплей, вырубленной мечом, — как было сказано три тысячи лет назад, — то это должно еще раз свидетельствовать, что „наказания Господни праведны и справедливы“.

Без злости к кому-либо и милосердием ко всем, с непоколебимой верой в добро, как Господь учит нас видеть его, приложим же все усилия, чтобы закончить начатую работу, перевязать раны нации, позаботимся о тех, на кого легло бремя битвы, об их вдовах и сиротах, сделаем все возможное, чтобы получить и сохранить справедливый и продолжительный мир как среди нас, так и со всеми другими странами».

Спустя два месяца эту самую речь прочли в Спрингфилде, на церемонии похорон Линкольна.

26

К концу марта 1865-го в Ричмонде произошло нечто странное: миссис Джефферсон Дэвис — жена президента Конфедерации — сдала все свои вещи на продажу в салон химчистки, взяла самое необходимое и, расположившись в вагоне с упряжкой, направилась подальше на юг…

Все дело было в том, что Грант осаждал столицу Конфедерации уже целых девять месяцев. Войска Ли были измотаны и голодны. Финансовое состояние южан также было плачевным, и солдаты редко что-то получали, а если и получали, то бумажными купюрами Конфедерации, которые почти ничего не стоили: чашка кофе стоила три доллара, горстка древесины — пять, а за бочку муки требовали целую тысячу. Попытка разделения оказалась проигрышной так же, как и рабство. Ли понимал это, все его солдаты тоже: около ста тысяч из них уже дезертировали. Целые соединения бастовали и уходили в полном составе, а те, кто оставались, полагались исключительно на веру во Всевышнего, для утешения и надежды. Молитвенные встречи проводились едва ли не у каждой палатки: люди кричали, плакали, видели галлюцинации и целыми полками преклоняли колени перед каждой битвой. Но, несмотря на всю эту набожность, Ричмонд катился в пропасть.

В воскресенье 2 апреля армия Ли подожгла все склады табака и хлопка в городе, взорвала арсенал, разбила недостроенные корабли на пристанях и той же ночью, пока языки пламени возвышались в темноте, оставила Ричмонд. Но едва они успели выйти из города, как Грант уже был у них на хвосте. Он атаковал их сзади, а кавалерия Шеридана перекрыла путь вперед, разрушив все железнодорожные линии и захватив вагоны с продовольствием.

«Если все это протолкнуть как надо, то Ли точно сдастся», — телеграфировал Шеридан в главный штаб

«Так дайте этому протолкнутся», — последовал ответ Линкольна.

Все так и случилось: после восьми миль отступательных боев Ли был окружен со всех сторон и, оказавшись в ловушке, понял, что дальнейшее кровопролитие не имеет смысла. Тем временем Грант, ослепший от дикой головной боли, отстал от армии и субботним вечером остановился в одном из фермерских поместий поблизости. Вот что он пишет об этом в своих воспоминаниях:

«Я провел всю ночь, накладывая горчичные пластыри на запястья и шею, и положил ноги в горячую воду с горчицей, надеясь выздороветь к утру».

И к утру он моментально выздоровел, но причиной этому была отнюдь не горчица, а всадник, прискакавший с письмом от Ли, в котором тот выражал готовность сдастся. Продолжает Грант:

«Когда офицер пришел ко мне, я все еще мучился от головной боли, но как только увидел содержимое письма, все тут же прошло».

Два генерала встретились в пустой комнате заброшенного здания, чтобы оговорить условия. И, как обычно, Грант был одет нелепо: грязная обувь и простая солдатская униформа без сабли. Только три серебряные звезды на плечах выдавали статус своего хозяина.

Представьте себе, в каком контрасте он был с аристократом Ли: в вышитых перчатках и с саблей, украшенной драгоценными камнями, он выглядел как королевский войн со стальной гравюры, в то время как Грант больше походил на фермера из Миссури, приехавшего продавать пару шкур и свиней. Сперва он даже постыдился и попросил прощения у Ли за свой неподобающий вид.

Двадцать лет назад оба генерала были офицерами регулярной армии, когда Соединенные Штаты вели войну против Мексики. И теперь впали в воспоминания про давным-давно минувшие дни: вспоминали зиму, которую армия провела на границе с Мексикой, игры в покер, длившиеся всю ночь, и любительскую постановку «Отелло», в котором Грант играл роль очаровательной Дездемоны: «Наш разговор был таким приятным, что я почти забыл о цели нашей встречи», — писал Грант. В конце концов Ли перешел к условиям капитуляции, но, коротко ответив ему, Грант заново предался воспоминаниям двадцатилетней давности о Корпусе Кристи и зиме 1845-го, когда на прериях выли волки, волны танцевали под солнечными лучами, а дикие лошади стоили всего три доллара. Грант мог продолжить в этом духе всю ночь, если бы Ли повторно не перебил его, напомнив, что пришел сдаваться.

Попросив перо и бумагу, Грант быстренько нацарапал все условия, в которых не было никаких унизительных церемоний капитуляции из тех, что потребовал Вашингтон от британцев в 1781-м у Йорктауна, когда обезоруженный враг беспомощно маршировал вдоль длинных линий ликующих победителей. Не было и никакой мести, несмотря на то, что в течение всех четырех лет радикалы Севера требовали повесить Ли и других офицеров из Вест-Пойнта, обвиняя их в государственной измене.

Условия Гранта и по нынешним меркам являются чересчур безобидными: офицерам южан позволялось продолжить службу, солдаты же должны были быть освобождены и отправлены по домам. А каждый из них, кто владел лошадью или мулом, мог взобраться в седло и скакать обратно на свою ферму или хлопковую плантацию и снова заняться земледелием.

Почему эти условия были настолько великодушными? Потому что их диктовал лично Авраам Линкольн.

Война, унесшая жизни полмиллиона людей, завершилась в Вирджинии, в крошечной деревушке под названием Апоматокский Суд. Капитуляция прошла в тихий весенний вечер, когда запах сирени наполнял воздух. А в этот самый вечер Авраам Линкольн плыл в Вашингтон на корабле «Ривер Куин», где в течение нескольких часов читал друзьям Шекспира. И в конце концов дошел до следующей части «Макбет»:

«Дункан лежит в своей могиле,

И после тревожной жизни,

Теперь он может спать спокойно,

Измена свое дело совершила,

Боятся больше нечего ему…»

Эти строки оставили на него глубокое впечатление. Прочитав их, Линкольн остановился и с застывшими глазами повернулся к окну корабля, затем прочел их вслух еще раз… Спустя пять дней его самого уже не было в живых.

27

Теперь мы должны вернуться чуточку назад, поскольку я хочу рассказать вам об одном шокирующем инциденте, происшедшем незадолго до падения Ричмонда, — об инциденте, создающем ясные представления о семейном несчастии Линкольна, которое он молча терпел на протяжении четверти века.

Все происходило в штабе Гранта: генерал пригласил мистера и миссис Линкольн провести неделю вблизи фронта. И они с радостью приехали, поскольку президент был уже измучен толпой безработных, которые после второй инаугурации снова стали его преследовать. И вдобавок к этому у него не было отпуска с тех пор, как он оказался в Белом доме.

Поднявшись на борт «Ривер Куин», Линкольны поплыли вдоль Потомака, по мелководью Чесапикского залива, прошли Пойнт-Комфорт и вверх по реке Джеймс вышли в Сити-Пойнт. Тут, на скалистом берегу, возвышающемся на двести футов над водой, и поселился бывший скупщик шкур из Галены, строгая ножом и выкуривая сигары.

Спустя несколько дней к ним присоединилась группа видных деятелей из Вашингтона, включая французского посла М. Жофруа. Гости были полны желания посмотреть на линию фронта Потомакской армии, протянувшуюся на двенадцать миль. И следующим же утром была организована экскурсия: мужчины ехали верхом, а миссис Линкольн и миссис Грант следовали за ними в открытой карете. Генерал Адам Бадо, адъютант и секретарь Гранта и по совместительству его ближайший друг, был назначен сопровождающим дам во время экскурсий. Он сидел напротив пассажирок спиной к лошадям и невольно стал очевидцем тех событий, о которых рассказал в своей книге «Мирный Грант»:

«Во время беседы я рискнул заметить, что жены всех офицеров были отведены назад с линии фронта, что является знаком о начале активной фазы операций. И добавил, что ни одной леди не позволено остаться, кроме миссис Гриффин — жены генерала Чарльза Гриффина, которая получила специальное разрешение от президента. И тут миссис Линкольн словно взорвалась: „Что вы имеете в виду, сэр? Хотите сказать, что она встретилась с президентом лично? Знаете ли вы, что я никогда не позволяю президенту одному встречаться с дамами?“.

Она безумно ревновала убогого и безобразного Авраама Линкольна. Чтобы успокоить ее, я попробовал извиниться за мое высказывание, но миссис Линкольн уже вся кипела от злости и бросила мне в ответ: „У вас очень двусмысленная улыбка, сэр, сейчас же высадите меня из кареты, я должна спросить президента, виделся ли он с ней лично“.

После графини Эстерхази миссис Гриффин была наверняка самой знаменитой и элегантной женщиной Вашингтона, а также личной знакомой миссис Грант, которая всячески пыталась успокоить взволнованную первую леди, но все было тщетно. Миссис Линкольн повторно попросила меня приказать кучеру остановиться, и, когда я стал колебаться, она сама протянула руки и раньше меня достала до него. К счастью, миссис Грант все же смогла убедить ее подождать, пока не высадимся…

Ночью в палатке миссис Грант завела разговор о происшедшем, сказав, что инцидент был настолько неловким, что никто из нас не мог такого даже представить: и хотя я не сказал ни слова, она все же рассказала генералу о случившемся. На следующий день, выполняя свои обязанности, я осознал, что худшее еще ждет нас впереди. Утром та же компания должна была посетить армию на северном берегу реки Джеймс под командованием генерала Орда. Все было почти так же, как и в предыдущий день: мы перешли реку на пароходе, после чего мужчины опять сели на лошадей, а миссис Линкольн и миссис Грант продолжили путь в карете скорой помощи. Меня снова назначили сопровождающим, но, учитывая мой предыдущий опыт, мне не хотелось быть единственным офицером в карете, и я попросил предоставить мне компаньона. И полковнику Хорасу Портеру приказали присоединиться к нам. Миссис Орд сопровождала своего мужа, поскольку как жена командира армии она не попадала под приказ вернуться назад. Уверен, до этого дня она сама хотела уехать в Вашингтон или куда-нибудь еще подальше от армии. Но ради этого события осталась и, поскольку карета была заполнена, ей пришлось ехать верхом, впереди миссис Линкольн, да и к тому же рядом с президентом. И как только первая леди узнала об этом, ее гнев перешел все границы: „Что эта женщина хочет сказать, скача рядом с президентом, впереди меня? Она что, выражает желание быть рядом с ним?“

Первая леди была в бешенстве, и с каждой минутой ее слова и действия становились все безумнее. Миссис Грант снова попыталась ее успокоить, но тут миссис Линкольн вылила свою злость и на нее. Все, что я и Портер могли делать, это не допускать, чтобы слова перешли в действия: мы боялись, что она может выпрыгнуть из кареты и наброситься на всадников.

Внезапно она обратилась к миссис Грант: „Вы и сами были бы не против оказаться в Белом доме, не так ли?“ Сохранив самообладание и достоинство, миссис Грант спокойно ответила, что она довольна своим нынешним положением. Ответ оказался намного достойнее, чем ожидала миссис Линкольн, но все же продолжила: „Ой! Вы бы с удовольствием захватили его, если бы могли. Как это мило“. Затем она перешла к миссис Орд, и миссис Грант стала защищать свою подругу от надвигающейся большой беды. Едва ситуация несколько успокоилась, как во время одной из остановок майор Сьюард, племянник госсекретаря и некий офицер из штаба генерала Орда, проходя мимо попытались сказать что-то смешное: „У президента очень галантная лошадь, миссис Линкольн, она обязательно хочет скакать рядом с миссис Орд“. Неудачная шутка, конечно же, добавила масла в огонь. „Что вы хотите сказать, сэр?“ — крикнула она в ответ. Осознав, что он совершил огромную ошибку, Сьюард в спешке сильно ткнул лошадь и ускакал вперед, подальше от неприятностей.

Наконец группа доехала до места назначения, и миссис Орд подошла к карете. Увидев ее, первая леди высказала все, что думала о ней по поводу езды рядом с президентом и даже оскорбила ее непристойными выражениями в присутствии толпы офицеров. Беспомощная женщина расплакалась, но первая леди отказывалась утихомириться и продолжала беситься до тех пор, пока сама не устала. Миссис Грант пыталась всячески защитить подругу, но все оказалось бесполезно: присутствующие были в шоке от случившегося.

Как только все закончилось, мы вернулись в Сити-Пойнт, и этим же вечером президентская чета посетила генерала и миссис Грант во время ужина на пароходе, на котором присутствовали и офицеры штаба. В течение всего ужина на наших глазах миссис Линкольн всячески бранила генерала Орда и требовала отправить его в отставку: она считала, что тот не достоин своего поста, поскольку ни слова не сказал своей жене. Сидевший рядом Грант мужественно защищал своего офицера, и, конечно же, Орда не уволили.

Такие сцены были регулярными во время всего визита: по поводу миссис Гриффин и миссис Орд первая леди постоянно совершала нападки на своего мужа в присутствии всех офицеров. Я еще никогда так не мучился из-за унижений постороннего, не близкого мне человека: было больно наблюдать, как глава Штатов, на которого свалились все беды национального кризиса, становится объектом публичных оскорблений. И он терпел все, словно Христос: полон страданий и грусти, но с достоинством и хладнокровием. По старой привычке, Линкольн называл жену „мать“. Глазами и интонацией всячески пытался повлиять на нее, объяснить и смягчить оскорбительное отношение к другим до тех пор, когда она словно дикий зверь, опять направляла свой гнев против мужа. И тогда Линкольн просто уходил, скрывая полные грусти глаза, чтобы мы не видели его страдания.

Генерал Шерман тоже был очевидцем тех событий и спустя много лет, упомянул о них в своих мемуарах. А капитан Барнс стал не только очевидцем, но и жертвой: он сопровождал миссис Орд во время той злополучной поездки, а после отказался говорить, что она вела себя неподобающе. Этого первая леди никогда ему не простила. Спустя пару дней Барнс зашел к президенту по одному важному вопросу, а он в это время был с женой и несколькими приближенными. Увидев молодого офицера, первая леди на глазах у всех присутствующих обозвала его непечатными оскорбительными словами. В первый момент Линкольн замер, и только потом придя в себя, взял капитана за руку и отвел в свой кабинет, чтобы, как сам заметил, показать кое-какие бумаги и карты. Согласно Барнсу, Линкольн не сказал ни слова о происшедшем. Он не мог упрекнуть свою жену, но его взгляд выражал огромное сожаление о случившемся, и в знак почтения он деликатно похлопал молодого капитана по спине.

Вскоре после упомянутого скандала Сити-Пойнт посетила жена Стэнтона, и я осмелился задать ей вопрос о первой леди: „Я не общаюсь с миссис Линкольн“, — последовал ее ответ. Но мне показалось, что я ослышался: жена секретаря по военным делам должна посещать жену президента, и я повторил свой вопрос. „Поймите меня, сэр, — ответила она, — я не бываю в Белом доме и не посещаю миссис Линкольн“. Честно говоря, я не был близко знаком с миссис Стэнтон, и ее высказывание показалось мне странным. И только спустя некоторое время я понял, в чем причина.

Первая леди продолжала войну против миссис Грант, которая всячески старалась успокоить ее. Но такие попытки все больше злили миссис Линкольн. Однажды она упрекнула миссис Грант за то, что та села в ее присутствии: „Как вы осмелились сесть без моего приглашения?“».

Элизабет Кикли, сопровождавшая жену президента во время визита в штаб Гранта, рассказывает об ужине, который «миссис президент» устроила на борту «Ривер Куин».

«В числе гостей был молодой офицер из санитарной комиссии. Он сидел рядом с миссис Линкольн и во время ужина шутливо заметил: „Миссис Линкольн, вы должны были видеть президента в день, когда он триумфально вошел в Ричмонд. Все взгляды были прикованы к нему: дамы посылали ему воздушные поцелуи и приветствовали, взмахивая платками. В окружении юных красавиц он словно герой“.

В следующую секунду молодой офицер замер со смущенным видом: миссис Линкольн повернулась к нему с горящими глазами, заявив, что его любезность для нее просто оскорбительна. Такие сцены были уже обычными. Но не думаю, что капитан, испытавший на себе неприязнь миссис Линкольн, когда-нибудь забудет этот памятный вечер.

Я никогда в жизни не видела таких странных женщин. Обыщите весь мир, и вы не сможете найти такую, как она».

В своей книге «Мэри Тодд Линкольн» Оноре Уиллси Моро пишет: «Спросите первого встречного американца „Какой была жена Линкольна?“, и в девяносто девяти случаях из ста вам скажут, что она была чудовищем, проклятием своего мужа, вульгарной дурой и сумасшедшей». И в самом деле великой трагедией Линкольна было не его убийство, а — женитьба. Когда Бут выстрелил в него, он так и не узнал, что это было, но за двадцать три года ежедневно испытывал на себе то, что Херндон называл «горьким плодом несчастного брака».

«Сквозь бури ненависти и кипящих раздоров, сквозь муки и страдания, как на кресте, иссоп семейного несчастья прилипла к устам Линкольна, и он тоже говорил: „О, Отец, прости их ибо они не ведают, что творят“», — писал генерал Бадо.

Одним из ближайших друзей Линкольна во время его президентства был Орвилл Браунинг — сенатор из Иллинойса. Они знали друг друга почти четверть века, и Браунинг был частым гостем на ужинах в Белом доме, а иногда там и ночевал. Он тщательно вел дневник, и можно только удивляться, узнав, что там написано о миссис Линкольн: у писателей и историков нет права ознакомится с этой рукописью без официального согласия не разглашать ничего, что может дискредитировать первую леди. Недавно он был продан для печати, с условием удалить из печатного образца все шокирующие заметки о ней.

Во время общественных приемов в Белом доме всегда было принято, что президента сопровождает не его жена, а кто-то из присутствующих дам. Но принято или не принято, традиция или не традиция — такое для миссис Линкольн было не допустимо. Чтобы другая была впереди нее? Да еще под руку с президентом? Никогда! Так что Мэри делала все по-своему, и высшее общество Вашингтона было в недоумении. Но она не просто запрещала президенту пройтись с другой женщиной, но еще и ревниво пялилась на него и жестоко осуждала за один только разговор. Прежде чем выйти на прием, Линкольн должен был пойти к жене и спросить с кем из приглашенных дам ему можно говорить, а та, в свою очередь, перечисляла одну за другой, говоря, что первая ей не нравится, вторую ненавидит и далее в том же духе.

«Но, мать, — возражал Линкольн, — я должен говорить с кем-то. Не могу же стоять в стороне, не говоря ни слова, как затерянный. Если ты не скажешь мне, с кем я могу говорить, скажи хоть, пожалуйста, с кем не могу».

Сама же первая леди имела абсолютную свободу действий. И, представьте себе, как-то раз она даже пригрозила броситься на пол в присутствии гостей, если Линкольн не повесит некого офицера. В другой же раз ворвалась к нему в кабинет во время важного интервью, пробормотав непонятно что. Не сказав ни слова, Линкольн встал с места, схватил ее, вывел из кабинета, усадил в коридоре, запер за собой дверь и вернулся к своим делам, как будто ничего и не было.

Мэри еще и недолюбливала членов правительства, и когда вызванный ею ясновидец назвал их врагами президента, она ничуть не удивилась. Особенно ненавистным для нее был Сьюард: она считала его лицемером и подхалимом, постоянно утверждала, что ему нельзя доверять, и настойчиво требовала от мужа держатся от него подальше. По словам миссис Кикли, к Чейзу первая леди тоже была настроена враждебно, и причиной этому стала его дочь Кейт. Она была одной из самых красивых и очаровательных женщин вашингтонской аристократии и к тому же вышла замуж за богатейшего бизнесмена столицы. И, словно назло миссис Линкольн, Кейт посещала все приемы в Белом доме, собирала вокруг себя всех мужчин, а в конце показательно удалялась. Вот что пишет об этом Кикли: «Будучи завистливой к популярности других, миссис Линкольн не желала, чтобы дочь Чейза добилась высокого социального положения благодаря политическому влиянию своего отца». Наверняка именно поэтому она яростно требовала от Линкольна вышвырнуть Чейза вон из правительства.

Что же касается Стэнтона, то его первая леди постоянно высмеивала, и, когда тот осуждал ее за это, в ответ упрекам она отправляла ему книги и газетные вырезки, в которых Стэнтона описывали как раздражительную и неприятную личность.

К счастью, на все политические требования супруги Линкольн просто говорил: «Мать, ты не права и все равно не перестаешь уговаривать меня. Твои обвинения настолько яростны, что если я послушаю тебя, то вскоре останусь без кабинета». Среди таких «обвинений» были также имена Эндрю Джонсона, Макклеллана и Гранта, которых Мэри, естественно, тоже презирала. Она называла Гранта «упрямым ослом и мясником», утверждая, что может управлять армией лучше него. Как-то даже клялась оставить страну, если Грант станет президентом, и не возвращаться, пока тот будет в Белом доме. «Что ж, мать, — отвечал Линкольн, — уверен, если мы доверим тебе командование армией, то ты управишься лучше всех генералов».

После капитуляции Ли мистер и миссис Грант приехали в Вашингтон. Город сиял в огнях: толпы людей пели и танцевали на улицах, устраивая веселья вокруг костров. И первая леди послала генералу приглашение проехаться с президентской четой по городу и, как сама выразилась, «посмотреть на празднества». Но в этом приглашении не упоминалась миссис Грант.

Спустя пару дней она устроила театральный вечер и на этот раз пригласила мистера и миссис Грант, а также мистера и миссис Стэнтон наблюдать за представлением из президентской ложи. Получив письмо, жена Стэнтона тут же поспешила к жене Гранта уточнить, собирается ли та пойти: «Если ты не примешь приглашение, я тоже откажусь. Не хочу сидеть в одной ложе с миссис Линкольн, если тебя там не будет». Но миссис Грант боялась посетить мероприятие: она была уверена, что как только генерал войдет в ложу, аудитория стоя встретит «Героя Апоматокса» бурными аплодисментами. И нельзя даже представить, что тогда может сделать первая леди: наверняка последует очередная неподобающая сцена. Так что жена Гранта отвергла приглашение, и миссис Стэнтон последовала ее примеру. И скорее всего этим отказом они спасли жизни своих супругов, ведь именно в тот вечер Бут пробрался в президентскую ложу и застрелил Линкольна. А будь там Стэнтон и Грант, он наверняка попытался бы убить и их.

28

В 1863-м группа крупных рабовладельцев из Вирджинии профинансировала создание тайной организации, целью которой было убийство Авраама Линкольна. А в декабре 1864-го в одной из газет Алабамы появилось объявление, которое призывало собирать публичные пожертвования для той же цели. Некоторые газеты и вовсе предлагали денежное вознаграждение за его убийство. Но в конечном итоге человек, убивший президента, не был связан с вышеупомянутыми процессами и не имел ни патриотических, ни коммерческих мотивов: Джон Уилкс Бут сделал это исключительно ради славы. Но каким же человеком Бут был в жизни? Он был актером, награжденным от природы невероятным количеством обаяния и привлекательности. Даже личные секретари Линкольна описывают его «красивым словно Эндимион на Латмосе, любимцем своего маленького мира». В своей биографической книге о Буте Френсис Уилсон писал: «Он был одним из самых успешных любовников в мире. Женщины инстинктивно останавливались и поворачивались, чтобы любоваться им, когда он проходил мимо». И к двадцати трем годам Бут уже успел завоевать статус кумира женщин. И, конечно же, самой знаменитой его ролью был Ромео. Всюду, где он выступал, влюбленные девицы забрасывали его романтическими записками. А когда приехал с гастролями в Бостон, огромная толпа женщин заполнила улицу перед Тремонт-Хаус, желая уловить хоть один взгляд своего героя.

У Бута были поклонницы и среди знаменитостей: однажды ночью в номере отеля актриса Генриетта Ирвинг ударила Бута ножом на почве ревности и попыталась совершить самоубийство. А на следующее утро после того, как Бут застрелил Линкольна, другая из его любовниц — Элла Тернер, приближенная вашингтонской богемы, была так огорчена, узнав о случившемся и побеге своего любимого, что приложила его фото к сердцу, приняла хлороформ и легла умирать.

Но на самом деле такая популярность приносила Буту мало радости, поскольку все его актерские триумфы были связаны в основном с необразованной аудиторией, тогда как нью-йоркские театральные критики и не вспоминали о нем, а в Филадельфии и вовсе освистали его выступление. Сам же Бут был полон амбиций сорвать овации на центральных сценах больших городов, и такая ситуация сильно задевала его самолюбие. Ведь члены его семьи были известными театральными деятелями: почти тридцать лет его отец Юний Брут Бут был звездой сцены национального масштаба, никто до него в истории американского театра не имел такого успеха. И Бут старший заставил своего любимого сына Джона Уилкса, поверить, что он является величайшим из Бутов. Хотя на самом деле у сына был лишь незначительный актерский талант, и вряд ли он мог достичь чего-то большего из того, что имел. К тому же вместе со всем своим обаянием он был алчен, ленив и не особо утруждал себя в учебе.

Всю молодость Бут проводил в седле, разгуливая по лесам и фермам Мэриленда, где произносил героические речи для белок на деревьях и пронзал воздух старой армейской саблей времен мексиканской войны. И хотя Бут старший всю жизнь учил Джона не убивать животных, даже если это змея, и принципиально не позволял подать к столу мясо, тот, по всей видимости, не стал последователем философии своего отца. Стрельба и разрушение были его любимыми занятиями: частенько Бут расстреливал из своего револьвера кошек и собак, принадлежащих рабам, а иногда и соседских свиней. В юности он даже занялся пиратством в Чесапейкском заливе и грабил судна с устрицами, но затем резко сменил род занятий, став актером. И к двадцати шести годам актер Бут был кумиром огромной армии старшеклассниц, хотя сам считал себя неудачником. А причиной тому была его зависть к старшему брату: Эдвин Бут достиг таких успехов, о которых он мог только мечтать.

Долгое время Бут размышлял над всем этим и в конце концов решил сделаться знаменитым за одну ночь. Его план состоял в следующем: вечером он должен следовать за Линкольном в театр, и там, когда кто-то из его соратников конфедератов выключит свет, ворваться в президентскую ложу, связать президента, свалить его на нижний этаж, вывести из заднего выхода, затащить в карету и исчезнуть в темноте. При быстрой езде Бут рассчитывал уже к рассвету быть в старом городке Порт-Тобакко. Затем планировал перейти широкие воды Потомака и через Вирджинию скакать на юг до тех пор, пока главнокомандующий союзной армией не будет благополучно скрыт за штыками конфедератов в Ричмонде. И, естественно, в этих условиях Юг уже сможет диктовать свои условия и раз и навсегда поставит войне конец. А лавры за такое великое достижение достанутся, конечно же, гениальному Джону Уилксу Буту. Он станет вдвое знаменитее, вернее, в сто раз знаменитее своего брата Эдвина. И войдет в историю в образе Вильгельма Телля. То, о чем он и мечтал.

К тому моменту актерский заработок Бута составлял двадцать тысяч долларов в год, огромные деньги по тем временам, но он поставил крест на всем этом: теперь деньги для него мало что значили. Амбициозный актер решил играть за нечто намного важное, чем материальные блага. Из своих сбережений он нанял банду конфедератов, членов которого подобрал среди сторонников южан, бродящих по Балтимору и Вашингтону. Каждому из них было обещано богатство и слава. Это была шайка из отбросов общества: Спенглер — бывший рыбак и спившийся рабочий театра, Азерот — несостоявшийся маляр с жестокими и грубыми манерами и такой же внешностью, Арнольд — бывший рабочий с фермы, дезертировавший из армии конфедератов, Олафлин — уборщик конюшен, с вонью лошадей и виски, Сюратт — слабовольный, но высокомерный клерк, Пауэлл — грубоватый и полусумасшедший гигант с огромными глазами, сын баптистского проповедника без гроша в кармане и Херолд — слабоумный бездельник, который постоянно бродил по конюшням, разговаривал с лошадьми и приставал к дамам, проживая на гроши, оставленных ему овдовевшей матерью и семью сестрами.

И с этим актерским составом последнего сорта Бут готовился играть величайшую роль своей карьеры. Он даже не тратил время и деньги на детали. А просто купил пару наручников, договорился о доставке быстрых лошадей в нужные места, приобрел три лодки и велел оставить их в бухте Порт-Тобакко с веслами и гребцами, готовыми отправиться в путь в любой момент.

И вот, наконец, в январе 1865-го настал великий момент, по крайней мере, так думал Бут: восемнадцатого числа Линкольн собирался посетить театр Форда, чтобы посмотреть на игру Эдвина Форреста в роли Джека Кэда. Весть разошлась по всему городу, и одним из первых об этом узнал Бут. К вечеру его команда была полностью готова со всем необходимым. Но вот неудача — президент там не появился.

Спустя два месяца объявили, что следующим вечером Линкольн собирается проехаться по городу и посетить театральное представление в солдатском лагере поблизости. Бут с единомышленниками тут же забрались в седла, вооружились ножами и револьверами и спрятались у лесной дороги, по которой должен был проехать президент. Но, когда появилась карета Белого дома, Линкольна там не было. Опять — неудача. Бут был в бешенстве: ругался и проклинал сквозь черные усы и избивал кнутом своих помощников. Хватит с него! Он не собирался отныне смириться с неудачами: если Линкольна нельзя похитить, то, видит Бог, он убьет его. А когда спустя пару недель Ли сдался и война закончилась, Бут понял, что похищение президента не имеет никакого смысла, и окончательно решил застрелить его при первой же возможности. И такой возможности долго ждать не пришлось: в следующую пятницу после парикмахерской он отправился в театр Форда, чтобы забрать свою почту, и там же узнал, что к вечернему представлению одна из лож забронирована для президента.

«Неужели этот старый мерзавец собирается приехать сюда вечером?», — подумал Бут.

Персонал театра уже вовсю готовился к большому представлению: левую ложу украсили национальным флагом, повесили портрет Вашингтона, убрали перегородки, чтобы увеличить пространство, приклеили темно-красные обои и поставили там кресло-качалку огромных размеров, дабы поместились длинные ноги президента.

Тем же днем Бут подкупил одного из рабочих, и тот поставил стул в нужное ему место. А этим местом был ближайший к аудитории угол ложи: стул скрывал его от посторонних глаз, и он смог незаметно войти в ложу и спокойно просверлить дыру для наблюдения сквозь входную дверь. После этого Бут прорезал небольшое отверстие в перегородке рядом с дверью, ведущую в ложу из костюмерной, так чтобы его можно было прикрыть деревянной доской. Закончив все приготовления, он поехал к себе в отель и написал длинное письмо редактору газеты «Национальный осведомитель», в котором объяснял запланированное убийство патриотическими побуждениями, заверяя, что будущие поколения восхвалят его подвиг.

Подписанное письмо Бут отдал одному из актеров и велел отправить следующим утром. А сам поехал в ближайшую конюшню, взял пару кобыл и раздал их своим помощникам, хвастаясь, что они носятся как молния. Также он отдал Азероту револьвер и велел застрелить вице-президента, а Пауэллу — нож и пистолет, чтобы тот убил Сьюарда.

Все происходило в крестную пятницу, как обычно, худший день в году для театра, но в этот день все улицы были заполнены военными и любопытными горожанами, собравшимся посмотреть на главнокомандующего армией. Город был еще в праздничном настроении по поводу окончания войны: триумфальные арки все еще висели на Пенсильвания-авеню, а по улицам под яркие огни факелов маршировали танцевальные ансамбли, горячо приветствуя проезжающего президента.

Когда Линкольн доехал, театр Форда был уже забит до отказа, и сотни людей остались на улице. Он успел к середине первого акта, было приблизительно без двадцати девять. Актеры прервали представление и вышли на поклон, аудитория стоя поприветствовала его приезд, за ним последовал и оркестр. Линкольн поклонился в знак благодарности, снял пальто и уселся в предназначенное для него кресло, обитое красной тканью.

Справа от миссис Линкольн сидел ее гость — майор Ратбон из штаба начальника военной полиции со своей невестой — Кларой Харрис, дочерью сенатора из Нью-Йорка Айры Харриса, представители голубых кровей, занимающие достаточно высокое положение в обществе Вашингтона, чтобы соответствовать изощренным требованиям своей хозяйки из Кентукки.

Незадолго до убийства у президентской четы была длинная поездка, и Мэри заметила, что муж выглядит намного счастливее, чем за предыдущие несколько лет. Причиной этому были мир, победа, свобода и Союз. Они говорили о том, что будут делать после того, как оставят Белый дом к концу второго срока: на первом месте был отдых в Европе или где-нибудь в Калифорнии. А после отдыха Линкольн думал открыть адвокатскую контору в Чикаго или, может быть, вернуться назад в Спрингфилд и провести остаток дней, разъезжая верхом по прериям, которые он так любил. В тот же день несколько его старых друзей из Иллинойса были приглашены в Белый дом, и президент был так воодушевлен, что миссис Линкольн с трудом смогла прервать его смешные рассказы и усадить за ужин. А днем ранее у президента был странный сон, о котором он утром рассказал членам своего кабинета: «Мне казалось, что я нахожусь в неком неописуемом сосуде, который с огромной скоростью двигался вперед по непонятной темной местности. Тот же самый необычайный сон был у меня перед великими событиями, накануне побед: я видел его перед Энтитемом, Стоун Ривером, Геттисбергом и Виксбергом». Он наивно полагал, что это добрый знак и является предзнаменованием хороших новостей: скоро должно случиться что-то прекрасное…

В тот день Лаура Кин давала последнее представление знаменитой комедии «Наш американский кузен». Оно было довольно смешным, и поток громкого хохота частенько охватывал всю аудиторию.

Без десяти десять Бут, наглотавшийся виски и одетый в черные ковбойские брюки и сапоги, в последний раз в своей жизни вошел в театр и приметил место, где сидел президент. Держа в руках черную шляпу, он поднялся по лестницам, ведущим к костюмерной, затем укоротил себе путь через проход, забитый стульями и оказался у коридора рядом с ложами. Перед входом один из охранников Линкольна остановил Бута, но он гордо показал ему свой персональный пропуск, сказав, что президент хочет видеть его лично. Не дожидаясь разрешения, Бут вошел в коридор и закрыл за собой дверь, закрепив его деревянной палкой от пюпитра. Подсмотрев сквозь дверную щель, которую сам же просверлил прямо за креслом президента, Бут оценил расстояние, затем осторожно открыл дверь, высунул дуло своего крупнокалиберного пистолета, приставил его к голове жертвы и, нажав на курок, тут же выпрыгнул на нижний этаж.

Голова Линкольна упала вперед и он рухнул со своего кресла. Шум почти не был слышен, и в первый момент присутствующие подумали, что выстрел и последующий звук прыжка были частью спектакля. Никто из них, включая членов труппы, даже и не подумал, что кто-то выстрелил.

Вдруг женский крик разорвал весь театр, и все повернулись к украшенной ложе. Оттуда майор Ратбон, с окровавленным плечом, крикнул: «Остановите этого человека! Остановите его! Он убил президента!»

На момент все замерли. Из президентской ложи поднялся клочок дыма, и через секунду панический страх охватил всю аудиторию: люди выпрыгивали из кресел, дергали стулья с пола и ломали перила, пытаясь взобраться на сцену. В хаосе не жалели даже стариков и немощных, растаптывая всех подряд. У многих в этой давке были переломаны кости, женщины от страха падали в обморок, крики ужаса смешались с неистовыми возгласами «Повесьте его!.. Застрелите его!.. Подожгите театр!..».

В разгар этой неразберихи кто-то объявил, что театр скоро будет взорван, и страшная паника стала и вовсе бешеной. Узнав о случившемся, группа разъяренных солдат молниеносно ворвалась внутрь и стала угрожать присутствующим штыками: «Вон отсюда! Будьте вы прокляты! Вон!»

Врачи из аудитории поднялись осмотреть рану президента. И, убедившись, что она смертельна, запретили трясти умирающего по дороге в Белый дом. Четверым солдатам велели вывести его из театра: двое держали плечи, двое — ноги, волоча его длинное сгибавшееся тело по улице перед театром. По всему тротуару был красный след от его крови. Люди преклоняли колена, чтобы намочить в ней свои платки, платки, которые должны были со временем стать бесценными и которые они при смерти должны были передать своим детям, как великое наследство.

Оголив сабли, кавалерия быстренько расчистила улицу, и близкие понесли раненого президента в дешевый гостевой дом рядом с театром, принадлежавший некому портному. Там его положили поперек на разбитую кровать и осветили комнату желтым светом мрачного газового фонаря. Комната была размером девять на семнадцать футов, украшенная дешевой копией картины «Ярмарка лошадей» Розы Бонер, которая висела прямо над кроватью.

Весть о трагедии пронеслась по Вашингтону словно ураган, и тут стало известно еще об одной катастрофе: в то самое время, когда было совершено покушение на Линкольна, госсекретаря Сьюарда ударили ножом прямо в постели, и он был на грани смерти. А на фоне этих ужасных фактов начали распространяться и страшные слухи: убит вице-президент Джонсон, убит Стэнтон, застрелен Грант… и еще много таких диких сплетенй. Народ был уверен, что капитуляция Ли была всего лишь уловкой, и конфедераты вероломно ворвались в Вашингтон, пытаясь одним ударом обезглавить все правительство, а южные легионы снова взялись за оружие, готовясь к еще более кровавой войне. Неизвестные всадники проносились по администрациям округов, на центральных улицах по два раза били короткий аккорд «Стаккато» и трижды повторяли пароль тайного общества «Лига Союза». Члены общества, побужденные вызовом, разъяренно хватали ружья и выходили на улицу. И вскоре вооруженные толпы расхаживали по всем городам, выкрикивая: «Сожгите театр!.. Повесьте предателя!.. Убейте повстанцев!..»

Это была одна из самых сумасшедших ночей в истории нашей нации. Телеграфные службы разнесли новость по всей стране, подняв на ноги весь народ. Сторонники Юга и «медноголовые» (члены демократической партии, выступавшие против войны с южанами) были вычислены и приравнены к предателям: некоторым из них разбили головы камнями. Фотогалерея в Балтиморе была захвачена и разрушена только за то, что, по слухам, там хранился портрет Бута. А редактор газеты из Мэриленда был убит за непристойную публикацию, оскорбляющую Линкольна.

Президент был убит, вице-президент Джонсон лежал в своей постели мертво пьяным, с затвердевшими от грязи волосами, а Сьюард, госсекретарь, был при смерти от ножевого ранения. И в этой ситуации рычаги власти тут же перешли к грубому, буйному и темпераментному секретарю по военным делам — Эдварду М. Стэнтону. Будучи убежденным, что все высокопоставленные члены правительства были в огромной опасности, он в бешенстве издавал указ за указом, подписывая их на своей шелковой шляпе, поскольку неотлучно сидел у постели своего умирающего руководителя. Сначала он приказал охранять свой дом и дома всех своих коллег, затем наложил арест на театр Форда и арестовал всех, кто был хоть как-то с ним связан; объявил в Вашингтоне военное положение, вызвав туда всю полицию и вооруженные силы округа Колумбия, всех солдат из ближайших лагерей, казарм и укреплений, секретную службу Соединенных Штатов и разведчиков из бюро военной юстиции; организовал охранные посты по всему периметру города на расстоянии пятидесяти футов друг от друга; установил слежку за всеми кораблями и приказал военным судам и пароходам день и ночь патрулировать Потомак. После всего этого Стэнтон еще и связался с шефом полиции Нью-Йорка, поручив выслать в столицу лучших детективов; издал указ о патрулировании границы с Канадой и приказал президенту железной дороги Балтимора и Огайо перехватить генерала Гранта в Филадельфии и немедленно вернуть обратно в Вашингтон, приставив к его поезду скоростной локомотив. К утру он уже успел послать пехотную бригаду в Нижний Мэриленд и тысячу кавалеристов вслед за убийцей и раз за разом повторял: «Он попытается перейти на юг. Охраняйте все пути к Потомаку начиная от города!»

Пуля, выпущенная Бутом разбила череп Линкольна у левого уха, прошла сквозь мозг и вышла на расстоянии полдюйма от правого глаза. Человек с меньшей жизненной силой скончался бы мгновенно, но он прожил еще девять часов, тяжело стеная. Миссис Линкольн была в соседней комнате, но, на протяжении целого часа горестно рыдая, требовала отвести ее к постели мужа: «О Господи! Неужели я позволила умереть своему мужу?»

Лаская его голову, Мэри прикоснулась лицом к его щеке. Тут же стон Линкольна стал громче, а дыхание участилось. Обезумевшая от горя женщина с ужасом вскочила с места и упала в обморок. Узнав о суматохе, Стэнтон ворвался в комнату с криком: «Уведите эту женщину, и больше не пускайте ее сюда!»

После семи часов его дыхание замедлилось, а стон утих. Одни из его помощников, ставший очевидцем тех событий, позже написал: «Вид неописуемого спокойствия опустился на его усталое лицо».

Часто за миг перед смертью переживания и помять возвращаются к человеку из глубин подсознания. И, вероятно, в эту последнюю умиротворенную секунду обломки счастливых воспоминаний ярко всплывали из потайных закоулков его разума. Исчезнувшие картинки далекого прошлого: пылающий ночной костер перед открытой дверью сарая в долине Бухорн-Индиана; рев Сангамона, проходящего через мельницу, в Нью-Сейлеме; Энн Рутледж — поющая у прядильной машины; Старый Бак — жующий свой корм; Орландо Келлог с рассказом о заикающемся правосудии и адвокатская контора с чернильным пятном на стене и разраставшимися на книжной полке растениями…

В течение предсмертных часов Линкольна доктор Лиль, армейский хирург, сидел рядом с ним, держа его за руку. В двадцать две минуты восьмого доктор отпустил безжизненную руку президента, положил полудолларовые монеты на его глаза, чтобы держать их закрытыми и подвязал челюсть карманным платком. Священник прочел молитву. По крыше дома стучал холодный дождь. Генерал Барнс накрыл лицо усопшего простыней. Стэнтон, рыдая, подошел к окну и закрыл шторы, чтобы оградить комнату от лучей восходящего солнца, и в этот момент он произнес единственные памятные слова за всю ту злосчастную ночь: «Теперь он принадлежит вечности».

Утром маленький Тэд спросил одного из гостей Белого дома, попал ли его отец в рай.

«У меня нет в этом сомнения», — последовал ответ.

«Тогда я рад, что он ушел, ведь он не был счастлив с тех пор, как пришел сюда. Это не было хорошим местом для него», — сказал парнишка.

Часть четвертая

29

Похоронный состав, который вез тело Линкольна в Иллинойс, проходил сквозь огромные толпы скорбящих людей. Поезд и сам был заполнен до отказа, а его двигатель, словно лошадь для траурной кареты, был покрыт большим черным полотном, обшитым серебряными звездами. Как только он двинулся к северу, по обе стороны железной дороги количество людей, охваченных горем, стало умножаться с невиданной скоростью. Несколько миль до станции Филадельфии поезд ехал словно вдоль людских стен, а когда вошел в город, на площади уже ждали несколько тысяч человек. Траурная процессия протянулась на три мили от Зала Независимости: люди двигались вперед дюйм за дюймом более десяти часов, чтобы хоть на секунду бросить последний взгляд на усопшего президента. В субботу к полуночи двери Зала были закрыты, но скорбящие отказались уходить и всю ночь простояли на своих местах. К трем часам в воскресенье длина очереди стала невиданной, и парнишки стали продавать свои места в за десять долларов. Из-за давки сотни женщин падали в обморок, а ветераны Геттисберга не могли удержаться на ногах: солдаты и конная полиция были вынуждены постоянно следить за порядком в толпе.

В течение суток до назначенных в Нью-Йорке прощальных мероприятий туда без остановки прибывали транспортные поезда. Такого скопления людей город еще не видел: приезжие заняли все гостиницы и частные дома, многие даже разместились в парках и на набережных причалах для пароходов.

На следующий день карета с шестнадцатью белыми лошадями под управлением чернокожего кучера отвезла гроб Линкольна на Бродвей, вдоль всей дороги женщины со слезами на глазах разбрасывали цветы. За ними были слышны шаги похоронной толпы — сто шестьдесят тысяч скорбящих несли плакаты с цитатами из Библии и книг Шекспира: «Но все же как жаль Яго, как жаль…», «Остановитесь и познайте, что я есть Бог…»

Полмиллиона зрителей вдоль Бродвея топтали друг друга, пытаясь взглянуть на огромную похоронную процессию. Окна второго этажа зданий, выходящие на Бродвей, сдавались в аренду за сорок долларов каждое, а их рамы были сняты, чтобы поместить побольше желающих. Хоры, одетые в белое, пели церковные песни на каждом углу, бродячие оркестры играли похоронную музыку, а через каждые шестьдесят секунд залп из ста пушек потрясал весь город.

Когда народ простился с Линкольном в Зале Независимости Нью-Йорка, многие разговаривали с ним, а некоторые из скорбящих пытались коснуться его лица, и в момент, когда охранник отвернулся, одной женщине удалось наклониться и поцеловать труп.

Во вторник к полудню церемония в Нью-Йорке завершилась, и несколько тысяч из тех, кто не успел проститься с президентом, поспешили на вокзал, чтобы отправиться туда, где была намечена следующая остановка траурной процессии.

Из Нью-Йорка до Спрингфилда траурный состав редко где проходил без сопровождения колокольного звона и пушечных залпов. При свете дня зеленые луга по всему пути были заполнены детьми — с государственными флагами в руках, а по ночам дорогу освещали бесчисленные факелы и огромные костры, протянувшиеся вдоль половины континента.

Страна была охвачена безумными волнениями. Таких похорон мир не знал за всю свою историю. Слабые духом не выдерживали накала страстей: молодой человек в Нью-Йорке перерезал себе горло лезвием, крикнув: «Я собираюсь присоединиться к Аврааму Линкольну». И это был далеко не единственный случай такого рода.

Спустя сорок восемь часов после убийства специальный комитет из Спрингфилда поспешил в Вашингтон, чтобы получить от миссис Линкольн разрешение хоронить президента в своем родном городе. Сперва она была категорически против этого предложения: в Спрингфилде у нее не было доброжелателей, и она отлично это понимала. Конечно, там жили три ее сестры, но первых двух она абсолютно не выносила, а третью и вовсе ненавидела. Так что ничего, кроме презрения к маленькому городку, полному сплетен, первая леди не испытывала. «Дорогая Элизабет! Я не могу вернуться в Спрингфилд», — повторяла она своей цветной служанке.

Сперва вдова президента планировала похоронить мужа в Чикаго или же поместить его гроб под куполом Национального Капитолия, который изначально был сконструирован для Джорджа Вашингтона. Но после семи дней просьб и убеждений наконец согласилась с комиссией из Спрингфилда. Там был учрежден общественный фонд, за счет средств которого купили землю в живописном местечке, состоявшую из четырех участков, и организовали круглосуточные работы по подготовке могилы. К слову, теперь эту землю занимает Капитолия штата.

Наконец, утром 4 мая похоронный поезд прибыл в Спрингфилд. Тысячи старых друзей и знакомых Линкольна ждали у нового кладбища, когда первая леди во внезапном приступе ярости изменила все планы, самодовольно заявив, что тело будет захоронено вовсе не там, где уже вырыли могилу, а на кладбище «Ок Ридж» — в двух милях от города. И на эту тему не могло быть никаких «но» или «если», ибо при невыполнении своих желаний она пригрозила отвести гроб обратно в Вашингтон. А поступила она так по не очень-то и достойной причине: дело было в том, что могилу выкопали в центре Спрингфилда, на месте, известном под названием «Участок Мазера», и, конечно же, миссис Линкольн недолюбливала семейку Мазеров. Много лет тому назад один из членов этой семьи каким-то образом вызвал ее жестокий гнев, и теперь, даже у гроба усопшего мужа она жаждала сладкой мести. И в итоге не согласилась хотя бы на ночь оставить тело своего мужа на земле, загрязненной Мазерами.

Представьте себе, почти четверть века эта женщина жила рядом с человеком, который жил «без злости к кому-либо и милосердием ко всем», и, словно короли из французских Бурбонов, так ни чему и не научилась, но вместе с тем ничего и не забывала.

Спрингфилд был вынужден согласится с требованиями вдовы, и к одиннадцати часам гроб президента был перенесен на городскую кладбищу «Ок Ридж». Впереди похоронной кареты шел «Драчливый Джо» Хукер, а за каретой — Старый Бак, покрытый бело-голубым плакатом с надписью «Лошадь Старины Эйба». Когда беднягу везли обратно в свою конюшню, на нем и кусочка от этого плаката не осталось: охотники за сувенирами раздели его догола. Частенько они доставали даже до открытой кареты и стаскивали покрывала, устраивая из-за них драки, пока в дело не вмешивались вооруженные солдаты.

Спустя пять недель после убийства миссис Линкольн все еще скорбела, закрывшись в Белом доме, и отказывалась выходить из своей комнаты целыми днями. Вот что вспоминает об этом Элизабет Кикли, которая была рядом с ней все это время:

«Я никогда не забуду эту картину: слезы разбитого сердца, неземные крики, дикие и бурные вспышки горя из самых глубин души. Я омывала голову миссис Линкольн холодной водой и успокаивала ее страшные переживания как могла. Тэд скорбел по своему отцу не меньше матери, но ее ужасные припадки грусти заставляли мальчика собраться силами. Часто по ночам, услышав рыдание матери, он вставал с постели и в одной ночной рубашке ходил к ней со словами: „Не плачь, мама, я не могу заснуть, когда ты плачешь. Папа был хорошим и отправился в рай. Там он счастлив рядом с Господом и братом Вилли. Не плачь, мама, или я тоже заплачу…“».

30

В момент, когда Бут выстрелил в Линкольна, майор Ратбон, сидевший рядом с президентом, вскочил с места и схватил убийцу. Но тот в отчаянии напал на него с охотничьим ножом и, нанеся несколько глубоких ран на плече майора, смог вырваться. Ускользнув из рук Ратбона, преступник забрался на перила ложи и с высоты двенадцати футов прыгнул на нижний этаж. Но во время прыжка он зацепил флаг, которым была украшена президентская ложа, и приземлился неудачно, сломав малую кость левой ноги. Дикая боль охватила Бута, но он не замешкался: это была важнейшая роль его карьеры — акт, который должен был сделать его имя бессмертным. Быстро встав на ноги, он показательно взмахнул ножом, крикнул девиз Вирджинии: «Sic semper tyrannis» («Так всегда будет с тиранами»), — вырвался на сцену, ударил ножом случайно попавшегося на пути музыканта, вытолкнул одну из актрис и направился к заднему ходу, где его ждала лошадь. Прыгнув в седло, он рукоятью пистолета вырубил парня, державшего его лошадь, и бешено помчался вниз по улице. В надвигающейся темноте железные подковы его коня высекали искры из дорожных плит.

Бут проскакал две мили по городу, рядом с Капитолием, и, когда луна была уже высоко в небе, свернул к мосту Анакостия. На переходе моста сержант Коб, армейский часовой, остановил его, преградив путь штыком: «Кто ты такой? И куда едешь так поздно? Тебе не известно, что по закону, нельзя никого пропускать после девяти часов?».

Не имея представления о чем его спрашивают, Бут назвал свое настоящее имя, сказав, что живет в округе Чарльз и, приехав в город по делам, вынужден был ждать, пока луна поднимется и осветит его путь домой. Сказанное прозвучало достаточно правдоподобно, да и война уже закончилась. Так зачем же устраивать передрягу из-за пустяка? И сержант, опустив штык, позволил всаднику пройти дальше. Спустя пару минут к мосту подошел Дейви Херолд — один из соратников Бута, с теми же оправданиями. Вскоре они встретились в заранее уговоренном месте и под сиянием луны погнали по нижнему Мэриленду, мечтая о бурных аплодисментах, которыми их должны были встретить в Дикси. К полуночи беглецы остановились у знакомой таверны в Сьюраттвилле: здесь они напоили лошадей и, согласно договоренности, получили полевые бинокли, ружья и припасы, которые тем же вечером оставила для них миссис Сьюрат. Затем, выпив виски на целый доллар, преступники похвастались, что они застрелили Линкольна, и исчезли в темноте.

Изначально они планировали скакать прямо к Потомаку и, перейдя реку, следующим же утром оказаться в Вирджинии. Все это казалось не таким уж и трудным, и наверняка преступники смогли бы провернуть задуманное и уйти от преследователей, если бы не одно обстоятельство: сломанную ногу Бута нельзя было просчитать заранее. Он скакал со спартанской выдержкой, невзирая на боль: «Разбитая, зазубренная кость выплескивала кровь при каждом прыжке коня», — написал убийца в своем дневнике. В конце концов, когда он не мог больше терпеть такое наказание, напарники повернули налево и незадолго до воскресного полудня были уже у дома деревенского врача по имени Семьюэл А. Муд. Доктор жил в двадцати милях к югу от Вашингтона. Бут был настолько обессилен от дикой боли, что не смог самостоятельно спустится с лошади, и его пришлось нести в дом на руках.

Вблизи деревушки не было ни телеграфной конторы, ни железной дороги, так что местные не знали об убийстве. Доктор и сам не видел ничего подозрительного, поскольку пострадавший объяснил свою рану тем, что лошадь свалилась и упала на бок, раздавив ему ногу. Такое бывало не редко, и врач сделал для Бута то же, что и для всех остальных своих пациентов. Вырезав со сломанной ноги ботинок, он обработал рану, завязал перелом с деревянными палками с обеих сторон, а в конце еще и соорудил для калеки нечто вроде костыля и дал ему новый ботинок на дорогу.

Весь день Бут проспал в доме у доктора и проснулся только к сумеркам. Еле поднявшись с постели, он отказался даже поесть хоть что-то. В спешке побрив шикарные усы, убийца наставил себе ложные бакенбарды, завязал на спину шаль, так, чтобы скрыть инициалы, наколотые на плече, и, заплатив Муду двадцать пять долларов бумажными купюрами, снова забрался в седло и вместе с Херолдом отправился к реке своей надежды.

К несчастью беглецов, прямо у них на пути находился «Зекиа Суамп» — огромное болото, покрытое кустами и зарослями. В этой застывшей куче грязи и речных вод кишели ящерицы и змеи. Пытаясь обойти его, преступники заблудились и несколько часов тщетно бродили в темноте. Поздно ночью их встретил местный чернокожий — Освальд Суенн. Из-за жуткой боли Бут не мог больше удержаться в седле и заплатил Суенну семь долларов, чтобы тот до утра вез его за Херолдом на своей повозке. На рассвете пасхального воскресенья извозчик остановил свою телегу перед «Рич Хилл» — особняком богатого и известного капитана конфедератов по имени Кокс. И на этом первая часть жестокой погони Бута за спасением подошла к концу.

Вскоре он назвал Коксу свое настоящее имя и рассказал о содеянном, а в качестве доказательства своих слов показал инициалы на плече. Убийца клялся, что пошел на такой шаг исключительно в интересах Юга и, ссылаясь на свою рану и беспомощность, все же убедил капитана не выдавать его: из-за сильной боли он не мог продолжить путь ни верхом на лошади, ни даже в карете. Кокс спрятал беглецов в сосновой роще, недалеко от своего особняка. Это место выглядело как настоящие джунгли, густо заросшие колючими кустами. И в этой роще парочка пряталась на протяжении следующих шести дней, пока нога Бута достаточно не окрепнет, чтобы снова пустится в бега.

У капитана был сводный брат— Томас А. Джонс, бывший рабовладелец, который уже несколько лет был активным агентом правительства Конфедерации и переправлял беглецов и секретную почту через Потомак. Именно Джонсу и велели присматривать за Бутом и его напарником. Он ежедневно носил им еду в огромной корзине и каждый раз звал своих свиней, притворяясь, что кормит животных, поскольку сыщики повсюду разыскивали преступников.

Но Буту больше еды теперь нужна была информация: он постоянно требовал от Джонса рассказать ему новости, наивно полагая, что нация будет приветствовать его действия. И, когда Джонс принес ему газету, вместо желанных одобрений он нашел только всеобщее страдание и жестокое осуждение своих действий. Больше тридцати часов он скакал в сторону Вирджинии, через адские муки. Но насколько бы они ни были адскими, их нельзя было и сравнить с душевной болью, которая мучала Бута теперь. Конечно, он ожидал, что Север будет его проклинать, но когда увидел то же самое и на страницах газет из Вирджинии, от отчаяния и разочарования чуть не сошел с ума: Юг, его Юг был против него, порицая и унижая его действия. Его называли жалким трусом, беспощадным головорезом и наемным убийцей, после стольких грез быть признанным, как второй Брут, и восхваленным, как современный Вильгельм Телль. Эти нападки терзали Бута, словно змеиный яд: для него это было хуже смерти. Но даже в этой ситуации он никоим образом не осуждал свои действия, обвиняя в происшедшем всех, кроме себя и Господа Бога: он был просто орудием в руках Всевышнего и Божественным началом был выбран для убийства Авраама Линкольна. А единственной его ошибкой было то, что он служил «слишком дегенеративным» людям, чтобы быть правильно понятым. Именно эту фразу он написал в своем дневнике — «слишком дегенеративным». Там были и следующие строки:

«Если бы мир открыл мое сердце, одним этим я бы стал великим, но я не стремлюсь к величию… У меня слишком великая душа, чтобы умереть как преступник».

Скрываясь под лошадиной шкурой, в сырой яме вблизи «Зекиа Суамп», Бут выплеснул все из сердца в пафосных и трагичных записях своего дневника:

«Голодный, простуженный и вымокший, я лежу здесь в отчаянии, ощущая против себя руку каждого. И почему? Потому, что сделал то, что прославило Брута, и то, что совершил великий Телль. Я повалил величайшего тирана, который когда-либо был известен, а теперь выгляжу как обычный головорез, хотя мои действия были не порочнее, чем их… Я не надеюсь получить какую-либо пользу… Думаю, я поступил правильно и не сожалею о нанесенном ударе».

Когда Бут писал эти строки, три тысячи детективов обыскивали каждую щель и каждый куст южного Мэриленда: пещеры, дома, заброшенные здания, прочесывалось все, даже грязные болота «Зекиа Суамп». Было приказано доставить Бута живым или мертвым. К тому же за его поимку обещали огромное вознаграждение — примерно сто тысяч долларов.

Иногда Бут слышал голоса кавалеристов, высматривающих придорожную территорию всего в двухстах ярдах от них. Лошади сыщиков ржали и фыркали, зовя друг друга, беглецы стали опасаться, что их лошади могут откликнуться и тем самым выдать себя. Так что Херолду пришлось ночью отвести лошадей в «Зекиа Суамп» и застрелить. Но не тут-то было: через два дня появились падальщики. Сначала они только парили высоко в небе, но постепенно приближались и в конце концов стали кружить прямо над убитыми животными. Птицы могли привлечь внимание детективов, которые наверняка опознали бы кобылу Бута.

Как бы то ни было, он решил найти другого врача. И ночью 21 апреля, спустя неделю после убийства, его вызволили из ямы и усадили на лошадь, принадлежавшую Томасу А. Джонсу. Преступники снова направились в сторону Потомака. Время оказалось идеальным для такой цели: все вокруг было покрыто густым туманом, и в жуткой темноте едва можно было заметить проходящего мимо человека. Будучи верным псом по своей натуре, Джонс правел их до самой реки. Они шли через поля и фермы, подальше от больших дорог. К тому времени солдаты и сотрудники секретной службы уже повсеместно разыскивали беглецов, и Джонсу приходилось пройти вперед около пятидесяти ярдов, осмотреться вокруг и только убедившись, что все чисто, тихонько свистнуть: для Бута и его напарника это значило, что путь свободен, и они тут же догоняли своего проводника. Несколько часов они испуганно следовали за тихим звуком, пока наконец дошли до крутого обрыва, с которой узкая, кривая тропинка вела к реке. Среди сильного ветра доносились глухие звуки вод, бьющихся о прибрежные камни.

В течение последней недели военные обыскивали весь Потомок, разламывая каждую лодку в долине Мэриленд. Но Джонс и здесь перехитрил их благодаря своему чернокожему слуге Генри Роуланду, который рыбачил в этих местах и каждый день прятал свою лодку в прибрежных кустах. Так что, когда беглецы достигли берегов реки, для них все уже было приготовлено. Бут выразил свою благодарность Джонсу и, отдав ему семнадцать долларов и бутылку виски за лодку, направился к берегам Вирджинии, которая находилась всего в пяти милях.

В темную туманную ночь Херолд был вынужден грести непонятно куда, пока Бут сидел у кормы, пытаясь ориентироваться компасом. Но, не успев далеко проплыть, беглецы попали в поток прилива, который в тех местах очень силен и охватывает всю долину. Вода отбросила их назад по реке на несколько миль и они окончательно заблудились. Увильнув от военных кораблей, которые патрулировали реку, к утру их лодка оказалась в десяти милях от того места, где начинала свой путь, но была так же далека от Вирджинии, как и прошлой ночью. Весь день Бут и его подручный были вынуждены прятаться в болотах и только следующей ночью, голодные и измотанные, смогли перейти реку: «Благодаря Господу теперь мы в безопасности — в старой, доброй Вирджинии», — сказал Бут напарнику.

Поспешив в дом к доктору Ричарду Стюарту, Бут ожидал, что его встретят с почестями, как спасителя Юга. Стюарт был агентом Конфедерации и самым богатым человеком в округе Кинг-Джордж, но до этого он уже несколько раз был арестован за сотрудничество с конфедератами и теперь, когда война была уже в прошлом, не собирался рисковать ради убийцы Линкольна, для такого он оказался слишком осмотрительным. В итоге Бута даже не впустили на порог, и с большим трудом согласились накормить, да и то только в сарае, а ночевать отправили к чернокожей прислуге. И, конечно же, те тоже не захотели видеть Бута, и ему пришлось буквально ворваться к ним.

Представьте себе, все это происходило в Вирджинии, которая, по мнению Бута, должна была встретить его громкими и радостными возгласами, повторяя его имя.

Теперь конец был близок: оставалось всего три дня. Буту не удалось далеко уйти. Он смог перейти Раппаханнок у Порт-Ройала с помощью трех кавалеристов Конфедерации, которые возвращались с войны, и вместе с ними проехал еще три мили на юг, после чего, тоже не без помощи последних, укрылся у некого фермера по имени Гарретт. Здесь он назвался Бойдом, сказав, что был ранен у Ричмонда в рядах армии Ли. И следующие два дня беглецы провели на ферме Гарреттов. Бут лежал на поле под солнцем, изучая старую карту, в которой отметил Рио-Гранде и выделил путь в Мексику.

В первый же вечер, когда они собрались поужинать с хозяевами дома, младшая дочь Гарретта завела разговор об убийстве президента. Эту новость она только что узнала от соседейи без остановки обсуждала за столом, недоумевая кто же был убийцей и сколько ему за это заплатили. В конце концов Бут не сдержался: «По-моему, ему не заплатили ни цента, и сделал он это только ради славы».

25 апреля, на следующий день после прибытия, Бут и Херолд лежали под соснами во дворе фермы, когда вдруг появился майор Раглес — один из помогавших им кавалеристов, и крикнул: «Янки переходят реку, берегитесь». Они тут же испарились в близлежащих лесах и после заката снова вернулись на ферму. Случившееся показалось хозяевам подозрительным, и они решили как можно раньше избавиться от таинственных гостей. Но у фермеров и в мыслях не было, что Бут и есть убийца Линкольна, они просто считали их конокрадами. И предложение беглецов купить у них парочку лошадей лишь усилило эти подозрения. А когда той же ночью гости отказались спать наверху, сказав, что им будет удобнее под крыльцом или где-нибудь в сарае, у хозяев и вовсе не осталось никаких сомнений относительно их планов, хотя на самом деле преступники просто думали о своей безопасности. В конце концов, опасаясь за лошадей, отец семейства разместил гостей в старом табачном складе, который был наполнен сеном и разным фермерским барахлом. Затем запер дверь склада снаружи и послал двух своих сыновей, Уильяма и Генри, в соседний амбар, откуда они должны были всю ночь караулить конюшню. После всех этих приготовлений семья Гарреттов спокойно легла спать в счастливом неведении о том, что ожидало их к утру.

В течение двух суток отряд вооруженных сил шел по пятам Бута и Херолда, тщательно изучая все их следы. Они расспросили чернокожего старика, который видел их, когда те переходили Потомак, а затем нашли и Роллина — паромщика, который помог беглецам перейти Раппаханнок, кстати, тоже чернокожего. И паромщик рассказал солдатам, что с берега реки Бута подобрал капитан конфедератов Уилли Джет и на своей лошади увез его подальше. Еще он вспомнил, что у того же Джета есть любовница в Боулинг Грин, и, вероятнее всего, он поехал именно туда.

Рассказ свидетеля прозвучал достаточно правдоподобно, и отряд тут же помчался в сторону Боулинг-Грин. Доехав туда к полуночи, они ворвались в дом капитана, вытащили его из постели и, приставив к башке пистолет, сказали: «Где Бут? Где ты его спрятал, тупой идиот? Если ты сейчас же не скажешь, мы вырвем твое сердце!» После услышанного Джет тут же взобрался на своего скакуна и повел солдат на ферму Гарретта.

Ночь была мрачной: на небе не было видно ни луны, ни звезд. На протяжении девяти миль из-од копыт скачущих лошадей поднимались облака пыли. Солдаты шли по обе стороны Джета, привязав седло его лошади к своим. В полчетвертого утра они уже стояли перед старым домом Гарретта. Быстренько, но без звука солдаты окружили дом, после чего их командир постучал в дверь прикладом ружья, потребовав немедленно открыть. Вскоре появился Ричард Гарретт — отец семейства со свечой в руках и отпер дверь. Под диким воем собак лейтенант Бейкер схватил его за горло и, пригрозив ружьем, приказал сдать Бута. Напуганный до смерти старик еле слышным голосом поклялся, что незнакомцы ушли в лес, и в доме нет никого постороннего. Сказанное, конечно же, было ложью, и неуверенность Гарретта выдала его: разгневанные солдаты потащили фермера подальше от крыльца, обмотали веревку вокруг шеи и собрались повесить с прилегающих деревьев. Но тут, к счастью старика, один из его сыновей выскочил из амбара и, прибежав к военным, рассказал всю правду, и те тут же окружили табачный склад.

Прежде чем перейти к решительным действиям, офицеры вели с Бутом переговоры, около двадцати минут пытаясь убедить его сдаться. В ответ он сказал, что сильно хромает, и попросил «устроить калеке спектакль», предложив сражаться один на один с каждым членом отряда, если те отойдут на сто ярдов. К тому времени Херолд уже потерял от страха всякую надежду и решил сдаться: «Убирайся отсюда ничтожный трус! — наорал на него Бут. — Ты мне не нужен!» В следующую секунду, протянув руки перед собой в ожидании ареста, напарник убийцы вышел из амбара: он без остановки повторял, что ему нравились шутки мистера Линкольна и, умоляя о пощаде, клялся, что в убийстве никак не участвовал. Полковник Конгер привязал его к дереву и пригрозил заткнуть ему рот куском свинца, если тот не перестанет ныть.

Но, в отличие от подельника, Бут и не думал сдаваться: теперь ему казалось, что он действует для будущих поколений. На предложение сложить оружие Бут ответил, что слово «сдаваться» нет в его словаре, и предупредил своих захватчиков, чтобы готовили для него носилки, когда будут «делать еще одно пятно на величественном старом флаге».

В конце концов полковник Конгер решил выкурить Бута и приказал одному из сыновей Гарретта собрать сухие ветки под стенами старого склада. Но как только Бут понял, что происходит, тут же облил парня самой грубой руганью, пригрозив спустить в него груду свинца, если тот не уберется подальше. И, конечно же, угрозы сработали. Но к тому времени полковнику удалось пробраться к задней части склада, втиснуть туда пучок сена с маленькой щели в углу и поджечь.

Изначально склад был сооружен исключительно для табака, и для вентиляции с левой стороны было оставлено маленькое отверстие шириной в четыре дюйма. Сквозь эту форточку солдаты наблюдали, как Бут пытался с помощью стола заградить путь пламени. Актер в последний раз был освещен, чтобы сыграть финальную сцену своего прощального представления.

У военных был строгий приказ: взять убийцу президента живым. Правительство не хотело его смерти: планировалось провести судебный процесс и только потом повесить его. И наверняка все так бы и случилось, если бы не сержант Корбетт по кличке «Бостон» — получокнутый религиозный фанатик. Все солдаты были многократно предупреждены не стрелять без приказа, и, как позже объяснил Корбетт, такой приказ у него был непосредственно от Всевышнего.

Сквозь огромные щели пылающего склада сержант заметил, как Бут выбросил костыли и ружье, и, взяв в руки револьвер, побежал к двери. Он был уверен, что в последней отчаянной попытке побега преступник попробует расчистить дорогу к свободе бессмысленной стрельбой. И, чтобы предотвратить кровопролитие, Корбетт тут же шагнул вперед, направил пистолет на Бута сквозь небольшое отверстие и, помолившись за его душу, спустил курок. После выстрела Бут громко крикнул, подпрыгнул вперед примерно на фут и, смертельно раненый, упал на сено лицом вниз. К тому моменту пламя уже охватила весь склад. Пытаясь вытащить оттуда умирающего убийцу, прежде чем тот поджарится, лейтенант Бейкер ворвался в горящее здание, схватил его, вырвал пистолет из рук и, опасаясь, что Бут мог симулировать ранение, привязал его руки к спине. Затем преступника вызволили из огня и перенесли под крыльцо фермерского дома. Один из военных тут же взобрался в седло и по извилистым дорогам помчался в Порт-Ройал за врачом.

С Гарреттами жила молодая сестра хозяйки — мисс Хэллоуей, школьная учительница. И, узнав, что под крыльцом фермы лежит великий любовник и романтический актер Джон Уилкс Бут, она решила ухаживать за ним как подобает. Притащив матрас для раненого, девушка устроилась рядом и положила под его голову свою собственную подушку. После чего, обняв шею Бута, предложила ему бокал вина, но горло убийцы было парализовано, и он не смог сделать глоток. Положив бокал в сторону, молодая леди намочила свой платок и периодически омывала губы и язык своего подопечного, одновременно массируя его веки.

В таком состоянии Бут мучился примерно два с половиной часа. Желая перевернутся то в одну сторону, то в другую, он молил полковника Конгера сжимать руками его горло и, сквозь неумолимую боль, глухо повторял: «Убейте меня! Убейте меня!» Внезапно, словно забыв о боли, он попросил отправить своей матери последнее письмо, еле слышно прошептав: «Скажите ей… что я поступил так… как считал лучше… и, умер за свою страну».

Желая в последний раз взглянуть на свои руки, Бут попытался поднять их перед собой, но его тело было уже парализовано: «Бесполезно! Бесполезно!» — пробормотал он перед самой смертью.

Он скончался к рассвету, когда солнечные лучи только-только осветили ферму Гарреттов сквозь высокие акации. Его челюсть судорожно дернулась вниз, глаза опустились и вздулись: на последнем вздохе он выправил ноги и повернул голову назад… Все было кончено. Убийца недотянул ровно двадцать две минуты до времени смерти Линкольна, а пуля сержанта Корбетта попала в заднюю часть его головы, всего на дюйм ниже той точки, куда он сам ранил президента.

Доктор отрезал кусочек волос Бута и отдал мисс Хэллоуей: долгие годы она бережно хранила их вместе с кровавой подушкой, на которой перед смертью лежала его голова. Но позднее, оказавшись в глубокой нищете, была вынуждена обменять половину той самой подушки на бочку муки.

31

Едва Бут успел попрощаться с земным миром, как детективы бросились обыскивать мертвеца. Они нашли у него курительную трубку, охотничий нож, два револьвера, компас с каплями от свечи, чек одного из канадских банков на триста долларов, бриллиантовую брошь, кусачки для ногтей и фотографии пяти красавиц, которые были его любовницами. Четыре из них были актрисами: Эффи Герман, Элис Грей, Хелен Вестерн и «Красотка Фей Браун». Пятой была представительница вашингтонской аристократии, имя которой позже было вычеркнуто в знак уважения к ее семье. После обыска полковник Догерти стащил с лошади одеяло для седла, одолжил у миссис Гарретт иголку и нитку, обмотал одеялом тело Бута, зашил его и заплатил местному пожилому чернокожему по имени Нэд Фриман два доллара, чтобы тот на своей повозке отвез труп к Потомаку, где их ждал корабль.

Ниже приведена цитата из книги «История секретной службы Соединенных Штатов» лейтенанта Лафайета С. Бейкера, где описаны детали той самой поездки к реке:

«Как только телега двинулась, рана Бута начала кровоточить с новой силой. Сквозь щели на полу повозки кровь капала прямо на колеса, разбрызгивая вокруг страшные следы. В красном были вся повозка и одеяло. На всем пути кровь медленно текла нескончаемым красным потоком».

Посреди всего этого ужаса возникла еще одна проблема: телега Фримана, как писал Бейкер, была чересчур шаткой и нелепой штуковиной, которая трескалась так, словно вот-вот должна была развалиться. И вскоре из-за спешной езды старая, потрепанная повозка и вправду развалилась посреди дороги: удерживающий затвор отлетел, и передние колеса, отделившись от задних, покатились подальше, передняя часть повозки с треском рухнула на землю. Тело Бута скатилось вперед, словно сделав последнюю попытку побега.

Лейтенант Бейкер оставил сломанную повозку, распорядился подогнать новую с соседней фермы и, переложив в нее мертвеца, в спешке погнал к реке. Там долгожданный груз был доставлен на борт правительственного судна «Джон С. Айд», который отвез его в Вашингтон. К следующему рассвету новость об убийстве Бута охватила весь город. Поговаривали, что в данный момент его тело находится на военном корабле «Монтаук», который бросил якорь в Потомаке.

Вся столица была взволнована: тысяча людей поспешили к реке поглядеть на мрачный «корабль смерти».

К полудню полковник Бейкер, начальник секретной службы, доложил Стэнтону, что он арестовал на борту «Монтаука» группу гражданских лиц, которые забрались туда вопреки приказам, а одна из них отрезала клочок волос Бута. Стэнтон был насторожен. «Каждый волосок Бута будет чтиться повстанцами как реликвия», — заявил он. Ему казалось, что они могут стать больше, чем просто реликвией. Будучи глубоко убежденным, что убийство Линкольна было частью зловещего заговора, организованного и руководимого Джефферсоном Дэвисом и другими лидерами Конфедерации, Стэнтон опасался, что они могут украсть тело Бута и использовать его для нового крестового похода, подтолкнув тем самым южных рабовладельцев заново взяться за оружие и продолжить войну. Так что всемогущий секретарь постановил, что Бут должен быть похоронен тайно и как можно скорее, чтобы он был забыт бесследно, не оставив после себя ни куска одежды, ни клочка волос: в общем, ничего, что конфедераты могли бы сделать символом новой войны. И тем же вечером, как только зашло солнце, полковник Бейкер со своим кузеном лейтенантом Бейкером приступил к выполнению приказа Стэнтона. Взобравшись на лодку, они подплыли к «Монтауку», поднялись на борт и под пристальным вниманием собравшихся на берегу свидетелей начали реализовывать секретный план.

Сперва на лодку было спущено тело Бута в деревянном ящике из-под пушечных ядер, затем — огромный железный шар с тяжелыми цепями. Наконец туда спустились и сами военные и, оттолкнувшись от судна, поплыли вниз по течению.

Наблюдавшая с берега толпа любопытствующих сделала именно то, что и ожидали сотрудники секретной службы: толкаясь между собой, они двинулись вдоль берега с громкими криками, упорно пытаясь выследить место, где будет утоплено тело убийцы. На протяжении первых двух милей они шли рядом с лодкой, но после заката тучи закрыли небо, и река погрузилась в глубокую темноту, где даже самый острый глаз не смог бы заметить уплывающую лодку посреди течения.

Дойдя до Гисборо, одного из самых безлюдных мест вдоль Потомака, полковник Бейкер окончательно убедился, что им удалось уйти от посторонних глаз, и спрятал лодку у огромного болота, которое брало свое начало с тех мест. Это была большая зловонная территория, покрытая зарослями и лесами, где военные хоронили своих павших лошадей и сдохших ослов. В этом мрачном местечке детективы выждали несколько часов: прислушиваясь к каждому звуку, они пытались понять, нет ли кого-то поблизости. Но единственным шумом было кваканье лягушек и журчанье воды сквозь камыши.

К полуночи детективы начали обратный путь вверх по течению. В мертвой тишине они боялись даже шептаться, настораживаясь от скрипа весел и биения волн. Спустя несколько часов они были у стен старой тюрьмы. Вблизи берегов реки специально для них был прорублен вход сквозь толстую кирпичную стену. Прошептав секретный пароль встречавшему их офицеру, двое прибывших пронесли внутрь белый деревянный гроб с надписью «Джон Уилкс Бут» на крышке, которая всего через полчаса была захоронена в небольшой яме на юго-западном углу огромного хранилища правительственного арсенала, заполненного боеприпасами. После захоронения поверхность ямы была тщательно обработана, чтобы выглядела так, как и другие части грязного пола.

Уже к рассвету огромное количество заинтересованных лиц с якорями в руках слонялись вдоль Потомака, разгребая и выкапывая скелеты погибших животных с болот вблизи Гисборо. У миллионов людей по всей стране был лишь один вопрос: что сделали с телом Бута, ответ на который знали только восемь человек — восемь преданных людей, поклявшиеся никогда не раскрывать эту тайну. И на фоне всей этой мистики начали появляться нелепые слухи, которые газеты тут же разносили по всей стране: «Вашингтон адвертайзер» написал, что голова и сердце Бута были замурованы в музее военной медицины в Вашингтоне, другие газеты объявили, что тело было утоплено в море, а третьи и вовсе уверяли, что тело сожжено. В одном из известных еженедельников была даже опубликована статья очевидца, который якобы видел, как в полночь тело спустили на дно Потомака.

Посреди всей этой суматохи появились новые, еще более шокирующие слухи: солдаты ошиблись, застрелив другого человека, а Бут спасся бегством. И скорее всего причиной этому было то, что мертвый Бут вообще не был похож на Бута живого. Среди людей, которых Стэнтон послал на борт «Монтаука» для опознания тела, был доктор Джон Фредерик Мей — известный вашингтонский врач. И вот что он написал о том самом опознании:

«Когда покрывающий тело брезент был убран, к моему огромному удивлению, я увидел там человека, очертания которого не имели ничего общего с тем, кого я знал при жизни. Я был настолько уверен в этом, что сразу же сказал генералу Барнсу: „Этот труп не имеет никаких сходств с Бутом, и я не могу поверить, что это он“. Затем, по моей просьбе, мертвеца посадили и после долгого осмотра я в конце концов приблизительно опознал в нем Бута. Еще никогда в моей практике мне не доводилось видеть такие изменения во внешности человека после его смерти: желтая и бледная кожа, грязные и неухоженные волосы и вид, полностью выражающий голод и мучения, которым он подвергался».

Но другие опознающие не узнали Бута даже приблизительно и рассказали о своих сомнениях по всему городу, после чего, естественно, слухи стали еще более изощренными. Этому способствовало и абсолютная секретность, с которой правительство охраняло тело от посторонних глаз: спешные и таинственные похороны и отказ Стэнтона выдать какую-либо информацию или хотя бы опровергнуть противоречивые слухи.

Тут, как не кстати, одна из вашингтонских газет написала, что все это представление было обычной мистификацией. Эстафету подхватили остальные и на первых страницах «Ричмонд экзаминер» появилась статья с заголовком «Мы знаем, что Бут жив», а «Луисвилл джоурнал» открыто заявил, что во всем этом шоу что-то не так, а Бейкер со своими подельниками упорно пытаются надуть всю страну. Страсти накалились до предела и, как всегда в таких случаях, появились сотни очевидцев, утверждающих, что они видели и даже говорили с Бутом намного позже кровавого переполоха на ферме Гарреттов: его видели то тут, то там, то где-нибудь еще. Поговаривали, что он уехал в Канаду, сбежал в Мексику, уплыл на корабле в южную Америку, отправился в Европу, скрылся на каком-то восточном острове и так далее. А некоторые даже утверждали, что он читает проповеди в Вирджинии.

Именно так зарождался самый известный и таинственный миф в американской истории, который три четверти века живет и процветает. Даже в наши дни многие люди, в том числе и большое количество интеллигенции, склонны верить в него. Есть также колледжи, где ученикам эту легенду преподают в качестве исторической правды. А один из видных церковных деятелей нашей страны в течение долгого времени ходил по всем штатам, проповедуя сотням слушателей, что Буту удалось спастись. К слову, во время работы над этой книгой представители научных кругов официально заверили вашего покорного слугу, что убийца президента остался на свободе.

Но, конечно же, Бут был застрелен, и в этом не может быть никаких сомнений: человек, которого убили в табачном складе Гарреттов, пытался спастись всеми возможными методами, и у него было отличное воображение, но даже в самый отчаянный момент ему и в голову не пришло заявить, что он не Джон Уилкс Бут. Поскольку такое утверждение попросту было бы чересчур абсурдным и невероятным, чтобы его опробовать, даже перед лицом смерти.

Как уже было сказано, чтобы развеять все сомнения в том, что убитым был Бут, Стэнтон послал на опознание тела десять человек, в числе которых был и вышеупомянутый доктор Мей. Здесь уместно заметить, что задолго до этих событий, исходя из профессионального долга, Мей вырезал из шеи Бута большую фиброзную опухоль, от которого остался огромный безобразный шрам. И именно по нему доктор опознал своего бывшего пациента:

«На теле, которое представили нам охранники, не было никаких схожих черт с живым Бутом, они словно исчезли. Но метка, оставленная при жизни скальпелем, осталась неизменной, раз и навсегда поставив тем самым точку во всех спорах, относительно подлинности человека, убившего президента».

Присутствующий на опознании дантист узнал Бута по пломбе, которую сам же поставил ему недавно. А клерк из отеля «Националь», где Бут часто останавливался, опознал его по инициалам «Дж. В. Б.», наколенным на его правой руке. Убийцу также опознали один из его лучших друзей — Генри Клей Форд и известный в Вашингтоне фотограф по имени Гарднер.

15 февраля, 1869 года по приказу президента Эндрю Джонсона тело Бута было выкопано для перезахоронения в семейном склепе на кладбище Гринмоунт. Но до захоронения была проведена еще одна процедура опознания с участием его матери, родного брата и близких друзей, которые знали Бута всю жизнь.

Наверняка ни один смертный не был так многократно опознан после кончины, как Джон Уилкс Бут. Но даже после этого ложный миф о его спасении продолжает жить: в 80-е годы многие были убеждены, что преподобный Армстронг из Ричмонда и есть замаскированный убийца, поскольку у Армстронга была хромая нога, актерские манеры, большие черные глаза и густые длинные волосы, которые скрывали шрам на затылке.

На самом же деле «Буты» появлялись с завидной регулярностью, их было больше двадцати. В 1872-м «Джон Уилкс Бут» выступил перед студентами университета Теннесси с душераздирающими воспоминаниями, украсив их жонглерскими фокусами. После этого проходимец женился на местной вдове, но, быстренько устав от нее, заявил, что он является убийцей Линкольна и должен ехать в Нью-Орлеан, где его ждет большая удача. И с тех пор новоиспеченная миссис Бут ничего не слышала о своем исчезнувшем муже.

К концу тех же 70-х некий спившийся владелец таверны из Гранбери, Техас, признался молодому юристу по имени Бейтс, что он и есть Бут, показав огромный шрам на своей шее, и детально рассказал, как вице-президент Джонсон уговорил его убить Линкольна и обещал помилование, если его поймают. 13 января, 1903 года, спустя четверть века после вышеупомянутого признания, некий несостоявшийся маляр и наркоман по имени Дэйвид Е. Джордж, совершил самоубийство в отеле «Гранд-авеню» в Оклахоме, выпив стрихнин. Но перед тем, как наложить на себя руки, он решил исповедоваться, написав, что является Джоном Уилксом Бутом. В предсмертной речи также говорилось, что после убийства друзья спрятали его в огромный чемодан и переправили на грузовом корабле в Европу, где он прожил следующие десять лет.

Прочитав об этом в газете, уже знакомый нам юрист тут же отправился в Оклахому и, взглянув на тело, подтвердил, что Дэйвид Е. Джордж и есть тот самый владелец таверны из Гранбери, который излил ему душу 25 лет назад. После этого предприимчивый Бейтс, расплакавшись над усопшим, попросил гробовщика причесать его волосы так, как было у Бута, и, забальзамировав тело, отвез его к себе домой в Мемфис, где на протяжении двадцати лет всячески пытался подсунуть его правительству и заполучить огромное вознаграждение, которое было обещано за поимку Бута. В 1908-м Бейтс написал еще и выдуманную книгу под названием «Спасение и самоубийство Джона Уилкса Бута, или Первый правдивый рассказ об убийстве Линкольна, содержащий полное признание Бута спустя много лет после его преступления». И, представьте себе, он распродал семьдесят тысяч экземпляров этой сенсационной книги, подняв огромный шум по всей стране.

В конце концов Бейтс предложил своего забальзамированного «Бута» Генри Форду за тысячу долларов, но, получив отказ, начал выставлять его на обозрение по всему Югу по десять центов за просмотр.

К слову, на данный момент есть пять разных черепов, которые выставляются в качестве головы Бута.

32

А теперь немного об овдовевшей первой леди, которая после смерти мужа испытала огромные трудности и показала себя во всей красе, став тем самым объектом общенациональных сплетен.

По части хозяйственных трат Мэри Линкольн была чрезмерно скупой: на протяжении долгих лет в Белом доме была традиция каждый год устраивать несколько государственных приемов от имени президента, но она постоянно требовала от мужа отказаться от них, жалуясь, что они якобы слишком дорогие, и в военное время общественные траты должны быть более экономными. Дошло до того, что Линкольн был вынужден сделать ей замечание: «Мы должны думать не только об экономии». Но, когда дело касалось нарядов и ювелирных изделий для своего шикарного гардероба, она тут же забывала об экономии и, окунувшись в водоворот сумасшедших трат, теряла всякий рассудок.

В 1861-м, переехав в Вашингтон из глухих прерий, Мэри была глубоко убеждена, что, в качестве «Госпожи Президента», она станет центром сияющего созвездия столичных светских дам. Но, к ее огромному удивлению и разочарованию, она была попросту отвергнута и унижена влиятельными южными аристократами. Для них мадам из Кентукки оказалась совсем не ко двору, поскольку была женой неотесанного и неуклюжего «любителя негров», который затащил их в ненужную войну. Да и у нее самой личные качества и манеры были, мягко говоря, не из самых приятных. Если быть уж совсем честным, то она была завистливой, притворной и невоспитанной стервой, похожей на деревенскую простушку. Так что, не сумев самой завоевать социальное положение, Мэри Линкольн особенно недолюбливала тех, у кого это хорошо получалось. А признанной королевой светского общества столицы в то время считалась знаменитая красавица Адель Куттс Дуглас, которая была замужем за бывшим возлюбленным Мэри — Стивеном А. Дугласом. Вездесущая популярность миссис Дуглас и мисс Чейз, дочери Соломона Чейза, наполняла первую леди нешуточной завистью. И для достижения побед в светских кругах, она решила завоевать все деньгами — деньгами, которые безудержно тратились на наряды и украшения.

«Чтобы поддержать свою внешность, — говорила она своей портнихе Элизабет Кикли, — я должна иметь много денег, намного больше, чем господин Линкольн может мне предоставить. Он слишком честный, чтобы заработать хоть один пенни вне своей зарплаты, соответственно, у меня остается лишь одна альтернатива — залезть в долги».

И она залезла, сколотив долги в размере семидесяти тысяч долларов. Сумма была огромной, особенно учитывая то, что жалованье Линкольна составляло всего двадцать пять тысяч в год. И ему нужно было откладывать все до последнего цента почти три года, чтобы оплатить одни ее наряды.

Как я уже говорил, Элизабет Кикли была необычайно образованной негритянкой, которая сама выкупила свою свободу и, переехав в Вашингтон, открыла собственный швейный салон. И уже через короткое время к ней ходили многие видные представители столичной аристократии.

В период с 1861 по 1865-й Элизабет работала у миссис Линкольн и почти постоянно находилась в Белом доме, сшивая для первой леди новые наряды и обслуживая ее в качестве личной служанки. Вскоре она стала не только советником супруги президента, но еще и ее доверенным лицом и лучшим другом. В ночь, когда Линкольн лежал при смерти, единственной, которую позвала к себе Мэри, была именно чернокожая портниха. И, к счастью для будущих поколений, миссис Кикли написала книгу о своих воспоминаниях из Белого дома. И хотя эта книга не переиздавалась больше полувека, растрепанные копии все же можно купить у книжных торговцев и в наше время. Кстати, у нее, мягко говоря, немножко длинное название: «За кулисами от Элизабет Кикли — бывшей рабыни, а позже модистки и друга миссис Авраам Линкольн, или Тридцать лет рабства и четыре года в Белом доме».

Как пишет Кикли в своей книге: «Летом 1864-го, когда Линкольн готовился к избранию на второй срок, его жена сходила с ума от беспокойства и тревоги». Причиной тому было то, что ее Нью-Йоркские кредиторы грозились подавать на нее в суд из-за неоплаченных долгов, и была большая вероятность, что политические оппоненты президента могут узнать о них и сделать из этого национальный скандал, дискредитировав первую леди.

«Если он будет переизбран, я смогу и дальше скрывать от него мои дела, а если проиграет, то все пришлют свои счета к оплате, и он все узнает», — повторяла она истерично.

«Я могу пасть на колени и выпрашивать для тебя голоса», — говорила она мужу. На что Линкольн отвечал: «Мэри, боюсь, ты будешь наказана за чрезмерную обеспокоенность. Если мне суждено переизбраться, то все будет нормально, а если нет, то ты должна вынести это разочарование».

Как-о миссис Кикли спросила свою хозяйку: «Мистер Линкольн может хотя бы представить себе сколько вы задолжали?» Эту беседу служанка детально описала на страницах той самой книги:

«О Боже, нет! — так она отреагировала на вопрос служанки. — Я не хочу, чтобы он имел об этом представление. Если он узнает, как глубоко его жена увязла в долги, то сойдет с ума от этого».

«Единственной положительной стороной убийства Линкольна было то, что он умер, так и не узнав об этих долгах», — заметила Кикли. Хотя даже после смерти Мэри не оставила мужа в покое: уже через неделю она попыталась продать его рубашки с вышитыми на рукавах инициалами, предложив их магазинам на Пенсильвания-авеню. Узнав об этом постыдном инциденте, Сьюард в отчаянии бросился туда и выкупил все сам.

Когда вдова президента оставляла Белый дом, у нее было с собой несколько огромных сундуков и больше пятидесяти чемоданов. И это стало хорошей почвой для грязных сплетен. До этого она неоднократно была публично обвинена в присвоении средств казначейства Соединенных Штатов путем фальсификации счетов для приема принца Наполеона. А теперь недоброжелатели еще и говорили, что Мэри Линкольн въехала в Белый дом только с парой сундуков, а уезжает с полностью загруженной огромной каретой. Но почему? Что было в этих чемоданах? Неужели она ограбила Белый дом и стащила все, что только было возможно?.. 6 октября, 1867-го, спустя почти два с половиной года после ее отъезда из Вашингтона, в газете «Кливленд Хералд» о вдове Линкольна писали следующее: «Страна должна знать, что для восстановления Белого дома после грабежа потребуется сто тысяч долларов. И позвольте назвать имя того, кто получил от этого выгоду…»

Конечно, во время правления «Розовой Императрицы» многое было украдено из Белого дома, но в этом не было ее непосредственной вины. Она просто делала очень много ошибок, самой большой из которых стало увольнение дворецкого и нескольких работников: новоиспеченная первая леди заявила, что сама будет управлять хозяйством, чтобы направить его в более экономное русло. Естественно, она очень старалась, как и прислуга, которая стащила почти все, кроме дверных ручек и кухонной печи. В «Вашингтон стар» от 9 марта 1861-го писали, что многие из гостей, посетивших первый президентский прием, теряли свои пальто и вечерние платки. А незадолго до этого из Белого дома украли даже мебель.

Но вернемся к многочисленным чемоданам и нескольким сундукам. Что же, в конце концов, в них было? Мусор — по большей части! Ненужные подарки, статуэтки, никчемные картины, восковые фигуры, головы животных и огромное количество старомодных нарядов и шляп, из тех, что она когда-то носила в Спрингфилде. Как заметила миссис Кикли: «У нее была страсть собирать старые вещи».

Когда мать собирала вещи, Роберт Линкольн, только-только закончивший Гарвард, посоветовал ей выбросить все ненужное барахло и, получив отказ сказал: «Надеюсь, что карета, которая будет везти все это в Чикаго, загорится по дороге и превратит в пепел всю твою добычу».

Согласно воспоминаниям чернокожей портнихи, в день, когда миссис Линкольн оставляла Белый дом, там не было ни одного доброжелателя, чтобы пожелать ей счастливого пути. Стояла жуткая тишина. Даже Эндрю Джонсон, новый президент, не пришел попрощаться с ней, и надо заметить, что после убийства он не написал вдове Линкольна ни единой строки сочувствия: Джонсон отлично знал, что она его ненавидит, и сполна отплатил ей за это.

Конечно, сейчас в свете истории это звучит абсурдно, но тогда Мэри Линкольн была полностью убеждена, что за убийством ее мужа стоял именно вице-президент Джонсон.

С двумя сыновьями — Тэдом и Робертом — вдова Линкольна перебралась в Чикаго и остановилась в отеле Тремонт-Хаус, но, посчитав его слишком дорогой, спустя пару недель переехала в маленькую унылую комнатушку летнего курорта по имени Хайд-парк. Будучи подавленной от не лучших жилищных условий, Мэри вскоре прекратила любые контакты со старыми знакомыми и родственниками и взялась учить Тэда алфавиту. Парнишка был любимцем своего отца, его настоящее имя был Томас, но из-за ненормально огромной головы Линкольн называл сына Тэдом, сокращенно от Тэдпол — головастик. Тэд часто ночевал с отцом. Он разгуливал по кабинетам Белого дома до поздней ночи, пока не засыпал где-нибудь на полу, после чего президент на руках носил сына в свою спальню.

С рождения у мальчика были трудности с произношением, и Линкольн часто подшучивал над ним. Изобретательный парнишка же в свою очередь использовал этот недостаток в качестве защиты от любых попыток научить его чему-то. И теперь, когда ему было уже двенадцать, он не умел ни читать, ни писать. Согласно заметкам миссис Кикли, на первом занятии Тэд целых десять минут утверждал, что буквы «а-п-е» читаются как обезьяна, и все потому, что на иллюстрации была гравюра на дереве, похожая на обезьяну. Потребовались совместные усилия трех взрослых, чтобы убедить его в обратном.

После смерти мужа Мэри всеми возможными методами пыталась заставить Конгресс выплатить ей сто тысяч долларов — сумма, которую Линкольн должен был получить в качестве жалования до окончания второго срока. Но Конгресс, конечно же, отказал, и вдова пришла в ярость, публично обвиняя во всем «извергов», которые «позорной и гнусной ложью» заблокировали ее планы. «Эти седовласые грешники достанутся дьяволу, когда уйдут отсюда», — кричала бывшая первая леди. В конце концов власти решили выделить ей двадцать две тысячи долларов: именно столько составляла оставшаяся часть зарплаты Линкольна до конца 1865 года. За эту сумму миссис Линкольн умудрилась купить особняк с мраморным фасадом в Чикаго и обставить его мебелью. Но к тому моменту прошло целых два года с убийства президента, а за это время Мэри накопила немалые долги, и на этот раз ее кредиторы ждать не стали. Так что сперва она была вынуждена приютить жильцов, а затем и вовсе, оставив особняк кредиторам, перебралась в гостевой дом. Но ее финансовое положение становилось все хуже и хуже, и к сентябрю 1867 года, как Мэри сама заметила, она оказалось в ужасном состоянии, не хватало даже на пропитание. Так что, упаковав несколько своих старый нарядов и украшений и прикрыв лицо вуалью, вдова президента тайком поехала в Нью-Йорк, под именем миссис Кларк, где забрала еще парочку изношенных платьев у миссис Кикли и отправилась по магазинам старой одежды на Седьмой авеню, пытаясь продать остатки своего гардероба. Но скупщики предлагали за них цены намного ниже, чем она могла представить, и торговый поход обернулся полным провалом. Затем миссис Линкольн обратилась в фирму «Бреди энд Кейс», оценщикам бриллиантов. Услышав душераздирающую историю вдовы Линкольна, ювелиры сказали: «Слушайте, доверьте нам все ваши дела, и мы за пару недель заработаем для вас сто тысяч долларов». Предложение было настолько заманчивым, что миссис Линкольн тут же написала три письма, в которых рассказывала о своей страшной нищете, и вручила их своим новым партнерам. Те же, в свою очередь, показали письма лидерам республиканцев, пригрозив опубликовать, если политики не заплатят нужную сумму. Но вместо желаемых денег республиканцы бросили им в лицо свое истинное мнение о бывшей первой леди.

После этой неудачи Мэри предложила партнерам разослать по всей стране что пятьдесят тысяч листовок с мольбой о помощи, надеясь на сострадание и щедрость своих соотечественников, но этот план тоже провалился, поскольку не нашлось ни одного влиятельного человека, который согласился бы подписать данные листовки.

Наполнившись глубокой ненавистью к республиканцам, вдова Линкольна обратилась за помощью к врагам своего мужа, а конкретно — к нью-йоркской газете демократов «Уорлд», деятельность которой, кстати, когда-то была приостановлена по указу правительства из-за жестких обвинений в адрес того же Линкольна. Дело даже дошло до того, что арестовали главного редактора. И теперь со страниц этой самой газетенки Мэри Линкольн ведала стране о своей ужасной нищете и о том, как пыталась продать свои старые платья. А поскольку все это происходило на кануне выборов штата, вместе с ее рассказом «Уорлд» напечатала еще и острую критику в адрес видных республиканцев, таких как Турлоу Уид, Уилиам Сьюард и Генри Реймонд из «Нью-Йорк таймс». В конце же автор благородно призывал своих читателей демократов собрать денежное пожертвование для помощи брошенной в нищете вдовы первого президента от республиканцев. Но читатели оказались безразличны к ее страданиям, и миссис Линкольн решила собрать те же пожертвования от чернокожего населения — освобожденных рабов, и буквально заставляла миссис Кикли бросить на это все свои силы, пообещав ей, что при сборе двадцати пяти тысяч долларов, та будет получать от своей хозяйки ежегодно триста долларов, а после ее смерти унаследует всю оставшуюся сумму.

В это же время «Бреди энд Кейс» стали рекламировать большую распродажу ее нарядов и украшений. В магазине толпилось огромное количество людей, осматривающих гардероб первой леди, и все как один стали жаловаться на абсурдно высокие цены, на то, что наряды старомодные, слишком потертые, что на них есть пятна и так далее. В результате продаж почти не было. И именно на этот случай продавцы открыли в магазине книгу пожертвований, надеясь, что недовольные клиенты хоть что-то перечислят обедневшей миссис Линкольн, но и тут радоваться было нечему. В конце концов отчаявшиеся партнеры перевезли имущество миссис Линкольн в город Провиденс, штат Род-Айленд, для организации платной выставки, но городские власти и слышать об этом не захотели.

После всех своих стараний «Бреди энд Кейс» смогли выручить от продажи нарядов Мэри Линкольн всего восемьсот двадцать четыре доллара, восемьсот двадцать из которых они взяли в качестве оплаты за оказанные ей услуги.

Компания миссис Линкольн по сбору средств оказалась не только провальной, но еще и подняла против нее бурю общественной критики: первая леди была опозорена в глазах всех американцев.

«Она обесчестила себя, свою страну и память о своем усопшем муже», — писал «Олбани джоурнал». А «Коммершал адветртайзер» опубликовала интервью с Турлоу Уидом, в котором он называл первую леди лживой воровкой. «Хартфорд ивнинг пресс» пошла еще дальше напомнив о прошлых грехах Мэри Линкольн: «Много лет тому назад она наводила ужас на маленький городок Спрингфилд, а терпеливый мистер Линкольн стал вторым Сократом в собственном доме». Тут же в дело вмешалась «Спрингфилд джоурнал», как непосредственный свидетель, заявив, что на протяжении долгих лет Мэри Линкольн страдает душевным расстройством, и за ненормальные выходки ее нужно жалеть. Сами же республиканцы на первых страницах газеты «Спрингфилдский республиканец» писали: «Эта несносная женщина выставляет свою противную натуру на показ всему миру, к великому стыду всей нации».

Здесь уместно отметить, что ни один человек в истории Соединенных Штатов не был настолько почитаем и любим, как Авраам Линкольн, и наверняка ни одна женщина не была настолько ненавистна, как его жена.

Подавленная жестокими нападками, Мэри Линкольн излила душу в письме к миссис Кикли:

«Прошлым вечером приходил Роберт, он, словно помешанный, угрожал покончить с собой да и выглядел словно мертвец из-за писем, опубликованных во вчерашнем номере „Уорлд“. Я до сих пор плачу: утром даже молила о смерти, только мой дорогой Тедди предотвратил мое самоубийство».

Будучи отчужденной от всех близких, в том числе и родных сестер, Мэри вскоре порвала все связи даже с Робертом: ее письма к сыну были настолько оскорбительными и жестокими, что некоторые их части перед публикацией пришлось вычеркнуть. В итоге к сорока девяти годам бывшая первая леди осталось абсолютно одна, о чем и написала в письме к чернокожей портнихе: «Мне кажется, что у меня нет ни одного друга на земле, кроме тебя».

Меньше чем через месяц после нашумевшей попытки Мэри продать свой старый гардероб, особняк Линкольнов был продан за 110 295 долларов, которые были поровну распределены между хозяйкой и ее двумя сыновьями по 36 795 долларов каждому. После этой сделки миссис Линкольн вместе с Тэдом уехала за границу в поисках уединения. Там она проводила время, читая французские новеллы, и тщательно избегала всех американцев. Но такое уединение длилось недолго: вскоре она снова оказалась на гране нищеты и отправила прошение Сенату Соединенных Штатов назначить ей пенсию в размере пяти тысяч долларов годовых. И, конечно же, сенаторы встретили ее просьбу свистами и неподобающими выражениями: кто-то назвал ее подлой мошенницей, кто-то говорил, что она не подходила своему мужу, кто-то считал ее недостойной доброты, поскольку она симпатизировала южанам, и так далее. Но, к всеобщему удивлению, после долгих проволочек и жестких осуждений Сенат все же выделил ей пенсию в размере трех тысяч долларов годовых. И казалось бы, дела у Мэри налаживаются, но летом 1871-го после долгих мучений малыш Тэд скончался от тифа. Роберт к тому времени был уже женат, и брошенная в одиночестве отчаянная вдова оказалась на грани нервного срыва. Как-то заказав чашку кофе в Джексонвилле, Мэри наотрез отказалась его пить, утверждая, что он отравлен. В другой раз отправилась на поезде в Чикаго, пошла к семейному врачу и нервно молила его спасти Роберта, хотя с ним все было в порядке. Он даже встретил мать на вокзале и в надежде успокоить ее провел с ней целую неделю в отеле «Гранд Пасифик».

Часто по ночам Мэри вскакивала с постели, словно одержимая: то кричала, что враги пытаются ее убить, то — индейцы вытягивают стальные провода из ее мозгов, то — доктора вынимают железные пружины из ее головы. Днем она бродила по магазинам, делая непонятные покупки: например, заплатила целых триста долларов за шторы, в то время когда у нее не было собственного жиля, где, можно было бы их повесить. В конце концов с огромной болью в сердце Роберт подал иск о невменяемости своей матери в окружной суд Чикаго. И вскоре жюри присяжных вынесло официальный вердикт, признав Мэри Линкольн душевнобольной. Она была отправлена в частный приют в Батавию, Иллинойс, где провела тринадцать месяцев. Но, к сожалению, за это время ее психическое состояние только ухудшилось, и немощная, больная женщина решила уехать из страны и жить там, где ее никто не узнает. Она не сообщила свой адрес даже сыну, наотрез отказавшись хотя бы написать ему. Впрочем, как всегда, ждать ее пришлось недолго: проживая в По, во Франции, она как-то решила несколько переделать гостиную и залезла на стремянку, чтобы повесить над камином какую-то картину. Стремянка, конечно же, сломалась, в результате чего пожилая дама повредила позвоночник и, лишившись возможности ходить, вернулась умереть на родину. Остаток дней она провела в особняке Эдвардсов — у своей сестры, которой раз за разом говорила: «Вы должны молится, чтобы я поскорее присоединилась к своему мужу и детям».

К тому времени у миссис Линкольн было шесть тысяч долларов наличными и семьдесят пять тысяч — вложенные в государственные ценные бумаги, но, несмотря на это, она была одержима страхом обеднеть. Ее также преследовала мысль, что Роберт, который в то время был секретарем по военным делам, будет убит, как и его отец.

Пытаясь уйти от жестоких реалий, которые угнетали ее, Мэри запиралась в своей комнате, наглухо закрывала окна и шторы и даже в дневное время зажигала свечу. Личный врач никак не мог заставить ее выйти на свежий воздух.

Наверняка, уединившись от окружающих, под сиянием свечей ее разум в последний раз стремился назад, минуя все несчастные годы, и напоминал ей заветные события молодых лет: она снова танцевала вальс со Стивеном А. Дугласом, очарованная его величественными манерами и шикарным мелодичным голосом. Часто Мэри вспоминала и другого своего возлюбленного, по имени Авраам Линкольн: как он сделал ей предложение руки и сердца в ту роковую ночь… и, несмотря на бедственное положение немощного адвоката, проживающего в чердаке над магазином Спида, еще тогда она твердо верила, что когда-нибудь он станет президентом Соединенных Штатов, если его как следует подтолкнуть. Мэри долго красилась, чтобы завоевать его любовь…

Иногда по совету врача миссис Линкольн проходилась по магазинам Спрингфилда и, несмотря на то, что последние пятнадцать лет она одевала только черное, в огромном количестве покупала шелковые ткани и ненужные наряды, которые после каждого похода по магазинам приходилась везти домой на тележке в громоздких сундуках. Таких сундуков она насобирала столько, что все стали опасаться, что пол ее комнаты может не выдержать их тяжесть.

…Тихим летним вечерком 1882 года, измотанная и уставшая душа оставила тело Мэри Тодд-Линкольн, издавшей последний вздох, о котором она так долго молилась: она тихо погасла после паралитического инсульта в доме своей сестры, где сорок лет назад Авраам Линкольн надел на ее палец обручальное кольцо с надписью «Любовь вечна».

33

В 1876-м банда фальшивомонетчиков папыталась украсть останки Линкольна: эта удивительная история не рассказана не в одном из книг про Линкольна.

Банда «Большого Джима» Кинили была одной из самых талантливых и проворных преступных групп, ставшая серезной головной болю для секретной службы Соединенных Штатов. И находилась логово преступников не где-нибудь, а в провинциальном фермерском городке под названием Линкольн, в Иллинойсе. На протяжении нескольких лет хитрые и предусмотрительные «толкачи» Большого Джима, как их тогда называли, разгуливали по всей стране, подсовывая фальшивые пятидолларовые купюры доверчивым торговцам, и получали немыслимую прибыль, пока весной 1876-го банду не настигла неудача: Бен Бойд, мастер по гравюре, который и подделывал банкноты, был пойман и заключен в тюрьму.

Несколько месяцев главарь банды по всему Чикаго и Сент-Луису искал нового мастера, который смог бы продолжить прибыльное дело, но все было тщетно. И в конце концов бандиты решили во что бы то ни стало освободить незаменимого Бена. Тут «Большой Джим» и придумал свой скверный план: украсть гроб Линкольна и, когда поднимется огромный шум по всему Северу, предложить властям гениальную сделку — возвращение останков в обмен на свободу Бена Бойда и большую кучу золота. А вся гениальность была в том, что в те времена в Иллинойсе не было законов, запрещающих похищение мертвецов.

В июне того же года у преступников уже был детальный план действий: Джим отправил пятерых своих подельников в Спрингфилд, где они открыли таверну и, замаскировавшись под продавцов, начали свои приготовления. Но к его несчастью, в самый неподходящий момент один из тех самых «продавцов» выпил слишком много виски и, зайдя в местный бордель, не сумел держать рот под замком. Хвастаясь, что скоро станет сказочно богат, преступник не забыл и о деталях, оповестив слушателей, что следующим вечером, 4 июля, когда весь Спрингфилд будет охвачен празднествами, он, выражаясь его же словами, «похитит кости старины Линкольна» с кладбища «Ок Ридж» и закопает их в песках под мостом Сангамона. И уже через час одна из обитательниц борделя отправилась к шерифу рассказать шокирующую новость. К утру она успела поделиться услышанным еще с дюжиной знакомых, и вскоре весь город только об этом и говорил, а разоблаченные бармены, бросив все, удрали из Спрингфилда. Но для «Большого Джима» случившееся было лишь небольшой отсрочкой: он быстренько перенес свое логово из Спрингфилда в Чикаго, на улицу Вест-Мэдисон, где у него самого была таверна. Тэренс Мюллен, один из верных людей Джима, раздавал напитки посетителям у барной стойки, на котором стоял бюст Линкольна, а за ним находилась тайная комната для секретных встреч фальшивомонетчиков.

На протяжении нескольких месяцев некий грабитель по имени Луис Суиглес присматривал за таверной и завоевал расположение банды «Большого Джима». Луис хвастался, что отбыл два тюремных срока за кражу лошадей, и называл себя главным похитителем трупов в Чикаго и основным поставщиком для медицинских колледжей города. В те времена разграбление могил было общенациональной бедой, и сказанное звучало правдоподобно: для проведения учебных вскрытий медицинские учреждения были вынуждены скупать трупы у всяких негодяев, которые, скрываясь от посторонних глаз, ночами доставляли все необходимое, таская за собой тяжелые мешки.

По задумке Суиглеса и Кинели, бандиты собирались выкопать гроб Линкольна, впихнуть его в огромный мешок, загрузить на открытую повозку и со свежими лошадми со всех ног умчатся в северную Индиану. Там их никто уже не сможет выследить, кроме морских птиц, и они спокойно спрячут трофей в пребрежных дюнах, а морской ветер быстренько сотрет следы повозки с пыльных дорог.

Но прежде, чем оставить Чикаго, Суиглес купил англисйкую газетенку и, оторвав от нее кусок, впихнул оставшуюся часть в статуэтку Линкольна, стоящую на барной стойке по адресу Вест-Мэдисон 294. Это было 6 ноября 1876 года, и той же ночью он и еще двое из людей Джима отправились на поезде в Спрингфилд, захватив с собой кусок упомянутой газеты. Согласно плану, перед уходом они должны были положить его в пустой саркофаг. Все было очень просто: сыщики обязательно найдут бумажку и сохранят его в качестве улики, и, когда вся страна будет в глубоком отчаянии, появится один из преступников и предложит губернатору останки президента в обмен на свободу Бена Бойда и две тысячи долларов золотом. И, чтобы у властей не было сомнений в том, что выскочка не является проходимцем, вымогающим денег, тот покажет порванную английскую газету, и сыщики, сверив ее со своим куском, узнают истинного представителя разбойников.

Банда прибыла в Спрингфилд согласно расписанию. Время для преступления было выбрано как нельзя кстати: «Чертовски подходящий момент», — как говорил Суиглес. На 7 ноября были назначены выборы, которые обернулись самой ожесточенной предвыборной компанией в истории Соединенных Штатов: на протяжении нескольких месяцев демократы подвергали острой критике вторую администрацию Гранта из-за небывалых масштабов коррупции и взяточничества, республиканцы же периодически бросали в лицо оппоненту ошибки кровавой гражданской войны.

И вот вечером в день выборов, когда вся страна толпилась в тавернах и у редакций газет, обсуждая новости, парни «Большого Джима» отправились на мрачное и отрезанное от города кладбище «Ок Ридж». Распилив замок на гробнице президента, преступники пробрались внутрь и, отодвинув мраморную плитку саркофага, вытащили деревянный гроб. Тут один из сообщников попросил Суиглесу привести повозку с лошадьми, которую тот заранее распорядился оставить в ущелье в двухстах ярдах от могилы. Суиглес тут же поспешил в ущелье якобы за повозкой, растворившись в темноте. На самом же деле он был не грабителем могил, а бывшим преступником, завербованным секретной службой в качестве осведомителя, и никакая повозка с лошадьми не ждала его в ущелье, но зато в мемориальной комнате гробницы ждали восемь детективов. Так что он подкрался к ним поближе, зажег спичку, прикурил сигару и прошептал заранее оговоренный пароль: «Чистка». Восемь сотрудников секретной службы в спешке выскочили из засады, каждый с парой револьверов в руках, и, прикрыв выход гробницы предложили преступникам сдаться. Но как ни странно, никакого ответа на это предложение так и не последовало. Глава окружной секретной службы Тиррел зажег свечу, чтобы осмотреть помещение, и, к своему удивлению, обнаружил там только деревянный гроб, наполовину выдернутый из саркофага. Преступников и след простыл. Детективы бросились во все четыре стороны обыскать кладбище. Луна освещала все вокруг, и, поднявшись на крышу монумента, Тиррел заметил двоих людей, которые пялились на него из-за группы статуй. В замешательстве он начал беспорядочно стрелять по ним с двух револьверов, и в следующий момент те открыли ответный огонь. Но, как позже выяснилось, это были его же люди. А бандиты, ожидающие тем временем повозку Суиглеса в ста футах от монумента, тут же скрылись в лесу. Спустя десять дней их поймали в Чикаго и перевезли в Спрингфилд, поместив в тюрьму под усиленной охраной.

Общественное возмущение было огромным и в первое время дело имело большой резонанс. Сын Линкольна, Роберт, который был женат на представительнице богатейшей семи Пулльман, нанял лучших адвокатов Чикаго, чтобы как можно дольше упрятать банду за решеткой. И адвокаты делали все возможное, но времена были не те: как уже было сказано, в Иллинойсе не было закона против похищения трупов, и если бы преступники украли хотя бы гроб, то их можно было бы обвинить в краже имущества стоимостью в семьдесят пять долларов, но они даже не вытащили его из гробницы. Так что все, что смогли предъявить грабителям высокооплачиваемые юристы из Чикаго, стало обвинение в попытке кражи, максимальным наказанием за которое было пять лет тюрьмы.

Но суд над бандой состоялся только через восемь месяцев, и к тому времени общественный интерес успел остыть, а политики были заняты другими заботами. Так что вовсе неудивительно, что к первому голосованию четверо присяжных были за оправдание. После нескольких попыток двенадцать членов жюри наконец пришли к компромиссу, отправив преступников в тюрьму Джолиет всего на год.

После этих событий близкие Линкольна опасались, что могут быть новые попытки похищения останков президента, и «Ассоциация Монумента Линкольна» в течение следующих двух лет прятало замурованные в железном гробу останки в подземном чулане под могилами, среди поломанных досок и гробов. В этот период тысячи паломников поклонялись пустому саркофагу.

Но это было далеко не последним перемещением останков Линкольна: по разным причинам их выносили семнадцать раз, вплоть до 26 сентября 1901-го, когда гроб президента был замурован в огромный стальной шар и помещен под толстым бетонным слоем на глубине шести футов от пола гробницы. В этот день крышка гроба была открыта и людские глаза в последний раз взглянули на великого Линкольна. И хотя к тому моменту прошло уже тридцать шесть лет со дня убийства, благодаря великолепной работе бальзамировщиков тело сохранилось почти без изменений, лишь незначительно потемнело лицо и виднелся кусок плесени на галстуке. Очевидцы утверждают, что он выглядел как живой…

Content

Дейл Карнеги
Неизвестный Линкольн

Как и почему была написана эта книга

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть третья

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть четвертая

29

30

31

32

33