Лев Трутнев

Иметь и не потерять

Братья

И в мир, и в пир – душа одна.

Мужичок-то гол, да в руках у него кол: есть надежда, что будет и одежда.

Пословицы

Глава 1

1

Старую деревню на отшибе, с редкими ночными огнями, укутала шальная пурга. Люди давно спали, и даже звери, предчувствуя непогоду заранее, попрятались в непролазных тальниках или прорыли себе длинные ходы в мягких сугробах…

Дарья лежала на печи и дремала. В последние дни стала заметно причинать корова, и она боялась прокараулить отел.

Хлесткий и порывистый ветер бросал снегом в окна, обшаривал избу снаружи, шевелил на чердаке березовые веники, бился в трубе, и неплотно закрытая вьюшка дробно постукивала. Помимо беспокойств о корове еще одна думка тревожила Дарью. Дней десять назад она получила письмо от младшего сына Володьки, в котором тот сообщал, что демобилизовался, и ей почему-то казалось, что Володька явится именно ночью и именно вот в такую шальную погоду, и все дремотные думы у Дарьи были опять-таки о сыновьях. Они, ее радость и боль, жили не так, как ей хотелось бы. Старший из них, Иван, меньше других волновал Дарью, хотя и в его жизни было не все гладко. Живет он рядом, через забор, в большом добротном доме, оторвавшись от родного гнезда еще в ту пору, когда средний – Дмитрий, или, как все его зовут в деревне, Митька, хозяйствовал не в городе, а дома. И была надежда, что или он, или поскребыш Володька осядет на отцовском поместье, обновит его и пустит новые ростки в родной деревне, и долго еще будет стоять и жить род Тулуповых, извечных потомственных крестьян. Но Митька огорчил мать и обидел, наверное, на всю жизнь. Немногим больше двух лет после армии пожил он в деревне, поплотничал, погулял и, женившись, сразу же укатил в город – служил Митька в Москве, вот и потянуло его в шумную жизнь. Вначале вроде бы хотел он подзаработать на стройке, людей поглядеть и себя показать, да вернуться, но Дарья-то чувствовала, что это навсегда. Первое время она еще рассчитывала на Машу, невестку: видела Дарья, что та едет в город без особого желания, с неохотой, и думала, что рано или поздно, по русской пословице – ночная кукушка денную перекукует – уломает Митьку, повернет его опять на крестьянство. Но Митька и тут больно ударил мать: не пожилось ему, непутевому, с Машей – бросил ее с дитем малым, нашел городскую. А уж какая городская поедет в деревню! Новая сноха и в гости-то всего раза три приезжала. Да и то, надо сказать, не понравилась она Дарье. Уж больно привередливая: то ей не по вкусу, другое не по нраву. Потому, может, и Дарью не больно тянет к ним, хотя поесть, попить у Митьки чего только нет. Крепко осел он в городе, зажил. И это бы хорошо, что зажил, если бы все честно, по-людски было, а то ведь тайно все заработано, хоть и своим трудом. А началось с того, что Митька, устроившись работать на мебельную фабрику, стал дома дефицитную мебель делать и каким-то образом, сбывать. Не зря, видно, с малых лет бегал к деду Храмцову, первоклассному столяру, поднаторел у него. И, хотя разговоры идут о какой-то перестройке, душа у Дарьи болит за непутевого – вдруг милиция прихватит за нарушение законов, что тогда – тюрьма? Вот и рассудительный Иван, узнав про Митькины выкрутасы, сказал ему: «С таким разворотом, брат, окно с решеткой будет обеспечено. Тебе беда, и нам позор на всю деревню до конца дней». Но Митька только ухмыльнулся в ответ, и разошлись их души, как лодочка с берегом. А материнскому сердцу все боль, переживание. Одно утешает – сам Иван не погнался за длинным рублем, остался в деревне, и пусть нет у него того достатка, что у Митьки, но на ногах он стоит крепко, хотя жизнь и его пожевала. Вначале, пока он служил, невесту увели. Дарья тогда шибко переживала: запил Иван по возвращению, забуянил. Но, видать, характер у него крепкий, отцовский – остепенился, с год походил хмурее хмурого, потом нашел себе зазнобу, зажил как все люди. Дети пошли, радоваться бы да радоваться, но жизнь по-своему повернула. Сделали его жене операцию, а она, по крепкому своему здоровью, подняла ведерный чугун с кормом для свиней, шов и разошелся, пока то-се, и не спасли ее врачи. Опять Иван горевал, пил. Но на руках дети малые, обихаживать их надо, растить да и дальше жить. Снова он женился, взял молодайку – Нюру Брагину из Еремеевки – центральной усадьбы совхоза. Хороша собой, и хозяйка добрая, детей Ивановых не обижает, а только вот есть у нее одна нехорошая струнка: завистливая больно, любит, чтобы в доме было лучше, чем у других, в богатство тянется. Митька для нее прямо свет в окне, жизненный пример, Дарья не раз думала думку, что судьба неправильно распорядилась: надо бы Ивана с Машей свести, а Митьку с Нюрой. Но что случилось – то случилось. Да и знала Дарья, что на душе у Ивана другая: та – первая, Дуся Храмцова. Материнское сердце не обманешь. В свое время не устояла Дуся перед соблазном, погналась за достатком, за сладкой жизнью, да так и сломалась, очерствела, другим человеком стала. А жаль, муж у нее на машине разбился, как раз вскорости после того, как Иван схоронил жену. Могли бы и сойтись, да не захотел Иван почему-то, но любить – любит. Непонятно только, за что. А может, и не любит, может, только боль та и осталась, обида…

Теперь вот новая тревога закралась Дарье в душу. Опасается она, что Володька, ее надежда и опора, не усидит в деревне, потянется в город. Он тоже по службе нюхнул городской жизни, устоит ли? И материнским чутьем Дарья почти утвердилась, что не удержать его рядом, оставит он ее одну-одинешеньку, и тешиться ей радостью только в редкие его наезды. Да и то сказать, удерживать молодежь в деревне нечем, и без того небольшая, она едва ли не наполовину обезлюдела – разъехался народ кто куда. Кто на центральную усадьбу перебрался, где и работу найти легче и веселее. А кто и на городскую жизнь прельстился, хотя, по твердому убеждению Дарьи, человеку, рожденному и выросшему в деревне, прижиться в городе трудно, а иногда и невозможно, даже погибельно – слишком много соблазнов наваливается на него в короткое время, и не каждый может устоять против них и не сломаться.

Только природа и радует еще людей. Лес и степь вокруг, озеро, тайга не очень далеко. Охотникам да рыбакам раздолье. Дарья не раз ловила себя на мысли, что Иван только потому и не тронулся с места, что любит охоту и рыбалку. Митька тоже не прочь полазить по лесам, но его больше добыча интересует, чем душевное удовольствие. А вот Володька совсем не охотился и не рыбачил – жалеет он живность. Так что и с этой стороны нет у Дарьи никакой надежды. Значит, опять быть ей одной, опять коротать долгие зимние ночи, думать и переживать. Жалко-жалко стало Дарье самое себя, даже сердце защемило, хозяин вспомнился.

Всего-то семнадцать лет пожила Дарья с мужем. Отсчет она вела с того времени, когда Степан Васильевич вернулся со службы тяжело раненный. А служил он в армии пограничником, где-то в Таджикистане, и в одном из боев с нарушителями границы получил в грудь две пули. Врачи его едва спасли.

Билась Дарья после прихода мужа, как запаленная лошадь, делая всю работу по дому и в совхозе вкалывая наравне со всеми. Лишь потом, когда более-менее окреп хозяин и дети появились, легче ей стало и светлее. Степан все ее заботы перевалил на свои плечи, и покалеченный его организм не выдержал…

То ли сквозь шум ветра Дарье послышалось мычание коровы в пристройке, то ли просто почувствовалось неладное, но она быстро села, зашарила ногой, ища приступок. Широкие самокатные ее валенки стояли у порога. Дарья сунула в них босые ноги, надела телогрейку и, повязав голову шалью, вышла в сени. В узкую щель между косяком и дверью набросало немного снегу, и Дарья едва не упала, скользнув по нему подошвами. Она нашарила петлю запора и дернула на себя дверь. Лицо ей обдало колючим снегом. Дарья зажмурилась и сбежала с крыльца. По двору крутились снежные всплески, заслоняя пристройку. Она нашла вилы, прислоненные к стенке коровника, и быстро отпихнула в сторону сено, положенное у дверей для утепления. Знакомый запах навоза защекотал в носу. Дарья открыла коровник, и на нее пахнуло застоялым теплом. Она щелкнула выключателем и, щурясь, оглядела закуток. Корова лежала смирно, а рядом с ней мокрый, округлый притулился теленок. «Слава богу, опросталась, – обрадовалась Дарья. – Теперь Ивана надо позвать, чтобы занес теленка в теплую избушку, а то, чего доброго, еще и придавит его корова или под вымя подпустит…» Дарья набрала мягкого сена из яслей и принялась обтирать им бычка.

Ветер завивал с крыши, бросая в коровник искрящиеся снежинки, стелил у порога белый нанос, опахивал холодком лицо Дарьи…

Прикрыв плотно коровник, Дарья вышла за ограду. Высокий и большой дом Ивана стоял несколько в стороне, заслонившись от улицы широким кольцом палисадника. Окна были закрыты ставнями. Дарья открыла калитку. Широкое крыльцо в четыре ступеньки, запертые двери. Она постучала в них несильно, подождала, послушала, но шагов в прихожей не уловила и, коря себя в душе за то, что беспокоит сына в такую глубокую ночь, забарабанила в двери ногой. Где-то зажегся свет, послышался кашель Ивана. Широко распахнулась веранда, и мелкие снежинки искрящейся пылью сыпанулись на крашеные доски пола.

– Ты чего, мам?! – спросил Иван с тревогой.

– Да не пугайся ты. – Дарья обмахнула лицо концом шали. – Корова отелилась, надо теленка в избушку внести.

– А-а-а. – Иван как-то сник, расслабился. – А я уж подумал, случилось чего. Заходи, я сейчас оденусь.

– Да нет, я побегу, а то все открыто…

Теленок лежал все в той же позе и даже не шевельнулся и не колыхнул ушами, когда Дарья потянулась к нему рукой. «Не видит, что ли? – подумала она и повернула мокрую еще морду теленка к себе. Глаза у него были обычные, темные, глубокие, без каких-либо изъянов, но, приблизив пальцы почти к самым влажным их яблокам, Дарья поняла, что теленок слепой. – Вот напасть-то! – закручинилась она, быстро прикидывая сколько хлопот упадет на нее из-за этого. – Догляд и догляд будет нужен…»

– Ворожишь что ли? – спросил Иван, войдя неслышно.

Она обернулась.

– Слепой он, Ваня.

– Слепой? – Иван быстро подошел к теленку, пальцами раздвинул ему веки. – Бельма нет, пленки никакой не заметно, а точно, не видит.

– Бог с ним. – Дарья махнула рукой. – Какой теперь есть, неси в избушку.

– Ты мне на грудь сенца кинь, чтобы телогрейку не испачкать. – Он взял теленка под шею и задние ноги и легко понес. Тот было дернулся раз-другой, но, инстинктивно поняв, что ему не вырваться, тут же затих.

Дарья с легкой охапкой сена спешила впереди, раскрывала двери, зажигала свет. В избушке, на шестке, сидели куры, щурились подслеповато на яркий свет лампочки под крышей. От небольшой печки в углу, слегка протопленной с вечера, шло мягкое тепло.

Дарья бросила сено на дощатый пол подальше от куриного насеста, и Иван опустил на него теленка.

– Копыта ему надо подрезать, а то скользить начнет, как подниматься станет, ушибется. – Он вынул из кармана складной нож, быстро и ловко срезал желтовато-белые бугорки на нижней стороне копыт. – Теперь и стоять будет, прыгать. Недельки две поживет здесь – и в коровник переведем.

– Видно будет. – Дарья еще раз внимательно оглядела избушку и повернулась к дверям. – Пошли теперь в дом, посидим, поговорим.

– Так я, мать, у тебя почти каждый день бываю – все уж обговорено.

– Все одно подушевничать охота. А то скука скукой.

Ивану стало жаль мать, коротающую дни и ночи в одиночестве, и он двинулся за ней к дому.

Снег все сыпался и сыпался с завихрениями, хлестко бросал в лицо холодные россыпи снежинок, кружился по ограде в диких разворотах. Даже крыльцо обметало легким сугробом за то короткое время, пока они возились с теленком.

Теплом и чуткой тишиной встретила их просторная кухня, освещенная лампочкой под абажуром. Дарья стала раздеваться, а Иван присел на скамейку, у двери.

Мало что изменилось в доме за долгие годы. В нем Иван вырос, учился, жил некоторое время после армии. И первый год, женившись, и, когда бы ни приходил в родной дом, его постоянно охватывала какая-то тонкая грусть, высвечивая в памяти прошлое и обдавая легким теплом душу. И, чтобы погасить этот провальный наплыв воспоминаний, Иван не то спросил, не то еще раз утвердился в давно обговоренном:

– Володька будет со дня на день?

Дарья кинула валенки на припечек, обернулась с легкой улыбкой.

– Сама вот жду не дождусь и тревожно что-то, Ваня, на сердце. Кабы печали какой не накликать.

– Ну что ты, мать, зря душу рвешь. Какая беда? Какая тревога?

– Может, и зря. Все думки о том, что придет и уйдет, я и нарадоваться как следует не успею. – Дарья не смогла сдержать дрожи в голосе.

– Это почему же? – Иван насторожился.

– А что ему в деревне делать? В навозе ковыряться да водку пить. – Как-то ожесточилась Дарья. – Он, может, еще и учиться пойдет. Все же полную школу окончил, не то что вы с Митькой – недоучки.

Иван не обиделся.

– Ну, если учиться захочет, то пусть, а что касается работы, так тут проблем нет – он же шоферил в армии, а шоферы везде нужны.

Дарья налила воды в умывальник и стала мыть руки.

– Ладно, Ваня, – успокоилась она. – Чего нам за него дела решать, придет время – сам определится.

Иван поглядел в окошко – на улице было еще так темно, что стекла казались заклеенными снаружи плотной черной тканью.

– Ну, уж если Володька побежит из деревни, ко мне переберешься, – в душе у него как бы прозвучал отголосок на жалобу матери о скучном одиночестве.

Дарье его заявление что бальзам на душу.

– Спасибо, сынок, спасибо, но не будем гадать раньше времени. Поживем – увидим. Давай вот чайку согрею, почаевничаем.

– Не надо, не ко времени. Тебе вот, может, еще чего сделать? Воды натаскать или кормов скотине?

– Скажешь ты, Ваня, что ж я, по-твоему, не в состоянии воды принести или сена корове подкинуть? Силы у меня еще хватит на это.

Иван поднялся, одной рукой обнял мать за плечи.

– Да ты у нас еще крепенькая.

Дарья почувствовала, как напряглись мышцы тяжелой сыновьей руки, и затихла. Ей была приятна его грубоватая мужская ласка.

– Ну тогда я пойду, мам, подремлю еще пару часиков да на работу.

– Иди, иди, сынок. Прости, что я тебя разбудила, не дала понежиться…

* * *

Когда Иван ушел, Дарья, решив больше не спать, стала прибираться в избе. Все равно до утра оставалось немного. Она навела порядок в кутке, протерла пол и решила затопить большую печку. Лучины, приготовленные с вечера, вспыхнули, как порох, и на нижних поленьях, уложенных на поду, сразу закрутилась в трубочки береста, слегка потрескивая, и пламя охватило дрова, реденький дымок потянулся к дымоходу.

Дарья поглядела, как разгорается печка, и сунулась под лавку за ведром, чтобы набрать в подполе картошки. В этот момент и раздался стук в наружные двери. Дарья прислушалась – не показалось ли, но стук повторился. «Иван, что ли, вернулся? Так он знает, как открываются снаружи сенцы». Сердце у нее екнуло и замерло. Дарья, не одеваясь, приоткрыла дверь в избу, помедлила, слушая. И вновь с улицы постучали, громче, настойчивее. Так не стучал никто из ее знакомых.

– Кто там? – спросила она, волнуясь.

– Открой, мама, – раздался негромкий голос, и у Дарьи чуть не подкосились ноги. Хотя и несколько иным был этот голос, но она бы узнала его из тысячи.

Дарья кинулась в сени, отбросила задвижку, и дверь распахнулась. Перед ней, весь белый, как снеговик, стоял Володька, совсем взрослый.

– Сынок! – Дарья едва не упала, хватаясь за обшлага его бушлата, и Володька подхватил ее под руки, робко вталкивая в тепло.

Дарья потянулась к его влажной щеке.

– Откуда ты в такую пору? – справляясь с волнением, спросила она, когда и Володька ткнулся холодными губами куда-то ей под ухо.

– Со станции, мам, со станции.

– И все пешком?

– На автобус опоздал, а попутных машин не было.

Дарья широко распахнула двери.

– Ну проходи, сынок, проходи. Радость-то какая! Даже сердце от нее зашлось!

Володька чуть-чуть задержался, оглядывая избу, и снял рюкзак.

– Ну, как вы тут?

– Да живем помаленьку. Все живы – здоровы. – Дарья начала помогать сыну раздеваться. – Как же ты шел в такую погибель? – сокрушалась она. – Мокрый весь насквозь. До утра бы подождал.

– Стал бы я ждать чего-то вблизи от дома. В армии и похуже бывало.

– Вот надоумился, – корила его Дарья, стягивая забитые снегом сапоги. – Ноги промочил, штаны сырые.

– Обсушусь. – Володька улыбался.

– Есть, поди, хочешь, а у меня ничего не сварено.

– Переживу. Мне бы сейчас на печку, отогреться.

– Надо же – продрог весь, – все сокрушалась Дарья, засовывая в печурки[1]сыновьи носки. – Скидывай с себя все и лезь наверх. Печка горячая, топится. – Между хлопотами она оглядывала сына, и радость заполняла и без того неспокойное ее сердце. Дарья еще там, на крыльце, отметила, что Володька здорово вырос. Уходил он в армию малого росточка, чуть-чуть повыше ее был, а сейчас она едва до плеча ему достает. Да и дробненький он был, худой – теперь плечи не охватить, грудь развернута и лицом пригож, вылитый мама родная, а на гимнастерке значков всяких – не счесть.

Володька тоже поглядывал на мать, и в его глазах, больших и серых, с голубизной, светилась спокойная, нежная радость.

– А ты, мам, постарела. – Он одним махом взлетел на приступок, ухватился сильными руками за ребро печной доски и перекинулся на лежанку.

Дарья вешала на шесток, у дымохода, его штаны, заглядывала в печь, и пламя бросало трепещущие блики на ее счастливое лицо.

– Постареешь, сынок, все одна да одна. А хлопот – полон рот.

– Как одна? А Иван, внуки?

– Так это все налетом, временно. Иван вот недавно был – помогал мне теленка занести в избушку. Корова час назад отелилась.

– А Митя что – не приезжает?

– Редко. Был как-то по осени один раз, и все.

– Чего так? – Володька откинул подстилку и лег голой спиной на прогретую печь.

– Богатеет все. Какой-то кооператив со своим начальником организовали и шпарят мебель на продажу. Где ж ему время найти для матери. – Дарья поглядывала, куда бы пристроить сырой бушлат сына, и решила набросить его прямо на припечик. – Засупонила его Галька, не вырвется. Там в доме, что у доброго купца, чего только нет: и мебель – не мебель, и ковры – не ковры, и хрусталь… – Дарья спохватилась, осудила себя в душе за то, что повернула разговор на прочное Митькино житье. Прельстить оно может Володьку, уманить в город, и чуточку схитрила: – Да не в богатстве счастье, сынок. Раньше Митя шутником был, веселым, а теперь все больше молчит да в окно смотрит, на замок затворился, и цвету нет – лицо какое-то серое.

– А у Ивана как дела?

– Пока все хорошо.

Володька помолчал.

– Про Машу что-нибудь слышно?

Дарья глубоко вздохнула.

– Она выходила замуж, вскорости как с Митей разошлась. Мужик, сказывали, добрый попался, да не повезло ей снова: зарезали его в пьяной драке. Заступаться он вроде бы полез за кого-то, его и пырнули ножом – умер в больнице. Маша теперь опять одна. – Дарья закончила наконец хлопотать над одеждой сына и присела на скамейку. – А я думала, что ты к Мите вначале заедешь, а уж потом сюда.

– Что бы это я к ним поехал, когда у меня мать родная есть, – совсем тихо ответил Володька.

– Ну спасибо, сынок. – У Дарьи пробилась слеза, и она утерла глаза сухой рукой. – Да ты вроде дремлешь? Ну спи, спи, отдыхай. – Изба освещалась тускло, и выглядела убого и сиротливо: старый, видавший виды стол в переднем углу, накрытый потертой клеенкой, вокруг него обшарпанные лавки. Над столом – икона – благословение матери в день давней свадьбы, слева – сундук, тоже материнский подарок, а над ним – вешалка для одежды. Но Дарья по-новому, без щемящей тоски, окинула взглядом эту привычную обстановку и прислушалась. Ей в какой-то миг показалось: а не привиделось ли все это? Она хотела встать, стряхнуть тревожное наваждение, но увидела на припечке сапоги, бушлат и успокоилась.

– К Ивану уж сейчас не пойду, утром сбегаю. Мите отобьем телеграмму, – проговорила она как бы для себя.

А метель все еще продолжала хлестать снегом в темные окна.

2

Митька приехал на другой день, к вечеру, как только в Камышинку протащили клин от центральной усадьбы. Он шумно влетел в избу, сграбастал мать, игриво поздоровался с Нюрой и Аксиньей, давней подругой матери, помогавшей готовиться к вечеринке, и кинулся в комнату. А Володька уже заслонил дверь.

– Так это же не он! – крикнул Митька, хватая брата за бока. – Это же не Вовка, мать! – Они сцепились в объятиях. – Ну здорово, браток! – Митька хотел приподнять брата, но тот не дался. – Я же говорю – не Вовка. Тот был ягненком. А этот – бугай! А Иван где? – спросил он у Нюры.

– На базе, коней убирает. Скоро придет.

Вошла Галина, в дорогой шубе, собольей шапке, важно подала руку – чуть ли не от порога, но Володька потянул ее к себе, обнял и чмокнул в щеку.

– Э, э, свою заимей, – скидывая дубленку, прогудел Митька, а Галина полыхнула румянцем. Лицо ее ожило и подобрело. – Давай гостинцы. – Митька поднял оставленную у порога большую сумку, с хрустом распахнул замок-молнию и стал выкладывать свертки прямо на лавку.

– Да куда ты! – попыталась остановить его Дарья. – Стол ведь есть.

– Разве это стол – мастодонт. Посмотрели бы, какие я столы делаю, – похвастался Митька, – любо-дорого.

– Вот и сработал бы такой для матери, – заметил Володька.

– Такой здесь не к месту, их только в шикарных местах ставят. – Митька протянул кружок колбасы Аксинье. – Это тебе, тетка Аксинья, персонально. За то, что матери постоянно помогаешь, душевно поддерживаешь. Здесь такой колбасы никогда не было и не будет. Ее и в городе без блата не достанешь.

Аксинья робко взяла колбасу.

– Спасибо, Митя. – Маленькое морщинистое лицо ее озарилось улыбкой. – У меня сегодня ладошка чесалась, к чему бы это, думаю, а оно вот что – гостинец объявился. Ну спасибо еще раз.

– Ладно, ладно. – Митька похлопал ее по плечу. – Как живете-то? Как дед Кузьма?

– Потихоньку, Митя. Наша жизнь теперь известная – к могилке готовимся. Это вам, молодым, веселье: живи – не тужи.

– Рано, тетка Аксинья, говорить про могилки, рано. – Митька все выкладывал свертки, и сумка оседала.

– Чего уж там. – Она махнула рукой. Жизнь обделила ее детьми – надорвалась она на работе по молодости лет – и, радуясь за других, в душе всегда жалела себя. – Сколь можно свет коптить пустоцветом.

Митька промолчал, отодвигая в сторону несколько кульков и свертков.

– Тут вот гостинцы племяшам, – показал он на них кивком головы. Но Нюра, стоявшая у печи, не тронулась с места. Она с жадным любопытством оглядывала подарки, которые Митька доставал и доставал из глубины объемистой сумки. Большие черные глаза ее влажно блестели. – А это нам с братком, за встречу. – Митька держал в руке бутылку коньяка. – Сгоношите-ка закусь. – Он повел взглядом в сторону женщин. – Да побыстрее.

Дарья делала свои дела у печи, успевая между тем все видеть и слышать.

– Так скоро людей собирать, ни к чему бы это. Ивана подождать надо.

– Людям хватит и Ивану тоже, в машине вон целый ящик стоит, а это нам, персонально, подарок знакомого армянина. – Митька двинул бутылку на стол. – И лимончики – вот они. – Желтые, как пуховые цыплята, лимоны покатились по столу. – Выпьем, как белые люди.

– Подождали бы, – слабо запротестовала Дарья, – а то опьянеете прежде времени.

– Скажешь, мать, ждать я кого-то буду. Мне, кроме тебя и Володьки, никого и не надо.

Нюра едва заметно шевельнула губами, но ничего не сказала.

– Тебе, может, и не надо, – немного осерчала Дарья, – а положено приглашать родных и знакомых по такому случаю.

Митька небрежно кинул опустевшую сумку под лавку.

– Родня почти вся здесь, а знакомых полная деревня, их всех не пригреешь. – Он с шумом отодвинул скамейку. – Садись, брат, поглядим друг на друга – три года не виделись. – Ты будешь? – Митька обернулся к Нюре.

Та пожала плечами, ничего не ответив.

– Ну как хочешь. – Митька стал распечатывать бутылку. – Давайте тару.

Дарья покачала головой, промолчав, а тетка Аксинья подала маленькие граненые стаканчики, предварительно оглядев их на свет.

Яркое, до рези в глазах, солнце полыхало за окнами, наполняя избу светом и теплом, и стаканчики на столе светились в этом свете, как хрустальные.

– Эх, разве ж из таких, граненых, пьют коньяк! – посетовал Митька. – Хрустальных бы рюмочек сюда, чтобы играл он на свету, как плавленое золото, да посмаковать!

– Взял бы да и привез этих самых рюмочек, – отозвалась Дарья.

– А по мне, – не сдержалась Аксинья, – так было бы чего пить, а то и из кружки можно.

– Не скажи, теть Аксинья. – Митька наполнил стаканчики. – Красота аппетит разжигает, а рюмок я привезу в другой раз. Давай, брат, за счастливое возвращение. – Он потянулся стаканчиком к Володьке.

– Уж куда счастливее, – снова не сдержалась Дарья, – всю ночь по снегу лез.

Митька задержал руку.

– Правда, что ль?

Володька кивнул.

– До меня бы вначале доехал, прокатились бы с шиком на моей «Волге».

Володька не ответил и одним глотком осушил свой стаканчик.

– Вы-то маленько дерните? – спохватился Митька, обращаясь к матери с Аксиньей.

– Да уж ладно, пейте, – отмахнулась Дарья. – У нас еще дел полным-полно. Какие потом из нас хозяйки будут.

– Ну, а вы чего? – Митька взглянул на Нюру с Галей, сидевших на лавке, у окна. Те и не притронулись к своим стаканчикам.

– Обождем, – ответила Нюра, – матери помогать надо.

– Ну помогайте, помогайте. – Митька жевал лимонный ломтик прямо с кожурой. – Кого хоть пригласили? – спросил он у матери.

Дарья стала загибать пальцы:

– Аксютка с Кузьмой, Паша Демин с Лизаветой, Андрей Кузин с Тасей и Юрик Рогов.

– Твой друг, что ли? – Митька вскинул вихрастую голову, обращаясь к Володьке, волнистый чуб его упал на лоб. – Я его давно не видел.

– Где ж ты увидишь, приезжаешь раз в год по обещанию и то на пару часов, – упрекнула Дарья сына.

– Точно, мать. – Митька кивнул. – Работаю все, коньячок да колбаса даром не даются.

– Нужен он тебе, этот коньячок. Водки бы попили и гусятины поели.

– Тоже правильно. – Митька веселел. – А молодые девчонки будут? – дурачился он.

Сердиться на Митьку было трудно, и Дарья решила не обострять разговор.

– Какие девчонки! – Она с улыбкой отмахнулась, сощурилась с хитринкой. – Володька их до армии за версту обходил, не то что ты – охальник, и в армии, думаю, не до девок было.

– Мы тут ему невесту приглядели, – вступила в разговор Нюра, – бобылем не останется.

– Вы приглядите. – Митька разлил остатки коньяка в стаканы. – Небось какую-нибудь доярку.

– Не хуже ваших городских, – отрезала Нюра, многозначительно взглянув на Галину.

Но та и бровью не повела – скандалить с женщинами она не любила, считая это ниже своего достоинства.

* * *

Солнце било прямо в двери веранды, опустившись над крышами деревни, и Митька даже зажмурился, замер на секунду. Знакомый до каждого столбика двор, много раз виденный во сне, всегда стоящий перед глазами в воспоминаниях, утопал в снегу. Обветшала вокруг него изгородь, обветшали и поникли дворовые постройки. Пустынно и неуютно. «Права мать, – оглядев двор, подумал Митька, – почаще бы надо приезжать сюда – поддерживать двор в мужском догляде. Ивану-то не до материных построек – своих хлопот не разгрести». – Он спустился с крыльца и едва не набрал свежего снега в сапоги.

– Эко погуляла пурга, – произнес Митька вслух, – наделала дел, люди придут на вечеринку – утонут. Придется расчищать ограду и подход к воротам.

За дровником, у конуры, топтался пес, подозрительно поглядывал на Митьку, вероятно, не узнавая его, хотя и помалкивал, не лаял. «Почти полгода не был, отвык лохматый», – дрогнуло что-то в душе у Митьки, и он позвал:

– Иди, иди ко мне, бродяга. – Пес, взвизгнув от собачьей радости, кинул ему на грудь широкие и сильные лапы. – Не узнал, дурачок, не узнал. – Митька гладил его по тяжелой голове, а у самого дух зашелся и горло сдавило. «Вот ведь, родное и есть родное. Даже пес сердцу в радость», – подумал он и осторожно опустил собаку на снег.

– Ну будет, ну хватит лизаться, – успокаивал он пса. – Гостинец потом получишь. Мне вон снег откидывать надо. – Митька распрямился, почувствовал вдруг некую легкость и спокойствие, будто незримый груз сбросил, и еще раз огляделся.

Свет и предвесеннее тепло заливали двор. Отчего снежный нанос у крыльца стал матовым и волглым. «Еще пяток дней – и поплывет все, – мелькнуло у Митьки, – ни пройти ни проехать, как всегда». Он нашел широкую лопату под навесом и с небывалым азартом накинулся на сугроб перед воротами.

Знакомая работа потянула на воспоминания. В такую же вот пору стоял Митька на городской окраине, укоряя и одновременно оправдывая себя за ночлег в чужом доме: появившаяся нежданно-негаданно зазноба оказалась не чета жене Маше – ласковая да заботливая – и приголубит горячо, и накормит спозаранку закусками да горячими блюдами… Тогда Маша, узнав про его связь с другой женщиной, ушла из дома, и если бы не было рядом Галины, Митька бы покаялся, помирился с женой, но вышло по-другому. В какой-то момент он перестарался, передержал характер, и упустил время. Нередко потом вспоминал Митька свою короткую жизнь с Машей и сына, еще крохотного, в пеленках…

Он не заметил, как сзади подошел Иван, остановился в трех шагах от него и некоторое время глядел, как Митька с воодушевлением лопатит снег.

– А мы тут страдаем без бульдозера, – произнес шутливо Иван.

Митька выпрямился и, увидев брата, воткнул лопату в снег.

– Здорово, старшой! Заработался и не слышал, как ты подкрался.

– Да уж вижу – выше головы кидаешь.

– Затравился. Свежий воздух, талой водой от снега потягивает, думки всякие лезут.

– Ну, раз думки лезут, значит, еще не все потеряно – еще, может, и одумаешься. – Иван крепко пожал протянутую руку брата.

Митька понял намек, насупился.

– Мне и так неплохо.

– Еще бы. Со всех сторон барахлом заслонился.

– Ну и что из этого? – «Не с того бы конца начал разговаривать с братом, – с горечью подумалось Митьке. – Дался ему этот мой левый прибыток».

– Переживаю, что придется тебе передачи носить, как загремишь под фанфары, – гнул свое Иван. – Некая неприязнь к среднему брату появилась у него сразу, как только Митька разошелся с Машей, кинул и ее, и тем более сосунка-сына на произвол судьбы. Да так и не сгладилась со временем. А тут еще Нюра нет-нет да и нагнетает ту отчужденность – не раз укоряя его в нерасторопности и ставя в пример Митькину ловкость по жизни.

– Не бойся, не загремлю. Я вот этими руками все делаю. – Митька показал широкие и шершавые ладони. – И в кооперативе теперь – все чин чинарем.

– А материалы где берешь? – Иван, щурясь, глядел на брата.

– Выписывают мне из брака и отходов, и за деньги, между прочим.

– Знаем мы эти отходы, и что под ними кроется.

– А я не лезу куда не надо. Не моя там головная боль – начальство правит дело.

– Ну давай, давай гони стружку под чужой карман.

– Я и свой не забываю. – Митька хмурился. Навал брата на его доходное хобби был ему не по нутру. Тем более, что подобное повторялось едва ли ни каждый раз при их очередных встречах.

– Ты из-за этой мебели людей перестал видеть, и меня с матерью в том числе, – не отступал от своих мнений Иван.

– Говори, да не заговаривайся. – Митька почти физически ощутил, как в душу стала натекать некая горечь, и добавил: – Нет бы помочь в деле, посоветовать да поддержать – только соли всякий раз на болячку сыплешь.

– Я тебе советовал – ты много слушал?

– Тогда нет, а теперь, может быть, и послушал бы, да ты сразу вздыбился, как тот скакун в намете.

В голосе брата Иван уловил истинную жалобу и, чтобы не обострять разговор – день у них был особенный – сказал примирительно:

– Ладно, проехали. Давай лучше покурим да помыслим о вечере.

– Чего о нем мыслить – там все готово. – Поняв, что неприятный для него спор кончился, Митька притулился к палисаднику, прикрыл глаза, пряча их от солнца, и, как бы между прочим, спросил:

– А ты чего не заходишь ко мне, когда бываешь в городе?

Иван покосился на Митькину «Волгу», стоявшую у ограды, и полез в карман за пачкой сигарет.

– Я в нем бываю раз в год, и то день-два от силы. Пока туда-сюда крутнешься – и назад надо. Да, честно сказать, и не тянет меня в твои хоромы. К тому же мы всем кагалом туда приезжаем, не хочется от своих отрываться.

– Ну и на том спасибо. – Митька потянулся к лопате. – А я-то думал, что тебе хоть иногда хочется повидать брата.

– Иногда хочется. – Иван поглядел, как Митька снова начал ворочать снег, и сердце у него и вовсе отошло. – Пошли-ка в дом, чего нам тут травить друг другу души.

Митька уловил перемену в настроении брата и кивнул:

– Иди, я до конца откопаю ворота – машину надо загнать в ограду…

3

Мужики гуртились на крыльце, дымили сигаретами, вглядываясь в серые сумерки, наплывающие со стороны леса. Говорили мало и рассеянно. Женщины, наоборот, вели бойкую беседу в избе, рассматривая Галинины наряды. Их голоса хорошо были слышны из-за дверей.

– Не останови, так до утра просудачат о тряпках, – сказал Митька и щелчком забросил окурок далеко в снег. – Вот натура, только бы им наряды.

– Затоковали, – отозвался и Паша Демин. – Еще мужикам косточки не перебирают, стесняются, знают, что слышим их, а то бы вовсе про все забыли.

– Чего вы хотите: бабы. Хлебом не корми, а дай им лясы поточить, – вставил свое дед Кузьма.

Иван промолчал, а Андрей Кузин не осудил женщин:

– Пусть потешат душу. Они работают больше нашего. Им и поговорить как следует некогда.

– Это у кого как, – не согласился Митька.

– Я про деревенских говорю…

Дверь приоткрылась, и Дарья крикнула:

– Давайте, мужики, к столу.

Сразу все оживились, заговорили вперебой, задвигались.

– Ты, Володя, садись в угол святой, под икону, – распоряжалась Дарья. – И Юрика с собой бери. Митя да Иван со своими женами тоже к ним…

Пили неторопливо, степенно…

– Ну и нажарила ты, теть Даша, – напарила, пальчики оближешь, – похвалил закуску Паша Демин, – где только такое мясо сохранила.

– Не домашнее это – Митя из города привез. – Дарья моталась от кути к столу, стараясь угодить гостям, присаживалась на краешек скамейки, выпивала чуток.

– С рынка? – спросил Паша у Митьки.

– Ешь, Паша, ешь, не отравишься. – Митька смеялся и чаще других прикладывался к стакану. – На рынке теперь шаром покати, а про магазины и говорить не стоит – пусто. Достукались в долбаной перестройке до ручки, загнали народ в продуктовый тупик…

Все внимательно слушали Митьку, не перебивая. Это потом, после третьей или четвертой чарки, разговоры покатятся, зашумят за столом, выплеснут накипевшее, а пока слушали.

Водка стояла на столе вольно, но, по обычаю, ее разливал по стаканам Иван как старший в доме, хотя не было ничего зазорного, если кто-нибудь и сам тянулся к бутылке.

– Ну и красивый у тебя Володька, – шептала Дарье Тася Кузина, жена Андрея, – вылитый артист. Повезет же кому-то. – Она вздохнула, перевела взгляд на Андрея. Маленький крепыш Андрей внешностью не мог похвастаться, и белотелая, стройная Таисья не один раз выговаривала ему, что они не пара. Вышла за него Тася не по любви и не по расчету. Просто в деревне не густо было с женихами, а возраст подпирал. Но Андрей был человеком смирным, работал за троих, жил по-крестьянски крепко и расчетливо. Троих детей настрогал, а сам, как сел за рычаги трактора после службы в армии, так и не уходил. И каждый год, в посевную или в осеннюю страду, Андрей был среди лучших в совхозе. Его хвалило начальство, уважали сельчане, а с Иваном он дружил едва ли ни с детства…

– Повезет, если не попадется какая-нибудь привередливая, – отозвалась Дарья, – а то будет из него веревочки вить – характер-то у него мягкий.

– Да за него любая пойдет…

– Не в красоте счастье, – ввернула свое Аксинья.

– Скоро, Мить, и я себе машину куплю, – ершился Демин. – Пусть не такую, как у тебя, – поменьше, но новую. Директор совхоза обещал решить этот вопрос.

– Зачем она тебе? – Митька смотрел с насмешкой. – Коров будешь на ней пасти.

– А для куражу, я что – хуже других?

– Ну-ну, купишь, если будешь так с деньгами жаться, – вмешался в разговор Иван. Он только краснел от водки да потирал лоб по привычке.

Паша погрозил ему пальцем.

Как-то осенью Иван возвращался с охоты поздно. Стояла глухая ночь, и даже огоньков не было видно на улице, лишь одинокий фонарь высвечивал исковерканный тракторами отрезок дороги да угол магазина. Проходя мимо Пашиной избы, Иван заметил узкую полоску света, пробивавщуюся через щелку в ставне. «Рассохлись, видно, доски, – подумал он мельком, – а то Паша плотно все подгоняет…» Что заставило Ивана перелезть через изгородь палисадника, не ведомо. Только, когда он прильнул глазом к щели, – обомлел: Паша и его жена Лизавета сидели в ночном белье за кухонным столом. Перед ними лежали бумажные деньги, собранные в пачки по цвету. Пачки были высокие, ровные, а вокруг них стояли столбиками монеты. И у Паши, и у его жены лица были какие-то отрешенные, бледные. Ивана охватил безудержный смех. Он шарахнулся из палисадника, но заметил, что свет в избе Деминых потух.

Потом он спросил Пашу один на один:

– В чулки кладете?

Тот сразу все понял, отвел глаза.

– А, это ты, значит, под окошком шарился. Зайди, как-нибудь, успокой Лизку, а то она места себе не находит – думает, что кто-то чужой подсмотрел, как мы деньги считали…

Паша работал скотником и вместе с Иваном увлекался охотой. Отношения у них были приятельские, добрые.

– Сыграй что-нибудь, Ваня, – попросила Таисья, – хватит вам разговоры вести.

Иван не стал отнекиваться, взял поданную Нюрой гармонь и растянул меха.

Здесь на этой скамье

Не встречаю я больше рассветов.

Только сердцем своим

Я тебя постоянно зову…

Все притихли, а Нюра опустила голову: Иван пел эту песню редко, под особый настрой, и она знала, кого зовет его сердце.

Я тебя не виню,

Нелегко ждать солдата три года…

Аксинья утирала глаза концом фартука. И Дарья потупилась.

– Давай лучше плясовую! – снова крикнула Таисья, когда Иван, склонив голову, свел меха, и первой заторопилась из-за стола.

* * *

Разошлись далеко за полночь. Проводив гостей, Дарья с невестками стала прибирать в доме, а братья вышли на крыльцо покурить.

Сырая и тихая ночь окутала деревню и, если бы не белизна снега, в двух шагах ничего бы не разглядеть. Тускло и слабо мерцали звезды, и разогретые хмельным братья не чувствовали холода.

– Простынете – не одетые! – крикнула им Дарья.

– Мы ненадолго, – отозвался Иван, закуривая, и, помедлив, спросил у Володьки: – Какие у тебя планы на жизнь?

Володька не курил и вышел с братьями на крыльцо за компанию. Он привалился плечом к прохладному косяку и спокойно произнес:

– Пока никаких. Скорее всего, учиться пойду в институт, на вечернее отделение.

– Понятно, только почему на вечернее?

– А на одну стипендию не протянешь – придется работать.

– Да уж ясно, – ввяз в разговор Митька.

Иван повернулся к нему:

– Вот и давай – будем помогать брату чем можем.

Тот хмыкнул:

– Ты же меня коришь за мебель, а с одной зарплаты какая помощь.

Иван выпустил струйку дыма, помедлил, обдумывая ответ, но Володька опередил его:

– Благодарствую за проявленную заботу, только я сам о себе позабочусь – пойду баранку крутить, нравится мне это, а у вас свои семьи, свои заботы.

– Я уже беседовал насчет тебя с Алексеем Гавриловичем, как только узнал о твоем близком приезде, – заявил вдруг Митька. – У него сейчас шофер временный, не ахти какой. Понравишься – будешь как сыр в масле. И квартиру он тебе может сделать сразу, как только засобираешься жениться.

Володька рассмеялся.

– Я ведь не женщина, чтобы нравиться.

– Не в этом смысле сказано, – слегка обиделся Митька, – о поведении и работе.

– А кто такой Алексей Гаврилович? – погасил Иван зарождавшийся спор братьев.

– Директор мебельной фабрики. Мужик стоящий. Я ему квартиру деревом отделал по специальному заказу – он мне вот эту машину выбил. – Митька кивнул на «Волгу», стоявшую в ограде. Кооператив небольшой организовал, где я сейчас и работаю.

– Жук, видно, порядочный этот твой Алексей Гаврилович, – Иван отогнал рукой дым от лица. – Наверняка он тебе и материалы на мебель гонит.

Митька кинул свою сигарету в снег, и она, описав красную дугу, затухла с легким шипением.

– Гребет, конечно, под себя, – не стал он спорить, – но и нас не обижает. А Вовке чего надо? Его дело – баранка: отвез – привез, чисто и не пыльно, и спроса никакого.

– Заманчиво, – ответил за Володьку Иван, – но надо с матерью посоветоваться. У нее свои планы насчет Володьки.

– Раз учиться решил, то какие могут быть планы в деревне, – возразил Митька. – Самое правильное дело.

– Никто за меня не будет решать, где и что мне делать! – твердо произнес Володька. – Даже матушка…

Глава 2

1

Оттесняя коней от загона, Иван увидел среди доярок, торопившихся на дойку, Дусю Храмцову, и давняя, привычная, как заноза, боль засаднила в груди, тело налилось неотвратимым жаром, который он испытывал не раз. Перед глазами у него поплыл теплый летний день, березы в клейких листьях, ярко зеленая трава, цветы и Дуся в нарядном платье. «Ждать будешь?» – приглушая волнение, спросил тогда Иван.

Она, ничего не сказав, крепко обняла его и поцеловала.

Потом другой день представился Ивану, пасмурный, сугробистый. Он встал поздно после вечеринки, устроенной по случаю его возвращения из армии, и вышел на улицу подышать свежим воздухом, людей посмотреть, себя показать. Брел Иван без цели вдоль улицы, и у магазина столкнулся с Дусей. Он растерялся на миг: не мог ни слова сказать, ни тронуться с места. И тут на крыльцо выкатился Мишка Храмцов, ее муж, и Дуся кинулась мимо.

– Здорово, Вань. – Храмцов протянул ему руку. – Отслужил?

Иван, не ответив, прошел мимо.

Про Дусю ему сказали еще по приезде, а неладное Иван почувствовал в армии, когда на второй год перестала она отвечать на его письма.

– Знаешь, сынок, – говорила Ивану мать, – вертелся около нее Храмцов долго, но Дуся держалась, хотя и не отталкивала его. А Храмцов хитрый: подарочки, разговоры и обещания всякие, тут машину купил, дом новый поднял, и не устояла она перед соблазном…

Иван все же поймал тогда Дусю в темноте, после дойки, схватил, прикрывая рот. Обмякла она, на шею кинулась, целовать начала…

Вспомнилась ему и жаркая изба Деминых. На лавках, у стенок, ребята и девчата. Идет игра в фантики. Хитрый Паша наказывает Дусю за ошибку в игре.

– Ваньку Тулупа целуй! – кричит он. – Ваньку!

Ивану дух захватывает. Он замирает, видит Дусины глаза, широкие, открытые, и молневой ожег ее твердых и горячих губ. У него даже в голове зазвенело, прокатилась по всему телу тугая волна дрожи.

– Вот это приложилась! – выкрикнул кто-то. – Тулуп даже загорелся до ушей.

– Гляди, кабы он потом не свернулся, как лист лопуха на солнце…

По правилам игры, назначенный поцелуй мог быть и в щеку, а Дуся сыграла на этом. И стыдно было Ивану до перехвата горла, и медово-сладко в груди…

«Один раз шагнул ни туда, куда надо, – торопя лошадь, жег мысли Иван, – и теперь до конца дней буду играться в воспоминания. Увести ее надо было тогда, сразу, как пришел из армии, плюнуть на обиду и всякие разговоры…»

Кони фыркали и теснились, обходя разводья подмерзших луж. Иван отчетливо слышал, как тоненько звенел и лопался лед в ямках, как дружно стучали копыта на проплешинах луга, и торопил табун. Он гнал их туда, где на приозерных пашнях остались одонки овсяных скирд, к самой Лушкиной гриве.

Грива эта, с редкими вековыми березами, дикой вишней и малиной была любимым местом камышинцев. Никогда не паханная, не топтаная скотом, она имела обширные покосы, ягодные и грибные места, ковровые поляны ярких цветов… Сжатое с трех сторон озером, грива по окаему постоянно выбиралась утками и всякой луговой живностью для гнездования. С накатом лета и почти до августа наполнялась она боем перепелов, трескотней коростелей, свистом погонышей, что осветляло души камышинцев, волей или неволей слушавших эту гармонию природы. Не раз из-за Лушкиной гривы разгорался сыр-бор: находились умники – предлагали распахать ее и засеять пшеницей. Но деревня вставала против этих намерений и выигрывала. Даже районное начальство не решалось гнуть свое против дружного протеста сельчан. Только последний управляющий Дровенюк, под давлением партийного руководства, решился послать туда мощный трактор, да Андрей Кузин отказался ковырять плугом заветное место. Дело дошло до исполкома и райкома. После долгих споров и прикидок послали в область бумаги с просьбой отвести Лушкину гриву под совхозную зону отдыха. Документы ушли, да так и застряли где-то…

Иван отпустил своего коня и подошел к широкой протаявшей луже. Сквозь чистую снеговую воду видно было каждую былинку на ее дне, каждый листочек, и грустно стало Ивану, детство вспомнилось…

Брел он в охвате весеннего восторга, любуясь степным размахом и слушая торжество яркого дня. Над его головой кружил белобрюхий куличок-травник, тревожась о своем гнезде, и у Ивана, тогда Ванятки, в ушах звенело и от его тоненького теньканья и от шумов, долетающих с приозерья. Дальше и дальше манила его за собой беспокойная птица, и вдруг тревожный зов перекрыл все звуки:

– Вань-ша-а-а! Иди домой-ой!

Он оглянулся и увидел Андрейку Кузина, бегущего к разливу, и сразу понял: случилось что-то особенное, раз его и в лугах разыскали.

– Айда быстрее! Отец твой умирает!

В ушах тогда зашумело – Иван будто стукнулся затылком о землю, перед глазами пошли какие-то круги, и ослепительный свет майского дня будто пожелтел. Оглушенный и ничего не видящий, кроме застекленных бликами луж и блеклой травы под ногами, кинулся он прямиком в деревню.

Отец лежал на старой кровати. Легкое одеяло свисало цветным концом на пол.

Мать, сидя на табуретке, глядела безучастными глазами на стенку, а подле нее взъерошенным воробушком жался Митька. Один несмышленыш Володька бубнил что-то, играя в углу комнаты железками.

Голова отца запрокинулась, отчего шея, с большим и острым кадыком, казалась неимоверно длинной. Он повернулся, медленно отыскал глазами Ивана. Его сухая рука поднялась, дрогнули пальцы.

Иван кинулся, схватил эту холодную руку и осторожно положил на кровать. Но отец, силясь подняться, закашлялся, и вдруг густая, почти черная кровь полилась по его щетинистому подбородку.

– Лежи ты, ради христа! – заголосила мать, удерживая его. Быстро и ловко сняла она полотенце с изголовья кровати и принялась вытирать побелевшие отцовские губы.

Иван испугался и отцовской немощи, и необычной крови и стоял, не двигаясь.

– Умираю, сынок, – сипло, с присвистом в груди, проговорил отец. – За хозяина будь. Не обижай мать и братьев… – Он еще что-то хотел сказать, но только беззвучно открывал и закрывал рот, хватая воздух. Глаза его вдруг уперлись в потолок и остановились, тело дернулось, изогнулось, мелкая дрожь прошла по нему, и все…

– А-а-а-а-а! – закричала мать не своим голосом, валясь на отца, и, не сознавая еще случившегося, Иван тоже заорал тонко, взахлеб, высвобождаясь из-под тяжелой отцовской руки…

На краю поля показалось стадо коров. Иван очнулся от жутких воспоминаний, прошел к ближней кучке соломы и присел на ее высохшую под жарким солнцем сторону. «Паша гонит, – узнал Иван пастуха. – Как чует, что я здесь. – Он вытянул ноги и поднял лицо к небу. Оно было глубоким и чистым. Яркие краски восхода широко расцвечивали окаем. – Развеселит хоть, – подумалось Ивану. – Паша любит заумные разговоры вести…»

Тот заметил его и наддал коню хода, объезжая топкую лощину. Сидел он на лошади мешковато, низко клонясь к гриве. Подъехав почти впритык, Паша лихо спрыгнул, не дожидаясь, когда конь совсем остановится, и крикнул с веселостью в голосе:

– Здоров не пасешь коров! Загораешь, елкин кот! – Он закинул повод уздечки на холку коня и махнул рукой: пасись, мол.

– Загораю. – Веселый Пашин настрой потянул Ивана на ту же ноту. – А ты в циркачи метишь, прыгаешь прямо на ходу! Ноги свернуть не боишься?

Паша осклабился, показывая ровные зубы.

– Этого Воронка трудно разогнать, а разгонишь – не остановить, что тот автомобиль без тормозов. Выстоялся за зиму. – Он упал на солому рядом с Иваном.

– Спасибо скажи, что я ему по блату лишнюю пригоршню овса подкидывал.

– С получки рассчитаюсь, – понял Паша намек-шутку.

– С тебя дождешься. Небось и едите-то с Лизой по разу в день.

Паша хмыкнул.

– Ну ты даешь, елкин кот! Чего бы это мы один раз ели? Мы хотя и не сорим деньгами, а в еде себя не обежаем. Вон посмотри в сумке. – Паша кивнул в сторону коня – у луки седла была привязана брезентовая сумка.

Иван лишь добродушно улыбнулся.

– Я все хочу тебя спросить, по-дружески, без обиды, почему вы с Лизой детей не заводите? Мы же с тобой почти ровесники. Степашке моему уже скоро семь будет, а у тебя все еще тихо в доме.

Паша сморщился, как от боли.

– Так ты когда женился, елкин кот? Сразу после армии! А я еще бегал по вечеркам в то время.

– Бегал и добегался. Ты же с Андреевой сестрой дружился. Ждала она тебя из армии, а ты не в тот плес погребся.

Паша отвернулся. После двух лет супружеской жизни Лиза ошарашила его заявлением, что у нее не будет детей. С тех пор и начал Паша проклинать тот день, когда на свадьбе у друга в Еремеевке – соседнем селе, познакомился с Лизой. Обстоятельства сложились так, что отступать Паше было некуда. Да он и не шибко хотел, уж больно прытко окрутила его Лиза. Как говорится, захватила любовью с первого взгляда. Тут еще в разладе был Паша с подругой – Ниной Кузиной, и махнул рукой – была не была. Только позже он понял, что совершил судьбоносный промах. Лиза незаметно подмяла и подчинила мягкого, слабохарактерного Пашу. Ко всему прочему она до страсти, почти патологически, любила деньги. Любила их по-своему, по-особому: оберегала и копила, считая каждую копейку…

– Нинка-то вон четверых родила Максимову, – продолжал тот же настрой Иван. – А ты, как перст.

– Ты тоже с Дуськой Храмцовой с детства по лопухам бегал, – защищался Паша. – А что вышло? И сейчас на нее косяка давишь.

Иван прижмурился.

– У меня другая статья, и деньги я в чулок не складываю.

– Деньги, деньги! Дались они тебе, елкин кот! – Паша силился сдержать раздражение. – Подожди, Нюра еще повернет тебе шею не в ту сторону. Если уже не повернула…

«Ничего в деревне не утаишь, – без зла подумал Иван. – Да и как утаить, если любая баба язык свой не может держать – трепанется где-нибудь в горячке, а сарафанное радио подхватит, и вот уже про тебя всем и все известно, вытирай сопли, глотай слюну…»

– Ты бы вот лучше покумекал, к чему мы идем. – Уловив в коротком молчании Ивана слабину, попытался перевести разговор в иное русло Паша. – В городе, говорят, кооперативы какие-то пошли частные, деньгу в свой карман загребают. Лизка мне о них все мозги искрутила. Давай, говорит, что-нибудь здесь придумаем. А что у нас придумаешь, кроме коровьих хвостов, и как?

– Толком и я о тех кооперативах ничего не знаю, – не стал хитрить Иван. – Пытался у Митьки выяснить – так он сам в тумане, работает вроде по столярному делу, зарплату получает и дальше никуда не лезет. Любопытной, говорит, Варваре – нос оторвали.

– И оторвут, – согласился Паша, – раз деньга зашелестела перед глазами. Совсем недавно за такие дела в каталажку тащили, а теперь – на тебе, двигай куда хочешь. Воруй, мошенничай. Живи – не тужи. Там, говорят, в верхах, разброд и суматоха, а нас тут прижимают и прижимают. Я вот не только за сохранность стада отвечаю, но и за удои, за жирность молока, за кислотность и еще не знаю за что. Станешь получать зарплату и прослезишься – всякие высчеты ее едва ли не наполовину съедают.

– Эх, Паша, зарплата, деньги – мелочовка, хотя и нужная, – потянул свои мысли Иван. – Сдается мне, что вся эта перестройка сметет не только нас, но и всю страну. Вон и главный руководитель перелицевался – стал президентом, а это уже что-то не наше, заграничное. К чему бы это? Жили более-менее сносно, и на тебе – лови журавля в небе.

– Но ты уж слишком широко размахнулся, – не поддержал его Паша, – союз-то, поется, нерушимый. Такого «веника», чтобы его вымести, нету. А что касается главного погонялы, так перелицовывай его звание, не перелицовывай – все одно для нас – царь. Так было и так будет, чтобы там ни случилось. Иначе снова начнем стрелять друг друга. Я вот одного не пойму: ну, есть у нас слабина и промахи, неувязки. Разве нельзя их выправить, если по-деловому, с умом подойти? Их там, в политбюро, больше десятка числится. Собрались бы дружно, по-свойски, как толковые мужики, и прикинули, где эти самые неувязки в завале – как от них избавиться, и наверняка бы нашли ходы-выходы. А то затеяли какую-то вражду между собой, всех трясет.

– Тебе бы, Паша, не скотину пасти, а где-нибудь в партийных начальниках тереться, – со смешком осадил слишком рассудительного друга Иван.

– А что, елкин кот, и потерся бы, будь грамотешки больше. – Паша хотел еще что-то добавить, но в этот момент с озера донесся далекий выстрел, и он осекся.

– Показалось, или пальнул кто-то? – Иван привстал на локоть, вглядываясь в не такое далекое «море» камышей. Солнце рассыпало по ним яркие блики, высвечивая синие лоскуты глухих плес.

А Паша вскочил:

– Был выстрел. Я четко слышал. Залез кто-то, елкин кот, в озеро и шлепает уток. Вот тебе и запрет на весеннюю охоту. О стране языки чешем, а в своем «хлеву» разобраться не можем. У тебя же «корки» общественного инспектора есть – давай заарканим этого браконьера.

Иван покачал головой, тоже вставая с пригретого места.

– Больно ты шустрый. Наверняка это «битый волк», и его в камышах так просто не достать. Он про то знает и будет палить без всякого стопора. – И, как бы подтверждая его слова, с озера вновь донесся четкий и быстрый дублет.

– Сейчас не достанем, а как с озера выходить будет! – горячился Паша. – На другую сторону, через плывуны, ему хода нет – мерзлые они еще, со льдом. Только в наш угол он и двинется.

Иван оглядывал береговые плесы, знакомые с детства.

– Мыслишь ты, Паша, верно, да мыслить – одно, а сделать – другое. Он там может быть и не один.

– Ну и что? Прощать, что ли? Волку понравится – так снова залезет в наши места, а нам с тобой какая будет охота осенью в обстрелянных плесах?

Взгляд Ивана тонул в бескрайности озерного росплеска, и он прикидывал: кто бы мог так нагло охотиться в запретное время?

– Это наверняка не деревенские, – как бы про себя, произнес он. – Районные или из города. Наши ухари, если и отважатся на такую охоту, так пальнут пару раз – и домой.

– Ясно, что кто-то из блатных развлекается, – поддержал предположения Паша. – Такие законники, как стреляли, когда вздумается и кого придется – так и будут стрелять. Их надо сажать в одно место с ворами – тогда, может, что-то и сдвинется. Ты вот егозился с базой отдыха для сельчан, бумаги писал, а директор совхоза все целится Лушкину гриву распахать.

– Пусть целится – мы снова ее защищать всей деревней поднимемся. Тем более что теперь никому неизвестно, как все повернется с этим «новым мышлением». Давай-ка вот поваляемся еще с часок, – предложил Иван, – да будем решать, как того наглого стрелка застопорить…

Ощутимо припекало солнце. Потекли от ближнего леса терпкие запахи пробуждавшихся от зимнего оцепенения деревьев. Утихли птицы. Одни жаворонки все журчали тонкими переливами непрерывного пения.

Улавливая до душевной дрожи знакомые звуки и запахи набирающей силу весны, Иван все обдумывал, как бы выследить того охотника, что так нагло залез в озеро в запретное время? Выследить и сделать так, чтобы браконьер не успел ни скрыться, ни оказать сопротивления…

Зимой, в прошлом году, он столкнулся с тремя такими «охотниками», и ему пришлось убираться от них с душевной горечью. Тогда он пошел в лес за лозняком для плетения мордушек и услышал частые выстрелы в ивняковом отъеме, неподалеку. А когда выбрался из кустарника, то увидел троих мужиков на округлой поляне, явно расположившихся перекусить.

Двое, сидевшие спиной к Ивану, оглянулись, – вероятно, тот, что стоял лицом к лесу, сказал им про него. Особого беспокойства охотники не проявили. «Неужели промазали? – подумал тогда Иван. – Вряд ли, следы их лыж прошли точно поперек хода косуль. А где же добыча?» – Он окинул привал быстрым взглядом и заметил рядом с поваленным деревом рюкзаки, а за ними белый полог, кинутый вроде бы без всякого порядка на снег, и понял – добыча там.

Охотники закусывали, в ногах у одного из них стояла бутылка – явно со спиртным, на примитивном столике виднелось съестное.

– Здравствуйте, мужики! – спокойно произнес Иван, подходя ближе.

Те переглянулись.

– Здоров, здоров. – В его сторону повернулся самый крупный из них, с круглым, как бы надутым, лицом, щуря и без того узкие глаза. – Гостей мы вроде не звали. – Он жевал, часто работая челюстями.

– Точно, не звали. – Иван поправил топор за поясом. – Сам явился, на вашу пальбу.

– И что скажешь?

– По каким это законам охотитесь на косуль?

– А ты кто такой, чтобы про законы печься? – повернулся к нему тот, что держал между колен ружье.

– Общественный охотинспектор из Камышинки, если угодно.

– Велика шишка. – Крупнолиций усмехнулся. – Ну и что дальше?

– Дальше бы хотелось посмотреть ваши документы на право охоты. Лицензию.

– Может, тебе еще свидетельство о браке показать? – съязвил худоватый, сжимающий ногами бутылку с яркой этикеткой.

– О браке – без надобности, а вот о праве на браконьерство, – сыграл однокоренными слова Иван, – хотелось бы увидеть.

– Катись-ка ты, мужик, домой по-доброму, – посоветовал высокий с рюмкой в руке.

– А то что? – Иван осознавал, что дальше – больше: разговор может принять нежелательный оборот, и прикинул: «С тремя не справлюсь. А этот, с ружьем, еще и заряд может всадить в мягкое место. Позже скажет, что в целях защиты…»

– Немаленький, понимаешь – мараться никому не хочется. – Узкоглазый встал. Он был ростом с Ивана и не менее широкий.

– Ладно! – сквозь зубы процедил Иван. – Гора с горой не сходится.

– Катись, катись! – Высокий махнул крупной рукой – А то Борька у нас горячий – будешь потом целый год дробинки из жопы выковыривать…

– Ну что, последим, – отрываясь от воспоминаний, обернулся Иван к Паше, когда выстрелы в озере прекратились. – Выбираться этот стрелок уже должен – полчаса молчит.

– Давай, давай! – Паша бодренько вскинулся. – Разомнемся – пока наша скотина пасется и никуда не лезет.

– Ты у Большого рукава побудь, – предложил Иван, – а я к Дальней протоке добегу. Если что заметишь – посвистишь, и я подам знак при надобности…

Обогнув первый сухой островок камыша, Иван почувствовал запах нагретых на солнце старых стеблей, болотной тины и воды и увидел узкую протоку, уходящую в глубь тростниковых зарослей. Он остановился, послушал и, ничего не уловив, полез в эти заросли. Ломаный ветром и снежными вьюгами камыш напоминал спутанные волосы какого-то гиганта и ощутимо цеплялся за сапоги и одежду. Отойдя от берега метров на двадцать, Иван огляделся. «Осенью здесь на перелете Андрей Кузин стоял, где-то должна быть его сидушка». – Он прошел чуть в сторону и увидел воткнутый в няшу кол с дощечкой наверху. Присев на нее, Иван стал ждать непонятного охотника, прислушиваясь к озерным шорохам и вздохам.

Время текло томительно. Казалось, что жаркий день, так быстро и рьяно начавшийся, остановился на одной точке и больше никогда с нее не сдвинется. «Неужели этот наглый стрелок ушел на другую сторону озера?! – стал беспокоиться Иван и почти тотчас услышал легкий стук шеста о борт деревянной лодки. – Кажется, я зря нервничал – крадется волчина». – Он соскочил с дощечки и увидел в камышах человека, движущегося осторожно, с остановками и оглядкой. Одетый в маскировочный костюм, он был почти не заметен среди желтых зарослей. «Хитрый и осторожный хват, – отметил Иван, напрягаясь всем телом. – Ишь, как поглядывает!»

Осмотрев в бинокль поле перед озером и, видимо, убедившись, что в нем никого нет, мужик вышел на протоку, к тропе. Ни ружья, ни дичи у него с собой не было. Лицо его показалось Ивану знакомым. Где-то он уже видел и эту одутловатость щек, и массивную, почти круглую, фигуру. «Так это ж козлятник прошлогодний! – сразу всплыл перед мысленным взором Ивана тот зимний привал браконьеров, пославших его на три буквы. – Вот и свиделись, как я и говорил, – с удовлетворением отметил он. – Круглая земля-то…»

Когда «охотник» скрылся за береговым урезом камыша, Иван тихо вышел из своего укрытия и, оглядываясь, побрел в озеро. «Лодку этот шустряк наверняка на глубине оставил, – размышлял он, – без болотных сапог до нее не доберешься, придется в керзачах хлебать воду. – Иван шел по четким следам с характерным рисунком рифленых подошв. – Ничего. Сейчас тепло, высушусь, а этого наглеца проучим». – Под ногами забулькала вода. Еще несколько шагов – и она поднялась к самому верху голяшек, но за изгибом протоки Иван увидел нос деревянной лодки и пошел к ней напрямую. Холодная, почти жгучая жижа полилась в сапоги, но не остановила его. В лодке лежало ружье, рядом – небольшой чемоданчик с патронами, чучела, настрелянные утки…

Иван ухватился за носовую цепь и потянул лодку к берегу. Сапоги почти полностью утонули в няше и едва не соскользнули с ног. Выдергивая их с особой изворотливостью, немалым усилием, он кое-как выбрался на сухое место. Взяв из лодки ружье, несколько патронов и пару уток, Иван стал осторожно выходить из тростников.

Лихого «охотника» он увидел у самой пристани и засвистел. Тот оглянулся. Из-за дальности расстояния выражение лица браконьера не угадывалось, но Иван предположил, что оно скривилось от мгновенного испуга и удивления. Тем более что навстречу ему вышел из-за ближних камышей Паша.

Убегать этому грузному, плотно одетому, человеку было бесполезно, и он затоптался на месте, оглядываясь то на Пашу, то на Ивана с ружьем в руках. «Заиграло очко! – Иван усмехнулся. – Это не втроем против одного безоружного…»

Паша уже кричал что-то, возбужденно размахивая руками.

– Что за шутки, мужики? – услышал Иван, когда подошел поближе. – С какого перепоя вы забираете ружье?

Иван полез во внутренний карман куртки и достал удостоверение общественного охотинспектора.

– А теперь вы покажите свои документы, – попросил он.

– Документы в озеро не беру – все в машине. И разрешение на весенний отстрел селезней там же. – Охотник смотрел куда-то вдаль.

Иван оглянулся и увидел вывернувшуюся из-за дальнего леса оранжевую легковушку.

– Подождем вашу машину и разберемся, – спокойно заявил он, закидывая изъятое ружье за спину. – Тем более что мы уже встречались при сомнительных обстоятельствах.

Мужик скользнул взглядом по лицу Ивана и отвернулся.

– Возможно, но я не помню.

– В прошлом году у Алексеевских тальников, тогда вас было трое, и косуля отстреленная лежала под пологом. Ты меня на три буквы послал.

Снова быстрый взгляд на Ивана.

– Путаешь ты что-то – не было со мной такого.

– Оставить бы тебя здесь, под лавдой! – со злом выкрикнул Паша. – И концы в воду.

– Не заговаривайся, мужик, – покосился на него незнакомец, – как бы не пришлось отвечать.

– Грозить еще тут будет! – Паша был настроен агрессивно. – Отпинаем вот сейчас как следует и скажем, что ты первым задрался – свидетелей-то нету.

Тот усмехнулся, кивнул в сторону машины, остановившейся у леса:

– А вон они, свидетели.

Чтобы осадить разошедшегося Пашу, готового и впрямь полезть в драку, Иван заметил спокойно:

– Не торопятся твои приятели на выручку, ждут чего-то.

– Сыро здесь – вот и осторожничают. Надо к ним идти.

Иван понял его хитринку: «На поддержку надеется, ловкач, но я не дам тебе такого шанса».

– Идите, – кивнул он в сторону леса, – нам торопиться некуда, подождем.

– Ружье верните. – Браконьер потянул руку к Ивану.

– Принесете нужные документы – вернем, а если их не будет, сдам все в контору – там разберутся.

– Какую еще контору?! – В глазах чужака полыхнуло зло.

– В нашу, Камышинскую, а там – куда и повыше.

– Ладно. – Незнакомец сплюнул. – Вы еще пожалеете об этом.

– А мы, елкин кот, нежалостливые, – ввернул свое Паша.

На том они и расстались.

2

Глубокой ночью стала жеребиться молодая кобыла: Ивану сообщил об этом сторож, подняв его с постели. Роды шли тяжело, и озабоченный Иван бился возле нее, помогая выходу жеребенка. Он вспотел, мокрые его волосы темными прядями спадали на лоб, мешая глядеть, и ему приходилось откидывать их назад движением головы. Рядом хлопотала и молодая ветеренарша, недавняя студентка, ставила утомленной лошади уколы, и видно было, как она волнуется. Юра Рогов помогал ей.

Кобыла изредка ржала, нарушая ночную тишину конюшни, но лошади в стойлах не отзывались, словно понимали, что вершится великое таинство природы.

Кончилось все только на рассвете.

Иван, очищая ноздри жеребенка от слизи, поглядывал на растерянного Юру.

– Видишь, какая грудь! А ноги! Масть! – радовался он. – Скакун будет!

– Налитой! – только и ответил Юра, еще не придя в себя от нервного напряжения.

Иван давно мечтал вырастить на ферме пару выездных лошадей людям на радость. Для свадеб, веселых праздников, а там, глядишь, и для верховых соревнований. Купленная пять лет назад племенная лошадь погибла при родах, а жеребенка удалось спасти и вырастить. Покрывать молодую кобылу Иван водил на конезавод, в соседний район, за сорок километров. Поэтому и радость его была понятна.

– Надо Дровенюка обрадовать. – Иван поднялся с корточек. – Вы тут караульте, глядите, чтобы кобыла не полезла к этому головастику. Она может и через прясла шарахнуть. Под вымя подпустить преждевременно… – К управляющему с радостной вестью мог бы пошустрее сбегать и Юра, но Иван, улавливая интерес своего робкого помощника к молодой ветеринарше, решил, пользуясь случаем, оставить их наедине – вдруг да и загорится у них амурная звездочка. Новая семья может образоваться в деревне…

Коневодство далось Ивану по наследству: и дед его, и отец были конюхами, да и прадед служил у какого-то барина при лошадях. Дед коноводил у партизан в Гражданскую войну, а отец поднимал поголовье коней в трудные годы становления сельского хозяйства после освоения целины. С ранних лет Иван помогал отцу на конюшне, да так и привык к лошадям, прирос душевно.

«Теперь дело за нами – доглядеть и вырастить, – размышлял Иван, обходя долгий разлив. – Тут уж я сам разобьюсь и Юре спуску не дам… – Он хотя и любил своих разномастных лошадей, а мечтал ухаживать за конями породными, чистых кровей, и однажды едва не уехал из родной деревни в коневодческий совхоз на жительство. Но одумался, решив, что там и без него обойдутся – тут на своей ферме доброе дело можно вести. Понятно, заработок у конюха не тот, что у механизатора или там у кузнеца, кем мог бы работать Иван, но он считал, что его семья живет без особой нужды: одеты, обуты и сыты, обстановка в доме – тоже не хуже, чем у других. – Было время, когда одни штаны и на работу, и на выход носились. Обувь имели – одну пару на пять лет. Теперь вон у моих пацанов чего только нет: тут тебе и свитера, и куртки разные, пальто, ботинки и сапоги… И оказывается, всего этого мало. А где предел? Где граница между надобностью и лишкой? Или ее нет, и конец один, как в «Сказке о рыбаке и рыбке»?..»

По чистому небу текли теплые разводья. Новое утро несло новые думы, новые дела…

Дровенюк был один. Раньше него никто не приходил в контору. Ивану порой казалось, что управляющий фермой ночует там. Он быстро взглянул на вошедшего Ивана, отрываясь от каких-то бумаг, и понял по его лицу, что тот пришел не спорить или просить.

– С чем пришел, Иван Степаныч?

– Гнедая ожеребилась! – кинул Иван весело.

– Да ну! Когда?

– Только что.

– Нормально?

– Нормально. Помучились, правда, помогать пришлось, но жеребенок – классный!

Дровенюк схватил свою шапку, брошенную на подоконник.

– Посмотрю сейчас, посмотрю!

На глаза Ивану попался зеленый шкаф, куда управляющий прятал свои деловые бумаги и куда они неделю назад закрыли ружье браконьера.

– Что с ружьем, Петр Иванович? – спросил он, все еще в добром душевном настрое.

Дровенюк согнал с губ улыбку и нахлобучил ондатровую шапку на затылок. Он обычно носил ее до лета, хотя и имел густые волосы.

– Отмочил ты, Иван, номер! Такого человека обидел!

– Какого это такого? – Иван насторожился.

– Это же председатель райпотребсоюза, нужный человек.

– Ну и что? Браконьер он, да еще и злостный.

Дровенюк отмахнулся.

– Брось ты это! Ну какой он там злостный? Добыл десяток уток, подумаешь, урон. Их, этих селезней, и надо весной отстреливать, лишние только вредят.

– Да нет, Петр Иванович, не в одних селезнях тут дело. Я его в лесу с компанией встречал, косуль давили.

Дровенюк сгреб бумаги в кучу и понес к шкафу.

– Скажи вот – зачем ты в эти дела лезешь? Пусть его ловят те, кому положено, а мы с тобой выездных лошадей разводить будем.

– Ну нет, так дело не пойдет! О природе сам знаешь, где говорили и записывали.

Дровенюк запер шкаф, сунул ключи в потертый портфель.

– В общем, Иван, что хочешь делай, а ружье этому человеку я вернул. Третьего дня они приезжали ко мне – не могу я конфликтовать с районным начальством. Тут многое завязано, и в том числе с нашей фермой.

– Ясно. – Иван заиграл желваками на скулах. – Но я его все равно достану.

Дровенюк нахмурился.

– Твое дело, только меня туда не втягивай…

«И вправду говорят: рука руку моет, – с сожалением подумал Иван, – выходя вслед за Дровенюком из конторы. – Лоб расшибу, но этого хапугу по охоте все равно поставлю на место. Пусть не радуется…»

Глава 3

1

Таких кабинетов Володька еще не видел: стены – красное дерево, на полу – не то ковровые дорожки небывалой ширины, не то паласы, в этом он плохо разбирался. Вдоль левой стены – ряды резных шкафов, справа – цветы на причудливых подставках, рядом – стол, тускло блестевший в свете ламп, спрятанных в разрисованном потолке, а за столом – секретарша, девушка лет двадцати, длинноволосая и красивая. Тяжелые цветные портьеры закрывали широкое окно.

– Посидите, – любезно предложила девушка, почти не взглянув на оробевшего Володьку, – Алексей Гаврилович сейчас освободится.

Покосившись на Володькины сапоги – пока еще армейские, она вздохнула и подняла тяжелые ресницы. Володька увидел ее широко распахнутые глаза глубокой синевы и даже дыхание притаил.

– Садимся, – кивнул Митька и прошел к ряду мягких стульев, поставленных у полированной двери с латунной табличкой.

«Директор Бурукин Алексей Гаврилович», – прочел взглядом Володька и не успел присесть, как дверь кабинета распахнулась, и в приемную вышли двое.

– Заходите, – пригласила секретарша.

Володька затопал сапогами следом за Митькой и увидел в длинном кабинете, за длинным столом, к которому примыкал еще один такой же, крупного мужчину в летах. Он откинулся на спинку высокого кресла и смотрел, как входят братья.

Кабинет его был еще роскошнее приемной, но Володька решил, что глазеть по сторонам неприлично, и остановился чуть позади брата.

Митька поздоровался и прошел прямо к столу.

– Кто это? – кивнув на приветствие, спросил Бурукин, показывая рукой на Володьку.

– Это и есть мой брат, о котором говорили.

Лицо у Бурукина подобрело.

– Ну-ну, – с интересом оглядывал он Володьку.

«Конь я ему, что ли, породистый», – с недовольством подумал Володька и, не дождавшись приглашения, смело шагнул к столу.

– Хорош. – Бурукин улыбался. – И силен, видно.

– Морская пехота! – возгордился Митька. – Кого хочешь в бараний рог свернет.

– За начальника постоит, не струсит? – полушутя-полусерьезно задал вопрос Бурукин.

– Вы и сами еще с тремя справитесь, – вырвалось у Володьки.

Бурукин и вовсе повеселел.

– Если бы с десяток годков сбросить. – Увидав у Митьки листок, на котором Володька заранее написал заявление о приеме на работу, Бурукин протянул к нему руку. – Машину хорошо водишь?

– Второй класс у меня. До армии год шоферил и в армии столько же возил заместителя командира части.

– Класс классом. А как с этим? – Бурукин ткнул себя ладонью в шею.

– А никак, – понял его Володька.

– Совсем, что ли?

– Да нет, пробовал – не понравилось.

– У тебя еще все впереди. – Бурукин пробежал глазами заявление. – Язык крепко привязан?

– В нашей породе трепачей не было, – ввернул свое Митька. – По мне можете судить.

– Живешь у брата? – бросив листок на стол, поинтересовался Бурукин.

– Пока у него.

– Почему пока?

– Вы мою Галину знаете, Алексей Гаврилович, – снова вклинился в разговор Митька, – ей даже я иногда мешаю.

– Понятно. – Буруки все смотрел на Володьку изучающе. – Это, допустим, не проблема. Отдельная комната в нашем общежитии пока, думаю, тебя устроит, а там поживем – увидим. – Он ткнул пальцем в клавишу на пульте и крикнул:

– Сергей Иванович!

– Слушаю, Алексей Гаврилович, – раздался отчетливый голос в динамике.

– Сейчас к тебе подойдет Тулупов Владимир, проверь его по профессии. Думаю взять его личным шофером.

– Хорошо, сделаю.

Бурукин выключил пульт.

– Слышали? – Он повернулся к Володьке. – Заявление пока оставьте у меня и пройдите в транспортный цех к начальнику – Фолину Сергею Ивановичу. Он вас проверит по вождению и знанию машины. В общих чертах вы мне подходите, – перешел почему-то на «вы» Бурукин. – Зарплата пока на общих основаниях. Дальше – видно будет. Проводи, – кивнул он Митьке…

– Не подкачай, – напутствовал брата Митька, когда они пошли по территории к транспортному цеху. – Сергей – мужик зацепистый, из мухи слона выдует, если не поглянешься.

Володька осерчал:

– Я вижу, вы здесь все артисты. Тому понравься, этому. Буду делать как могу…

На газонах лежала желтая прошлогодняя листва, остатки заледенелого снега, а дорожки уже просохли. Пахло смолой и березовым листом.

– Здесь у нас хорошо, – хвалился Митька. – Зелени много, порядок кругом, не смотри, что со стружкой дело имеем…

2

Низкое солнце медленно открывалось. Из недавнего ослепительно-белого пятна проявлялся огненно-красный шар. Свет от него затоплял степь золотисто-прозрачным туманом, скользил через шоссе вдаль, теряясь в зыбких предвечерних далях. Он был почти осязаем. По крайней мере, Митьке казалось, что он чувствует, как свет льется в узкое стекло передней дверцы, слепя ему глаза и согревая бок. И погожий закат, и тихий вечер радовали Митьку, предвещали ему удачу. «Как по заказу! – тешил он себя. – Апрель, а греет по-летнему. Должен быть нерест! Должен! И время подошло, и тепло подходящее. – Митька знал, что основной плес на дальнем озере, разлившимся на десятки километров, еще стоит подо льдом, а прибрежные мелководья, в затишье, оттаяли под ярым весенним солнцем, прогрелись, и к ним неотвратно тянут из подледных глубин щуки, чтобы пополоскаться в теплой воде и выметать икру. – Теперь в Ределях да на Сорочьем рукаве щук не счесть – только не зевай. – Он распалялся, предвкушая удачную рыбалку, и поджимал педаль газа, хотя и знал, что торопиться ему особенно некуда: все равно у озера надо быть лишь к утру. – И на Кривом плесе щука будет, и на Длинном. Только работай! Права тут Галька – в момент можно неплохую деньгу гребануть, сдав частным продовцам рыбу. И Гаврилович будет доволен – любит он фаршированную щучку смаковать…»

Круглое лицо Галины всплыло перед Митькой, улыбчивое, довольное. Уж она-то будет рада больше всего! У Митьки радость недолгая: пока едет да мечтает, и после, при первой добыче, а потом он работает на деньги. Провожая его на рыбалку, Галина сказала: «Без рыбы домой не возвращайся!» Сказала, вроде бы шутя, с улыбочкой, но Митька-то знал, что за этим кроется. При неудаче она устроит такой скандальчик, что впору и впрямь беги из дома. «И Бурукин начнет хмурить брови…»

Мысли у Митьки потекли к тому времени, когда он с друзьями на попутных грузовиках, на перекладных добирался до озера, охотился и рыбачил в удовольствие, без жадности и нездорового азарта. Было светло на душе, весело, без наплывной тревожности. «Жизнь колобком катилась, а тут лиса встретилась. – Он скривился, глядя на себя в зеркало заднего обзора. – Сядь ко мне на язычок… И пошло, поехало…» – Галина, отчаявшись отвлечь его от охоты и рыбалки, решила из тех увлечений извлекать выгоду. Он стал находить напарников с личной машиной, ловил рыбу с избытком, продавал по знакомым, а заимев свой автомобиль, предпочел ездить в одиночку, сбывать улов перекупщикам, оптом. И Митька свыкся с таким равновесием – ему было неплохо: в доме достаток, тепло, уютно… «Осаживать надо Гальку, а то и в самом деле заглотит и не чихнет». Машину тряхнуло на рытвине, и Митька, мысленно обругав себя за ротозейство, усмехнулся: «Глотать-то тебя, дорогой, уже нечего – весь ты там, один хвостик остался, им ты еще поболтать можешь, показать себя. Вот, мол, я здесь, глядите». Мимолетная эта прикидка как-то задела его. «Ну уж нет! – Митька стиснул зубы. – Потяну за этот хвостик, если туго придется и вывернусь. Главное, чтоб не потерять его…» Он постарался припомнить, где и когда поддался жене, уступил ей что-то свое, что-то неуловимо важное для мужчины, пересек незримую черту семейных отношений, отдал напрокат свою духовность и понял, что Галина покорила его ласковой заботой и почти материнской опекой. Она не только вовремя готовила, кормила – поила и быт вела, но и одевала – раздевала его, как ребенка, всегда с шутками-прибаутками, лаской. А в постели он до того угорал от ярого блаженства в объятиях Галины, что утрами не слышал густых звонков механического будильника, звавшего на работу. «Хитрая, шельма. – Митька усмехнулся в зеркало. – Но приятно. Такого одурения у меня с Машей никогда не было. Умрешь и не воскреснешь… – И тут же будто шлепнули ему слегка по затылку. – Чего это я распустил телячью слюну. При таком губошлепстве далеко по жизни не уйдешь. Держать надо узду, держать, и крепко…»

Дорога пошла круто вверх, на увал, глубоко обозначились дали, серовато-палевые в разливе низких солнечных лучей, и Митька сбросил газ. «Перекусить надо, – решил он, – да и вздремнуть немного. Время терпит…»

* * *

Когда Митька проснулся, было совсем темно. Ярко блестели звезды. Слабый ветерок с шелестом обтекал машину и незлобно бился в форточку. Митька скосил глаза на зеленый циферблат часов и живо поднялся. «Вот это храпанул! Полночь!» – Он перелез на водительское место, поставил правое сиденье в вертикальное положение и, хлопнув дверкой, вышел из машины. Глянув на небо, светившееся россыпью звезд, Митька по привычке отыскал Большую Медведицу и прислушался к ночным звукам. На ближней лывине громко, с характерным подсвистом: покрякивал селезень-шилохвость. В его нежном призыве было столько чувств, что казалось, его слушают и полусонные деревья, и прогретая за теплый день земля, и безбрежное пространство, закрытое сероватой мглой.

– Крякай, крякай, – произнес Митька вслух, – накрякаешь на свою голову какого-нибудь хищника или браконьера. Я тоже в свое время «крякал» и докрякался… – Он включил свет, и вмиг исчезла таинственность ночи. Пропали неясные звуки. Стало видно и бровку высокого шоссе, и старую траву на обочине, и лес в белесых разводьях, и вязь его бесчисленных веток. – Тронулись! – скомандовал сам себе Митька, и мысли у него сразу же сосредоточились на предстоящей рыбалке. Он стал перебирать в памяти заветные места, подходы к ним, каждую мелочь в снаряжении и незаметно проехал с полсотни километров.

Когда редкие огни последней деревни остались слева, Митька повернул на проселок и погасил фары. Отсюда, с развилка, он хорошо помнил эту лесную дорогу, все ее повороты и изгибы, и не торопился, ехал осторожно, с приглядкой, будто на ощупь. «Не догадались бы здесь охрану выставить, – осторожничал он, – влипнуть можно по-глупому. Нерест в большом наплыве, и машину могут конфисковать, коль застукают… – Митька и раньше думал об этом всякий раз, подъезжая к большому березовому лесу, и всякий раз успокаивался, прикинув, сколько вокруг озера подобных дорог-проселков, не езженных и едва заметных в старой траве. – Силенок у них не хватит перекрыть все – людей и техники сколь надо, а где их взять…» – Он усмехнулся, довольный тем, что ловко обводит милицейские и рыбнадзоровские посты, неплохо зная и старые лесные дороги, и глухие приозерные места. С основной пристани, расположенной далеко от деревни, конечно, виден свет автомобильных фар, и постовые могут обратить на него внимание, но из-за густого леса трудно определить, где исчезает машина: в деревне ли, у какой-нибудь ограды или в глубине лесного отьема, а проверять наобум – себе дороже.

Проехав вслепую еще километра четыре, Митька сходу загнал машину на знакомое с прошлых лет место – между сосенок, и выключил двигатель. Прежде чем открыть дверцу, он с минуту приглядывался и прислушивался, но, не обнаружив ничего подозрительного, принялся за привычное дело. Вначале он вынул из багажника рюкзак с пустыми мешками, топор и шестизубую, специально сделанную по заказу, острогу, затем – сумку с едой и болотные сапоги. Тут же, в старой траве, отыскал спрятанное с прошлой рыбалки древко и насадил острогу. Закрыв машину легким пологом, Митька накидал с боков и сверху мелких сучьев и присмотрелся. При такой маскировке найти автомобиль можно было лишь случайно, наткнувшись вплотную, и, взглянув еще раз на чистое небо, усеянное звездами, Митька бесшумно двинулся по лесу, обходя небольшие росплески талой воды. Было около двух часов ночи, но с озера доносился и слабый крик чаек, и редкий зов беспокойных селезней, и утробное уханье токующей выпи. А вот лягушки еще не отогрелись от зимней спячки, и неслышно было их беспрерывного кваканья – привычного звукового фона по весне.

Митька знал, что до пристани, общеизвестного захода в озеро с этой стороны, ему идти не больше часа. После, пользуясь темнотой, надо проскользнуть в ближние камыши и исчезнуть с глаз – на километр-два ушли в озеро тростниковые заросли, а в том месте, где он всегда рыбачит, в так называемых Ределях, и на все три. Именно в Ределях обширнее всего раскрутилось кружево всевозможных рукавов, проток и мелких плесов, и в них всегда густо нерестится рыба. Там можно без оглядки рыбачить целый день, а после, в такое же время, уйти назад. Обычно Митька за две-три ходки переносил добытую рыбу к машине и уезжал так же незаметно, как и приезжал, – лесными проселками и ночью.

Слабо шумел в голых еще деревьях верховой ветер, а понизу стелилась чуткая тишина, и Митька двигался от дерева к дереву, от куста к кусту, не забывая при этом зорко глядеть по сторонам и прислушиваться. Нужно было не только ориентироваться, держать правильное направление, но и предупредить возможную встречу с другими людьми: рыбинспекцией ли или с такими же, как он – браконьерами. И то, и другое не предвещало ничего хорошего.

У одного из кустов, совсем рядом, сорвался куропач, оглушительно загремел крыльями, захохотал по-петушиному, и Митька резко качнулся к ближней березе, долго напрягал слух, приглушая волнение, но кроме обычных и знакомых звуков ничего не уловил и, поправив на спине рюкзак, двинулся дальше, машинально перекинув острогу в правую руку…

По тому, как стало свежее и усилился ветер, Митька понял, что близко край леса, и остановился. Ровное и темное пространство между лесом и озером встало впереди него, и Митька, таясь за кустом ивняка, снова долго вглядывался и вслушивался в приозерье. Ничего не заметив подозрительного и не уловив никаких посторонних звуков, он напружинился и ходко, в напор, побежал, держа в душе холодок страха. Всегда, пересекая это неширокое, метров в триста, пространство, Митька спонтанно ожидал, что вот-вот ударит в спину свет внезапно включенных фар, вырвет его из спасительницы-темноты и придавит к земле. Но все обошлось и на этот раз. Замирая и задыхаясь, Митька благополучно достиг береговых камышей и, войдя в них, остановился, чтобы отдышаться.

Несмотря на суровую зиму с метелями и напористой поземкой, сугробы в зарослях уже съело теплом, и камыши стояли довольно плотно и высоко, надежно прикрывая Митьку. Подняв голенища болотных сапог, он тихо двинулся по первому мелководью, не хлюпая и не плескаясь. Неплохо зная всю ближнюю сеть прибрежных плесов, Митька все же старался твердо определиться в знакомых ориентирах, иначе можно было заблудиться в этой сложной путанице камыша и воды, выйти на глубину или на оттаявший зыбун с вязкой няшей и не вернуться.

Было безветренно. Даже теплый воздух с берега не тянулся к ледовому простору основного плеса. Во всяком случае, Митька его не ощущал, двигаясь размеренно и неторопливо.

Долгая протока, похожая на узкую щель в сплошной стене камыша, привела его к довольно обширному водному пространству со старой ондатровой хаткой на краю камышового уреза, темному и грозному в неясном освещении. «Вроде Сорочий рукав? – прикинул он и, пройдя еще метров пятьдесят, отмечая глубину, остановился. – Точно! Сорочий. Если забрать влево – выйдешь к «морю», на забереги, там сейчас метра два воды будет, а вправо нужные разливы пойдут. – Митька прошел к хатке и, раздав ее сухой и теплый верх, разместился на нем. – Тут можно и перекусить, и зорьку выждать, – отметил он с удовольствием. – Похоже, что по плесу еще никто не шарился, иначе бы эту хатку разворотили, и если погода не подведет, будет богатая рыбалка…»

Все его тревоги остались на берегу, за широким окаемом камышовых зарослей, и ничто теперь Митьку не волновало. Он слился с этим спокойным и вечным миром большого озера. Слился телом и душой, но от мыслей не отмахнешься. Волей-неволей они увели Митьку к недавним событиям. Ему вспомнилась деревня, встреча младшего брата, разговоры. «Иван все гнет меня из-за того, что я подсел на мебель, деньгу кую поверх зарплаты, и матери эти дела не нравятся, хотя больше все из-за Маши сердится. А та сама виновата: я при ней почти всегда ходил на работу без завтрака, и в квартире постоянно не прибиралось. Ребенок только и был для нее светом в окне, а я так – деньгоносец. На Володьку теперь только и надежда – все поддержит при случае, и будет кому душу открыть, если что, а то все один и один, как перст». – Митька лег на спину и вытянул ноги – сапоги до воды не доставали, и он прикрыл глаза. В памяти вдруг нарисовался маленький, едва сидящий в кроватке сынишка, и задрожало что-то у него в груди. Митька даже вздрогнул и поднял веки. В бездонности темного неба спокойно искрился густой росплеск звезд. И Митьке показалось, что в этой бескрайней пустоте он остался один на один среди неподдающейся разуму вечности, и сердце ему тиснула непонятная тоска. Митька даже головой встряхнул, пытаясь прогнать эту налетную тревогу. «Вот ведь куда повернулось! – не то в удивлении, не то с сожалением отметил он. – Настроился на рыбалку, и на тебе – сойка в воробьином гнезде. Чеши затылок, гони дрожь по телу, казнись… Путаемся мы там у себя, что мыши в норках, бьемся за что-то, горим, а здесь вот все сбалансировано и налажено, гляди и разумей, тяни душу к этой высоте…»

* * *

Далекий гусиный гогот встряхнул Митьку, и он очнулся от дремы, сразу почувствовав, как все его существо охватывает знакомая дрожь. Душа его не то замерла в радостном ожидании чего-то необычного, эффектного, не то, в миг, оставила тело, вознесшись на некую высоту, и Митька застыл в налетном страхе, как бы боясь ее потерять, лежал некоторое время неподвижно, медленно поворачивая глаза с одной стороны на другую. Над ним с легким шумом и кряканьем пронеслись утки, рассекая воздух с такой силой, что слабый его всплеск опахнул Митьке лицо.

– Начинается! – как выдохнул он и сел, оглядываясь.

Стало заметно светать. Различались и метелки стоявших рядом камышей, и контуры зарослей, окаймляющих плес, и зигзаги его рукавов у дальней кромки. «Перво-наперво надо поесть, – мысленно скомандовал сам себе Митька, – позже некогда будет, а без заправки ноги к вечеру не потянешь…» Он наклонился к воде и помыл лицо. Стало и спокойнее и свежее…

Пока Митька подкреплялся плотной едой, побелело небо. Краснота поплыла по его окоему, окрашивая легким багрянцем верхушки камышей, потянулись долгие отсветы по поверхности плеса, упираясь разводьями в тени от плотных зарослей. Неясные звуки проснувшегося озера тронули слух. «Пора!» – как выстрелилось у Митьки в сознании. Он упрятал в рюкзак контейнер с едой, прихваченной на весь день, и, захватив с собой пустой мешок из дерматина да острогу, медленно двинулся по плесу. Вода, тихая и сонная, омывая скользкие голенища сапог, доходила ему до колен.

Едва Митька сделал с десяток шагов, как из старой осочки темным призраком стрельнула метрах в трех первая щука и пошла почти по поверхности, оставляя легкие разводы волн на мелководье.

Митька слегка вздрогнул от какого-то внутреннего толчка, но не стал торопиться. Он спокойно засек, где рыба затаилась, и, подняв острогу, стал подкрадываться. Слышалось, как кругом булькают и плескаются вышедшие на нерест щуки, и та, к которой Митька крался, возилась потихоньку, пуская окружья слабеньких волн. И почти сразу же он увидел ее длинное тело. Тихий, вкрадчивый шаг, еще один, еще… Ударил Митька точно: чуть ниже головы – и, не выпуская древка, налег, чувствуя, как во взбаламученной воде бьется в агонии рыба. Он даже представил мельком, как из нее, умирающей, выходит в воду икра, и рывком поднял острогу.

На зубьях извивалась щука килограмма на четыре. Ловко и быстро он сунул ее в мешок и сдернул с остроги. Окинув взглядом близкий заливчик, Митька заметил другую рыбину, приткнувшуюся к кромке камыша, и с осторожностью дикого зверя двинулся к ней. Быстрый и точный посыл остроги, и на острых зубьях снова затрепыхалась крупная щука. И тут же, совсем недалеко, плеснулась на мели еще одна…

Заострожив шесть щук, Митька прошел к ондатровой хатке, взял из рюкзака мешок побольше, и метрах в тридцати, в густом камышовом заломе, сделал из него нечто вроде садка, перевалив туда добытую рыбу. «Если так дело пойдет, – удовлетворенно отметил он, – то к вечеру не меньше центнера добуду, затарю оба мешка. Придется покряхтеть – пока до берега их дотяну. Но такой момент не больше двух дней светится – на второй заезд вряд ли успею…»

Вернувшись на плес, Митька заметил у залома редкого рогозника нечто похожее на осиновый сутунок не меньше полутора метров длиной, и жаром его обнесло – это была огромная щука. Возле нее, тычась в бока, суетились еще четыре рыбины – мелкие в сравнении с громадиной, хотя и они, по быстрой Митькиной прикидке, тянули больше чем на полметра. «Трутся подле самки, что те мужики возле приметной бабы», – с искоркой юмора отметил он в душевном смятении. Восторг нежданной удачи настолько захлестнул Митьку, что он перестал слышать звуки пробуждавшегося озера и ничего, кроме неподвижного хребта, стоящей в дремотной неге, редкой рыбины, не видел. Ему до того захотелось добыть эту щуку невиданных раньше размеров, что сердце зашлось в отчаянном трепете, и дыхание перехватило. Медленно-медленно Митька двинулся к рыбе-великану, держа острогу в вытянутой руке и горячея чуть ли не всем телом от тревожной мысли упустить ее. Но ему только казалось, что щука-гигант дремлет от удовольствия, выгоняя из отягощенного икрой брюха быстрые струйки икринок. Она, не подпустив сгорающего от чрезмерного азарта рыбака метра на три, мощно взыграла хвостом, выплеснув из мелкой воды несколько бугристых волн, и отошла к протоке, потянув за собой и четырех спутников. Митька не отрывал взгляда от накатной дорожки, обозначавшейся на поверхности плеса от хребта щуки, и заметил, где она остановилась. Снова вкрадчивое движение с затаенным дыханием, накрепко зажатое для быстрого и точного удара острога, и снова облом – большая рыба точно так же ушла от него в дальний угол плеса. Несколько раз Митька пытался подколоть эту осторожную щуку-великаншу, но все безуспешно. В конце концов она отплыла к протоке поглубже, где вода поднялась до самого верха Митькиных сапог, и он остановился, хотя и сыграли в первый момент мысли о том, что вода не очень холодная и можно дальше преследовать желанную до зубовного скрежета добычу, но мысль о том, что на метровой глубине точно ударить острогой вряд ли удастся, остановила его. «И как она меня чувствует? – терялся в предположениях Митька. – Не то по воде что-то передается, не то видит? Жалко, что не смог добыть такую махину. В ней, поди, весу больше пуда будет. Кому скажи – не поверят…» Митька как-то сник, почти с безразличием оглядел разводья воды между камышами, определяя свое местонахождение, и отметил с легкой тревогой, что мог уйти за огромной щукой невесть куда и заблудиться в этом безбрежном кружеве зарослей. И почти сразу же уловил и дуновение легкого ветра, и частые всплески нерестящихся щук и с твердой решительностью двинулся к заветному плесу. Азарт охоты у него прошел, и Митька без пыла и дрожи в напряженном теле кидал и кидал острогу в потерявших осторожность рыб, почти машинально отмечая – сколько их добыто, да время от времени возвращаясь к заветному садку, чтобы облегчить заветный мешок. Немало и покалеченных щук ушло от него, срываясь с остроги из-за неточного удара – вода на мелководьях хотя и была неглубокой, а все же искажала поле зрения, и трудно было избежать ошибок. Митька сожалел об этом, понимая, что раненая рыба все равно пропадет, и мельком прикидывал – сколько таких щук погибнет вообще, если даже он, опытный в этом деле, упускает подранков, а немало и начинающих любителей рыбы лазят на мелководьях по всему приозерью.

До него долетали далекие выстрелы откуда-то со стороны небольшой деревни у озера, но он не тревожился, зная, что это местные браконьеры стреляют из ружей нерестившуюся рыбу вблизи берега. Рискуют, да разве что-то остановит человека в угарном азарте, тем более, когда он подогревается мыслями о вкусной еде? «Шальные, ребята живут в том Прибрежном, – с искоркой не то одобрения, не то зависти подумал Митька, продолжая свое дело, – да куда им до меня. Два-три раза стрельнут – и во дворы, чтоб успеть скрыться. Канонаду надо устраивать, чтобы добыть столько же. А с ружьем не больно разойдешься – инспектора быстро возьмут за жабры…» – Он самодовольно улыбнулся, накалывая на острогу очередную рыбину.

Прошло немало времени. Холодком потянуло. Потускнело, а потом и вовсе исчезло солнце. Стал усиливаться ветер, зарябил вначале воду на закрытых плесах, потом настойчиво и грубо закачал камышовые метелки, почти обтрепывая их. Но Митька, разогретый в нелегких движениях по мелководью, не ощутил этого и продолжал острожить все еще нерестящихся щук. Он улавливал и рокот мотоциклетных моторов на берегу, и какие-то гудки, но не тревожился, хотя и знал, что это инспектора дефилируют на мототехнике вдоль озера, надеясь кого-нибудь захомутать. Но какой глупец выйдет из камышей, слыша их? Разве что по пьянке…

А ветер все усиливался и усиливался. Теперь он уже не качал, а с яростью лохматил тростники, валил их в разные стороны, вертел, окуная в забурлившую даже вблизи отмелей воду. По небу поплыли плотные и низкие тучи. Нерест, как по команде, оборвался – щуки ушли в глубину. «Все, кончать пора! – словно опомнился от налетного охмурения Митька. – Погода к дождю закручивает, а то и того хуже. Угадали, как всегда, прогнозисты пальцем в небо – сухо, ясно… Еще и проселок расквасит, набуксуешься. Ладно, гнать мысли попусту некогда, – одернул он сам себя, – перекантую рыбу к берегу – и на ондатровую хатку, спать. Плащ у меня надежный, ни дождь, ни ветер не пробьют, а там видно будет что к чему…»

Разделив добытую рыбу пополам, Митька перекинул через плечо веревку, привязанную за горловину мешка, и потянул мешок к берегу. Он заскользил за ним бесшумно, как надувная лодка, и, увязая сапогами в илистом дне, Митька тащил добычу по длинным извилистым протокам, чувствуя и въедливую боль в плечах от веревки, и неприятную испарину на спине, хотя легкую его куртку и прошивал насквозь напористый ветер. «Пожалуй, лишку наколотил, – подумал он мимолетно. – Да разве устоишь против такой везухи».

Над камышами запорхали редкие снежинки, похожие на птичий пух, быстро таяли в воздухе, не долетев до воды. Затемнел окоем от поднимавшихся из-за горизонта густых туч, и Митька встревожился, поняв, что погода резко меняется. «И откуда что взялось?! Светло, тепло – и на тебе – зима возвращается. На таком ветру, да со снегом, быстро закостенею. И одежды теплой не взял, рассчитывая не париться, лазая по камышам, и укрытия нет подходящего…»

Остановившись у плотного камышового залома вблизи берега, Митька освободился от веревки и выпрямился. На опушке берегового леса он заметил желтый милицейский уазик и поневоле пригнулся, хотя и понимал, что увидеть его даже в бинокль трудно.

– Стоят, караулят, волкодавы, – вслух произнес Митька, – ну-ну – ждите с моря погоды, авось и выгорит кого-нибудь засупонить. – Он усмехнулся, нырнув назад, в сухостой зарослей, и в этот момент ему в грудь ударил такой силы ветер, что Митька едва устоял, припав к куртине камыша. Замелькали перед ним хлопья снега, жестко хлеща по лицу, холод загулял по телу. «Вот тебе и весна-красна! – метнулась у него злая мысль. – Не зря рыба шла на нерест валом – чувствовала, видно, этот шальной разворот погоды, торопилась… Чему удивляться – Сибирь-матушка…» Боясь потерять ориентировку в дикой пляске налетного снега, он побежал, широко разбрызгивая сапогами помутневшую воду и придерживаясь в низком наклоне плотных стенок старого камыша, ослабляющих удары тугого ветра. Протока, разворот, плес, снова протока… Гнулся и гнулся в беге Митька, подставляя снежным ударам, налетавшим с разных сторон, то левый бок, то правый, то грудь, тупо чувствуя, как медленно коченеет все напрягшееся тело.

«Ничего, выдюжу! – теплился он надеждой на крепкое здоровье. – Только бы не плутануть, выйти к ондатровой хатке. Там натяну плащ – и не так будет дубарно. – И тут же мелькнуло: – А лучше бы – бросить все и к машине выбираться, не зарабатывать чахотку в таком надрыве – холод-то идет собачий! – Но эти здравые мысли сразу отверглись каким-то внутренним протестом. – Весь день колотился, и все прахом?! Ну нет, не брошу гнить столько рыбы, как-нибудь перемогу эту напасть…»

Вода стала глубже, и Митька пошел шагом, хватая открытым ртом холодный воздух вместе с броским снегом. «Передохнуть бы, – наплывали у него обметные мысли, – да попробуй присядь даже на корточки – вода сразу подопрет под зад, а замочить причинное место и вовсе рискованно. В машину бы сейчас да включить печку! – вновь запросило тепла его тело, и вновь погасились эти мысли. – На берег сейчас и без рыбы не сунешься – заловят и начнется: кто да что, да откуда и зачем. Еще и машину станут искать в лесу, а кто ищет – тот всегда найдет – не отвертишься…»

А снег повалил гуще, нагнал на воду «сало», выбелил камыши, занавесил все доступное взгляду пространство, смазывая ориентиры.

«Только не метать икру! Только спокойно держаться! – утешал сам себя Митька. – Иначе дойдешь до точки и ляжешь под этим снегом где-нибудь в камышах». – Он даже головой встряхнул, прогоняя жуткие мысли, и в один мах смел ладонью мягкий налет снега, протирая глаза. И почти сразу же в белом мельтешении обозначилась емкая шапка ондатровой хатки, и словно теплой волной обнесло Митьку. Откуда силы прибавилось – в напор кинулся он к заветному месту и, отряхнув от снега плащ, натянул его, закрыв голову капюшоном. Сразу же потеплело, и вроде буря не так рьяно стала кидаться на него. «Рассиживаться не буду, – едва передохнув несколько минут, решил Митька. – Да и хатка теперь мокрая. Потяну вторую поноску, а там видно будет. Может, этот циклон и закончится скоро…» Он так же, как и в первый раз, накинул на грудь веревку и, опираясь на острогу, поволок к берегу второй мешок.

Снег бил теперь в спину, и Митьке казалось, что шальной ветер задирает на нем не только плащ с курткой, но и кожу, обнажая позвоночник. Мокрые руки начали стынуть до бесчувственности, и он останавливался, грел их дыханием, но мешок не бросал, волоча его дальше и дальше к захоронке с первой поноской. «Нажадничал, – гнул себя Митька уже тяжкими мыслями, пытаясь притушить болезненное ощущение холода, – теперь надрывайся и гноби себя в этой стылой зыби. Надеялся, что тучи быстро пронесет ветром, а непогода все сильнее и сильнее напирает и, скорее всего, за сутки не уймется. Бросать надо мешок да прятаться в сухие камыши, где погуще. Есть же такие вблизи берега, есть! Но до берега еще ого-го…»

Деревенели от напряжения ноги, и вода казалась Митьке плотной, как расплавленный металл, а сапоги – пудовыми, но рыбу он все же дотянул до приметного места и сквозь снежные завихрения вновь разглядел на фоне темнеющего леса милицейский уазик. «И в лесу, как пить дать, еще один притаился, – с твердой уверенностью заключил Митька. – Не нравится мне такой навал – будний день, а инспекции, как никогда, густо. Наверняка кто-нибудь из местных жителей настучал насчет шального нереста – вот и понаехали. Еще, чего доброго, нарвешься на них ночью. Придется иным путем назад выбираться – правее брать, много дальше, зато надежнее…»

Он быстро нашел довольно плотный камыш на сухом прибрежном месте и спрятался в нем, присев на крепкий залом. «Вот тут и перекантуюсь до темноты, – с некоторым удовлетворением решил Митька. – Все подо мною не сырая кочка, и до берега рукой подать, не то что по хлябям, проток тащиться…» Прикрывшись плотнее полами плаща, он съежился и притих.

Снег плотно лег на залысины камыша, сухие проплешины прибрежных плесин, береговой взлобок, набился емкими лохмами в гущину заломов, и ощутимо похолодало. Митька чувствовал, как медленно и неумолимо мерзнет. Вначале стали стынуть ноги, затем – руки и спина. Он плотнее и плотнее вжимался в холодный камыш, грел кисти под мышками и как бы прислушивался к своему иззябшему телу, стараясь внутренними усилиями хоть как-то держать тепло. «Тут тебе и точка будет, если не убежишь, – словно шептал кто-то на ухо. – Не жди темноты – брось все и выбирайся…» Но хранимое Митькой тепло будто сжалось в некий комок, растянуть который было выше его сил. Минута, вторая, третья… И ветер вроде стал тише, и не так хлестко сек лицо снег, и камыш не качался…

Коварная дрема тихо подкрадывалась к Митьке. Высокие тростники вокруг его схоронки поднялись еще выше, превратились в зеленые деревья, забитые снегом плешины оказались лесными полянами, а снежный слой на плаще ощущался, как пласт теплого сена…

Сколько времени тянул этот полусон-полудрему Митька – неизвестно. Молодой его организм не до конца поддался опасному обману, какие-то клетки сознания находились начеку и забили тревогу, разрушив иллюзии. Митька не без усилия разомкнул веки и не разглядел ближнего камыша. «Темно!» – обожгла его первая радостная мысль, и сразу же он ощутил тягучую боль в окостеневшем теле. Митька хотел встать, но не смог разогнуть ноги, словно уперся коленями во что-то. «Не психуй! – мелькнуло в сознании. – Грейся!» И он, как бы гася мысль, зашевелил полубесчувственными ступнями, заелозил спиной по твердому камышовому залому, задвигал руками по сухой куртке, растирая кисти о бока, бедра, колени… Острая боль впилась иголками в пальцы, потянула кожу на запястьях. Прикусив губу, Митька принялся бить кулаками по голеням, перекатываясь с бока на бок, взбрыкивал по-детски, и теплота пошла откуда-то изнутри. Руки будто разбухли от нее, стали толще и тяжелее. Защемило пальцы ног в болезненной судороге, и Митька с трудом, опираясь на острогу, поднялся.

Снег кончился – не сек лицо, и ветер почти обессилел, но холод слизывал теплоту с лица и рук, проникал под одежду. Митька осознавал, что надо двигаться и двигаться, поднимать иное тепло, более сильное, иначе не согреться, и, едва переставляя одеревеневшие ноги, медленно побрел к спрятанным мешкам с добытой рыбой. «Чуть совсем не окоченел, – уже с теплинкой в душе не то пожурил, не то похвалил себя Митька. – Теперь некого и нечего бояться – инспектора наверняка закимарили в теплых машинах, им не до браконьеров, и погода вроде назад попятилась. Пролетел какой-то циклон журавлиным клином, набезобразничал. Яркий день стоял – и на тебе – за щеки хватает… – Он нащупал в воде, под снежной кашицей, скользкий мешок и потянул к себе. – Сейчас потечет на спину, и через плащ нутро заноет, а оно еще не отошло от дубориловки. – Представив, как он будет тащить сырой, холодный и тяжелый мешок, Митька даже содрогнулся, как бы прогоняя остатки озноба, еще таившиеся на лопатках, и стряхивая неприятное ощущение, готовое залечь вдоль хребта. – И все в угоду Гальке и Бурукину? Мне-то все это зачем? Да еще и с такой угробиловкой…» – Мысли текли у него как бы сторонне, неуправляемо, а руки делали свое дело. Взвалив мешок с рыбой на спину, Митька, согнувшись под его немалым весом, двинулся из камышей.

Легший на землю снег затянул белизной все, не обозначив даже козырек берегового среза, и Митька едва не упал, упершись в него. Кое-как перекантовавшись на твердую землю, он остановился, чтобы передохнуть, и, еще ничего не услышав и не разглядев, уловил всем своим напряженным телом какую-то опасность. Вмиг выскользнув из-под мешка, Митька бросил его на землю и, даже не определив – откуда исходит эта опасность, рванулся назад в камышовые заросли.

– Стой! – раздался резкий окрик. – Стой! – Ясно послышался топот ног о прихваченную морозцем почву.

«Патруль! – стрельнула догадка. – Напоролся! Вот тебе и глухая ночь!» – И Митька наддал в напор насколько хватило духа.

Человек, преследовавший его, был или староват, или слишком грузен – он явно отставал. Это угадывалось и по топоту ног и по голосу. «В камыши! Скорее в камыши! – гнал мысли Митька в захлебе жгучего бега. – Там спасение!»

– Стой, стрелять буду! – снова раздалось сзади, и почти тотчас в уши ударил тугой хлопок, встряхнул Митьку до замирания сердца.

Над землей повисла ракета, высветив все вокруг, и Митька, как ослепленный заяц, заметался в ошпаре накатного испуга, забегал взглядом по близким зарослям камыша, ища место, где можно спрятаться. Боковым зрением он заметил, как у леса вспыхнули фары, и вовсе осекся духом: «Хана! Сейчас на машине догонят! Не выкрутишься!»

Пойманной птичкой заколотилось сердце, огонь удушья вспыхнул, но и камыши были рядом. Митька пробежал по ним с десяток шагов и упал, зацепившись ногой за старые стебли рогоза. Вода хлынула поверх головы, за шиворот, прокатилась волной по распаренной спине. И в это время ракета стала гаснуть. Отплевываясь и ругаясь про себя, Митька барахтался в мелкой воде, пытаясь освободиться от крепкого травяного оплета и встать. Кромешная тьма закрыла его и от преследователя, и от автомобильных фар. Лишь где-то сзади ревел мотор, да кто-то еще кричал властным голосом:

– Стой! Стой!

Митька понял, что ушел от погони, и резко вскочил, не без боли освобождая зацепившуюся ногу, кинулся дальше, в густоту зарослей. Поворот, еще один, еще, и сапоги снова запутались в связке старого камыша, и снова он упал, царапая руки и лицо. Момент, и вторая ракета осветила низкий небосвод, но Митька не шевельнулся, тихо подгребая под себя сырой мох с ломкими стеблями какой-то травы. Он понял, что человек, который гнался за ним, без сапог и вряд ли сунется в грязь.

– Здесь он где-то, – послышались недалекие голоса. – Надевай болотники… Далеко не уйдет…

– Ну, уж теперь хрен вы меня возьмете! – с отрадой прошептал Митька и, дождавшись, когда ракета, пыхнув краснотой, погасла, вскочил. Грязный и мокрый плащ остро захолодил тело, и Митька сбросил его – стало легче бежать. Ориентируясь на голоса и надсадный гул мотора инспекторской машины, вероятно, застрявшей на какой-то промоине, присыпанной снегом, он стал ломиться через камыши вдоль берега.

«Вот тебе и спали-дремали, – тянул Митька жгучие мысли об инспекторах. – Дежурил, видно, кто-то и засек меня в бинокль ночного виденья. Чуть не подловили красноголовики. Теперь бы только до машины без приключений добраться да до дома быстрее доехать. – Он чувствовал, как согревается по-настоящему, несмотря на ветер и холод, как каждый мускул его измученного тела вновь обретает нужную упругость и бежал, бежал свободно, без захлеба. – Со здоровьем бы все обошлось, а то прошило меня ветром насквозь, да еще и мокрого…»

Камыши потянулись дугой вправо, и через несколько минут, окинув взглядом близкий лес, Митька выскочил на знакомую поляну.

Все вокруг белело, как зимой. Лишь тальниковые кусты, уже бросившие сережки, траурно чернели, да мельтешили едва заметные кроны деревьев, раскачиваемые ветром. До опушки рукой подать. Митька пробежал это открытое пространство с затаенным дыханием и, очутившись под деревьями, постоял недолго, прислушиваясь к далекому реву автомобильного мотора и, замечая, как хмурое небо секут всполохи мощных фар. «Эх, и не спиться же им в ночь глухую…» – с иронией подумал он про инспекторов и где шагом, где бегом пересек знакомый до каждой прогалины лес, выходя к замаскированной машине.

Откидав маскировку и свернув тент, Митька открыл ключом дверцу и упал на сиденье. Поворот ключа, и мотор сразу завелся. Мелкую, едва уловимую дрожь ощутил Митька всем телом, с отрадой утверждаясь, что окончательно выпутался. «Все! Отшумело, отболело, и слава богу, что отделался потерей рыбы, да плаща, – как прозвенело в голове. – Теперь никакой инспектор мне не страшен: если даже и остановят по дороге, доказательств, что я острожил рыбу, нету – в озере все осталось. Лешего им лысого в зубы, а не Митьку Тулупа… – Но в угон этим мыслям тянулась легкая досада, не истаявшая даже в маяте спасения: – Отделаться-то отделался, да улов жалко: там щук было почти с полсотни, и все не меньше двух кило – мелких я не трогал…»

Теплый воздух потек от включенной печки, и Митька почувствовал, как накатами расслабляется намученное холодом и нервным напряжением тело, как неприятно стала липнуть мокрая одежда. «У меня же запасные штаны и куртка в багажнике! – вспомнил он. – Надо снова нырять в ветряную стынь, бр-рр…» – Митька передернулся, и ему пришлось сделать немалое усилие, чтобы выйти из машины.

Темно. Холодно, Ветрено. Лес, хотя и гасил напор ветра, потоки холодного воздуха все же стелились над землей, и пока Митька стягивал с себя все мокрое, зыбкая дрожь снова овладела им. «Сейчас, сейчас, – бодрил он себя, – надену сухонькое, и все – никаких передряг больше…»

Через несколько минут Митька сидел в салоне, готовый к отъезду. Было тепло и тихо. Он включил приемник и, отыскав какую-то музыку, зажег фары. Мощный свет ударил в темноту, высветив до веточек ближние деревья, ивовые кусты и неясный просвет старого проселка. Вглядываясь в освещенное пространство, Митька тронулся с места и спокойно поехал по заснеженной прогалине, кем-то и когда-то проделанной среди лесного отъема. Он то прислушивался к своему организму, ощущая непонятные протяжки знобкого наката по телу, то переносился мыслями в город, домой, представляя лицо Галины. «Гудеть она сразу не будет – хитра. Зато после заденет под ребра подковырками, прокатится утюжком по душе, только поворачивайся… Нет, хватит. Тешился этой рыбалкой не один год – пора и завязывать, в другой угол целиться…»

Скоро в свете фар открылось безбрежное пространство, непривычно белое после пестрого леса, и почти сразу же стало видно на ней далекую полосу шоссе. «Выбрался, – облегченно вздохнул Митька, расслабляясь после напряженного движения по лесному проселку, – теперь только держись!» Он поддавил педаль газа, и машина рванулась по асфальту, вздымая по бокам вихри тонкого снега. «Рискованно так гнать, – вяло подумалось Митьке, – слететь можно в кювет, – но скорость не убавил, а лишь крепче сжал баранку. – Проскочу до основного поворота – пока встречных нет, а то жаром что-то обносить начало, не заболеть бы…»

На въезде в город Митька сбросил газ и, пропетляв по переулкам, сокращая путь, выбрался к гаражному кооперативу. Тихо, безлюдно. Он подрулил к своему гаражу и, пока открывал двери, тупая усталость сковала его настолько сильно, что Митька ставил машину на место уже в каком-то полусне-полубреду. «Ноги не держат, хоть здесь вались, – тянули его к отдыху вялые мысли. – А дом-то рядом…»

Медленно, с раскачкой, поднялся Митька на третий этаж и долго вдавливал кнопку звонка у дверей, ясно слыша его мелодичное верещание в прихожей.

– Кто там? – раздался вскоре испуганный голос Галины.

– Свои! Открывай! – хрипло выкрикнул он и навалился на дверь.

Распахнув их, Галина отпрянула в коридор. В ее расширенных глазах полыхнул испуг.

– Что с тобой, Митя?! – закричала она, хватая его под мышки.

– Ясно что, в пургу попал в озере, еле выбрался.

Галина больше ничего не спрашивала. Она быстро и ловко стала снимать с него одежду.

– Сейчас, сейчас, пойдем на диван, приляг, а я тебе сделаю теплую ванну…

Но Митька уже засыпал на ходу, чувствуя, как накатный жар начинает заливать все его тело.

3

В фабричном гараже Володька прижился быстро. Одним он понравился своей простотой, готовностью помочь в любую минуту, другие завертелись возле него, полагая, что при случае он всегда замолвит словечко перед начальством, и только моторист дядя Гриша Портнов не проявил никаких чувств.

Володька столкнулся с ним в первые же рабочие дни, когда принимал машину. Мотор у «Волги» чуть-чуть пощелкивал клапанами, но Портнов отказался их регулировать.

– В ушах у тебя, молодой человек, пощелкивает, – бросил он и отвернулся.

Володька не стал жаловаться Фолину, сам вскрыл крышку клапанов и отрегулировал зазоры. Кроме того, он решил заменить кое-какие детали. Фолин отпускал все, что ни просил Володька, даже поставил новые колеса с шипами, хотя время гололеда проходило.

В первый же выезд Володька получил от Фолина подробную инструкцию, как вести себя с шефом, и все усвоил. Правда, ему не понравилась жена Бурукина, которую пришлось возить по знакомым. Но Бурукин заверил, что такое будет нечасто.

* * *

Перед выходными Бурукин спросил у Володьки, как он смотрит на то, чтобы съездить на охотничью базу фабрики.

– … Я там с Нового года не был, – добавил он, – подышим весной, порыбачим…

– А мне-то что, – пожал плечами Володька. – Все равно в выходные дни делать нечего.

– Вот и прекрасно. – Бурукин даже улыбнулся, довольный.

В субботу, с утра, в назначенное время, Володька подогнал машину к дому шефа, и тот вышел довольно быстро, хмурясь, кивнул, не подавая руки, и сел на заднее сиденье.

«Наверняка с женой пошумел», – подумал Володька, выруливая к окраине города.

Асфальт был сухим и ровным – машина будто не катилась по нему, а плыла.

– Ты, Владимир, не гони шибко, – попросил вдруг Бурукин, как бы очнувшись, – торопиться нам некуда. Я еще вчера отправил на базу Сергея Ивановича с Гуртовым – должны баню выстоять к нашему приезду и уху сварить. А сейчас мне хочется на природу полюбоваться, город уже глаза зашорил своей каменной пестротой, простора охота.

Володька чуть сбавил скорость.

– Как в общежитии? Доволен?

Володьку поселили в одну из комнат двухкомнатной квартиры, отданной под общежитие молодым специалистам. До этого в комнате стояла вторая кровать, но ее убрали.

– Спасибо, все нормально, – искренне ответил он.

– Контакты наладил?

– Пока еще нет…

– Ну-ну, давай. Там у тебя ребята веселые.

На этом и закончилось их общение. Не меньше часа Бурукин поглядывал в окна, и лицо его то светлело от каких-то неясных впечатлений, то становилось хмурым, вероятно, от неприятных мыслей. Володька все это замечал, изредка кидая взгляд в зеркало заднего обзора.

На взгорке, за небольшим лесом, показалась деревня, и Бурукин махнул рукой вправо:

– Поворот будет, не прозевай.

– Проедем? – поглядев на серую змейку проселка с блестящими росплесками талой воды, спросил Володька, притормаживая.

– Обочины уже просохли, проскочим мимо луж, а если вдруг и сядем ненароком, сбегаешь на базу за трактором. Тут всего-то километров пять осталось.

Машина медленно покатилась мимо лесных опушек, пахнущих талой водой. Разопревшие от избытка тепла мягкие ветки деревьев проносились совсем близко, и видно было, что они обсыпаны набухшими почками, издающими тонкий аромат. Густо-желтые горицветы то тут, то там выделялись своей яркостью среди жухлой травы, а на припеках стерильно белели подснежники.

Володьке за годы службы в армии как-то подзабылись эти живые проявления весны в родном краю, и он с легким восторгом схватывал боковым зрением и сиреневый налет на ветках, и зеркальный блеск талой воды в глубине леса, и первые цветы…

– Ну-ка, притормози! – приказал вдруг Бурукин. – Дай подышать радостью.

Выбрав место посуше, Володька остановил машину и тоже вслед за Бурукиным открыл дверку, распрямляясь в огляде близкой опушки затопленного водой леса и утопая взглядом в размахе сиреневых далей.

– Красота! – не удержался Бурукин от налетного восторга. – А воздух – благодать!..

Блуждающий ветерок приносил то легкий аромат березовых почек, то горьковатую поволоку цветущих ивняков, то тленный запах прошлогодней травы и соломы, то прохладу талого снега…

– Бьемся мы там, в городе, среди каменных коробок, чего-то ищем, чего-то ждем, а жизнь-то живая вот она, рядом! Лови ее, тешь душу! – зафилософствовал Бурукин. – Все просто, все ясно…

Услышав его возгласы, из самой середины леса с тревожным кряканьем поднялась пара уток, замельтешила между пестрых стволов, переливаясь на солнце цветным оперением.

– Вот и кондер полетел, – шутя, кивнул на уток Бурукин и вдруг, посуровев, заторопился в машину. – Поехали, а то нас люди ждут!

«Ждут – подождут, – скаламбурил про себя Володька. – Там, может, и рыбалки никакой нет».

За лесом дорога пошла круто влево. Какие-то строения обозначились за сеткой тальниковых кустов, и тут же проселок будто оборвался – взгляду распахнулось большое озеро.

– Ну, вот мы и добрались, – с заметным оживлением произнес Бурукин, вглядываясь в ветровое стекло.

Мелькнула у поворота трафаретная табличка, толстые стволы старых деревьев, и машина едва не уперлась в решетчатые ворота.

– Погуди, – приказал Бурукин.

Володька нажал сигнал, и тут же появился человек, ловко и быстро распахнул ворота, приглашая в обширный двор, обнесенный штакетником.

– Давай вон туда, – показал Бурукин на небольшой домик с голубыми наличниками на самом обрыве, у берега.

Из соседнего с ним такого же домика вышла женщина, и Володька узнал Лену, секретаршу. «А она что тут делает? – удивился он. – Тоже рыбачит? – И отмахнул мысленный вопрос: – Мне-то что до этого». Он и раньше замечал, что шеф неравнодушен к молодой и красивой секретарше, но неожиданный поворот как-то неприятно скребанул душу.

От озера, снизу, торопливо шел Фолин, улыбался. Володька заметил, что он смотрит на Бурукина, а его вроде не замечает. «Чего хочешь, – мелькнула обидная мысль, – он начальник, а ты извозчик…»

– Как доехал, Алексей Гаврилович? – заговорил Фолин, еще не дойдя до них.

А Бурукин уже вышел из машины, помахал Лене рукой, все еще стоявшей на крыльце соседнего домика, и шагнул навстречу Фолину.

– Отрадно, Сергей Иванович, лучше некуда. А как у вас дела? Уха готова?

– Как планировалось. – Фолин пожал протянутую Бурукиным руку. – В Круглом уже льда нет. Егерь запустил скважину еще в начале апреля, весь лед водой съело. Рыба отменно ловится.

– А баня?

– Заканчиваю топить, Алексей Гаврилович, – подобострастно опередил Фолина в ответе подбежавший егерь. – Пока то-се – будет готова.

– Хорошо, – кивнул Бурукин, направляясь вместе с Фолиным к добротному дому. – Шофера моего определите как подобает, – кинул он егерю через плечо.

«Хорошо, хоть побеспокоился, – гася легкую обиду, подумал Володька, шагая за егерем. – А то увидел Лену – и «в зобу дыханье сперло». – Он оглянулся и заметил, как секретарша в тесных джинсах, четко подчеркивающих стройность ее фигуры, тоже шагает к дому с резными наличниками.

– … В нем обычно председатель месткома живет, – докладывал егерь про неказистый домик, к которому они шли. – Это он только с виду не ахти какой, а внутри там обставлено не хуже, чем у Гаврилыча. – Егерь отомкнул увесистый замок. – Здесь две кровати, выбирай любую, – сразу перешел на «ты» егерь. – Постель вся в шкафу. Покушать сейчас сообразим…

Володька молчал, стягивая сапоги. Он встал рано, накрутился в гараже, готовя машину, да и дорога утомила, и его потянуло на отдых. Сняв свитер и джинсы, Володька завалился на диван. Сон вмиг накатился на него, вытесняя из памяти образы и мысли.

Прошло не меньше часа, и Володьку разбудил громкий возглас егеря:

– Вот и уха, и еще кое-что к ней. Вставай, перекуси.

Тут же вошел Фолин.

– Как устроился? – оглядывая обстановку, спросил он.

– Пойдет. – Володька улыбнулся. – Тут не то что отдыхать – жить можно.

– Вот и хорошо. Подкрепись и в баню готовься. – Фолин двинулся к двери.

– Пойду и я к начальству. – Егерь растянул в улыбке обветренные губы. – А то, может, понадоблюсь.

* * *

В предбаннике пахло мылом и сыростью, и Володька слышал, как кто-то кряхтел и охал за дверью.

– По лопаткам, Миша, по лопаткам, а то ноги горят…

Понятно было, что егерь ублажает шефа распаренным веником.

– Во разошлись, – с напускной веселостью кивнул на дверь Фолин, – и нам жару не оставят.

– Жару там на десятерых, – отозвался угрюмый Гуртов, – только вот с вениками напряженка.

– Мы, кажется, рановато пришли. – Фолин стал застегивать распахнутую, но еще не снятую рубаху. – Надо бы дать Алексею Гавриловичу одеться.

– Не сглазим, – буркнул Гуртов, – не такой мужик что ли?

– Неудобно как-то.

– Неудобно, Сергей Иванович, штаны надевать через голову, а тут, в бане, все удобно.

– Тебе так кажется, а шефу не нравится, когда его со всеми ровняют.

– Ничего. – Гуртов, механик транспортного цеха, всегда чем-то недовольный, изобразил на лице нечто вроде улыбки. – Перетопчется.

Дверь вдруг распахнулась, как от удара. Горячий воздух вместе с паром рванулся в предбанник, и следом за этой волной вылетел Бурукин, красный, как окоем на закате.

В первое мгновенье он даже не заметил мужиков, отпрянувших в сторону, и упал на соломенную подстилку, в угол. За ним на четвереньках выполз егерь.

Фолин прикрыл двери в баню ногой.

– Ничего себе ухлестались! – с ноткой восторга выкрикнул он.

Бурукин поднял голову, осоловевшими глазами обвел предбанник.

– Вы уже тут! – удивился он.

Фолин стушевался под его взглядом.

– Мы думали, что вы уже помылись.

– Плохо думали. Я еще раз буду париться.

Гуртов, ни слова не говоря, начал надевать снятую было одежду.

– Если так… – Фолин тоже потянулся за штанами. – Мы можем и погулять еще.

– Вот и гуляйте…

Егерь лежал ничком на подстилке и молчал. Тело его красилось розовыми полосами.

Володька перешагнул через него, выходя следом за Гуртовым.

– Я говорил вам, что рано, – как только они отошли от бани… вроде бы стал оправдываться Фолин.

– Да там места – на шестерых рассчитано, – отозвался Гуртов, – просто Гаврила большого начальника из себя гнет.

– Да ну, – не согласился Фолин. – Толкотни он не любит – вдвоем-то вольготнее.

– Козе понятно. – Гуртов покосился на молчавшего Володьку. – С Ленкой не договорился – вот и злится.

– Чего треплешься? – осадил Фолин механика. – Дойдет до Бурукина – головы не сносишь.

– Напугал. – Гуртов усмехнулся. – Я свою голову всегда найду куда приклонить. Крути – не крути, а механик я классный. Меня везде возьмут. Да еще и на более высокий оклад.

– Руки-то у тебя действительно деловые, – согласился Фолин, – и голова на месте, а вот характер, как у козла…

– Какой есть – не выправишь, – не обиделся Гуртов.

Солнце висело над далеким заозерным лесом, уже нежаркое, как днем, но еще ослепительное. Низко скользящие его лучи золотили чистый плес большого озера, кроны и стволы деревьев, крыши домиков базы.

– Привыкаешь? – вдруг спросил Фолин Володьку.

Тот, щурясь, глядел на озеро.

– А какая привычка? Не первый раз за рулем.

– Я в другом смысле – работать с начальником?

– Пока нормально, – уклонился Володька от прямого ответа.

– Ну-ну, – вмешался Гуртов. – Гришка вон, Замятин, седьмой год у нашего генерального директора в рулевых, а нос воротит почище любого начальника. Ни меня, ни тебя не признает. Чуть что – сразу к «генералу», шестерит. Зато квартирка у него в центре города, трехкомнатная на троих, машину получил вне очереди, участок под дачу…

Володьке сразу вспомнился Митька: ведь и ему Бурукин сумел выбить машину, и какие-то деловые отношения у них завязались. «Но там другое. – Володька хорошо знал характер брата и не мог себе представить его в угодничестве. – Митька скорее пошлет куда подальше в таком разе, а плясать под чью-то дудку не будет».

– Вот и ты, Володимир, – съехидничал Гуртов, – если будешь на задних лапках служить – все заимеешь, а нет – выгонят.

– Поболтай, поболтай, – снова осек его Фолин, – доболтаешься…

* * *

Горячий и распаренный Володька побрел от бани по вечернему лесу, ощущая наплывающую из чащи прохладу и расслабляясь в неге.

Садилось солнце, бросая красные блики на деревья, и было тихо. Только с озера доносился глухой гомон беспокойных птиц.

Обогнув ивовый куст, Володька остановился в растерянности – на поляне спиной к нему стояла Лена.

Он хотел незаметно уйти, но она неожиданно оглянулась и предостерегающе подняла руку – в кустах пела какая-то птичка, и Лена наблюдала за ней.

Поддавшись призывному знаку, Володька тихо двинулся к секретарше, ступая осторожно, чтобы не спугнуть птаху.

В переплете сучьев он заметил соловья – варакушку. Она прыгала по длинной ветке, распустив веером хвост и раздувая синее с черно-рыжей каймой ожерелье из горловых и грудных перьев.

Едва Володька поравнялся с Леной, как под ногой у него треснула сухая хворостина, и варакушка вспорхнула над кустами, скрываясь среди деревьев.

– Эх, такую красоту спугнул! – пожурила его Лена, гася в зрачках блестки радости. – Что это за птичка? Ты знаешь?

Сконфуженный Володька виновато глянул ей в глаза.

– У нас, в деревне, ее огородницей зовут, она по огородам и палисадникам любит гнездиться, а по-книжному – это варакушка. Из соловьев она.

– Откуда такие познания? Я эту птичку в первый раз вижу.

– В юности увлекался птицами, читал много, да и не редкость она на селе. В другой обстановке можно и не обратить на нее внимания.

– Как сказать, – не согласилась Лена. – Здесь-то что особого в обстановке?

– Тишина, лес, весенний вечер, потухающая заря.

– Возможно. – Она отвернулась, глядя на озеро. – Тут и правда хорошо.

В лесу послышались тяжелые шаги, и среди деревьев показался Бурукин в спортивном костюме, эффектно на нем сидящим, с непокрытой головой в копне слегка въющихся волос.

– Воркуете? – произнес он негромко и поглядел на Лену.

Она ничего не ответила, повернулась и пошла к домикам.

Бурукин тоже, не говоря больше ни слова, двинулся за ней.

«Неужели между ними действительно что-то есть? – скользнула у Володьки отвратная мысль. – Ему под пятьдесят, а ей едва ли за двадцать. А что? Мужик он видный, многое может дать. Не то что мы – молодняки. – Но какая-то обида на девушку запала в душу Володьки, почему-то вспомнилась толстая и капризная жена Бурукина, и уже с неким удовлетворением он подумал: – Так ей и надо». – Взглянув еще раз на бескрайнюю гладь озера, он двинулся к своему домику.

Глава 4

1

Крепкий дух шел от подсыхающей земли и навоза, от прогретых кустов смородины в палисаднике и сосновых досок ворот. Дарья с радостью вдыхала этот парной воздух, щурилась, пытаясь разглядеть что-то там, за околицей, в дрожащем мареве.

Корова потянулась к ней, лизнула руку шершавым языком, и Дарья сбросила железное кольцо со стояка ворот, распахнув их.

– Хватит баловать-то, давай в стадо, – с лаской оглядывала она корову, похлопывая по холке. – Давай, давай, милая.

Покачиваясь и шумно отдуваясь, корова вышла за ограду, заметив редкое стадо, протяжно замычала.

– Иди, иди, застоялась за зиму. – Дарья увидела у соседних ворот Аксинью и пошла к ней.

– Проводила свою? – спросила она подружку.

– Проводила, как дочку родную.

Они глядели вслед уходящему стаду.

– Совсем мало коров осталось.

– Мало, – согласилась Аксинья. – Держать теперь трудно – с кормами одна погибель. Попробуй пособирай травушку на клочках.

– Да, заворачивают с покосами так, что скоро последнюю скотину сбывать придется. А мыслимое ли дело – жить в деревне и молоко в магазине покупать?!

– Слушай! – Аксинья вдруг оживилась. В глазах у нее блеснули искорки любопытства. – Правда или болтают, что Лиза Демина детей не хочет? Пашка будто бы желает, а она нет.

– Может, и правда, а может, и болтают, – не определилась с ответом Дарья. – Только не верится мне, чтобы баба детей не хотела. Ей это от природы, от самого Господа, дано. Скорее, не может рожать – вот и фордыбачит. Она же, сказывают, года три в городе жила, а потом вернулась в свою Еремеевку. Чем она занималась в городе – неизвестно. У меня вон свой такой же: махнул в город, нашел кралю и захомутался – жену с малым детем бросил. Я, как увидела ее в первый раз, сразу подумала, что быть бычку на веревочке. То ей не надо, другое не хочу – вся из себя. Выбрала я момент, когда Галька вышла из избы, и Мите прямо в глаза: променял, мол, кукушку на ястреба, ребенка своего бросил. Он отвернулся и пошел в горницу, ничего не сказав.

– Ну, Митя-то живет! Легковушка своя, квартира. – Аксинья заправила волосы под платок быстрым движением руки.

– В легковушке, что ли, счастье? – Дарья отмахнулась. – Я-то вижу, как она его обихаживает, лиса – лисой. Митя и тает, как масло на сковородке.

– Не любишь ты ее просто, вот и все.

– А за что ее любить? Разве хороший человек разобьет семью?

Аксинья шумно вздохнула.

– Дети есть дети. Пусть лучше такие, чем никаких.

Дарья, ничего не ответив на это утверждение, заторопилась:.

– Ой! Чего это я лясы точу – теленок еще не напоен, изревелся теперь.

И, махнув друг другу руками, они разошлись в таких же обоюдных симпатиях, как и встретились.

* * *

Напоив бычка, Дарья выгнала его на лужайку, а сама присела в тень огородного плетня, постелив на низкую еще траву поношенный Митин плащ.

Прогретая земля источала тепло и запах прели в накладку на тонкий аромат цветущих ивняков у недалекого леса.

«Подходит земля, подходит, – по-крестьянски расценила Дарья и тепло чернозема, и весенние запахи, – семян ждет, а пересохнет, не то будет… – Она как бы прислушивалась к нудной боли в затылке и покачивала головой. – Это я вчера перетрудилась в подполе, когда картошку перебирала, надо бы Володю подождать, написал ведь, что приедет помочь с посадкой. Да разве усидишь, когда такая благодать. – Дарья поглядела, как бычок взбрыкивает, натягивая привязь, и почему-то сравнила его с младшим сыном. – Доверчивый он, тяжело ему будет в городе. Народ там всякий. Будет мыкаться, как этот телок, в разные стороны и без нужного догляда. В деревне-то всегда известно, кто на что горазд, поостеречься можно, а там с лету не больно разберешься…» Дарье показалось, что у дома прогудела машина. Она поднялась, превозмогая боль в пояснице, взглянула поверх плетня и увидела Володьку, идущего к крыльцу.

– Сынок, – слабым голосом позвала Дарья, и Володька увидел мать, заторопился к огороду, придерживая объемистую сумку на ремне. – Приехал, – обнимая сына, радовалась она. – Не обманул. А я только сейчас про тебя думала. Письмо-то получила еще на прошлой неделе и с тех пор все в окно поглядываю. А вчера не выдержала, выбрала семенную картошку.

Володька поцеловал мать в щеку и выпрямился.

– Что, кроме тебя, некому перебрать? Нюра могла бы помочь.

– У нее, сынок, своя забота: с хозяйством и ребятишками замоталась, не до помощи. – Дарья подняла с земли плащ, оглянулась на теленка. – Загнать, что ли?

– Пусь ходит, ничего с ним не случится.

– Как ты там, сынок? – не удержалась от тревожного вопроса Дарья.

– Да нормально, – понял озабоченность матери Володька, – работа нетяжелая и непыльная, только вставать рано приходится и поздно ложиться.

Они поднялись на крыльцо, прошли в избу.

– Опять пешком от района? – не то с укором, не то с легкой тревогой спросила Дарья.

– На попутке. Начальник пока машину не дает. – Володька поставил сумку на скамью, у стола, как-то торопясь, достал из нее большой апельсин – Лена его угостила, и протянул матери: – На вот тебе, мам, гостинец.

У Дарьи дрогнула душа в отраде.

– Спасибо, сынок. – Она отвернулась, чтобы не выдать повлажневших глаз. – Сам бы и съел, чего уж вести такую редкость в деревню.

– Чтобы я ел гостинец. – Володька все же уловил волнение в голосе матери и добавил: – Тут вот в сумке еще продукты разные: колбаса, огурцы свежие, сыр…

– Откуда такая роскошь в столь голодное время? – Дарья заторопилась к посудному шкафу. – В городе, говорят, шаром покати в магазинах.

– А я не в магазинах, а на складе для начальства брал вместе с шефом.

– По-блату, значит, – с неодобрением в голосе произнесла Дарья.

Володька знал ее негативный настрой на такой расклад и постарался перевести разговор в иное русло:

– Огород, я видел, просох, – схитрил он. – Пора и картошку сажать…

Дарья поняла его и больше не стала говорить о городе.

– Тебя ждем. Я уже и с Иваном договорилась – плуг обещал и лошадь. Митя-то не приедет? Я его что-то во сне плохо видела.

Володька заколебался, раздумывая: сказать или нет про братову беду, – и решил, что от матери не стоит умалчивать такое, и тихо произнес:

– Митя, мам, в больнице. С воспалением легких лежит. Больше недели уже.

Дарья замерла у шкафа, руки у нее медленно опустились.

– Чего это он заболел и когда?

– На рыбалку ездил в конце месяца и попал в снегопад и холод, а тут рыбнадзор – пришлось прятаться. Вот и вымок весь.

– Ах ты, паразит такой! – Дарья присела на лавку. – Далась ему эта рыбалка! Себя не жалеет, так хоть бы мать пожалел. – Она высморкалась в фартук. – И когда только за ум возьмется, не парнишка уже! Загубит здоровье, что тогда?

– Да ты, мам, не расстраивайся. Он уже поправляется, ходит, еще дней десять побудет – и выпишут.

– И не сообщат ничего.

– Так вначале думали – обычная простуда, – схитрил Володька.

– А ты когда у него был? – Дарья успокоилась, поднялась с лавки.

– Позавчера.

– Галина хоть передачи носит?

– Носит. – Володька нахмурился. – Но он не принимает – поскандалили они что-то сильно.

– Им тешиться да скандалить, а мне все горечь на сердце. Не корова бы с теленком съездила бы в город, помирила их палкой.

– Сами помирятся. – Володька снял рубаху и прошел к умывальнику. – Я Мите возил кое-что. Он запрещает, говорит, что хватает и того, чем кормят.

– А у тебя-то как на работе? – помолчав, снова спросила Дарья, чтобы окончательно потушить постоянное беспокойство о младшем сыне.

– Все так, как писал, только начальник с куражом – любит, чтобы лишний раз ему услужили.

– А ты, сынок, чего хотел? – поняла его Дарья. – Наш вон Дровенюк велика ли шишка, а тоже иной раз на козе не подъедешь.

– Я так не могу. Разве нельзя просто работать?

– Э, сынок, ласковый теленок две титьки сосет. Ты свое дело делай, а на дыбы не становись, уступи где можно. Ты молодой.

– У нас же, мам, в крови этого угодничества нет. Наоборот, всегда друг к другу с подковырками и смешком относились.

– Так то мы, а то они – большая разница.

Дарья, вынув тарелки из шкафа, примолкла, решив больше не перечить сыну.

2

Степашка заметил его издали и побежал навстречу. За то короткое время, пока Володька отдыхал после армии, племяши привязались к нему.

– Дядя Володя приехал, дядя Володя! – Он повис на Володьке, ухватившись за одежду.

Пятилетний Ванятка отстал. Торопился, переваливаясь, как гусь, пыхтел.

Володька открыл сумку с гостинцами, и ребятишки оба ухватили по тепличному огурцу.

– Они хоть мытые? – на высоком крыльце появилась Нюра.

– Конечно, баба вымыла.

Из-под навеса вышел Иван, заулыбался.

– А, городской пожаловал! – Он крепко стиснул Володьке руку. – Ну, проходи в дом, рассказывай, как там устроился, где живешь.

– Шибко-то чего рассказывать? Без года неделя прошла… – Володька тоже улыбался. Ивана он сердечно уважал. Старший брат заменил ему в детстве отца.

– Неделя не неделя… – Иван потянул его в дом. – А за месяц перевалило, есть о чем с братом поделиться…

* * *

За столом они обсудили городские новости. Случай с Митей вроде обрадовал Ивана.

– Может, на этот раз образумится, бросит сомнительные дела. Чую, что какой-то там кооператив до добра не доведет: раз создан не по надобности, а по стремлению к деньгам, то рано или поздно такой оборот вылезет гнилью по жизни, как шило из мешка. – Он помедлил немного, поглядывая на молчавшего Володьку. – Да и не в наш родовой корень такие дела…

– Завел ты, Ваня, какой-то ненужный разговор, – с явным недовольством перебила его Нюра. – Живет Митя не хуже нас, трудится честно, пить-есть ни у кого не просит, чего еще надо?

– А я сомневаюсь насчет честности. – Иван нахмурился, и Володька, видя, что назревает ненужная перепалка, вклинился со своим вопросом:

– Завтра намечаем картошку сажать, – начал он, – а все ли готово?

В глазах Ивана мелькнули искорки – он понял брата и положил ему на плечо тяжелую руку.

– С этим будь спок – все продумано и проверено. Соберем компанию помогальщиков и посадим картошку сразу в трех огородах: у матери, у нас и у тетки Аксиньи. Нюра позвала в помощь Тасю Кузину с дочерью Надей – картошку кидать в борозду, а я уговорил Пашу Демина набирать мешки в подполе и подносить сажальщикам, так что спи спокойно, – пошутил он.

* * *

Утро было тихим и ясным. Пахать начали рано, по холодку, чтобы жаркое солнце не так сильно высушило землю.

Иван проложил несколько первых борозд начиная от центра огорода и передал ручки плуга Володьке, шагавшему рядом в азартном нетерпении – в нем забродила крестьянская закваска. Но пахать – не баранку крутить, сноровка нужна особая, внутреннее чутье. Не все гладко получалось у Володьки на первой поре: то плуг уходил глубоко, и лошадь едва его вытягивала, то борозда сваливалась в бок.

Иван одной рукой помогал брату, выравнивая плуг.

– Спокойнее, спокойнее, – подбадривал он Володьку. – Старайся чувствовать ручки лемеха, как баранку, ты же шофер, держи плуг ровно и по высоте, и по ширине, не заваливай его набок…

На втором круге Володька стал улавливать игру плуга – и дело пошло.

– Вот так, так, – хвалил брата Иван, но не отходил от него, понимая и Володькин настрой, и его неуклюжесть: он-то знал, что научиться пахать по-доброму можно лишь со временем, прощупав плугом не один огород.

А Володька млел от удовольствия. Влажная земля приятно холодила босые ноги, и он шел по борозде короткими шажками, спокойно и весело. Так, наверно, ходили за плугом его предки, и, может быть, от них в тайниках Володькиной души таились горячие искорки сыновней любви к земле…

Женщины споро бросали картофелины в борозду, и Володька нет-нет да и поглядывал на тонкую и стройную Надю Кузину, большеглазую и остроносую.

Иван, заметив его быстрые взгляды, с теплинкой в голосе пожурил:

– Ты не отвлекайся, не криви плугом, а то борозда, как пьяная дорожка.

«Вот хитер, но и хитер, братец! Все заметит. – Володьке нравилась эта добрая черта брата – не рубить с плеча, а подойти к любому вопросу тонко, с веселой сердечностью. – Конечно, девчонка что надо, но еще не доросла до ухажерства – только школу оканчивать будет». – Ему вспомнилась Лена. Ее броская красота сразу же затмила образ этой простой девчонки, и Володька остановился:

– Дальше давай ты двигай, – кивнул он Ивану, – а я картошки поднесу сажальщикам, мешки у них, видишь, похудели – полупустые. Паше надо помочь, и квасу охота.

– Ну, давай, давай…

– Становитая девчонка и красавица, – подавая Володьке ковшик с квасом, высказалась Нюра ни с того ни с сего.

«И эта заметила, – с удовольствием глотая терпкий квас, подумал он в душевной веселости. – Глаза, что ли, у них, как у сычей: и спереди, и сзади видят». – И опять Лена потянула Володькины мысли в свою сторону.

* * *

Вечером, отмякнув от усталости, уселись всей компанией за стол, установленный мужиками под раскидистым кленом. Дарья и Аксинья суетились с угощениями, раскладывая по чашкам и тарелкам еду, а Иван разливал спиртное.

С веселостью в глазах, удовлетворением за сделанную работу, поглядывали друг на друга «компаньоны», ожидая команды и заглавного тоста. Его говорил Иван на правах старшего. Он отметил общее старание в работе, душевность, взаимовыручку.

– …С испокон веку, – сказал он, заканчивая, – в крестьянстве добровольно помогали друг другу в большой работе: избу поднимать, ограды ставить, сено вершить и многое другое, и мы не отступаем от этих традиций, и дай нам бог не забывать их – во все времена и всегда держать друг друга в сердечной упряжке. Ну а теперь вздрогнем. – И он выпил рюмку водки.

Похлопали, поддержали…

С полчаса слышался только стук ложек о тарелки да редкие шутки по отношению друг к другу, а потом застолье зашумело разговорами. И кто во что горазд – с перебиванием друг друга, с веселой горячностью, смехом, и все о жизненных интересах, вечных крестьянских заботах.

Первой потянуло к песне Тасю Кузину, высоким голосом она притушила живой разговор, запев:

Ой цветет калина в поле у ручья,

Парня молодого полюбила я…

И подхватилась песня, и полетела на деревенскую улицу, в поля, ближний лес…

Еще две или три песни сладили общими усилиями, и не выдержил Иван, взялся за гармошку.

Володька, в отрадной веселости, пригласил на танец Надю, а слегка захмелевший Паша ухватил Тасю, и закружились две пары на мягкой, недавно взошедшей траве.

Чувствуя, как Надя выгибается, стараясь к нему не прикасаться, Володька не проявлял силу, не притягивал ее к себе крепкой ладонью, а лишь поглядывал в широко распахнутые глаза девушки, излучавшие мягкую синиву. Сердце его выстукивало сладкий трепет – не хотелось ни говорить, ни останавливаться. В отраженной поволоке этой синевы угадывались и легкая робость, и ласковое любопытство, и немой вопрос, и время как бы прервалось для Володьки, потонуло в атмосфере его душевного охвата.

Иван свел меха, а молодежь все топталась в перегляде.

Под окошечком сидела,

Пряла беленький ленок.

Все ж я глазки проглядела —

Дружка милого ждала…

Тоненьким голоском запричитала вдруг Аксинья, и застолье примолкло, а она, подперев щеку рукой, продолжила:

Не могла дружка дождаться,

Ни с которой стороны,

Ни с которой да сторонки:

Ни с работы, ни с гульбы.

И то ли звуки напевного голоса тронули слух птахи, то ли само по себе сталось, но где-то в палисаднике, возле кустов смородины, вдруг завела свои трели веселая варакушка. Да так заливисто, что все прислушались, а Паша хихикнул:

– Ну ты даешь, теть Аксинья! Даже огордница подпевать тебе начала…

А дед Кузьма, приставив большой палец правой руки под нижнюю губу, замахал кистью и, манипулируя языком, загудел свое, коронное, знакомое всем: быр, быр, быр, да бур, бур, бур и другие непередаваемые звуки. Залихватски, с покачиванием головы, с притопом и подскоком в приседе на скамейке…

И вновь Тася не выдержала, крикнула Ивану:

– А ну, Ваня, давай цыганочку! – И пошла, дробно ударяя сапогами по траве, поигрывая гибким телом, с поворотами, плавными взмахами красивых рук, белозубой улыбкой. Сорвался за ней и Паша, да с частушками, вприсядку, рьяно…

Мычащее стадо возвращающихся с пастбища коров прервало азартное веселье. Все засуетились, засобирались в свои подворья.

А Володька вспомнил вечер на охотничьей базе, похожую песню такой же пичуги, Лену и как-то подвял, легкая грусть тронула его сердце. Но свое душевное благо, веселые искорки в глазах деревенской девушки, ее милое лицо вспоминались ему не только на следующий день, но и по дороге в город, в тряском автобусе, да и в городе.

Глава 5

1

– … Я вот здесь на каждой бумажке написал адрес, не перепутайте. – Бурукин протянул записки Лене. – Ты знаешь, как ехать, – сказал он ей. – А ты, Владимир, поможешь грузить ящики. Отвезете продукты ко мне домой и передадите Римме Борисовне, она в курсе. Ясно?

Володька промолчал, стоя посредине кабинета, а Лена кивнула.

– До обеда, думаю, управитесь. – Бурукин начал передвигать папки на столе, почему-то хмурясь, как всегда, и трудно было угадать его настроение.

– Я сейчас кое-что накажу помощнице, – сказала Володьке Лена, а ты выходи…

Спустившись по лестнице, он сразу же почувствовал тяжелый жар, настоянный на запахе разогретого асфальта, выхлопных газов и нагретых каменных зданий. Побыв немного в тени, Володька неторопливо пошел к машине. «Сейчас бы раздеться да в реку, – подумалось ему мельком, – или по озеру на лодке покататься, поботать рыбу…»

Его благостный настрой прервала Лена, появившись рядом.

– Фу, жара какая! – произнесла она, подбирая волосы на затылок. Двинулись, что ли. Представляешь, сколько надо объехать в такую жару!

– А что случилось? – не удержался от любопытства Володька.

– Завтра день рождения у его жены, вот и запасается дефицитами.

– Он и без дня рождения успевал, – открывая Лене дверцу машины, сыронизировал Володька.

– То по мелочам, а тут вон сколько. – Лена тряхнула бумажками. – Ящиками.

– Аппетиты у него немеряны, – выруливая через проходные ворота на магистраль, кивнул Володька. – Куда сейчас? – Ему было отрадно ехать на элитной машине с красивой девушкой. Постоянная напряженность за рулем в присутствии Бурукина исчезла.

– Сейчас в винно-водочный, возле моста, потом за фруктами, рядом, потом в фирменый – рыбный, потом – посмотрим.

– Понятно. – Володька покосился на Лену.

В легком открытом платье она была еще привлекательней, но мысли о ее возможных связях с Бурукиным гнули к неприязни.

– Мне-то все равно куда и для кого ездить, – приглушая навязчивую горчинку, сказал он. – А вот ты почему на побегушках?

Лена нахмурилась, губы ее дрогнули.

– Я не на побегушках, а выполняю просьбу шефа.

– Но это просьба личная, к работе никакого отношения не имеет.

– А мне личная больше по душе. – Она в упор глянула на Володьку.

– Ты же, говорят, учишься в институте, на вечернем, – могла бы и поближе к будущей профессии где-нибудь работать.

– А мне здесь нравится.

«Хитрит, – понял Володька, – не такая уж она простенькая. Непыльную работу можно найти и в другом месте, на этой же фабрике. Скорее, расчитывает, что в будущем Бурукин протащит куда-нибудь повыше». Какое-то непонятное раздражение теснило грудь, и он не сдержался:

– Тебе и он нравится?

Лена тряхнула кудряшками, отворачиваясь.

– Ну, знаешь! Это уже слишком! Тебе-то что?

Володька понимал, что разговор не тот, не с того захода начался, но остановиться не мог.

– Да ничего. Разговоры идут малоприятные.

Она сузила глаза и откинулась на спинку сиденья.

– Я была о тебе лучшего мнения.

– Не вяжется: ты и Бурукин, – не унимался Володька.

– А что, он плохой мужик? – игранула глазами Лена.

– Мужик он видный – да староват для тебя, женатый. Наверное, и дети есть.

– А я за него замуж не собираюсь…

«Значит, все-таки нет дыма без огня, – решил Володька. – А с виду: футы-нуты – ножки гнуты, губки бантиком…»

– Чего же не спрашиваешь дальше? – спугнула его выводы Лена. – Добирайся уж до точки.

– Да зачем? Ты все равно темнишь.

– Хочешь настоящую правду?

– Твое дело, – следя за дорогой, постарался сравнодушничать Володька.

– Значит, не хочешь, – поняла она его по-своему и приоткрыла стекло дверки, подставляя лицо под струю встречного воздуха.

«Чего я вяжусь к ней с неприятным разговором, – упрекнул вдруг себя Володька. – Кто я ей, брат, что ли, жених? Жалко, конечно, что такая видная девушка по лесам с женатым мужиком забавляется. Уж наверняка не она, а Бурукин тянет ее к себе. Опыта ему не занимать…»

– В общем, если не хочешь ссориться, – прервала его мысли Лена, – оставим этот разговор. Что будет надо, я сама скажу, без этих ненужых вопросов.

– Ладно. Просто за тебя обидно, – смягчился Володька.

– А я себя в обиду не дам, не беспокойся.

– Да уж ясно. Видел, как ты отшиваешь от кабинета разных начальников, – повел он разговор по шутливому руслу. – Боятся тебя не меньше Бурукина.

Лена улыбнулась.

– Ты наговоришь. Они меня уважают – ни один из командировки без гостинца не является.

– Лошадь тоже к хозяину привязана – по-своему его уважает, а он ее в узде держит, – витиевато высказался Володька.

Лена с удивлением поглядела на него.

– А ты не такой уж и простенький, как кажешься.

– Да куда мне до сложностей! Радиатор, карбюратор и коробка скоростей – весь набор моих страстей, – срифмовал он.

Лена расхохоталась.

– Вот-вот, коробка скоростей. Давай в наш институт, там тоже есть механические специальности.

– Нет, я вначале в дневной попробую. Ты вон на химика замахнулась, а меня на железки толкаешь.

– Я в артистки хотела, да не приняли – таланта, сказали, маловато.

– Это для меня новость, – признался Володька.

– И еще будут, не торопись.

С правой стороны показался магазин, и Лена махнула рукой.

– Вот сюда заворачивай.

Машина нырнула в тень сиреневых кустов и очутилась в маленьком дворике.

– Ты пока побудь в машине, а я схожу на разведку, позову – подойдешь. – Лена торопливо зашагала по дворику, и Володька долго смотрел, как она двигается, слегка покачивая стройным телом. «А может, ей просто интересно водить за ниточку такого кита, как Бурукин? – подумалось Володьке. – Характер у нее взрывной. Такая артистка на многое способна. Забавно же: все перед директором стелятся, а он – перед секретаршей… А тебе-то зачем в их дела голову совать? – припомнил он слова матери, часто говорившей в подобных случаях. – Становиться шефу поперек дороги вряд ли резонно. Да и зачтется при случае. – Володька подмигнул себе в зеркало заднего обзора. – А мне левые зачеты не нужны. Потянет к себе – не тормозну. А баранку крутить в случае чего все равно где…»

На каменном крыльце он увидел Лену и низкого лысоватого мужика в белом халате.

Тот ставил на площадку картонный ящик.

Лена позвала рукой, и Володька направился к ним.

– … Привет большой Гаврилычу, – говорил лысый, – пусть звонит, заходит, всегда рад.

– Бери ящик, – кивнула Лена Володьке, – да осторожней, там бутылки с коньяком.

Он легко поднял ящик и понес к машине.

– Ну и попрыгунчик этот Ильин, – заулыбалась Лена, садясь в машину, – шоколадку в карман сунул, руку поцеловал. Наговорил тысячу любезностей. Вот это мужчина!

– Кто такой? – выруливая со двора, поинтересовался Володька.

– Директор магазина, деловой друг Алексея Гавриловича.

– Ты мне – я тебе? – понял Володька.

Лена кивнула.

– Ильину у нас мебель заказную делают, а он вот дефицитами снабжает.

«Куда простому человеку до этих завязок! Ему и стула не купить в магазине – нету, – с неприязнью подумалось Володьке. – Кругом одни дефициты. Как дальше-то жить будем?»

2

Митька пришел на фабрику под выходные дни. Худой, бледный и неразговорчивый. Даже не отпустил обычных шуток на проходной, лишь кивнул, здороваясь, и, заметив во дворе машину директора, двинулся к ней.

Володька увидел его, вышел навстречу.

– Куда-нибудь едешь? – пожав руку, спросил Митька.

– Пока нет, жду.

– Тогда давай посидим – поговорим, а то жарко на солнце.

Володька открыл ему дверку, поинтересовался:

– Как самочувствие?

– Оживаю. Зад только весь искололи и рукам досталось.

– На работу скоро?

– Думаю, дней через десять. – Митька окинул взглядом салон. – Шик-блеск, не то, что моя.

– Люксовый вариант.

– Оно понятно, а как у тебя с шефом?

Володька помолчал в раздумье, не желая лишний раз втягивать брата в нелицеприятный разговор.

– Без слов ясно, – по-своему расценил его нерешительность Митька. – Бурукин – есть Бурукин. Растопчет любого, кто появится на его дороге. Я, брат ты мой, многое передумал, пока валялся на больничной койке, прощупал мозгами жизнь от начала до конца, как тот татарин бусинки на четке. Раньше-то и подумать некогда было: все дела да заботы и разные работы… – неожиданно срифмовал он. – А за три недели отлучки от всех этих хлопот и суеты прокатал уплывшие годы по цветочкам и ягодкам, сене-соломе, и понял, что, несмотря на всякие там удовольствия, полной-то радости не испытывал. Радовался, получая квартиру, радовался машине, радовался мелочам. Но как-то поверх души пролетали те радости, не было в них ни меда, ни жара. Всего-то два раза потискала меня хмельная отрада, когда женился на Маше и когда родился сын, а все остальное, что та решка в орлянке…

Володька молчал, с неким удивлением поглядывая на брата. Раньше ничего подобного от Митьки он не слышал – шутки-прибаутки, и все – никаких философских рассуждений, а тут на тебе вдруг, и откуда взялось. «Наслышался, что ли, покатавшись в городской жизни, или телевизор кое-чему научил?» И выходило, что он недостаточно знал брата, а может, и не только он.

– …Прикидываю я, Володь, кончать возню с левой мебелью, – продолжал Митька. – Бурукину, конечно, такой поворот дела не понравится, и опасаюсь, как бы он, мне в отместку, на тебя не наехал. Я-то ему не по зубам: такого столяра давить – себе дороже, а ты для него цыпленок. Дунет – и нету…

– Цыпленок или петух, – несколько осерчал Володька, – мне до лампочки – я за эту машину не держусь. Найду куда прислониться, если что.

Митька взглянул остро.

– Раз так, то мне нечего гнать мысли впустую. Я хочу, Володь, пожить, как душе угодно, в настоящей, непоказной, радости. У меня все было, кроме нее. А ее, как я понял, нам всегда и не хватает. – Он нахмурился. – С Галиной жизнь в пику пошла, как выписался из больницы – все скандалим по пустякам. Занудная она стала, гнет свое без всякой уступки, права – не права, а мне надоело всякий раз ей потакать. Пока, думаю, к матери поехать, пожить в деревне с недельку, по хозяйству покопаться, остыть от города. – Митька провел пальцем по панели. – Ты бы съездил к Маше, попроведовал, узнал, как, что, племянника поглядел, – произнес он вдруг с некоторым волнением. – Мне-то туда путь заказан. Да и с какими глазами я к ним явлюсь? Скулы сводит от постыдности, как представлю нашу встречу. И станет ли она еще со мной разговаривать.

«Задело, видно, Митю за живое, коль про Машу заговорил, – решил Володька. – В добрую сторону потянуло. Ну и дай бог».

– А ты адрес Машин знаешь? – кинул он на брата быстрый взгляд.

– Откуда? Она же замуж выходила и овдовела. Я, когда об этом услышал от матери, специально не стал их искать, чтобы не травить душу. В паспортном столе узнай.

– Ладно, сделаю.

– Вот и добро. – Митька явно обрадовался. – Что передать матери?

– А что ей передашь? Деньги она не берет – я ей в прошлую поездку давал. Отказалась от них наотрез. Про одежду спрашивал – тоже отмахнулась. Сказала, что Галина навозила столько добра, что до конца жизни хватит.

– Возила все то, что становилось немодным, – Митька покривился. – Теперь лафа кончится. Потому, может, и бесится.

– Сено мне приезжать косить или сами с Иваном управитесь? – попытался отвлечь брата от неприятных воспоминаний Володька, да и желание вновь увидеть родных, малую родину, наивную девчонку с голубыми глазами теплилось в нем с того памятного вечера.

Митька открыл дверку.

– Приезжай, если время будет. Я думаю, что мы косилкой навалим травы и соберем трактором. Андрей Кузин поможет.

– С дровами у матери тоже не густо, – прислушиваясь к своему душевному настрою, заметил Володька.

Митька отмахнулся:

– До зимы еще ой-ей сколько. Не раз съездим – не оставим дом без топлива. Что про тебя-то сказать?

Володька рассмеялся:

– А что хочешь, только не преукрашивай.

– Так уж и все? – Митька поглядел на брата с хитринкой.

«Неужели на Лену намекает? – удивился Володька. – И когда успел узнать?»

– Что надо, – уточнил он.

– Ну, гляди не наломай тут дров, – хлопнув дверкой, Митька выскочил из машины и заторопился в контору: ему надо было сдать первичный бюллютень и переговорить с Бурукиным. Этого разговора Митька как-то побаивался, и все обдумывал слова, которые готов сказать. «А, как получится – так получится!» – решил он в конце концов, направляясь в приемную.

За столом, как всегда, сидела Лена, и, Митька, узнав от Гуртова, случайно встреченного днем раньше в городе, о Володькином интересе, стал исподтишка приглядываться к ней.

«Поглядеть – разлюли-малина, а что у нее за душой? Надо бы разобраться, а то выйдет, как у меня с Галькой: то милуемся, то скандалим. – Упоминание о жене вновь потянуло Митьку к раздумью. Получалось, что, с какой бы стороны он ни подходил, все пустота и неопределенность. – В дурака заигрался или вовсе в очко? – жег себя Митька душевной горечью. – Как бы перебора не получилось: с Галькой завис на волоске, и к Маше хода нет. – Он вдруг ощутил в груди холодок какого-то испуга, боязни возможного одиночества (по крови Митька был завзятым семьянином), хотя годы у него были еще не бог весть какие. – Заводить новую семью? – сыграла мысль. – Это опять все сначала, а у меня сын растет, и Маша все же первая любовь, с детства, можно сказать, женихом и невестой дразнили…» – Его размышления спугнул резкий звонок телефона.

Лена подняла трубку и взглянула на печального Митьку.

– Можете войти, – кивнула она, – Алексей Гаврилович освободился.

– А, Дмитрий. – Бурукин поднял голову от каких-то бумаг. – Входи, входи. С выздоровлением. – Он, встав с кресла, пожал Митьке руку. – Ну рассказывай, что случилось.

– Запуржило нежданно, а я еще в озере был – мешки с рыбой тащил к берегу. Тут инспекция налетела – пришлось все бросить и драпать по камышам к машине, чтобы оторваться от них.

– Много было рыбы? – В глазах у Бурукина мелькнули отсветы интереса.

– Два мешка, не меньше центнера, и вся щука отборная – от килограмма и выше. Мелочь я не острожил.

– Жалко, жалко, – искренне произнес Бурукин. – Но что случилось – то случилось, переживем. Наше никуда от нас не уйдет. Я тут договорился с одним рыбхозяйством в соседней области, разрешают судака с сазаном половить, а это наваристее щуки. Так что готовься – со дня на день позвонят.

Митька заколебался – такой возможности у него не было никогда, но что-то предостерегающе токнуло у него в груди.

– Какой теперь с меня рыбак. Мало-мальски вспотел, остыл – и снова на уколы. Поберечься надо с годик, а там видно будет.

Бурукин помолчал, поняв, что Митька увиливает, прикрываясь болезнью, и съязвил:

– Целый год, Дмитрий, нас никто ждать не будет. Особенно рыба. Ты же с детства рыбачил и знаешь, что эта живность капризная: сегодня она есть, а завтра – пусто.

– Не клин же на мне сошелся, Алексей Гаврилович, – уже с неподдельной отрешенностью выговорил Митька. – В цехах есть рыбаки, и не хуже меня.

– Чудак ты, Дмитрий, хотя и не на букву «м» – мы же с тобой давно сработались, понимаем друг друга с полуслова. Все у нас налажено, надежно. А кому я могу сейчас довериться? С бухты – барахты и подзалететь можно по-крупному, если не под суд – так по партийной линии. А партия, брат, дело серьезное, там церемониться не будут – пихнут с работы по черному списку, и будешь до конца своих дней щи лаптем хлебать.

«Ишь, как забавно поет. – Митьку ничуть не задели малопонятные для него измышления, но перебивать Бурукина он не стал. – Небось про черный список давным-давно знает, а свое дело ведет. Начихать тебе, Алексей Гаврилович, и на партию и на черный список. Одного ты боишься – потерять кресло директора. Что точно – то точно».

Бурукин принял его молчание за раздумье и продолжал наседать:

– На носу, Дмитрий, лето, какая простуда. И захочешь – не заболеешь.

– Все одно, Алексей Гаврилович, на рыбалку, на любую, я пока не поеду. – Митька произнес это с твердостью в голосе, и Бурукин нахмурился, поняв, что уговаривать упертого столяра бесполезно.

– Смотри, Тулупов. – Он всегда в минуты недовольства называл своих подчиненных по фамилии. – Не пришлось бы пожалеть, да поздно будет.

– Пожалею – пожалеешь, – неожиданно скаламбурил Митька сам того не зная, и растянул губы в налетной улыбке.

– Как сказать, – не принял его шутливого тона Бурукин, – давай закончим разговор на эту тему: определились с ней – и точка. Когда на работу выйдешь?

Митька подумал:

– Как врачи решат, по самочувствию. Аванса дать не могу.

– Я вижу – ты совсем занедужил, – с ехидцей произнес Бурукин. – Может, тебе путевку в санаторий выбить? Вмиг восстановишь пошатнувшееся здоровье. Тут как раз по кооперативу важный заказ намечается.

Митька понял его иронию, но не подал вида.

– От путевки не откажусь, а с кооперативом придется повременить. По пятнадцать часов работать я теперь не смогу. Другого мастера ищите.

Бурукин был явно озадачен таким поворотом дела, но быстро согнал с лица налет растерянности.

– Ты, Дмитрий, лошадей-то не гони, слететь с обрыва не долго. Все не так просто, как ты думаешь. Мы теперь с тобой одной веревочкой повязаны, не шибко разбежишься. – Он пытливо поглядел Митьке в глаза, ища в них хитринку или холодок робости, но ни того, ни другого не уловил и продолжил: – Кооператив, Дмитрий, мелочи. Я мыслю всю нашу фабрику взять в аренду, а в дальнейшем, возможно, и в собственность оформить ее удастся. В руководстве страны раскол пошел. Наверняка большие перемены будут во всем – московские друзья намекали. А мы этот момент и постараемся уловить. Представляешь, какие перпективы могут тогда открыться! Ты вот хотел бы заработать миллион?

Митька опешил от такого вопроса, с недоумением глядел на директора, не понимая, шутит он или всерьез пытается его прощупать. «Что это он погнал? – терялся Митька в догадках. – На новую блесну, что ли, поймать меня хочет?» В груди у него что-то задрожало, тоненько-тоненько. Эту непонятную дрожь растерянности Митька уловил еще в больнице, «обсосав свою жизнь, как сухую тарань», начиная от возврата с армейской службы до болезни. В противоречиях и утверждениях, поисках правильных, на его взгляд, вешек на будущее, и ощутил он этот эфемерный перепляс души.

– Чего молчишь? – Бурукин таил в глазах едва заметную улыбку.

– А зачем мне миллион? – заиграл простака Митька. – Машина у меня есть, квартира – тоже. И все остальное не хуже, чем у других.

– Не можешь ты, Дмитрий, вылезти из деревенских штанишек, – продолжил игру в словесные поддевки Бурукин. Ему или нравилось путать мысли простого, не обладающего высоким образованием человека, или хотелось поиздеваться над упрямым работником. – Есть вещи, Дмитрий, покруче машин и квартир. Разве тебе не хотелось бы побывать, например, на Гавайских островах или, скажем, в Бразилии?

Митька усмехнулся:

– Чего я там потерял? Чужая страна, чужие люди. Да и кто меня туда пустит?

– Голова ты садовая, Дмитрий, – гнал свое Бурукин. – При чем тут страна и люди? В райских местах побывать отрадно, человеком себя ощутить в полную силу – вот цена вопроса. И сдается мне, что скоро иные времена наступят – все эти заграничные препоны отменят.

– А я и здесь, в Сибири, райские места знаю.

– Ладно. Хватит воду толочь в ступе, – посерьезнел Бурукин. – Раз ты упрямишься и лукавишь с кооперативом – давай я тебя переведу пока в наше ремесленное училище мастером производственного обучения, а ты там, в стройцехе, вместе с выпускниками выполнишь мой заказ в счет их последней практики. Какие понадобится материалы, фурнитура и прочие комплектующие, я обеспечу. Мне этот заказ вот так нужен. – Бурукин провел ладонью себе по горлу. – И не только мне, а и там. – Он показал пальцем в потолок. – Так что ты уж постарайся, Дмитрий, а после решим, куда рулить дальше. Садись вон в приемной за столик и пиши заявление о переводе в училище с сохранением зарплаты.

Митька растерялся от такого внезапного предложения. Уж чего-чего, а перевода в более уютное местечко, свободное от всяких производственных планов и прочих обязательств, связанных с работой, да еще и с сохранением прежней зарплаты, он не ожидал. «Ловкач! – и удивился, и огорчился Митька. – Нашел все же лазейку, куда меня загнать и где засупонить – не выкрутишься». Идти на крайнее обострение отношений с директором он поостерегся и промолчал, обдумывая, во что выльется его возможный отказ.

Угадав Митькино замешательство, Бурукин добавил:

– Будешь готовить молодых столяров. Глядишь, и какой-нибудь из них выше тебя поднимется со временем.

– Выше меня вряд ли, – как-то отвлеченно, в неком недовольстве, ответил Митька. – Этому ремеслу надо учиться с малку, а скорее – родиться столяром.

Бурукин понял, что предложение его поплыло в нужную сторону, и подыграл:

– Тут я с тобой, Дмитрий, соглашусь почти полностью. – Он нажал какую-то кнопку на телефонном аппарате, и в дверях появилась Лена.

– Дай ему лист чистой бумаги, и пусть он там, у тебя, напишет заявление о переводе в наше училище старшим мастером производственного обучения.

Митька привстал с места и, притаивая голос, спросил:

– А как тут мой братец?

Бурукин кинул взгляд на Лену, еще стоявшую в распахе дверей, и помедлил с ответом, принимаясь за какие-то бумаги на столе.

– Ты знаешь… – Он притворно кашлянул. – Твой братец оказался гораздо шустрее, чем я предполагал. Освоился за какой-нибудь месяц. И не только по работе.

Лена хлопнула дверью, уходя в приемную, и Бурукин продолжил:

– Но мне не нравится его манера держаться – слишком уж независимо, даже упрямо. А для личного шофера это вряд ли приемлемо.

Митька усмехнулся:

– Он такой. Бывало, в детстве, захочет что-нибудь, никакими словами не отговоришь, хоть кол на голове теши, в деда пошел.

– В деда или в бабку, – съязвил Бурукин, – мне безразлично. Ты представлял его мне тихоней, этаким ягненком, а он больше на бугая смахивает.

– Это точно – здоровьем его бог не обидел, – согласился Митька. – А что касается упрямства – так обломается в городе, хитрее станет.

– Посмотрим, посмотрим. – Бурукин потянулся к телефону, давая понять, что разговор окончен, и Митька юркнул за дверь, прикидывая на ходу, что его ждет в связи с переводом на новую работу.

3

Машу с племянником Володька заметил издали и посигналил, подруливая к ним.

Она схватила сынишку за руку и обернулась.

– Здравствуй, Маша! – крикнул Володька, приоткрыв дверцу.

Маша остановилась, вглядываясь в сумрак салона, но не узнавала его.

Рядом с ней, бычась, щурил глаза ушастый мальчуган.

«Вылитый Митя, – отметил Володька, поднимаясь с сиденья, – так же исподлобья смотрит».

– Володя! – Радость мелькнула в глазах Маши и тут же потухла. – Что-то случилось?!

– Да нет, успокойся. Решил вот проведать племянника. – Он достал из кармана шоколадку и протянул малышу. – Угощайся и давай знакомиться. Я твой родной дядя Володя, а как зовут тебя?

Малыш ничуть не смутился, глядел смело.

– Ди-има, – ответил он нараспев.

– Значит, Дмитрий Дмитриевич! – Что-то горячее прокатилось у Володьки по сердцу, но он справился с волнением и продолжил: – Хорошо! А я тебе целую сетку апельсинов привез, сейчас достану. – Он потянулся в салон.

– Давно из армии? – спросила Маша, окидывая взглядом машину.

– Третий месяц дотягиваю.

– Здесь, в городе?

– Здесь, шоферю вот. Вожу директора второй мебельной фабрики, на которой Митя работает.

В лице у Маши что-то дрогнуло, но она не отвернулась.

– Как ты меня нашел?

– Через паспортный стол.

– Что-нибудь с ним?

Володька погасил невольную улыбку, поняв, о ком она спрашивает, и ответил:

– Ничего страшного. Простудился на рыбалке и переболел воспалением легких. Теперь здоров. Со своей только не ладит, хочет разбегаться.

Маша никак не среагировала на это известие.

– Ну, коль приехал, заходи в гости, – без тени волнения в голосе пригласила она, – чего же мы на дороге стоим.

– Давай, помогу. – Володька взял у нее сумку. – Я ждал тебя с полчаса. Соседи сказали, что ты должна вот-вот с работы прийти, вот и ждал.

– Пока в магазин зашла да в садик за Димой.

– Не тяжело одной-то? – сочувственно, без тени наигранности, спросил Володька.

– Куда деваться. Не до своих удобств – ребенка воспитывать надо. В работе и заботах время идет незаметно.

– Ты же, сказывали, замуж выходила?

– Выходила, да всего год и пожила.

– Чего так?

– Какое-то отрепье пьянку в подъезде затеяло, Костя и заругался. Началась драка, и кто-то из той пьяни ударил его ножом в спину. Пока вызывали скорую, пока она ехала – он и умер. – Маша замолчала, медленно, будто отсчитывая ступеньки, стала подниматься по лестнице.

«Знал ведь все это из деревенских новостей, – корил себя Володька, – а не удержал язык за зубами – задел ее за живое».

– Да ты не хмурься, – даже не глядя на него, тихо заметила Маша. – Спросил, ну и ладно. Хуже было бы для меня, если бы умолчал. А раз спрашиваешь, значит – интерес есть, сочуствие. Все лучше безразличия. Но что было, Володя, то прошло. Видно, судьба у меня такая – одной поднимать сына.

Володьку тронула ее откровенность, и он, волнуясь, произнес:

– Одну тебя я теперь не оставлю. Чем смогу – всегда помогу. И этого огольца. – Он с теплотой взглянул на племянника. – Держать в поле зрения буду.

– Спасибо, Володя, на добром слове, но любые заботы ему отца не заменят. Ты уж не обижайся.

– Да какая обида? Все верно. – Он хотел сказать ей про метания брата, но решил повременить. Торопиться в таких делах, да еще и не в своих личных, неблагодарное дело.

Глава 6

1

От зноя и ходьбы внаклон стала побаливать голова, и Дарья окликнула Аксинью, ползавшую на четвереньках в густой траве.

– Хватит трудить спину – пойдем домой. Все ягоды все равно не соберешь.

Та с трудом разогнулась, положив на поясницу руки, и встала.

– Ведерко бы надо добрать, а то больше не придется – покос на носу, да спина окостенела…

Они вышли на дорогу и двинулись к деревне обочиной. По старому проселку прошел весной тяжелый трактор с прицепами и сломал его.

– Вот тоже олух какой-то. Не мог сбоку проехать, исковеркал дорогу. Ее небось еще наши деды проторили в леса. Сколь помню – она всегда здесь была, – высказалась Аксинья.

– Техникой сейчас все поразбили, – согласилась Дарья. – В деревне не продохнешь, как машина какая промчится. Раньше-то такой пыли не было и в бурю. Везде трава-мурава зеленела…

Сзади загромыхали колеса телеги – женщин догонял на ходке Дровенюк.

– Здорово, ягодники! – Он придержал лошадь. – Набрали хоть что-нибудь?

– Здравствуй, Петр Иванович. По полведерка есть. Зеленой еще много.

– Ясно. Подвезти?

– Дойдем. Ты лучше скажи нам, Петр Иванович, когда покос зачинать? Можем мы потихоньку косить себе или нет?

Дровенюк помотал головой:

– Начальство не разрешает. Пока общий покос не закончим – никакой личной косьбы.

– Когда закончат да разрешат, трава сочность потеряет – литовкой не возьмешь, – наседала на управляющего Аксинья. – Да и косить придется по лесным закоулочкам – луга-то все тракторами выметут.

Дровенюк не нашелся что ответить на столь неоспоримый факт, и, хватаясь за вожжи, кинул через плечо:

– Погодим – увидим! – Хлестанув жеребца поводьями и взметнув пыль в лица женщинам, он лихо покатил дальше.

– Нам, подруга, высокого начальства бояться нечего, – хорохорилась Аксинья, – оно далеко. Начнем потихоньку да помаленьку по тальниковым лужайкам добрую траву сшибать.

Дарья всю жизнь воздерживалась перечить начальству. Покорность руководству, пожалуй, передалась ей с молоком матери, тянувшей колхозную лямку еще в послевоенное время, и потому она предостерегла Аксинью:

– Заловят, позора не оберемся.

– Заловят – не заловят, что гадать. У тебя вон сыновья есть – помогут, если что, с покосом, а нам с дедом выхода нет. Сама знаешь, сколько надо копен поставить, чтобы прокормить корову до весны. Надо будет не меньше месяца упираться, это, посчитай, с их запретами, на сентябрь вылезет, трава станет, что та солома, и огородная уборка подопрет под зад. Неужели и нас, старух, накажут за какую-то траву?..

– Кто когда смотрел на возраст. Деду вон Стебехову почти девяносто было, а уронил он на пол портрет Сталина в сельсовете, задев нечаянно плечом да и выругался матерно. На другой же день его забрали – и ни слуху ни духу.

– Так это когда было. Теперь-то, поди, не будет такого.

– А ты телевизор посматривай. В Москве вон нелады в руководстве. А к чему их раздоры приведут – неизвестно.

– Нам-то зачем в ту высоту лезть? Пусть умные головы разбираются. Наша забота – покос.

– Это ты права – незачем.

– Ну вот. И давай рискнем. Трава-то от природы – не совхозная.

Дарья всегда сочувствовала подруге в ее жизненных неувязках и не смогла настоять на своих предостережениях:

– Ладно. Так и быть – составлю тебе компанию…

* * *

Стояла та тишина, которая может быть только летом. Зоревая часть неба светилась, посылая рассеянный свет на землю, а горизонт на западе еще густо темнел. В низинах и над озером висел легкий туман, до половины заслоняя лесную бахрому вдоль окоема. А деревенские дома и вовсе тонули в мутной серости.

Таясь и торопясь, женщины огородами вышли за околицу и пошагали к ближнему лесу.

– Аж вспотела, – тихо выдохнула Аксинья, – так и чудилось, что догоняет нас кто-то.

– Ты хоть квасу взяла? – оглянувшись в который раз, спросила Дарья.

– Да вот битончик.

– А я уж думала без питья остались – свой-то я у тебя, на лавке, забыла.

– Хватит моего. Шибко сейчас не раскосишься. Поясница у меня совсем не дюжит и руки сводит…

В рощах еще держались редкие сумерки, и ветерок к рассвету стал напористее, заиграл листьями. Но кусты ивняка стояли плотно, тихие и прохладные. Разнотравье густо опоясало их, пестрея отсветами зеленых оттенков.

– Сено здесь будет духовитое, как чай, – тихо произнесла Дарья, то ли вспоминая что-то, то ли просто опасаясь говорить громко среди чуткой тишины.

– Наломаемся с тобой, поди, зря? – оглядывая поникшую траву на прогонистой поляне, предположила Аксинья. – Дровенюк узнает – загробастает все в совхозные скирды.

– А я тебе что говорила, – продолжала притаивать голос Дарья. – Так ты хорохорилась, а теперь оглядываешься.

– Впустую-то не хочется литовкой махать.

– Неужели у него совести хватит? – определяя под куст немудреную еду, прихваченную на день, засомневалась Дарья. – Скидку он нам должен какую-то делать? Я одинокая пенсионерка, а у тебя муж-инвалид.

– Где она сейчас у людей совесть? Тем более у Дровенюка – один в трех лицах: и управляющий, и парторг, и профсоюзный руководитель. Рулит всем, вот и держится за эти вожжи сильнее, чем в той лошадиной упряжке. Боится приказы нарушать. А кто его проверять будет…

Они поточили литовки и перекрестились.

– Ну, давай зачнем, – с ноткой торжественности произнесла Аксинья. – С богом!..

Мягкая трава ложилась под косами легко и покорно. Срезы ее набухали соком, и чистый, влажный воздух наполнялся переплясом тонкого аромата: то терпкого, то кисловато-сладкого, то пряного…

Над лесом скользнули солнечные лучи, загоняя в густоту чащоб туманную сырость, и оживились птицы, подали голоса: защебетала малиновка, зажурчали трели славки-завирушки, с нежными переливами засвистела иволга… Жиг, жиг, – вторили им косы…

– В глазах темнеет, – распрямляясь после очередного прокоса, произнесла Аксинья, закрывая лицо тыльной стороной ладони. – Раньше-то с такими полянками за пару часов управлялись, а теперь вон к жаре подкатились.

– Что было, то утекло. – Дарья с трудом дотягивала косу до конца прогона. Рядок у нее получался неровный, местами дерганый, но подбивать его как положено не хватало сил, и она тоже отдыхала, чувствуя ломоту во всем теле.

А когда солнце повисло высоко над лесом и воздух стал горячим, как из печи, косцы уселись под тенистый ивняк пообедать.

– Вот и управились наполовину с божьей помощью, – раскладывая на чистой тряпке еду, произнесла Аксинья.

– Я, пожалуй, до вечера не выдюжу. – Дарья тоже развязала свою котомку.

– А не переживай, сколь сможем…

День ко дню, мало-помалу выкосили они поляну в кустах, а как высохла трава, насобирали по небольшому стожку добротного сена…

Тут и малина подошла. Тоже забота.

* * *

Дарья с утра копошилась в палисаднике, собирая ягоду. Прямо напротив нее остановился управляющий в кошеве.

– Здравствуй, Дарья! – крикнул он.

– Здравствуй, Петр Иванович, – отстраняя лукошко, отозвалась она.

– Что же вы так делаете?

Дарья сразу же догадалась, что речь идет о покосе.

– Как?

– Накосили без разрешения – и молчок.

– Так мы в кустах. Туда ни на тракторе, ни на лошадях с косилкой не подступишься.

– Никто не косит, а вы лучше всех, что ли? Глядя на вас, и другие побегут в леса, что тогда делать?

«А ничего. Дайте людям свободно косить, и все дела», – хотела сказать Дарья, но промолчала.

– В общем, заметали мы ваше сено в совхозную скирду, чтоб неповадно было нарушать указания. – Дровенюк пугнул коня вожжами и покатил дальше.

– И на том спасибо! – успела крикнуть ему вдогонку Дарья, опуская руки от недоброго известия. У нее даже слеза прошиблась в сердечной дрожи.

«А ведь чуяло мое сердце, что этим кончится. Сколь пота пролили, и все напрасно. Да ладно, бог с ним – с этим сеном». – Она потянулась за ягодой, и та показалась ей черной. Дарья смахнула слезу и протерла глаза концом платка. Сквозь малинник она увидела у ворот Митьку, и налетная обида на управляющего вмиг истаяла.

– Митя! – крикнула Дарья, и он услышал ее, повернул к палисаднику.

– Ну здравствуй, мам. – Митька обнял мать, и Дарья почувствовала какую-то перемену в сыне, растрогалась.

– Ты это чего, мам? – Митька растерялся, заметив слезинки. – Я ведь живой и здоровый.

– От радости, сынок. – Она через силу улыбнулась. – Болел ведь.

– Что было – то прошло. Теперь меня колом не сшибешь.

Дарья оглядывала сына цепким материнским взглядом, и без всякого было ясно, что он похудел. Лицо – словно вытянулось. Губы сжались крепче и стали вроде тоньше.

«Как его вывернуло, – встревожилась она, – был, что боровок откормленный, а теперь кожа да кости. Чахотки бы не подцепил…»

– Что же ты себя не жалеешь? – с дрожью в голосе произнесла Дарья.

Митька потянулся за ягодой.

– Ты это о чем?

– Будто и не знаешь. О рыбалке, сынок, о рыбалке. Разве ж дело – здоровье за нее класть?

– Все! Отрыбачился, мам, завязал. К другим вешкам погребусь.

– Снова дурить будешь, как тогда с Машей? Жили, жили – и новая шлея под хвост.

– Тут, мам, не дурью пахнет, – сразу понял Митька, о чем речь. – Ум-разум у меня проклюнулся, как стал задыхаться кашлем в больнице. Прожил я с Галиной три года, нравится мне эта женщина, греет душу, но у нее детей не будет – врачи сказали, а у меня сын растет без отца. Что делать? Угождать себе и закрыть глаза на родного ребенка? А душа-то у меня одна. Ее не обхитришь – совесть загрызет, а это похуже всякой болезни. Те же небесные муки, только на этом свете…

Они медленно вышли из палисадника, и Дарья, настороженно слушая сына, удивилась его мудрым рассуждениям.

– А я тебе что говорила? – не сдержавшись, отозвалась она. – Галька хитрая. Все к тебе с ласками да угодой, а в глазах ни света, ни огонька – темно в них. Лизнет она тебя – ты и таешь, как сахар в чаю. Но все эти ласки с поцелуями время смахнет, что тогда? И братья твою затею не одобряли, а ты уперся, как лбом в стенку.

Митька не обиделся.

– Сдвинуть, мам, нездвигаемое сложно – помощь нужна. Вот и пришла она ко мне худой болезнью, проветрила голову – уходить думаю от Гальки…

Дарья вскинулась:

– Это как же ты себе представляешь?! – В душе она поддерживала сына, но считала развод позором.

– Представить, мам, не могу, боюсь – скандал будет до небес.

– Истрепали вы, детки, мое сердце, – произнесла Дарья с дрожью в голосе. – Все у вас не как у людей.

Митька насупился:

– Ты же сама все время укоряла меня, сравнивала мою жизнь с тухлым яйцом, у которого только оболочка добрая, а теперь взад пятки, что ли?

– Укоряла, да время ушло. Пожили – добра нажили и разбегаться? Жену надо воспитывать, коли так.

– Ее воспитывать поздно. До меня, видать, добрые воспитатели были.

– Стыд-то какой? Что люди скажут? Одну кинул, вторую – принц нашелся. Хвастались, пыль в глаза пускали – и на тебе – фомка вместо ключа.

– Ладно, мам, успокойся. – Митька взял мать под локоть. – Еще ничто не решено – одни задумки.

– Куда же ты пойдешь, коль случится? – загодя встревожилась Дарья.

– Не знаю. Придет время – решу…

2

Чтобы не пахло соляркой и перегретым железом, мужики отошли за тальниковые кусты и, настелив свежескошенной травы, улеглись в тень отдохнуть.

Колесный трактор с косилками, как усталый труженик, приткнулся к опушке леса.

Был тот час между днем и вечером, когда жар спадает и из глубины леса просачивается прохлада. Оживает изморенная зноем природа. Листья на деревьях начинают слабо трепетать, будто просыпаясь. Птицы пробуют голоса. В траве разминают крылышки комарики-звонцы, стрекочут кузнечики…

Митька, натрясясь за день на сенокосилке, упал в траву и долго слушал это пробуждение лесной и луговой жизни. Закрыв глаза, он вдыхал тонкий запах разнотравья и млел душой. Несчетное число раз лежал он вот так, в детстве, во время сенокоса, так же вдыхал этот запах скошенной травы, перегретой сухой земли, слушал ленивый стрекот кузнечиков, пение птиц, и тело его остывало от жаркой работы, а душа погружалась в благо. И не только сенокосную страду напомнили ему эти запахи и звуки, но и многое другое из детства и юности, из того светлого, что остается с человеком до конца его дней…

– Наломался? – заговорил Иван, подвинувшись ближе к брату.

Митька не открыл глаза. За день много было сказано обо всем, и ему не хотелось спугивать благостный настрой, ласкающий душу.

– Уснул, что ли? – Иван кинул взгляд на Андрея Кузина, крутившего весь день баранку трактора.

– Не трогай ты его, – повернувшись на спину, ответил тот. – Видишь, человек намаялся без привычки.

«Дорогие вы мои мужики, – затеплились у Митьки волнительные мысли, – не уснул я, не намаялся – душу очищаю – давно мне так хорошо не было…»

– Да не переживай ты, – тихо заговорил ему на ухо Иван, поняв, что Митька не спит, а притворяется, – я давно ждал этого момента, уверен был, что ты протрезвеешь. Только вот грязи теперь не оберешься.

– Грязь рано или поздно отмоется, – прошептал в ответ Митька, – а вот разговор с Галиной в голове не укладывается. Как представлю, что может быть, так мороз по шкуре пляшет. Даже в армии, когда первый раз вниз головой с парашютом падал, не так дрожал…

Легкий шум шел от вечереющего леса, близкого озера, с широкого лугового разворота – жила природа, и в едином настрое с нею жили мужики.

* * *

Над лесом выглянуло солнце, потянуло вдоль ограды длинные тени от изгородей и дворовых построек, отгоняя ночную прохладу.

Митька, щурясь от яркого света, проскочил с крыльца в огородчик, с давних времен предназначенный для выращивания овощей, и сунул голову в кадку с водой, наполненную еще прошлым днем для полива огурцов. Не закрывая глаза, он разглядывал желтоватые отсветы солнечных бликов, плавающие в толще воды, тонкие линии на стыках узких тесин, образующих стенку, круглое днище, и пускал пузырьки выдыхаемого воздуха, совсем как в далеком детстве. Тогда у него была завзятая привычка нырять по утрам в кадку с водой до пояса, и на какое-то виртуальное мгновенье Митька и впрямь почувствовал себя подростком, полным трепетных сил и солнечной радости, и выпрямился, выплескивая целый каскад брызг.

– Так ты у меня всю воду повыльешь, – заметила Дарья, любуясь сыном. Она только что проводила в стадо корову и вошла в ограду.

Митька покрутил головой, стряхивая с волос остатки воды.

– Долить недолго, зато сердце, как медом намазали, будто в детство вернулся. Побрыкаться бы сейчас на травке да молока парного из большой кружки попить.

– Молока – пожалуйста, вон в банках стоит, а брыкаться не стоит – люди за ненормального примут. – Дарья помедлила, глядя, как Митька размахивает руками, не то согреваясь, не то нагоняя силу. – Слышала от Аксиньи, что Маша с ребенком приехала к родителям, в отпуске вроде.

Руки у Митьки повисли, как плети, и сам он замер.

– Я-то тут при чем? – явно теряясь, глуховато произнес он.

– При чем – не при чем, – поняла его Дарья. – Я так, чтобы знал…

* * *

Пройдя огородом, Митька вышел на задворки. Широкий луг тянулся за околицей до самого леса, давнее место их детских игр: в войду, ляпы, лапту… И снова воспоминания накатились на него. Он пошел старой травянистой дорогой, опоясывающей деревню, выхватывая воображением забытые события, связанные с теми или иными годами.

Глубже и глубже погружаясь в прошлое, Митька не заметил, как дотопал до конца самой длинной улицы, и остановился. Перед ним поднимались могучие березы старой рощи. В ней когда-то он собирал белые грибы и ягоды, гулял с Машей, будучи в женихах, дом которой был близок к окраине. Что-то шевельнулось в груди, обдало легким теплом, и Митька, вспомнив сообщение матери о приезде Маши, заколебался: «Взять вот и зайти сейчас к ним сходу, без всякого?» Но, постояв в нерешительности несколько минут, он медленно пошел назад, оглядываясь и чего-то ожидая. За очередным поворотом Митька заметил в переулке женщину с ребенком, идущую, вероятно, в недалекий магазин, и приостановился. В ее фигуре и походке было что-то знакомое. «Маша!» – током пронеслось в сознании. И он, не раздумывая, бросился через прясла в чей-то огород, а через него в калитку ограды, не обращая внимания на цепного пса, явно растерявшегося от такой наглости, и вымахнул на улицу. Приостановившись и умеряя дыхание, Митька пошел в сторону переулка, намериваясь там перехватить Машу. Сердце у него колотилось сильнее, чем тогда, в озере, при бегстве от рыбной инспекции. Минута, две… – и вот он, заход в переулок. Кинув в него напряженный взгляд, Митька увидел Машу с сыном совсем недалеко и замедлил шаги. Что происходило в его душе, Митька вряд ли мог осознавать и чувствовать – вроде пусто там стало, как в стеклянном сосуде…

Десять, двадцать шагов… Маша остановилась почти возле него. В ее расширенных глазах метнулись отсветы не то удивления, не то страха…

– Здравствуй, Маша, – произнес Митька хрипловато. – Решил вот встретиться, – не стал он хитрить.

– Здравствуй, – тихо произнесла она, вглядываясь в его лицо. – Откуда ты?

– Матери здесь помогаю. – Митька присел на корточки и протянул малышу руку. – Ну, здравствуй, сынок. Я твой папа Дима.

Тот вскинул голову и глянул на мать.

Она молчала в явной растерянности.

– Мой папа умер, – выдал малыш с вызовом в голосе.

У Митьки дрогнуло сердце.

– Так то был не родной тебе папа, не настоящий, а я родной?

В глазах малыша что-то мелькнуло, не то всплески сомнения, ни то мгновения радости. Он снова посмотрел на мать, ожидая ее слов. Но Маша молчала, все еще находясь в замешательстве.

– Не вру я тебе, сынок. – Голос у Митьки осекся, и такая душевная боль обозначилась в его долгом взгляде, что мальчик, видимо, интуитивно уловив кровную связь с ним, кинулся Митьке на шею.

– Папа! Папа! Ты где так долго был?! – выкрикнул он, прижимаясь к отцу в плотном объятии.

Митька даже почувствовал, как напряглось тело малыша, и ощутил на своем лице слезы – не то свои, не то сына. Мельком он заметил крупную слезу, катившуюся по щеке у Маши, и с силой проговорил:

– Теперь я от вас никуда не уеду…

Глава 7

1

На дороге лежали длинные тени от тополей и акаций, и она была полосатой, похожей на поваленный забор. Улицы к концу дня густо наполнились пешеходами и транспортом, и в такой сутолоке да неровном освещении нужен был глаз да глаз.

Володька ехал тише обычного, с предельным вниманием. Рядом с ним сидел Бурукин, а на заднем сиденье – Фолин. Директор нередко подвозил после работы кого-нибудь из фабричного руководства, но начальник транспортного цеха такой благосклонностью не пользовался. Володька подумал об этом вскользь и не стал ломать голову: у него были более приятные думки – вчера Лена пригласила его в гости. Он знал, что родители Лены – музыканты симфонического оркестра, в субботу уйдут на концерт, и они будут вдвоем…

– Вот здесь я сегодня и прогуляюсь. – Бурукин сделал жест рукой. – А Сергея Ивановича ты отвези домой…

В последнее время отношения у Володьки с шефом стали более официальными, то ли причиной тому был разговор Бурукина с Митькой, то ли ему не нравились дружеские отношения у Володьки с Леной.

– А вам куда? – спросил Володька у Фолина, как только Бурукин захлопнул дверцу.

– За вокзал, там покажу. – Фолин не стал пересаживаться вперед, только подвинулся на середину сиденья.

Машина покатилась в плотном автомобильном потоке.

– Работа нравится? – вдруг заговорил Фолин, до этого молчавший.

– Работа, как работа, – уклонился Володька от прямого ответа, – не хуже других.

Фолин хихикнул.

– А ты, я вижу, парень не промах. Тут за этой Леночкой Волковой многие увивались, и безуспешно, а у тебя вроде все на мази. Видел вас как-то в городе рука об руку, и на работе частенько воркуете.

– А что, это запрещено? – не понял Володька, куда он клонит.

– Да нет, только ты знаешь, что шеф… – Фолин сделал многозначительную паузу. – Не обиделся бы. Все же она его личная секретарша.

– А чего обижаться? Дело добровольное. «Вот откуда ветер подул, – догадался Володька. – Не зря, выходит, Бурукин его в машину посадил – деликатный разговор вести. Ну-ну, старайся. Авось и зачтется в будущем…»

– Я кое-что в таких случаях понимаю, – продолжал Фолин. – Гаврила мужик видный, с положением, опытный в сердечных делах, а тут ты.

Володька усмехнулся.

– Выходит, чтобы шеф не сердился, мне надо Лену стороной обходить?

Фолин пожал плечами.

– Я просто высказал свои предположения, а ты поступай как знаешь.

– Да нет, Сергей Иванович, никаких выкрутасов я делать не буду – пусть все будет так, как есть.

– Молодому, да ладному можно найти кого-нибудь и повиднее нашей секретарши, – вяловато отозвался Фолин, поняв бесполезность своего разговора. – Да и с претензиями она. С твоей зарплатой не поднять ее запросов.

– Здесь куда? – подкатывая к железнодорожному вокзалу, отсек Володька неприятный для него разговор.

– Под арку и влево, – показал рукой Фолин и замолчал.

2

В общей комнате было накурено. Сосед по общежитию Виталька Розов сидел за столом с молоденькой девушкой и цедил из тонкого стакана красное вино. На тумбочке во всю мощь играл магнитофон.

– Ходи к нам, – пригласил Розов Володьку.

– Спасибо, я за день накрутился, отдыхать буду. – Он прошел в свою комнату, окинул взглядом привычную обстановку и стал раздеваться. «Как не надоест? – раздраженно подумал он про Розова. – Чуть ли не каждый день водит. Приглашал бы уж, как говорится, опытных потаскух, а то какую-то школьницу привел. Ей, пожалуй, еще и восемнадцати нет…»

Через стенку от Володькиной комнаты жили двое: этот Розов, инженер-электрик, и Сурков, экономист. Сурков нашел себе зазнобу с квартирой и неделями пропадал у нее, а Розов, пользуясь удобным моментом, водил к себе девиц. Володька в первые же дни после заселения поскандалил с ним.

Розов устраивал пирушки в большой, общей, комнате и канителился там до глубокой ночи, а Володьке надо было вставать в пять утра, чтобы успеть и перекусить, и добраться до работы, и осмотреть машину, и привезти Бурукина к половине девятого на фабрику.

После того скандала Розов стал запираться с гостями в своей комнате, но все равно мешал спать.

Приняв душ, Володька с удовольствием нырнул в прохладную постель и уснул, как убитый…

Ему снился приятный сон. Он сидит в затемненной комнате на мягком диване. Рядом с ним – Лена в ярком цветастом платье. Когда он пытается приблизиться к ней, Лена слабо сопротивляется, шепчет: «Не надо, не надо…» От этого шепота Володька и проснулся. Открыв глаза, он не сразу сообразил, в чем дело. Громкий разговор насторожил его, и он окончательно пришел в себя.

– Не надо, не надо, пусти! – послышался девичий голос, и чьим-то мягкие руки тормошили Володьку. – Отпустите меня, отпустите!

Второй голос, злой, какой-то шипящий, принадлежал Розову:

– Молчи! Расквасилась!..

Володьку не раз будили Розовские гости: по пьяне, из любопытства, разговорами, песнями, и он не придал особого значения происходящему.

В том, что происходит, мешала разобраться темнота. Единственное окно, выходящее во двор, было зашторено, да и на улице уже стояла плотная ночь.

– Пустите меня, пустите! – И опять чьи-то руки потянули Володьку.

Он повернулся, глаза его привыкли к мраку, и Володька увидел девушку, а за ней Розова.

– Чего вы? – пробурчал он недовольно и сел на кровати.

– Да вот напилась и ломается.

– Он меня домой не пускает, – с дрожью в голосе произнесла девушка.

– Ты в своем уме? – Володька поднялся и встал между ними.

– А ты не лезь в чужие дела! – повысил голос Розов. – Ты кто такой?

Девчонка, воспользовавшись моментом, выскользнула из комнаты.

– Думаешь, что Бурукина возишь, так тебе все дозволено?

– Тебе же лучше будет, Розов.

– А ты обо мне не хлопочи!

Володька отстранил Розова и вышел в прихожую.

– Откройте мне, – попросила девушка, торкаясь в наружную дверь.

Володька знал хитрость замка и быстро справился с ним, выпустив девушку.

– … Чистоплюй нашелся! – орал Розов. – Ходишь петухом возле Ленки, а Бурукин ее давно топчет.

Володька повернулся и, не удержавшись, коротко и резко ударил Розова по шее. Тот без звука упал на пол. Сразу какая-то тяжесть навалилась на Володьку. Он наклонился, взял Розова в охапку и положил на кровать.

Не успел Володька еще дойти до своей комнаты, как Розов очнулся и четко произнес:

– Я тебе этого никогда не прощу.

3

Их встретила мать Лены, еще молодая женщина, нарядная и улыбчивая.

– Проходите, проходите, – пригласила она, внимательно разглядывая Володьку. – Мы, к сожалению, должны оставить вас на весь вечер – работа. – И снова обворожительная улыбка.

– Идем пока ко мне, – шепнула Лена, снимая туфли, – не будем мешать маме и папе собираться на концерт.

Володька на цыпочках двинулся за нею по длинному коридору. Мягкий ковер приятно пружинил под ногами, охватывая ступни.

Окна в комнате были зашторены, и Лена зажгла причудливый светильник.

– Садись, – показала она на диван и включила музыку. – Сейчас предки уйдут – у них вечерний концерт, а мы почаевничаем, послушаем музыку, потанцуем, а потом пойдем гулять.

Володька исподтишка оглядывал комнату и молчал. Все для него было в новинку: и картины неизвестных художников в резных рамках, и яркий гобелен на одной из стенок, и старинная мебель из красного дерева…

– Ты чего как в рот воды набрал? – Лена подсела на диван. – Не нравится у меня?

– Да нет, наоборот, все слишком здорово, – не стал он кривить душой. – Для меня такие хоромы – роскошь.

– Роскошь, – усмехнулась Лена, – слишком преувеличенно, скорее – уютно. – Она поднялась. – Я тебя оставлю минут на десять, а ты посмотри мой альбом. – Достав из книжного шкафа массивный альбом в бархатном переплете, Лена положила его на журнальный столик. – Изучай. Я быстро. – И выпорхнула за двери.

Володька открыл первую страницу. Две фотографии украшали ее. Это были родители Лены, совсем еще молодые, красивые. Потом пошли фотографии маленькой девочки: Лена в садике, Лена-первоклассница, Лена на отдыхе и так далее…

«А я только в девять лет сфотографировался, – без обиды подумал Володька. Ему почему-то вспомнилась мать, заметно стареющая, издерганная жизнью, вечно трудившаяся в крестьянской работе, и он отложил альбом. – Не в те сани, видно, хочу я сесть. С деревенской закваской, да в интеллигенты…»

– А вот и я. – В дверях появилась Лена, в длинном халате, узорчатых тапочках, как-то по-домашнему простая. – Родители ушли, и я тебя угощу. У нас есть марочное вино.

– Да зачем, – запротестовал Володька, – я не голоден. – На самом деле он с обеда ничего не ел.

– Не скромничай. Знаю я, как ты там, в общаге, питаешься. Идем в зал. – Она ухватила его за руку и потянула в другую комнату.

Тот же шик в обстановке, только, занимая весь угол, у книжного шкафа приткнулась настоящая арфа, а за ней, у окна, пианино. На круглом столе, застеленном цветастым покрывалом с бахромой, стояли хрустальные бокалы, широкое блюдо с фруктами и ваза, наполненная конфетами.

Лена достала из бара бутылку вина.

– Открывай, – протягивая к Володьке бутылку, попросила она. – Вот штопор. А я пока апельсины порежу.

По комнате пошел терпкий запах и от разрезанных апельсинов, и от вина в откупоренной бутылке.

Володька молчал, несколько растерявшийся от всего увиденного, разглядывал цилиндрик светло-коричневой пробки с темными штрихами прожилок.

– Значит, ты говоришь, Алексей Гаврилович придираться начал? – вдруг спросила Лена, по-хозяйски расставляя небольшие тарелки.

Вопрос был не к месту, и Володька пожал плечами.

– Утверждать не буду. Нервный он стал какой-то, с холодком разговаривпает. Фолин намекнул мне, что из-за тебя.

Лена глянула с удивлением.

– Даже так! А у меня с ним ничего не было и нет – один флирт. Нравится мне с ним общаться – умный он дядька, не скупой и многое может.

– Ну вот, – ничуть не обиделся Володька, – а я из этого многого ничего не могу.

– Давай сегодня о нем не будем. – Лена откинула на спину густые волосы, взяла бутылку с вином и налила в бокалы.

«Сама же начала, теперь взад пятки», – подумалось Володьке с некоторым раздражением.

– За нас. – Она потянулась к его бокалу. Звон хрусталя едва был слышен даже при тихой музыке.

Лена выпила быстро и отломила дольку шоколада.

– Ты решил с институтом? – поинтересовалась она.

– Решил, пойду на механический.

– Документы сдал?

– Нет еще.

– Смотри не опоздай.

– В понедельник и отвезу…

Вино приятно туманило голову.

– Потанцуем? – Лена встала, прошла в свою комнату и прбавила звук – ритмичная музыка ударила в уши.

– Из меня танцор, как из того медведя, – с некоторым волнением произнес Володька.

– Вот и учись…

Потом Володька не мог доподлинно вспомнить, как получилось, что губы их соединились, и они, в горячем задыхе, упали на диван.

* * *

После того памятного вечера Володька был сам не свой. Куда бы он ни шел, ни ехал, непременно думал о Лене. Днем он еще бодрился, держал себя в узде, а к вечеру с нетерпением ждал, когда Бурукин покинет свой кабинет. Тот, будто нарочно, стал задерживаться на фабрике до семи-восьми вечера, и Володька освобождался лишь часам к девяти-десяти. Как на крыльях, летел он в общежитие, в свою комнату, где его ждала Лена.

Володька понимал, что их сложившиеся отношения до добра не доведут и надо что-то предпринимать, приходить к какому-то решению, но не мог в чем-либо убедить себя. Задача стояла жизненно важная: или учиться, создавать надежную платформу для дальнейшего продвижения по жизни, или жениться. Но без квартиры и весомого заработка заводить семью нерезонно, даже пагубно. Из-за этих проблем чаще всего и распадаются браки, страдают дети… К тому же Лена, вероятно, сказала ему неправду насчет Бурукина, и он знал, что эта обида рано или поздно даст о себе знать, перевернет все, и гнал мысли о браке.

– Жениться думаешь? – как-то спросил его Гуртов, заметив, что Володька в спешке не слишком добросовестно помыл машину.

– Пока нет, – отозвался он.

– Ясно, забавляешься, значит?

Володька не ответил.

– Ну, давай, давай. Да не сверни шею…

«Все умные такие, лезут, советуют. Без вас разберусь и в себе, и в наших отношениях», – с раздражением подумал он, выезжая из гаража.

4

Председатель фабричного профкома протянул Володьке лист бумаги.

– Вот, прочтите, на вас жалоба, – сказал он, – пишет жилец из общежития.

Володька взял листок и не сразу понял, о чем речь, а когда дочитал до конца, покраснел от возмущения: Розов писал, что Владимир Тулупов водит в общежитие женщин легкого поведения, пьет и скандалит.

– Звонил Алексей Гаврилович и просил досконально в этом разобраться. Если факты подтвердятся, вас выселят.

– Я с понедельника ухожу в ученический отпуск, когда вернусь, тогда и разбирайтесь. – Володька повернулся и пошел.

– Постойте! – профорг поднялся из-за стола. – Что все же произошло? Жили мирно – и на тебе.

Володька остановился.

– Розов валит с больной головы на здоровую. Это он водит женщин, пьет и скандалит. Я его за это один раз и успокоил.

– Понятно. – Председатель что-то записал на листке этой же жалобы. – Идите.

«Вы меня здесь больше не увидите! – выходя в коридор, подумал Володька. – Уйду сдавать экзамены и подам заявление!..» – От этих мыслей он успокоился.

* * *

Но дело этим не кончилось. В конце того же дня, когда Володька уже ставил машину на отведенное место, Лена позвонила ему в гараж. Голос ее был не мягким, как обычно, а официально-холодным.

– Тулупов? – спросила она, вроде не узнав его голоса.

– Да, я, – спокойно ответил Володька.

– Срочно зайдите к директору! – И все – одни гудки.

– Понятно, – вслух сказал Володька, а про себя подумал: «Похоже, что и ей расписали про мои несуществующие похождения…»

– Что с тобой? – забеспокоилась тетя Валя, диспетчер. – Изменился в лице. Случилось что-нибудь?

Володька попытался улыбнуться.

– Да нет, директор вызывает.

– Понятно. – Она подмигнула со светлой улыбкой. – Держись.

Когда он вошел в приемную, Лены не было. Ее помощница возилась у телетайпа.

– Проходи, Тулупов, – пригласила она, даже не взглянув на него. – Алексей Гаврилович тебя ждет.

– Можно? – спросил он, широко распахнув двери.

Бурукин чуть поднял глаза, но промолчал, и Володька остановился посредине кабинета…

– Вызывали?

– Вызывал, Тулупов, вызывал. – Директор уперся локтями в стол, скрестил перед собой руки, но не пригласил Володьку сесть. – В институт, говорят, собрался поступать? – начал он издалека.

– Собираюсь, – не стал вилять Володька.

– Характеристику надо?

– Надо.

– А какую я тебе, Тулупов, характеристику могу дать, если от ведущих специалистов поступают такие вот заявления на тебя? – Бурукин потряс знакомым Володьке листком.

– В этой бумажке сплошное вранье, – твердо заявил он. – Розов свое валит на меня.

Бурукин будто пропустил это утверждение мимо ушей и продолжил:

– Мы приветили тебя, как родного, создали условия для жизни и возможной учебы, а ты чем занимаешься?..

В это время из других дверей, ведущих в комнату отдыха директора, вышла Лена, и у Володьки зашумело в ушах. «Специально так подстроил, или договорились? – скребануло у него по сердцу. – Вот тебе и любовь-морковь».

– Дайте мое заявление! – глухо произнес он, протягивая руку.

– Какое заявление? – не понял его Бурукин.

– Где я ученический прошу, – Володька так и стоял с протянутой рукой.

– Оно в синей папке. – Лена, порывшись в бумагах, подала ему листок. – Вот.

«Ну и ладно, – решил Володька, – так даже лучше. Прав, видно, был Розов, делая грязные намеки. Ишь, как выслуживается перед шефом вместо того, чтобы меня поддержать…» – Он скомкал поданное заявление и сунул в карман.

– Лист чистой бумаги у вас найдется? – гнал Володька твердость характера.

Бурукин молча пододвинул на край стола вскрытую стопку офсетки.

Выдернув ручку из внутреннего кармана пиджака, Володька тут же написал заявление об увольнении по собственному желанию.

Пока он писал, ни Бурукин, ни Лена – ни слова.

Положив заявление на стол, Володька круто повернулся на одних каблуках и ходко вышел.

* * *

Валяясь вечером на кровати, Володька допоздна ждал Лену. Он надеялся, что все образуется, что его горячность будет правильно понята, и Лена придет, хотя бы для того, чтобы узнать правду, но время шло, а ее не было. «И почему так получается? – огорченно думал Володька. – Стараешься жить честно, по справедливости, а получаешь по голове? Правду топят, а ложь на плаву? И как строить жизнь в таких случаях? Извиваться ужом, чтобы не быть битым, или вилять хвостом по-собачьи, никого не кусая? А как же тогда быть с совестью? Куда ее деть?..» И дальше, и больше заваливал себя вопросами Володька, да так и уснул, не найдя на них твердых ответов. В одном он не колебался – в правоте своего поступка и намерении увольняться.

* * *

– Достукался, – не то с сожалением, не то с издевкой встретил его утром Фолин, появившись в гараже раньше всех. – Я тебя предупреждал по-хорошему, а ты не сделал выводов, теперь хлебай вместо щей мурцовку. Директор подмахнул твое заявление, так что иди в отдел кадров и бери бегунок. А я вместо тебя буду возить Алексея Гавриловича, пока подходящего шофера не найдем…

Володька смолчал, ничуть не огорчившись, наоборот – облегченно вздохнул. Еще по дороге на работу он долго прикидывал, как поведет себя директор после того, что произошло в кабинете – сразу подпишет заявление или с отработкой? Если с отработкой, то как с ним общаться, накручивая баранку? А если Бурукин, для большего унижения, отстранит его от шоферства и кинет на мойку – машины мыть или двор мести? Позор – да и только! Но, по словам Фолина, выходило, что переживал он напрасно – Бурукин оказался не таким уж злорадным.

* * *

Ушел Володька с фабрики тихо, без всяких отходных в гараже и прощальных сантиментов, так и не объяснившись с Леной. Идти в приемную ему не позволила неотвратная гордость, а Лена не встретилась ему ни в тот день, когда он оформлял увольнительную, бегая по кабинетам, ни позже – на проходной, в потоке фабричных людей.

5

К вечеру жар стал спадать, и братья, отпахав весь день на огороде у матери, окучивая картошку, уселись под навесом, в тени, отдохнуть и переговорить. До этого все как-то не было подходящего момента для душевных откровений: то мать постоянно была рядом, и волновать ее Володька не хотел, то соседка Аксинья приходила любопытствовать по душевной простоте, то Митька отлучался по своим делам. А тут, в отрадной неге после долгого труда, жгучих обмываний у колодца, в расслабухе, язык сам собой зашевелился.

– Я так и знал, что Бурукин на тебя наедет, – выслушав Володькин рассказ, заявил Митька, разливая из бидона по кружкам ароматный, настоянный на смородиновых листьях, хлебный квас, только что вынутый из подпола. – Не такой Гаврила мужик, чтобы позволять кому-то упускать свое, и Ленку он, видно, давно подмял, раз она так себя повела. – Он большими глотками отпил из кружки, неотрывно поглядывая на Володьку. – А ты шибко-то не переживай, плюнь на эту Ленку, не стоит она переживаний. С твоей внешностью да умом куда виднее птичку можно поймать. Вот поступишь в институт, а там девчат пруд пруди – одна другой краше, отбоя от них не будет – только поворачивайся…

Митька разглагольствовал, а Володька, слушая его, тянул свои мысли: «Не так просто плюнуть на то, что проросло сердечно. И Лену я больше знаю, чем другие – пусть и не устояла перед Бурукиным, оступилась, а человек она без черноты, душевная. – И тут же, наперекор светлым мыслям, потянулись иные: – Душевная, а не поинтересовалась даже, что и как, в гордыню заиграла, сторону Бурыкина приняла, не поддержала в тугой момент. Говоря проще – предала…»

Хлопнула калитка, и в ограду вошел Иван.

– Вот вы где барствуйте. – Он шагнул к братьям, пожал им руки. – А я только что отконюшил свою смену, напекся на жаре, и квасу материнского захотелось. Нюра, как ни бьется, не получается он у нее таким вкусным и ядреным.

– На, испей. – Митька наполнил квасом кружку и протянул Ивану. – Младшего вот утешаю, – кивнул он на Володьку, глядя, как Иван пьет. – Соскочил наш братец с рельсов, направлять надо.

– С каких еще рельсов? – не понял Иван, так и не привыкнув к Митькиным выкрутасам в разговоре. – Ты сам-то определился или дурака гонишь?

– Моя дорожка теперь известна, – твердо заявил Митька, – а вот Володька в раскорячке оказался: получил от ворот поворот в сердечных делах и с работы уволился…

Володька молчал, поглядывая на братьев. Ему и любопытно было, и душевно необходимо услышать их советы.

– С кем ни бывает, – узнав подробности из Митькиных междометий, с улыбкой заявил Иван, поглядывая на Володьку. – Была бы шея – хомут найдется. Без работы не останешься. Тем более что тебе учеба предстоит, а вот в сердечных делах резать по живому не стоит. Не раз и не два надо все взвесить, обдумать, прислушаться к самому себе и тогда поворачивать в какую-то сторону. Лучший советчик в таких делах – время. Оно всегда покажет – к какому берегу надо подгребаться.

– Время-то нас не ждет, – вклинил свое Митька, – пока качаешь маятник туда-сюда, глядишь и «поздно, Роза, пить боржоми»…

«Родные вы мои балагуры, – светлел душой Володька, – со своей сердечной бедой я сам разберусь, а вот по учебе или работе что-нибудь подскажите…»

И завязалась у братьев беседа до тех пор, пока солнце не потянуло по ограде низкие лучи.

* * *

После ужина Митька куда-то улизнул. Скорее всего, к Маше с сыном. А Володька решил сходить в клуб. Тем более, что была суббота – танцевальный день. Он, хотя и не был любителем танцев, но скучать в доме не хотелось.

Клуб, построенный еще в более-менее благополучные «брежневские» времена, стоял несколько на отшибе, возле крутого озерного берега. В первые годы, после его открытия, в селе был и штатный киномеханник, и аппаратура соответствующая, и в субботние дни в клубе всегда показывали кино. Но время пошло перестроечное, не до культуры стало административным чиновникам: киномеханика сократили, аппаратуру куда-то сплавили, клуб больше десяти лет не ремонтировался, обветшал. Одна неуемная молодежь еще веселила себя: то редкими концертами, то танцами по выходным дням, хотя и без прежнего напора и азарта, но все же. Да и осталось ее в деревне – всего ничего: по пальцам сосчитать можно, и та безработная.

За озером светилась кайма негасимой зари, прижимая к земле натекающие из далей сумерки и оплавляя ближний лес легким перламутром. Непривычно тихо было и в деревне, и в озерных просторах. Володька помнил, как еще в его юные годы с приозерья долетал несмолкаемый птичий переклик, образуя привычный слуху и душе звуковой фон, а теперь – ни звука. «Хиреет деревня, хиреет озеро», – подумалось ему, и тут же мысли потянули его в город, к последним событиям, на фабрику, и туманная обида на Бурукина и Лену вновь поплыла в его душе легкой горечью. И еще какое-то время жег бы себя этой горечью Володька, если бы не услышал всплеск музыки, включенной кем-то в клубе.

Распахнутые настежь двери, ярко освещенный зал, молодежь на скамейках…

Володька охватил все это мимолетным взглядом и, не останавливаясь, прошагал к широкому окну у противоположной стены. Его хотя и заметили, но никто к нему не подошел с приветствием или разговором, и это обрадовало Володьку: лишние вопросы были ни к чему. Тут и пары замелькали в танце: кто по старинке – рука в руку, кто двигая телом и подпрыгивая.

Володька присматривался к ним и вдруг увидел Надю Кузину, входившую в клуб с какой-то девушкой. Дрогнуло что-то у него в груди от приятного удивления: всего-то месяца два прошло с того дня, когда они вместе сажали картошку и танцевали на вечеринке, а Надя смотрелась по-иному – то ли повзрослела за столь короткое время, то ли иной наряд облагородил ее. Заметив, что девушки остановились возле второго окна, Володька, с затаенной радостью двинулся к ним. И вот они, распахнутые в изумлении глаза – и вовсе не синие, как показалось тогда, весной, а «русалочьи» – голубовато-зеленые. Володька потонул в них и обнял Надю за плечи, душевно, как близкого человека, будто они давным-давно знали друг друга.

Надя, хотя и не приняла нежданных объятий, но заметно обрадовалась, и сразу начались обоюдные вопросы: что да когда? Да где? Володька узнал, что Надя окончила школу и подала документы в медицинский институт, ждет вызова на экзамены. О себе он сказал, что собирается поступать в политехнический, Об уходе с фабрики Володька умолчал. Так, в разговорах и танцах прошел вечер…

Домой они шли вместе, неторопливо. Просвет чистого неба заметно расширился по окоему, поднимаемый новой, уже утренней, зарей. Стояла все та же чуткая тишина. От нагретой за день земли исходило мягкое тепло, слегка разбавляемое легкими наплывами свежего воздуха. А от буйной зелени, таившейся в теневых местах, шел тонкий запах неуловимых оттенков. И этот световой охват в полнеба, и сторожкая тишина при слабом смешении тепла с прохладой, и тихий разговор с девушкой – поднимали у Володьки такое особое восприятие действительности, такой светлый настрой в душе, каких не было у него с давнего времени.

«Завидная девчонка, – плескались у Володьки отрадные мысли, когда он, простившись с Надей, медленно брел домой, – скромная, серьезная и умница. Поближе бы с ней сдружиться. Поглядеть, попереживать… – И тут же: – А как же Лена? Ее так просто не отринуть? Горькая заволока в душе, да и только. Заноза – попробуй выдерни…»

* * *

Митька утром засобирался в город.

– Чтой-то ты запожарничал, – Дарья подозрительно поглядывала на его суетливые сборы. – Заскучал, что ли? Тебе ведь на работу только в среду. Пожил бы еще три дня, погрел материнское сердце.

– Настрой у меня, мам, на серьезный разговор с Галиной выстоялся, нельзя временить. Сорвусь с него, что рыба с крючка, и опять дрожать буду, как та девка, которой и хочется, и колется, и мамка не велит. Я тут вчера пообщался с Машей и сыном, набрал от них душевных сил и твердо решил назад возвращаться – кровь своя зовет.

Дарья, хотя и понимала сына и была на его стороне всем сердцем, но заложенные с детства в ее разум житейские понятия противились таким превратностям, да и возможные пересуды по деревне тревожили.

– Раньше-то не звала, что ли? – приглушая голос, не то укорила, не то озадачила она Митьку. – Теперь вот сразу и загорелось. Галина тоже не щепка какая-нибудь: поднял – бросил. Три года прожил, а теперь взад пятки.

– Тогда, мам, звать было некому – комок сраной плоти в пеленках, а теперь говорун – за сердце хватает, как начнет рассуждать…

Володька, хотя и нежился в полусне после вчерашнего вечера, но все улавливал, и светло расслаблялся, нагоняя в легкие грезы мимолетные виденья, в которых мелькали лица близких его сердцу людей: мальчугана Димки, Маши, Митьки… и даже Галины.

Еще там, на перроне вокзала, провожая Володьку в армию, Митька кивнул на женщину, стоявшую неподалеку от них. «Эта вот моя новая зазноба, завел на время, чтобы не скучно было, пока Маша в деревне»… И хотя, находясь в сердечном угаре от близкого расставания с братом, Володька не разглядел ее, но мимолетно подумал: «Кабы это временное не превратилось в постоянное». Так оно и вышло. «А теперь вот новый разворот пошел. Радостно, конечно, за Машу, Димку, но как-то не совсем по-людски все это. Да и справится ли Митька с самим собой в таком кругообороте, устоит на выбранном пути или закрутит новую карусель?.. А хотелось бы, чтобы все уладилось у него по-доброму…»

* * *

Митька оставил машину в гараже и, дойдя до дома быстрыми шагами, скачками, через две ступеньки, поднялся на третий этаж. Поворот ключа, и замок с легким щелчком открылся.

Распахнув двери, Митька кинул мимолетный взгляд в большую комнату-зал и остолбенел, теряясь в пространстве: там, за столом, нарисовалась Галина в объятьях какого-то молодого мужика. Миг, два – и Митька ощутил в груди такую гулкую пустоту, такой наплыв тяжести в ногах, что едва перешагнул через порог. Галина или услышала его, или заметила и, побледнев, вскочила, кинулась навстречу:

– Не трогай его, Митя! Не трогай!.. Это мой бывший одноклассник!

Это «не трогай» отрезвило Митьку. «За себя бы боялась, а не за него», – крутнулась мысль, и тут, как бы изнутри, подпер его неудержимый смех. Да такой, что Галина, тараща испуганные глаза, отпрянула в сторону, ничего не понимая. «С ума сошел, подумала, – решил Митька и еще больше рассмеялся. – Вот тебе и сойка в воробьином гнезде! Я дрожал чуть ли не месяц, боясь подступиться к ней со своим отходным разговором, а все само собой и разрешилось: не сойка тут, в гнезде, а целый грач»…

Ни то молодой мужик, ни то парень в годах – сидел ни жив ни мертв. Митька заметил, как дрожит у него рука, державшая бокал с вином.

– Не вибрируй ты, как солома на ветру, – кинул он парню, – не трону я тебя. – Митька резко оттолкнул от себя Галину. – И ее не трону – шибко сладко устроилась промеж двух мужиков: один деньгу кует и в дом носит, а другой сладко топчет. – Он решительно прошагал к шкафу, в ящике которого лежали все их домашние докумены.

– Митя! – сорвалась на крик Галина. – Это же мой однокурсник! Приехал в командировку. Я его и пригласила в гости!

– Курсник или хрен с бугра, мне все равно. Возьму вот паспорт и денег немного и отвалю. Про остальное потом разберемся.

Галина попыталась остановить Митьку, но он снова резко оттолкнул ее и заспешил к выходу.

– Валяй, милуйся!

Только сбежав с лестницы, Митька трезво понял, что произошло. Но ни зла, ни подвижек на месть Галине у него не ощущалось. Лишь тяжесть в ногах не отступала. Сев в машину и тронувшись с места, Митька стал воспроизводить в памяти все происшедшее, медленно и окончательно успокаиваясь.

«Вот так, Дмитрий Степанович, открыл глазки, высветился, а куда они смотрели, когда менял семью на эту курву? О чем головка думала? Пригрелся, разлелеялся. Димочка то, Димочка это, тут тебе вкусненькое, тут тебе сладенькое, сюсю-мусю, чмоки-шпоки. Разлюли-малина. Занежился, насладил тело, а душу опаутинил. А ее не обманешь – она свое возьмет рано или поздно – вывернет наизнанку, закукарекуешь… Ишь, однокурсник-одноклассник, а что же он искал у нее за пазухой – домашнее задание…»

А дорога стелилась и стелилась под колесами автомобиля, и часа через два Митька был уже в деревне.

Глава 8

1

За озером тлела заря, прижатая тучами к самому горизонту, и, глядя на ее узкую, почти вишневую полосу, Иван решил, что к утру разгуляется ветер и холодновато будет ехать в город на бортовой машине. Он взглянул под навес, где, накрытая старым плащом, висела остывшая туша нетели, и почувствовал усталость. «Накрутились сегодня – четыре головы обработали с Пашей, нанюхались крови, насмотрелись на заволоку в глазах скотины, пощекотали душу, – Иван пригладил волосы заскорузлой рукой и присел на чурбак. – Если б Степашке не в школу, не лишний расход на его сборы, не стал бы так рано резать нетель, до первого бы снега выгуливалась, а там и вес другой, и качество мяса выше. Но покупок много, а денег, кроме как на житье, не имеем. – Он откинул назад голову и поглядел на небо. Оно было высоким и глубоко просветленным. Плотные и темные тучки сбились только у горизонта. – У каждого свои заморочки, – подумал он о тех, у кого резали скотину. – У нас – школа, Андрей Кузин дочь в институт снаряжает – тоже бычка забил, Паша машину ждет – деньги могут в любой момент понадобиться, только вот Дуся Храмцова ни с того ни с сего теленка не додержала до осени. Одна живет, и не в бедности, какая нужда? Хотя, кто знает, чужая душа – потемки…» – Иван припомнил, как они, обделав с помощью Андрея его бычка, заторопились к Дусе – день клонился к вечеру, а возни с забоем немало.

– …У нее вроде телок поздний, совсем еще не выгулялся, чего торопится, – не то спросил, не то осудил Храмцову Паша.

– Я откуда знаю. – Иван щурился, глядя на темный лес за деревней, на низкое седое небо.

– Не видел, что ли? – Паша усмехнулся с ехидцей.

– Не видел, – понял Иван намек.

– Мог бы и зайти, елкин кот, по случаю, попроведать, такая баба, и без мужика.

– Чего ж ты не зайдешь, коль жалость проклюнулась?

– Я чего, пришей кобыле хвост? Ты с ней, елкин кот, с детства по лопухам бегал, тебе сам бог велит приласкаться.

– Отласкал свое, пора и честь знать.

– Ласкал ты, а шпокнул Храмцов.

– Ну и язык у тебя. – Иван покрутил головой. – Удивляюсь, как до сих пор тебе никто не поддал как следует.

Паша рассмеялся.

– А некому. Ты, знаю, не тронешь по закадычной дружбе, а остальным я и сам смогу накостылять.

– Ну-ну, геройствуй. – Иван окинул взглядом худощавую фигуру друга. – Сколько я за тебя носов разбил по молодости лет, припомнишь?

– Так ты бугай. Тебе это ничего не стоит, а мне без риска не обойтись.

– Так не рискуй, утихомирься.

– Не могу, елкин кот, таким родился – таким и умру. А ты вот, хотя и на медведя двинешь без страха, а к Дуське заскочить боишься – горишь втихаря без дыма.

Иван ухватил Пашу за шиворот, пригнул немного.

– Горю, не горю, а от семьи не бегаю, не болтаюсь тряпкой на заборе, как мой средний братец.

Паша дернулся, вырываясь.

– Ну, Митька-то – оторва, с детства, пока не пошел в школу, тряс на глазах у девчонок своим штырьком и после сыпал дробь перед ними.

Иван рассмеялся.

– Было дело, выпендривался и получал от матери нахлобучку…

Они подходили к большому рубленому дому, обнесенному широким палисадником и дощатым забором.

– Живет, как принцесса в тереме, – кивнул на дом Паша.

– Тебе-то что? Тянет баба по жизни свою струнку, и добро.

– А толку? Ни мужа, ни детей…

Калитка вдруг распахнулась, и навстречу им вышла Дуся. Легкая куртка плотно облегала ее ладную фигуру.

– А я заждалась. – Дуся улыбнулась. Белые и ровные ее зубы так и заблестели между полноватых, четко очерченных, губ. – Думала, уж не придете.

– Чего бы мы не пришли, коль договорились? – сдвигая на затылок фуражку, стрельнул глазами Паша. – Веди, где твой бугай?

Дуся опалила взглядом Ивана, резво развернулась и пошла в ограду.

– Я все приготовила. Бычка почистила, – кинула она на ходу, – здесь он. – Она открыла воротца на задворки, двинулась мимо бани.

Запахло цветами, березовым листом и помидорами.

Бычок был поменьше и похилее, чем у Кузиных. Он стоял в трехжердевом пригончике и тоскливо мычал, словно чувствовал свою кончину.

Дуся ухватила его за уши и потянула.

Мужики и одуматься не успели, как телок уже стоял возле них.

– Держите, я сейчас тазик принесу для крови. – Дуся одернула куртку, сползшую почти на грудь. – Люблю жареную кровь с осердием и луком.

– Ты, елкин кот, не только осердие, но и телка за два присеста слопаешь, – принимая у нее бычка, съязвил Паша.

Дуся хохотнула.

– А что? Я одинокая, мне силы много надо.

«В девушках была хотя и бойкой, но жалостливая, – подумал Иван. – А сейчас откуда что взялось. За четыре года совместной жизни Храмцов все в ней перевернул, не туда пошагала баба. – Он поглядел в печальные глаза теленка и заметил, как мелко дрожит у него на боках кожа. – Вот тебе и скотина безропотная – чувствует смерть…»

Дуся принесла тазик. Кровь ударила пенным фонтаном, обрызгала Дусе руки, но она, не дрогнув, твердо держала тазик, стараясь не уронить ни одной капли…

Налетная грусть тронула сердце. Иван поднялся с чурбака, потрогал тушу нетели. Мясо покрылось тонкой пленкой, но еще издавало запах крови. «К утру совсем подвянет, – утвердился он, – товарный вид будет, что надо…»

Поднявшись на крыльцо, Иван распахнул двери в прихожую. Нюра хлопотала у газовой плиты, готовя на большой чугунной сковороде осердие вперемежку с требухой. Острый запах жареного мяса и лука защекотал ноздри, и сразу засосало под ложечкой.

– Ну что у тебя? – спросил Иван, открывая двери в избу.

– Мой руки – и за стол.

– За Пашей с Андреем послала?

– Степашка убежал, сейчас явятся.

«Молодец, баба, – склоняясь под рукомойником, подумал про жену Иван, – везде успевает. В доме всегда порядок, и ребятишки обихожены, накормлены, напоены, Жалеет она их, хотя и не родная. – Вода приятно освежала, снимая накопившуюся за день усталость. Иван плескался и плескался. – Своего хочет. А как тут разуметь? Заимеет своего – и сразу к ребятам душа подостынет. Мне надрыв в сердце: и этих будет жалко, и того…»

В прихожей затопали. Дверь открыл Андрей Кузин:

– Можно?

– Заходи, – кивнул Иван. – А где Паша?

– Да с Нюрой болтает. – Андрей поставил на стол две бутылки водки.

Иван нахмурился:

– К чему это?

– Так, взбодриться с устатку надо. Одну я вытащил из заначки, другую – Дуся дала. – Андрей подмигнул. – Уж больно понравилось ей, как ты бычка обработал.

– Завтра же ехать, – никак не среагировал Иван на хитрое мигание.

– Так что тут на троих? Мы же не малахольные.

Дверь широко распахнулась, и Паша пропустил вперед Нюру со сковородой, потер рука об руку.

– Ну и умеет Нюра жарить! Пальчики оближешь, елкин кот! – Он покосился на бутылки с водкой и как-то степенно, важничая, вытянул из кармана пиджака свою поллитровку, встряхнул ее и, прежде чем поставить на стол, поглядел на свет.

– Чего это распузырились? – недовольно проговорила Нюра. – Какие из вас продавцы будут завтра.

– За дорогу отоспимся, – отговорился Паша с веселинкой в голосе.

Иван взял одну бутылку, прошел в куток и поставил ее куда-то вниз, за кострюли.

– Погреемся, когда приедем.

– Делить тут чего-то, – проворчал недовольно Паша.

– Давайте за стол, а то жаркое остывает и есть охота – под грудью сосет…

В окна, освещенные яркой люстрой, гляделись серые сумерки, сплавляя в единую стенку плотные кусты смородины в палисаднике, и не привычная для преддверия осени тишина обволакивала дом.

Пили и ели неторопливо, степенно.

– Совсем, елкин кот, стало туго со скотиной. – Паша утер губы рукой, готовясь выпить очередную порцию водки. – Подняли все луга на дыбы, расковыряли техникой, а толку, считай, никакого. Приходится по клочкам сено косить. Пока насобираешь на омет, напереживаешься, натешишься с вилами, и отпадает всякая охота пускать лишнюю голову в зиму.

– Тебе позволь – так размахнешься на целое стадо. – Иван глядел озорновато, жмурился. Крупное его лицо с резкими чертами, обветренное и загорелое, едва заметно розовело. Кустистые брови слегка вздрагивали, когда Иван смеялся.

– А что, елкин кот, если б дозволили держать скота неограниченно и техникой помогали в страду, и держал бы. Кому от этого худо? – Паша потянул кусок жаркого. – Мы бы не по одной туше, а по две-три повезли продавать, горожанам в радость, а то мясо там только на рынке бывает, и то в очередь да по выходным.

– И не только бы базаром ограничились, – поддержал его немногословный Андрей, – а и сдавали бы еще в государство по закупочным ценам.

– Дело говорят, – вмешалась вдруг Нюра. – Раз тяжело сейчас с продуктами в городе – можно было бы и что-то разрешить.

– Во, Нюра! Во, голова! – Паша привстал. – А ну, давай выпей с нами! – Он потянул ее за стол.

Нюра отмахнулась:

– Какой я питок. Одну стопку приму, и голова потом болит.

– Поболит – пройдет, не каждый день. – Андрей ухватил полупустую бутылку со стола и плеснул водки в свободный стакан. – Пей! Чтоб нам завтра толком распродаться.

Нюра кинула взгляд на Ивана – явно ожидая его разрешения.

Иван глядел добродушно, улыбался.

– Ты за телушкой все лето ходила, – произнес он, – вот и выпей для успокоения души.

Нюра с нерешительностью поднесла стакан к губам.

– Вот это по-нашему! – заметив, как она неторопливо пьет, – выкрикнул Паша. – Золото, а не баба! Что пожарить, что испить. И соображаловка работает.

– Ну-ну, ты не шибко-то петушись, – усмехнулся Иван, – а то накостыляю.

– А я че, елкин кот, я не че, что есть – то есть. Про наши заковыки в хозяйстве она правильно мыслит.

Иван, на правах хозяина снова долил всем водки.

– Про кооперативы все долдонят по телевизору, – продолжил он начатый разговор, – да пока у нас эти возможности откроются – не один год пройдет, а там неизвестно, как жизнь повернется. Мне лично эта затея про частные лавочки, ларьки-пузырьки не ложится на душу, сомнительно как-то.

– А что, елкин кот. – Паша подмигнул Нюре. – Возьмем вот втроем и организуем кооперативную ферму. Ты выездных лошадей будешь разводить на продажу, я – удойных коров на молоко, а Андрюха на технике нам помогать будет, и пойдет дело.

– Мастак ты, Паша, языком дела решать. – Иван усмехнулся. – Прежде чем лошадей и коров разводить, надо их иметь в личном хозяйстве, и хотя бы по две-три головы. А где они у меня и у тебя? Где деньги, чтобы купить их? Да к тому же пока нам еще запрещено держать в собственности лошадей. Вот и сотрясай воздух.

– Куда ни кинь – везде клин, – потянул свое Кузин, – видно, до этих кооперативов не каждый может подняться, а только те, кто ручки сумел погреть за чужой счет.

– Вот-вот, – поддержал его Иван. – На песке дом не построишь – фундамент нужен.

– С молоком понятно, а вот кто выездных лошадей покупать будет? – перебила вдруг мужа Нюра. В ее глазах блестели искорки неподдельного интереса.

Паша хихикнул, поднял стакан с долитой водкой.

– Найдутся, Нюра, такие, найдутся. Раз появились частные кооперативы – значит, появятся и богатые. А кому из них не захочется покрасоваться на добром коне или вовсе поучаствовать в скачках на ипподроме?

Иван тоже потянулся за стаканом.

– Не наша это сейчас тема, мужики. – Он неодобрительно поглядел на Нюру. – Давайте вот вздрогнем и спустимся с крыши на землю. Как и что будет – увидим, а пока с накатанной дорожки сворачивать не стоит.

– Но и головотяпству потакать не резон, – гнул свое Паша. – В прошлом году пшеница вызрела рано, ее можно было смело косить напрямую. Все местное начальство про то знало, но никто не решился правильно поступить. Свалили хлеб в валки, а подобрать по разным причинам не успели. Ты знаешь, сколько пшеницы осталось лежать под снегом?

– И никому ничего не было, – вставил свое Андрей. – А мужики советовали управляющему плюнуть на райкомовскую разнарядку и косить напрямую.

– Как снег выпал, многие хотели подобрать проросшие валки для корма своей скотине, – снова встряла Нюра, – так не разрешили, а весной сожгли все и запахали.

– Списали. – Андрей махнул рукой. – Не свое. У меня в урмане родственники живут, у них леса да болота. Сеют на клочках. Вся площадь, как у нас одно поле за деревней. Комбайны через тайгу на тракторных волокушах тянут в уборочную. А им разнарядка пришла на строительство механизированного зернотока. Председатель колхоза взмолился: «У меня, – говорит, – обрабатывать на том току нечего. Мой колхоз скотоводческий». – «Строй, – приказывают, – и все тут!» И строят, деньги гробят, а зачем? – Он примолк и хватил из стакана.

Паша, почувствовав поддержку, раздухарился:

– Нас заставляют скот разводить, а земля в округе для выращивания хлеба самая подходящая. Наши бы гурты скотины в урманы, на дикие травы, которых там море, а их план по зерну – сюда. Загвоздка у нас в руководстве! Позалезут командовать разные парторги-секретари и глядят, как бы что-нибудь в свой карман положить да не прогневать начальство. Их беспокоит только одно – подольше усидеть в кресле и перескочить на новую ступеньку – выше, а там трава не расти. По буковке и по указке дела делать проще простого – никто никогда не накажет, не обвинит ни в чем – мол, выполнял, распоряжение, и все тут.

– Ты бы не очень тут разбрасывался словами. – Иван нахмурился. – Времена хотя и спокойные более-менее, а все же не к чему чесать языком лишнее, лезть в политику, в которой мы ни бум-бум. Искать свою правоту легко, ничего толком не зная, а сверху оно всегда виднее.

– Брось ты, Иван, – не поддержал хозяина Андрей, – я вот этими руками хлеб добываю. – Он поднял над столом большие ручищи. – Делаю не для похвалы, как могу, и все селяне работают на совесть, а как жили двадцать лет назад – так и живем – из навоза не вылезаем. А хотелось бы к иному подвинуться.

– Успокойся, – остановил обычно немногословного Андрея Иван, – чего ты разошелся, как самовар с углями.

– Бывало, в детстве идешь вечерком из леса, – потянул разговор в ту же сторону Паша, – перепелки по всей округе токуют, птички всякие на каждой ветке качаются. А теперь? Как начали сорняки травить химией, так и всю живность поотравили. Редко сейчас услышишь того же перепела, да и птичек совсем мало. Пример с той же Лушкиной гривой. Сколько мы с Иваном бьемся, а воз и ныне там. Работаешь, елкин кот, как на барщине, а отдохнуть по душе негде. В городе всякие там театры, филармонии, а у нас жалкий клубишко остался, да и он, думаю, скоро совсем исчахнет.

Андрей, скуластый и узколобый, но с приятным лицом, явно захмелевший, покачал головой:

– Птички райские, Паша, это все хорошо, правильно, а я, как только ходить научился, стал цеплять железки разные на проволоку и пахать завалинки. Можно сказать, с детства прирос к трактору, он мне теперь как брат родной.

– Вот-вот, – не отступал от своего настроя Паша, – они нас с детства заклеймили на кабалу, а сами ручки белые потирают…

В прихожей брякнул запор, кто-то вошел, стал тереть обувь о коврик.

Мужики притихли.

Дверь распахнулась – у порога стоял Демьян Крутов, сторож конефермы, маленький сухой старик по прозвищу Дык.

– Сюда можно? – оглядывая компанию, спросил он.

– Заходи, коль переступил порог, – пригласил Иван.

Крутов снял шапку, утер нос быстрым движением руки и прикрыл глаза.

– Я к тебе, Ваня. Свет потух на ферме, кони забеспокоились, кабы чего не случилось.

– А в чем дело? – Иван повернулся к сторожу.

– Не знаю, враз потух, и все. Кругом горит, а у меня потух.

– Ковырялся, поди, опять в пробках или «козла» грел.

– Да нет. Зашумели кони, я и вышел поглядеть, отчего, хлопнул дверью – свет и потух. Потом сколь ни хлопал – не загорается.

Паша засмеялся.

– Хлопнуть бы тебя, дед, по одному месту.

– Дык, я че, я ниче. – Крутов стоял в какой-то детской покорности, часто моргал.

«Вот для него и мы начальство», – промелькнула у Ивана мысль, как бы искоркой, отметнувшейся от костра, недавнего разговора.

– Ко мне-то ты зачем пришел? – подавил в себе налетную жалость Иван. – Я же не электрик. К нему надо.

– Дык, электрик коней не успокоит.

– Не успокоит, но он свет наладит, – сдержал улыбку Иван, – а в темноте и я с лошадями не справлюсь.

– Дык, щас, – старик проворно нахлобучил шапку, – побегу, упрежу Серегу.

– Да не гоношись ты, Демьян Петрович, а то упадешь где-нибудь по дороге, – остановил его Иван, – я сам зайду к Сереге. Ты лучше иди назад, на ферму, поглядывай там.

– Эх, дед, хорошую ты компанию расстроил, – Паша полез из-за стола. – Такие разговоры начались, а ты тут ни к селу, ни к городу.

– Дык, я че. – Крутов заморгал чаще. – Я про лошадей пришел сказать. Свет потух.

– В том и дело, что потух.

– Ни днем, ни ночью покоя нет, – недовольно произнесла Нюра, – и поесть не дадут, завтра еще рано вставать, а сколько там теперь придется провозиться – неизвестно.

– Ладно, успокойся! – прикрикнул на нее Иван и стал одеваться. – А вы сидите, – предложил он друзьям, – доедайте и допивайте.

– Нет уж, – отмахнулся Андрей, – без тебя не будем.

– Наелись и, можно сказать, напились, – добавил и Паша.

2

Ивану показалось, что он едва успел прикорнуть, а Нюра уже будила его, толкая в плечо. Сквозь тюлевые занавески он заметил желтые пятачки подфарников у ограды и понял, что подошла машина. Тело было вялым и непослушным. Вчерашняя усталость и недосыпание сказывались. Иван одевался, как во сне, почти не воспринимая Нюриных слов, вздыхал и кряхтел.

– …Свет еще этот потух на ферме не вовремя, – сочувственно говорила Нюра, помогая ему разобраться в одежде, – пришел-то оттуда почти под утро…

Паша и Андрей помогли погрузить в кузов тушу нетели, закрыли все мясо затянутым наглухо пологом, под которым осталось немного пространства для тех, кто должен был ехать в кузове. Здесь же, на спичках, разыграли еще одно место в кабине, и, как всегда, повезло Паше. С нескрываемой радостью он юркнул к Дусе под бок, уже сидевшей там, и захлопнул дверцу, сделав друзьям прощальный жест кистью руки.

Иван махнул через борт следом за Андреем, прилег рядом на подстеленные матрасы. Машина тронулась, слегка покачиваясь на неровностях дороги.

Слышался и легкий гул двигателя, и слабое постукивание бортовых замков в петлях, и легкий храп Андрея, как-то быстро уснувшего.

Иван тоже попытался заснуть, прикрыл глаза, но сон не шел, отпугиваемый не то этими звуками, не то внутренней тревогой, всегда щекочущей Ивана в тех случаях, когда ему предстояло сделать что-то важное, мало знакомое, плохо предсказуемое или сулящее радость. В предстоящей торговле мясом ничего радостного не предвиделось, и, погуляв мыслями о том о сем, Иван стал думать о братьях. «Володьку бы тоже надо поддержать на первой поре, а то учиться пойдет – не больно разбежится на стипендию. Да и у Митьки теперь негусто будет с питанием. В магазинах почти ничего нет. Все в очередь на разбор, и то не каждый день, – прикидывал он. – Бычок у матери хорош, налитой, забьем по первому снегу – вот и подмога. Я со своей семьей от подворья возьму что надо. Переживем зиму, а там как бог даст…» Иван стал погружаться в странные грезы, унесшие его в давнее время.

Вот он на лавке, у окна, смотрит на улицу. Над деревней синее-синее небо. И дома, и надворные постройки соседей плавают по широкому разливу, начинающемуся сразу за палисадником. И дальше, в поле, по слабым отблескам заката угадывается вода…

По улице едет повозка, от нее катится по воде длинная зыбь, на которой причудливо ломаются лучи низкого солнца. Почтальоншу, сидевшую на облучке, Иван узнает сразу, а вот человека рядом с ней не разглядеть…

Повозка останавливается как раз напротив их дома. Иван плотнее прилегает к прохладному стеклу, вглядываясь в незнакомца, который слез с передка прямо в воду. Скорее интуитивно, чем сознательно он заключает, что это отец, и цепенеет не то от непонятного страха, не то от накатной радости и не может ни крикнуть, ни двинуться с места. Пока он приходит в себя от неожиданности, раздается стук в дверь, и сразу широко распахивается изба. Белой птицей вылетает из комнаты мать, барахтается в объятиях отца. Иван издает какой-то хриплый звук и съезжает с лавки на пол. Отец подхватывает его на руки, щекочет ухо непонятными словами.

«Мама!» – кричит на полатях пятилетний Митька, не поняв налетного шума, и отец, большой и высокий, пытается достать его. Но Митька подается в угол, кричит еще сильнее.

«Это же папка твой, – произносит мать дрожащим голосом. – Не бойся».

И Митька, сразу замолкнув, с любопытством глядит из-под шторки. Тут же отец ловко сгребает его в охапку, тискает в руках, бормоча что-то, и Митька закатывается в смехе: «Ой, больно! Ой, чикатно!» – «Давай-ка мой рюкзак, – кивает отец матери, – там гостинцы…»

А уезжал он тогда по вербовке на целый год строить какую-то железную дорогу.

Резкий толчок разбудил Ивана. Из-под полога он увидел высокие здания и понял, что машина идет уже по городской улице.

– Ну и залег ты, – поняв, что Иван проснулся, произнес Андрей. – Всю дорогу бормотал что-то, вскрикивал, как младенец.

– Да и ты храпел так, что полог трепыхался…

Над городом поднималось солнце. Оно четко оттеняло орнаменты балконов и стеновых панелей в домах и, соскальзывая широким световым разводом на асфальт, освещало нешумные еще улицы с редкими прохожими и легковыми машинами, подбиралось к блеклым деревьям и газонам с тусклыми клумбами. На реке протяжно и часто гудело какое-то судно, вероятно, приветствуя близкую пристань после далекого плавания…

На въезде в рынок их остановил милиционер. Он проверил путевку у шофера, перегнулся через борт.

– Говядина?

– Да, – сонно ответил Иван.

– Покажите.

Поднялся Андрей с неохотой, долго развязывал затянувшиеся в дороге узлы.

Сержант осмотрел мясо и остановил взгляд на туше Дусиного бычка.

– Это чье?

– Хозяйка в кабине.

– По какой цене будете продавать?

– Цена известная, – ответил Иван, – городом установлена.

– Может, она оптом дешевле продаст?

– Спросите, но вряд ли. Телятина и так нарасхват пойдет.

Милиционер не ответил, долго изучал документы на продажу, но не нашел, к чему придраться.

– Трогай! – махнул он жезлом.

Шофер подкатил к контрольной лаборатории.

Из вагончика вышла длинная и худая блондинка с густо подкрашенными глазами. Она стала вяло отрезать куски мяса для проб.

«Ишь что делает, – заметил Иван про себя, – к вечеру у нее не один килограмм мяса наберется для себя. Для пробы нужна фитюлька, а она куски режет».

Когда очередь дошла до мяса Дусиного бычка, в глазах у контролерши мелькнула живинка, как ни пыталась она сохранять равнодушие. Иван уловил ее интерес. «Сейчас ломаться будет, тянуть кота за хвост». И точно: минут пять, побыв в вагончике, блондинка вышла, хмурясь.

– Кто хозяин этого мяса? – указала она ножом.

– Я, – ответила Дуся с тревогой в голосе.

– Не нравятся мне ваши анализы. Придется ждать результатов из санэпидстанции, туда сейчас направим пробу.

– Что там может не нравиться? – Дуся заволновалась. – Кормила, как себя, обихаживала.

– Ничего не знаю. Нужен повторный контроль.

– И долго это?

Блондинка передернула острыми плечами:

– Не от меня зависит. Как там управятся.

– Мне же со своими назад ехать, кто ждать будет?

– Меня ваши отношения не касаются. Не мешайте работать! – заметив знакомого сельчанам сержанта, и вторую подъезжавшую машину, повысила голос контролерша.

Иван подошел к ней, нагнулся к самому уху:

– Не волнуйтесь, – прошептал он, – начнем торговать и сообразим что-нибудь.

Блондинка покосилась на него.

– Где ваше мясо?

Иван показал.

Она вынула печать из нагрудного кармана халата и без слов проштамповала все туши.

В «весовой» тоже мариновала их довольно долго не в меру широкая тетка.

– Вон у вас сколько весов, – ерепенился Паша, – чего тянешь время!

– Ишь какой быстрый! Те весы метролог забраковал.

– Давай, тетка, давай! – сзади подпирали мужики с других машин. И как она ни крутилась, а выдала весы и гири камышинцам.

Иван и Андрей стали за один прилавок, а Паша с Дусей – за другой, по соседству. Они не успели надеть белые халаты, как у прилавков выстроилась очередь. «На такую толпу и по три килограмма не хватит». – Иван кивнул рубщику, рябому, с землистым лицом, и тот принялся пластать широким топором туши. Иван поглядывал на него. Он знал, что рубщики – люди ушлые: чуть отвернешься – тут же свалит кусок мяса за чурку. Недаром у каждого рубщика на рабочем месте стоит тумбочка или шкафчик. Один знакомый показал Ивану такой шкафчик. Он был почти весь забит кусками мяса. «За смену», – сказал рубщик. «И куда столько?» – поинтересовался Иван. Тот усмехнулся: «Семье на пропитание, родне, и тут продаю».

Кроме того, что рубщик успевал иногда прихватить у отвлекшихся продавцов ломоть-другой, было обычным правилом дать ему на варево какой не жалко кусок, иначе он так нарубит, что смотреться мясо не будет, и продавать его придется дешевле.

Иван, оглядываясь на своих деревенских, заметил, как шустрый рубщик свалил за чурку кусок мяса от Дусиного бычка. Он обошел стойки с подвешанными на крючках тушами, взял рубщика за плечо.

– Подними и положи, – сказал Иван спокойно.

Рубщик поглядел на него со злом.

– Твое какое дело?

– Сказал, положи!

Дуся услышала их говор, оглянулась.

– Смотреть надо, – кивнул ей Иван, – видишь, какой кусок этот жук решил запрятать.

– Ах ты, гад бесстыжий! – возмутилась Дуся. – Я же дала ему одной мякоти на варево!

Подскочил Паша.

– Тряхни его, Вань, чтоб кости застучали.

Рубщик зыркал по сторонам, в их секции оказалось еще два его приятеля.

Иван сжал его плечо посильнее.

– Тебе сказано – положи назад!

– Чего орешь?! – Сбоку него стал длинноволосый развязный парень. – Больше всех надо?

Иван не ответил ему, гнул рубщика вниз.

Тот, поняв силу, поднял мясо и кинул на чурку, к ровному ряду нарубленых пластов.

– Не боишься инвалидом уехать? – пригрозил тот, что остановился сбоку.

Иван обернулся, как бы нечаянно, толкнул парня плечом так сильно, что тот отлетел к стойкам.

Появился Андрей.

– Что тут за шум? – пробасил он.

– Да вот. – Паша кивнул на рубщика. – Мясом решил поживиться.

– Этот, что ли? – Андрей кивнул на парня.

– Этот вообще не отсюда! – крикнула Дуся.

– А ну, вали из секции! – прикрикнул Андрей. – Посторонним тут делать нечего.

Парень сплюнул себе под ноги.

– Мы вас еще прихватим!

– Я тебя сейчас так прихвачу, что поползешь на карачках.

– Дай ему по шее! – зашумели в очереди.

– В милицию их, чтоб неповадно было!..

Мало-помалу волнение улеглось, и торговля продолжилась.

Приходила худая контролерша. Иван за полцены взвесил ей килограмм мяса, и та осталась довольной.

Торговал Иван не спеша, навешивал порции точно, стараясь, чтобы во всех навесках и костей и мякоти было примерно одинаково. Деньги он тоже считал неторопливо и спокойно и несколько замешкался с продажей.

* * *

Первой закончила торговать Дуся, за ней – Паша, потом Андрей.

– Тебе помочь? – спросил Паша у Ивана.

– Да ладно, сам доторгую, немного осталось.

– Тогда мы пошли по магазинам, поглядеть надо, что есть из заказанного.

Андрей хотел подождать Ивана, послонялся немного по рынку, но подошло условленное время навестить дочь в общежитии, где она стала проживать, поступая в институт, и ушел.

Закончив торговать, Иван отдал весы с гирями весовщику и вышел из крытого павильона. Яркий солнечный свет на миг задержал его. Он прищурился, глубоко вдохнул прохладный воздух и прямо с крыльца оглядел торговые ларьки, раставленные вокруг широкой площади. «Обойду все по порядку, – решил он, – посмотрю, что есть по списку, написанному Нюрой…»

Кооперативные бутики появились с год назад, и в них можно было приобрести то, чего в магазинах не бывало. Иван купил главное: одежду и обувь ребятишкам. Остались деньги и для домашних нужд. Он двинулся к другому ряду киосков, но заметил у последнего бутика, недалеко от входа в рынок, мужика с собакой и приостановился. «Продает, что ли? – подумал он, приглядываясь к собаке. – Похоже, чистопородная борзая – экстерьер отменный…» О борзой Иван подумывал давно. Охотовед в районе не раз предлагал ему заключить договор на добычу пушнины.

«План мы не выполняем, – говорил он, – а ты, Иван Степанович, завзятый охотник, с детства все премудрости промысла знаешь. В наших угодьях красной лисицы развелось порядочно, да и горностаи есть, хори, тебе и карты в руки…»

Иван отказывался, зная, что добывать пушного зверя капканами ему некогда – кони и домашнее хозяйство все время отнимают, а урывками дела не сделаешь – пустой номер. Другое дело – с борзой. Лисиц по степи немало, и выездного жеребца под седлом проминать надо – лови зверя да сдавай на пушнину.

Неведомая сила потянула Ивана к мужику с собакой. «Потолкую, – загорелся он отрадой, – может, щенки есть, а то и на эту сторгуемся, коль недорого просит… А как же покупки для дома? – сразу зазудели предостерегающие мысли. – Нюра тебя вместе с собакой турнет со двора. Подумай, прикинь, кто да что…» – осаживал Иван сам себя, но продолжал двигаться к столь необычному продавцу.

Мужчина стоял понуро. Лицо у него было худое, блеклое, с заметным шрамом на подбородке. По возрасту он был гораздо старше Ивана.

Иван кивнул, здороваясь.

– Продаете? – притаивая голос, поинтересовался он.

Мужчина поднял печальные глаза. Цепко оглядел Ивана и не ответил.

– Ясно, – понял его неприязнь Иван: «Продает собаку, видимо, по большой нужде – от души отрывает и, наверное, надеется втайне, что никто его собаку не купит». – А сколько вы за нее хотите? – ничуть не обидевшись на столь холодный прием, все оглядывал Иван собаку.

– А вы, простите, охотник? – Мужчина сощурился. – Для двора я ее не продам.

Иван как раз собирался заглянуть в охотничий магазин и захватил с собой членский билет охотобщества. Увидев его, мужчина вовсе сник. Даже чуточку побледнел.

– Меньше чем за две сотни не отдам. Обстоятельства, а собаке цены нет.

У Ивана сердце екнуло: «Это ж треть моей выручки! Дома слез не оберешься, упреков, а то и того хуже – дыр-то в хозяйстве немало. – Он колебался, обкатывая разумные предостережения. – Дыры эти вечные. Всегда чего-нибудь да нехватает, – в разрыв тянули ему душу трезвый расчет и острое желание, – переживем, а такой случай вряд ли повторится…»

– Документы на нее есть? – катил Иван дальше свои намерения. – Без них вся ваша похвала может оказаться туфтой.

Мужчина поморщился, отмахиваясь:

– Из деревни, видно, чего на вас обижаться. – Он достал паспорт на собаку и протянул Ивану. – Вот документ со всеми нужными отметками, в нем и мой адрес есть, зайдете, если будут вопросы.

Доставая деньги, Иван хотел спросить, какая надобность толкает мужика на продажу доброй собаки, но решил, что излишний разговор только сильнее ранит его. «Раз продает – значит, надо, терпел, наверно, до последнего, по лицу видно, что отрывает собаку от сердца».

– Прости, Летка, и прощай! – почти шепотом произнес хозяин собаки, передавая Ивану поводок.

У Ивана даже мурашки по спине побежали от его голоса, а собака понурилась, заскулила, и будто слезы у нее на глазах блеснули.

Жалость тиснула Ивану сердце. Он опустил голову в раздумьи. «Может, отказаться от покупки, вернуть собаку, чтоб не надрывал мужик душу?.. А резонно ли? Я-то ее не обижу, в обиходе будет, а если кто другой купит? Прохвосты в охоте всякие бывают… Нет уж, что сложилось – то сложилось – заворачивать не будем!» Он распрямился, намериваясь пожать руку столь необычному продавцу, но тот уже скрылся за углом бутика.

Иван слегка потянул поводок, и собака покорно двинулась за ним. «Конуру к зиме утеплю ей, и будет жить не хуже, чем в городе, – прикидывал он, направляясь за ограду рынка, – под навесом да в затишье, в теплой конуре не будет мерзнуть. – Про неприятное объяснение с женой Иван старался не думать. – Не все же мне вкалывать без продыха. Надо и душу услаждать чем-то. Как буду разминать жеребца, так и ее с собой прихватывать стану. Лисицы в приозерном займище таятся, да и зайцы по лесопосадкам бьют тропы. Гоняй да лови. Собака-то в самой поре…»

За воротами ему преградили путь трое знакомых рубщиков с рынка.

– Что, деревня, рассчитаемся! – подступая к нему, выкрикнул тот, которого Иван давил к полу. – Теперь козыри у нас! – И нырок рукой в карман пиджака.

Иван вмиг уловил это движение и насторожился. «За ножом или свинчаткой полез, – мелькнула тревожная мысль. – Хотя вряд ли посмеет из-за пустяка пускать кровь – наши-то все его знают. Да и этих двоих видели. А вот свинчатками отходить могут…» И тут раздался густой рык. Собака натянула поводок, поднимаясь на дыбы, оскалила зубы.

Рубщик отпрянул в сторону, к тем, что стали заходить сбоку.

– Собакой прикрываешься? – прогнусавил он, покривившись.

– Я тебя и без собаки в баранку сверну, – старался быть спокойным Иван, придерживая так неожиданно вставшую за него собаку. – Попробуй сунься! И дружки твои мне не помеха – любого на карачки поставлю. И запомни, поймаю еще раз на воровстве – мало не покажется. Так что крути, не крути, козыри-то снова не у вас.

– Отпусти собаку, тогда и посмотрим, у кого целее зубы. – Рубщик вновь сделал шаг к Ивану, и борзая зарычала сильнее.

– Сейчас, разбежался! – усмехнулся Иван. – Посуньтесь-ка в сторону, а то у моей собаки компостер не сравнишь с кондукторским – враз мошонку отхватит. – Поглядывая на всякий случай через плечо, он неторопливо прошагал мимо ерепенистых рубщиков и вышел на улицу. «Умница! – порадовался Иван собаке. – Отпугнула говнюков, а то пришлось бы с ними бодаться. Они, хотя и хлипкие, по сравнению со мной, но втроем. И в карманах у них неизвестно что могло быть…»

По улице сновали прохожие, с любопытством поглядывали на Ивана с борзой. А он шел неторопливо, с затаенной гордостью. До старого городского квартала, где жили бывшие их деревенские – Пестовы, идти было не так далеко, да и спешить надобности не было, потому Иван и рисовался, шагая вразвалку. «Наши наверняка еще не собрались, – прикидывал он. – Дусю канатом не утянешь, пока она все тряпки не перещупает. А Паша у нее в добровольных помощниках. Любит торговаться, тянуть кота за хвост. Да и Андрей завязнет у дочери…»

Пестовы давно перебрались в город, но в пристанище своим деревенским не отказывали, привечали. Да и земляки их не обижали – каждый норовил какой-нибудь гостинец подкинуть. Гришка Пестов, хозяин дома, пробивной и ловкий мужик, устроился в какую-то артель и нащупал жилку, как поговаривали в деревне. Вначале дом купил на земле, большой, рубленый из добротного сосняка, на фундаменте; потом легковую машину новенькую, самой последней марки; дачу на берегу реки; шикарную обстановку в комнаты… Таскали, сказывали, его следаки куда надо, да не зацепили. «Пестовы – они испокон веку на хитростях да на обмане жизнь строили, – говорила как-то Ивану мать, – никогда шибко не работали, а жили лучше всех. Да не та это дорожка по жизни, сынок. Рано или поздно за все с таких людей спросится…»

Иван открыл калитку и ввел собаку. В углу ограды было тенисто от кустов сирени и раскидистого клена. Он и определил туда Летку, привязав к одному из кустов. «На всякий случай. Раз она признала во мне нового хозяина, то не сбежит, а вот тех, кто придет, незнакомых, напугать может…»

В доме, в обширной кухне, сидел их шофер и пил чай.

– Управился? – Он взглянул на Ивана.

– Как видишь. А где хозяева?

– Ушли куда-то по случаю воскресенья. Одна бабка Клавдея дома. Садись попей на дорожку чаю.

– Вообще-то, я проголодался, чего тут у тебя есть?

Шофер был из центральной усадьбы совхоза, мало знакомый Ивану, но пододвинул посудину с разложенной на ней едой на край стола.

– Яйца вот, сало, огурцы малосольные бери…

Иван помыл руки и пролез за стол.

– А я забыл свою сумку, – произнес он виновато, – заторопился. Жена приготовила все с вечера, а я намотался с забоем и проспал нужное время, дрых, как убитый.

– Не бери в голову. Выручил хоть хорошо?

Иван затаил хитринку в сощуренных глазах.

– Лучше не бывает.

– Туго в городе с мясом, – понял его шофер по-своему. – Я весь центр обошел, хотел колбасы какой-нибудь купить – мои домашние ее любят, и ничего. Говорят, иногда, выбрасывают понемногу, но очереди – не пробьешься. Да и где – город большой!

Хлопнула калитка. Мимо окошка промелькнули люди.

– Наши идут, – с заметной радостью заметил шофер – ему-то важно было открутить баранку пораньше.

Иван даже не обернулся, попивая чай.

Первым в кухню влетел Паша.

– Что за собака в ограде?! Ты, елкин кот, привел? – обратился он к Ивану.

– Ну я, а что? – спокойно ответил тот.

– И где захомутал? Я в кино только таких видел, елкин кот! Здоровая, что телок, а пуза почти нет.

– Не в пузе, Паш, дело. – Иван усмехнулся. – Борзая это, будем с тобой лис и зайцев гонять. Сечешь?

– Какая собака? – Шофер полез из-за стола, потянулся к окошку. – А не говорил ничего.

Вошли Андрей и Дуся.

– Я же сказала, что, кроме Ивана, некому учудить. Где только подобрал такую.

– Вряд ли подобрал, – буркнул Андрей, – купил небось?

– Чего? – Дуся распахнула глазищи. – Да я за нее и рубля не дам.

Иван оглянулся, увидел в руках у Дуси объемистую сумку.

– А ты наверняка весь город обегала, но колбасы купила?

– Представь себе, купила!

– Везучая. Ливерной запаслась?

– Хотя бы и ливерной.

– Отрежь немного.

– Тебе, что ли? Или собаке хочешь дать?

– Сам перебьюсь, собаке.

– Собаке не дам!

Иван отвернулся.

– Ну и жадная ты.

– Какая есть. Не твоя забота.

– Сколько ты за нее выложил? – перебил их разговор Паша.

«Сказать или нет? – подумал Иван. – Все равно не утаишь. Нюра еще заскандалит, вся деревня будет знать». Он назвал сумму.

– Сколько, сколько, елкин кот?! – Паша будто задохнулся.

– Сколько слышал.

– Не гони дурака!

– Не веришь – не надо.

– Это полкоровы!

– Ненормальный. – Дуся покачала головой. – Нюра тебя изувечит.

– Изувечит, так лечиться к тебе приду.

– Больно нужен.

– Вот это фокус-покус, елкин кот! – Паша хихикнул. – Такой фарс даже сам Тулупов не позволял, хотя и был, сказывали, шутником-забавником.

– А ну его. – Андрей махнул рукой. – Мой батя вон в один полуголодный год самокат купил, а мы его с гостинцами ждали.

– Да на. – Дуся вдруг открыла сумку и кинула на стол небольшой довесок ливерной колбасы. – Корми свою дохлятину…

* * *

Проводив взглядом машину, Иван свернул в переулок и задами двинулся к дому. Он волновался, даже слабость какая-то появилась. «Чего это я? Покричит, покричит – и оттает. Характер у Нюры отходчивый. Иначе бы я и не жил с нею…» Иван привязал собаку под навесом и поднялся на крыльцо. В прихожей пахнуло солеными грибами, вениками из полыни и огуречной свежестью. Напрягаясь и притаивая дыхание, он торкнулся в дом.

Нюра была в кухне, обернулась, глаза ее блеснули в радости.

– Все купил? – сразу же спросила она, поглядывая на сумку.

– Ребятам все. – Иван прикидывал, как бы лучше начать разговор о собаке, улыбался смущенно. – Остальные твои заказы не выполнил – денег в обрез осталось, только на крайний случай.

– Вытащили?! – Лицо у Нюры посерело.

– Да нет. – Иван положил руки ей на плечи. – Купил я, Нюра, собаку породистую за две сотни.

– Какую еще собаку?! – Нюра резко сбросила с плеч его руки.

– Борзую, ловчую, значит.

Спина у Нюры задрожала, и она сунулась на лавку, за стол.

– Ходи, корми, а он деньги на ветер…

Иван не переносил женских слез. Он потоптался немного, слушая обидные возгласы жены, и тихо вышел на улицу. «Остынет пусть пока, а собаку к Паше уведу, чтоб лишний раз на глаза не попадалась…»

– Что, елкин кот, поналадила Нюра из дома за такой фокус? – встретил его Паша у ограды. – Нос хотя не разбила?

– Хотелось бы посмотреть, какой у тебя будет нос, как Лиза узнает, что ты полдня провертелся возле Дуси Храмцовой. Вроде бы помогал ей, а сам небось сладкие речи точил.

– Во, елкин кот, заревновал уже, а я даже и не думал ее обхаживать.

Иван усмехнулся.

– Ладно-ладно, не погоняй лошадей, коль не на облучке. Скажи лучше сразу: возьмешь собаку на время или будешь пустышку языком гнать?

Паша глянул на магазин через улицу, почесал небритую щеку.

– Пусть живет. Только кормить ее будешь сам.

– Да уж ясно, тебе не доверю.

– Доверяй, елкин кот, не доверяй – не буду.

– Так, где определить?

– За баней вяжи.

– Там у тебя всегда тень и сыро.

– Какая сырость? Месяц не было ни дождинки. Соломы подкинь, если сомневаешься…

Не нравилось Ивану отведенное для собаки место, но делать было нечего, махнул рукой и согласился.

3

По окоему проклюнулась красная полоска, и небо высветилось до самого горизонта. Предутренний сумрак рассеялся, и видно было все вокруг. Погасли фонари на уличных столбах, и лишь у леса еще светились огнями скотные базы.

Иван глядел на яркую полосу у горизонта, на огоньки баз, вдыхал прохладный воздух и теребил ухо в раздумье. «Ну и характер, – думал он о Нюре, – неделю без горячего завтрака на работу хожу и сплю на раскладушке. Без нее обид и насмешек хватает. Нина, та мягче была, вспыхнет и тут же остынет, а эта закусила удила. Не знаю, как и подступиться. И все из-за собаки. Сегодня обещали премию дать, может, отойдет, как деньги увидит». Услышав сзади шаги, Иван оглянулся.

– Еле догнал, – выкрикнул Юра Рогов, пристраиваясь сбоку, – вижу, ты маячишь по дороге, и попер, а сапоги тяжелые, как гири!

Иван шел размашисто, с напором, покосился на помощника, но ничего не сказал.

– Ты видел, как полы провалились в шестом стойле? – приноравливаясь к шагам Ивана, спросил Юра.

– Видел и Дровенюку показывал. Обещал плотников подрядить. – Иван сдвинул шапку к затылку, открыв лоб. – Чего ты хочешь – «калымщики» строили. Им наши заботы до лампочки. Баню вон общественную сделали так, что стены качаются, если нечаянно задом толкнешься, когда моешься. Крышу в овчарне ремонтировали год назад, а уже дырявая.

– Начальство-то совхозное куда смотрело? – не унимался Юра.

– Видно, не туда, куда надо.

– Понятно.

– Эти, Юра, наши деревенские косяки – мелочи. А вот, сдается мне, что скоро все закачается, как те стены, и главная наша крыша рухнет, вот тут и прикидывай, куда станем по жизни грести.

– Нам-то здесь чего беспокоиться? Дальше конюшни все равно не угребем. А наверху и без нас разберутся.

– Боюсь, что и конюшни не останется…

Они подходили к базам. Иван по привычке поискал взглядом Дусю Храмцову у дома доярок, но ее среди них не было, и он неожиданно спросил у Юры:

– С ветеринаршей-то у тебя дружба ладится?

Тот поежился от нежданного вопроса.

– Пока трудно сказать. Общаемся.

– Держи вожжи в натяг – она для тебя самая подходящая пара. И по работе, коль ты собираешься в ветеринарный институт, и по характеру. Да и внешне она на высоте.

– Ладно, дядя Ваня, – замялся Юра, – чего гадать. Время покажет.

– И то верно. – Иван распахнул ворота в конюшню. – Ты левый или правый ряд убирать будешь? – Он глянул через плечо на помощника.

– Да все равно, какая разница…

Лошади, как по команде, повернули головы в их сторону, зафыркали, запрядали ушами.

– Потерпите, потерпите, – заговорил Иван, – сейчас накормим и напоим. – Он включил рубильник, запуская подпольные транспортеры, и, взяв лопату, стал спихивать навоз в движущийся желоб. «Сегодня бы промять жеребцов надо, – прикинул он. – Может, и собаку прихватить в степь, поглядеть, как она себя поведет? – У Ивана заныла душа: с самого приезда из города он не был в привычных, как собственный двор, местах, не дышал полной грудью в седле, пуская коня в намет, не тешил взгляд степным разворотом. – Полынком теперь потягивает на высоких гривах, увядающими травами, а в небе журавли криками щекочат…» – Все гнал он отрадные мысли, пока Юра, закончив убираться, не крикнул:

– Поехали за кормами!..

* * *

Пересчитав премиальные деньги, Нюра осталась довольной и заметно повеселела.

– Где эта твоя золотая собака? – кинула она острый взгляд на Ивана. – Хотя бы показал.

– А не тронишь? – по-детски щурясь, спросил он, уловив в ее голосе примирительную нотку.

– Да уж ладно, веди, пока ребятишки где-то заигрались, только в другой раз знай крайность.

Иван и обедать не стал, пошел за собакой, а назад торопился так, что поводок натягивал.

Нюра встретила его на крыльце, увидела собаку, и лицо ее опять потускнело.

– На такую дохлятину столько денег истратил!

– Не худая она, Нюра, поджарая, – успокаивал жену Иван, – это у нее стать такая…

4

Давно промыли степь холодные дожди и продули хлесткие ветры. Ждала она мягкого снега. Ивану этот степной простор, раскинувшийся от редких лесных отъемов до самого горизонта, далеко виделся, а в приподнятом настроении он особенно остро чувствовал его и понимал. Борзая, окрепшая за осень, трусила невдалеке. «Сейчас бурьяны пойдут с кустарником, – прикидывал Иван, – зайцы в это время любят в них прятаться. Покричу, погикаю, глядишь и какой-нибудь русачок, притаившийся недалеко от края, и не выдержит шума, выскочит. Летка его и достанет»… Он взял правее, чтобы в случае появления зверя отрезать ему путь в ближние леса, и, едва лошадь миновала жесткие будылья лебеды, как прямо у нее из-под ног выскочил заяц, метнулся вправо, влево и замер столбиком. Он не сразу понял опасность и сиганул метра на два лишь тогда, когда борзая заметила его и пружинисто замахала следом. Иван и поорать не успел, пережить азарт, как придушенный зайчишка заколотил лапами по жухлой траве. «Вот это чешет! Тут только успевай!» – восторгался он собакой.

– Молодец! – заговорил он с борзой, как с человеком. – Держись так! Посмотрим, что из тебя дальше будет. Этот русачок под носом выскочил. Его и любая дворняга бы догнала…

Иван держал коня в легкой рыси, чтобы не проскочить с лету мимо хитро затаившегося зверя, и покрикивал…

Лисицу он заметил уже вдалеке, отметнувшуюся в голое поле дальше ста метров, и заорал, показывая рукой:

– Летка, взять, взять! – Иван видел теперь только лису, длинную, хвостатую, а все остальное слилось для него в один цвет. – Ату, ату! – орал он, как мальчишка, и наяривал коня каблуками. – В камыши целит, шельма, там ее ищи-свищи! – И сразу же в поле его зрения попала собака. Она шла, широко распластавшись, будто не касаясь земли, и расстояние между ней и лисицей заметно сокращалось. Иван увидел, как лисица завиляла, забросала хвостом из стороны в сторону, чтобы сбить борзую с бегового ритма, но собака не обращала внимания на ее выкрутасы, заходила от камышей, отрезая лисице дорогу на спасение. «Ну, умница, ну молодец! – задыхался Иван от восторга и бившего в лицо воздуха. – Не оплошала, поняла хитрость…»

– Дави ее, дави! – кричал он и заметил, что борзая поравнялась с лисой, толкает ее грудью. – Хватай ее за шкирку, Летка! Хватай! – Конь вдруг споткнулся обо что-то и резко сбавил бег. Иван едва удержался в седле, а когда укрепился и успокоил скакуна, с лисой все было покончено. «Вот это гон! Вот это азарт! Это тебе не пимы, зипуны, уточки-малюточки в тихих камышах. Разрыв-трава по сердцу, да и только…»

Домой Иван вернулся с двумя зайцами и лисой. Нюра не знала, куда его посадить, чем накормить, прикидывала:

– Если каждый раз так – и деньги вернем скоро, и лишка появится.

Иван еще не пришел в себя от детски восторженного настроения и молчал. «Эх, Нюра, Нюра! Все-то тебе деньги заслоняют, а как же быть с душой?»

5

Вернувшись с работы, Иван решил переложить поленницу сухих дров в новый сарай, чтобы не путать их со вновь заготовленными, и зимой использовать на растопку. Он едва набросал звенящие от сухости поленья в ручную тележку, как увидел у ограды управляющего, подъехавшего верхом к самым воротам.

– Иван, – крикнул Дровенюк, – зайди-ка в контору! Я сейчас туда еду.

– А что за спешка такая? Случилось что-нибудь? – не очень-то обрадовался Иван приглашению.

– Придешь – узнаешь. – Хлестанув журебца поводком уздечки, управляющий резво поскакал в переулок…

«Зачем позвал? – прикидывал Иван, размашисто шагая вдоль улицы. – Никаких «грехов» за мной вроде пока нет. Разве что из-за охоты? Так у меня все по закону. Договор я на той неделе оформил у охотоведа…»

– Вот, Иван Степанович, – бросая на стол какие-то бумаги, сразу перешел на официальный тон Дровенюк, едва тот перешагнул порог конторы, – говорил я тебе, чтобы не лез против начальства – отказ по базе отдыха пришел. Я навел кое-какие справки, и мне намекнули, что подножку нам по этому делу Ковтун подставил, пользуясь связями в городе.

– Какой еще Ковтун? – Иван взял документы, стал рассматривать.

– А тот, которому ты помотал нервы весной, забрав после охоты в озере ружье.

– Даже так? – Иван усмехнулся. – Костью, значит, у него в горле застряла наша Лушкина грива. – А не подавится ли он ею?

– Наивный ты человек, Иван, хотя и не в молодняках ходишь, понюхал жизни, – не поддержал его усмешки Дровенюк. – Такие, как Петро Ковтун, из любого аркана вывернутся. Поговаривают, что скоро колхозам и совхозам отмашка будет – иное организуется. И в райцентре перетряска грядет. Новые начальники обозначатся. Так этот «пельмень» вроде бы метит в главный кабинет попасть.

– Что за пельмень? – не понял управляющего Иван.

Дровенюк несколько смутился.

– Да так. – Он махнул толстоватой рукой. – В детстве отец заставлял мать пельмени делать больше обычных и называл их ковтунами. Позже я узнал у него, что ковтун по-украински – это большой пельмень.

Иван, вспомнив грузного, с одутловатым лицом браконьера, заулыбался: «Точно – большой пельмень».

– Зря веселишься. – Дровенюк свел брови. – Сядет вот он на район и будет с нас веревки вить.

– Сядет, ляжет, – не разделил его опасений Иван, – на воде вилами писано, чего раньше времени «штаны мочить». Мы ведь, Петр Иванович, тоже не пальцем деланы, что-нибудь придумаем, в случае чего – будет день, как говорится, будет и пища.

– Напридумывали уже, – управляющий ткнул пальцем вверх, – делать ничего не хочется при такой обстановке.

– Без совхоза-то как? – решил уклониться от зыбкой темы Иван, возвращая отказные бумаги на стол.

– А кто знает? – Дровенюк все хмурился. – Все пока висит в воздухе. Там чудят – мы чудим. – Он наклонил голову вбок, словно впервые разглядывал Ивана. – Ты, говорят, собаку какую-то купил за полкоровы?

«Раздули уже, – мелькнула у Ивана грустная мысль, – донесли».

– Не совсем за полкоровы, но купил.

– И что же это за собака такая?

– Борзая. Я уже с нею трех лисиц затравил и четырех зайцев, – не удержался от похвальбы Иван.

– Да ну? – Управляющий явно был удивлен. – Глядишь, и всех зверей передавишь, кто будет наши хлеба от грызунов спасать, – съязвил он.

– Всех не перетравить, – не принял его поддевки Иван. – Самые хитрые и верткие останутся, а нам больше и не надо.

– А с волком твоя борзая справится? – уже серьезно заинтересовался Дровенюк.

– Не знаю. Где они, волки-то?

– Обычных нет, а двуногих сколько угодно.

– На них иные волкодавы нужны, – понял его намек Иван, – но это уже не по моей части.

– Ты вот что, – перешел на деловой разговор Дровенюк, – чтобы там ни вытворяли, чтобы ни случилось, держи наших породистых лошадей в догляде. Чем угодно поступись, а держи. Даже если меня не будет.

– Куда ты от нас денешься, Петр Иванович. – В эти минуты Иван прощал управляющему все: и преклонение перед начальством, и нелицеприятные перегибы в отношениях с сельчанами, и личные трения…

– Мало ли что, – неопределенно произнес Дровенюк и отмахнулся, давая понять, что разговор окончен.

6

Зверя Иван прозевал. Увидел на пахоте совсем недалеко от леса и встревожился: за лисой увязалась собака. «Не отрезать, уйдет в чащобу и Летку за собой уманит! А там сухолом!» – Он погнал коня наперерез, но по вспаханному полю тот бежал тяжело, с опаской.

– Летка, назад, нельзя! – дико орал он, надрывая грудь от напряжения. – Нельзя! Нельзя! – Но собака не отставала. Она или не слышала крика хозяина, или горела такой злобой на зверя, что не могла остановиться. Миг, два, и лисица с собакой скрылись за какими-то деревьями.

Ветер перехватывал Ивану дыхание, забивал до боли легкие. Но он все кричал и кричал и через пару минут тоже был у черных, когда-то опаленных огнем, деревьев. Спрыгнув с коня, Иван подождал немного и вновь стал звать собаку. Тихо качались ветки близких кустов, пестро и неуютно выглядел лес. Неслышно было ни сорок, ни синиц, обычных в это время.

– Летка! Летка! Ко мне! – звал Иван, торопливо устремляясь в лес. – Летка! – Он не чувствовал, как ветки царапают ему лицо и руки, и бежал, бежал по лесу как мог. – Летка! Летка!..

Минут десять Иван метался по чащобе, а когда окончательно надорвал голос и устал до изнеможения, стал пролезать в самые густые и подозрительные места, зорче приглядываться к ним.

Лес тянулся километра на два, и он чуть не весь его обшарил. Собаку Иван увидел случайно, в том месте, мимо которого уже проходил. Она лежала у старого, упавшего невесть когда дерева и не двигалась. Еще не веря в беду, Иван кинулся к ней, ухватил за грудь и похолодел – руки его увязли в слипшейся от крови шерсти. «Мертвая! – жгучей иглой кольнула его в сердце мгновенная догадка. – На острый сушняк напоролась, и все… Вот тебе и «пимы-зипуны», навар. Эх…» Он опустился на колени, задыхаясь от давящего перехвата в груди. Перед мысленным взором Ивана почему-то мелькнуло лицо прежнего хозяина Летки. Его тоскливые глаза. Иван до боли сжал челюсти и почувствовал, как что-то теплое и сырое медленно покатилось по обветренной щеке.

Эпилог

В ее жизненных понятиях русская печь всегда олицетворяла что-то важное, радостное, теплое, согревающее не только тело, но и душу, и Дарья при любом удобном случае влезала на нее отдыхать, погружаясь в неторопливые раздумья… «Уж теперь-то твоя душенька довольна, – прислушиваясь к своему внутреннему «я», с потаенной радостью, тешила себя Дарья. – Сыны, слава богу, пошли по жизни почти так, как хотелось бы. Володька – инженер, работает в городе на военном заводе. Хотя и не без тревог обошлось его ученье, какая-то городская молодица долгое время трясла ему душу, манила уехать в чужие края. Колебался Володька, переживал. Едва институт не бросил. Спасибо, Надя Кузина сумела перетянуть его к себе. – Дарья вспомнила, как два года назад они весело играли свадьбу – здесь, в деревне, в широком дворе Кузиных, как отрадно было ей видеть и счастливого Володьку, и разрумянившуюся Надю – краса красой… – И все у них – душа в душу. – Чувствуя, как радостно бьется сердце, лелеяла себя Дарья. – Хотя и без деток еще. Да за этим дело не станет. Надя сама врач, институт медицинский окончила – работает в большой больнице. Вот только живут они пока на съемной квартире. Но и это поправится. – Иван метит в складчину купить им жилье. Деньги у него и у Митьки мало-помалу натекают – Иван вместе с Дровенюком организовали ферму, Паша Демин и сват Андрей у них в пайщиках. Вначале им сильно вредил районный начальник за то, что Иван его раньше на браконьерстве ловил – мстил, выходит. Но нашелся чин и повыше браконьера, и поумнее – спихнул негодника с поста. И пошло у Ивана дело, потянулась веревочка к радости за поднятое хозяйство. Какие-то прибытки обозначились. Лишь бы еще что-нибудь снова не придумали наверху. А то работают мужики, работают, тянут нервы и жилы не меньше, чем после войны в колхозе, а поднимутся в рост – опять какие-нибудь изменения начнутся – перевернут все вверх тормашками или вовсе налогами задавят. Да и потерпит ли их удачные дела начальство – завистники среди тех всегда будут? Еще и отобрать могут ферму… Вот теперь решили наверху совхозные земли и все бывшее имущество по паям разделить. К единоличности тянут. А ведь это уже было? Зачем же тогда столько лет гнули народ в дугу? – Дарья почувствовала слабую боль в груди и повернулась на спину, прислушиваясь к той боли. Давление под грудью вроде стихло. Она улыбнулась, перекинувшись мыслями к своим радостям: внучку вспомнила. – Родила Нюра себе на свет, нам на утешенье. Дашей назвали. Наверняка Иван постарался. Всего четвертый годик ей пошел, а лопочет – только слушай. Вот заберет меня Господь к себе, а на земле так и будет жить Дарья Тулупова – и долго, и счастливо, в отличие от меня… – Снова ощутимо толкнулось сердце, но Дарья, подумав про валерьяновые капли, хранившиеся на всякий случай у нее в шкафу, не стала слезать с печки – уж больно отрадные мысли текли, ласкали душу. – Ну, а Митька и подавно козырем ходит – второго сына ему подарила Маша. Васильком окрестили – по прадеду, в корень рода, видно, Митька прицелился. Хвастается, что вторым человеком после директора стал на фабрике. Фабрику-то купил Бурукин. Неясно только за какие шиши: фабрика – не машина, за нее небось ой-ей какие деньги надо выложить?! И снова тут не понять мне ничего: в стародавние времена, что ли, опять вернулись – ведь были уже и фабрики, и заводы в чьих-то руках? К чему тогда семьдесят лет народу голову морочили? Не вразумлю… – Дарья постаралась отмахнуть неразрешимые мысли, возвращаясь думой к своему сокровенному, к сыновьям. – А может, и правда без Митьки фабрика – не фабрика. Директор – он что: общими делами заправляет, и все, а заповедную мебель на заказ надо руками делать. А они у Митьки по столярничеству – золотые. Он, хотя и говорит, что сам теперь инструменты в руки не берет – другие мастера под его доглядом трудятся. Но я-то сына знаю: жди – удержится Митька, если увидит что-нибудь не по нраву. Да и то ладно. Лишь бы войны не было. – Дарья вдруг вспомнила себя, маленькую, худую, сидящую за столом над тетрадкой, едва-едва освещаемой тусклой коптилкой. Увидела образно, и как бы вновь ощутила жуткое, не проходящее беспокойство: о еде, одежде, тепле, потаенную тревогу за ушедшего воевать отца… И сразу же перед ее мысленным взором нарисовался листок бумаги, исписанный химическим карандашом, сжигающие душу слова: «…убит в бою». Она увидела распластанную на кровати мать, содрогающуюся от рыданий, а рядом себя на мокрой от слез подушке. В глазах у Дарьи даже потемнело от этих воспоминаний. Она попыталась погасить их, но не тут-то было. Они цепко держали ее в прошлом: тяжело, надрывно… – А потом я окончила семь классов – и в доярки. Без паспорта куда двинешься? Не больно тогда можно было из колхоза вырваться. Даже на учебу начальство не пускало – работай, и все. Разве что вербовали на разные стройки. Да как мать родную, раздавленную жизнью, оставить? – Дарья сразу увидела ее: исхудавшую, согбенную не по годам, тревожно-молчаливую, и крепко зажмурилась, оборвав налетные мысли. Но они снова потянули ее в давние годы. – А коров доили руками. Не было еще тогда доильных аппаратов, а на мне их двенадцать. Рученьки свои до онемения надсаживала. А за что – дома ни поесть, ни одеть, хотя война и закончилась пять лет назад. Вот и болят они теперь к непогоде. Только после смерти Вождя слабину дали. Жизнь более-менее сносная пошла. Колхоз стал совхозом. Деньги начали платить. Тут и Степушка мне встретился. – Дарья осветилась в улыбке. – Мне было восемнадцать, а ему – девятнадцать. Полгода всего и миловались. Забрали его в армию. А я еще три года ходила в доярках, дни считала, когда мой сердечный вернется, и дождалась. – Дарье вдруг до того больно стало жаль саму себя, что слезы застлали ей глаза. – А сколько пережито? Промерить ли? Сосчитать? И все в хлопотах и заботах, в сердечных тревогах, с редкой радостью. И так всю жизнь. А к чему она – такая жизнь? Одно утешение – дети. Ради них и жилось, и трудилось, и душа была в отраде. А теперь вот внуки – славные, с крепким корнем. Подрастут, а там, дай бог, и до правнуков додержит меня Господь за то, что я всю жизнь гнула горб без продыха, почти одна тянула детей до взрослых лет. А, доживу до правнуков, полюбуюсь, какая у них светлая жизнь будет, без забот и угробиловки, в достатке, тепле, довольствии. Придет же такое время… – За окном давно стемнело. С вечера полетел пушистый снег, прикрыл слегка землю. Подморозило. – Вот и первый зазимок, – с грустью отметила Дарья, почти не сопротивляясь наплывному сну. – А сколько их пережито – не счесть. Сколько еще отпущено? Одному Господу известно. – Завтра бы надо в избушке прибраться, – пронеслось в ее затухающем сознании. – Крути не крути, а жить дальше надо. Тужить – не тужить, а жить. Ишь, как складно получилось», – мелькнула сладкая мысль, а усталое сердце отстукивало последние минуты ее земной жизни.

Иметь и не потерять (исповедь бизнесмена)[2]

Там ничего бы не стояло,

Когда бы не было меня.

Из песни

Пролог

Горечь от развода матери с отцом долгое время тянула гнетущие мысли и жгла душу. Не хотелось ни учиться, ни что-либо делать. Да и интерес к жизни подвял. Тогда мы и перебрались к деду по материнской линии в Приреченск. Пришлось привыкать и к новому городу, и к новым людям, и к новым отношениям в школе, а я уже был десятиклассником. Горячее время подкатывалось: тут и дружба вяжется надолго, и чувство любви взлетает к более серьезным отношениям, и дальнейшая дорога в жизнь определяется. И у меня все это было: и друг лучший, и девушка любимая, и прицел на дальнейшую учебу. Было – да сплыло! Друг предал, институт только «улыбнулся», а девушка…

Юлька! Ее я отметил сразу, как только начал учиться в новой школе. Нельзя сказать, чтобы она особенно выделялась среди других девчат – были одноклассницы и красивее, но что-то таилось в ней необъяснимо притягательное для меня, и не то чтобы «до дрожи в коленках», это пришло потом, со временем, но все же.

К окончанию школы я уже полностью жил Юлькиными радостями и огорчениями, терял дар речи, когда она устремляла на меня ласковый взгляд, и невольно злился, если кто-нибудь пытался с ней заигрывать. В общем, горел я тогда от любви ярким пламенем, горел и не боялся сгореть. Что было – то было.

Прощание со школой. Веселье, гулянье – все, как обычно, как у всех.

В кустах, по-над берегом, бились в голосовых переливах соловьи. Тонкий налет тумана плавал над речным плесом. От реки тянуло легкой прохладой и влагой.

Мы с Юлькой, подогретые шампанским в недавнем застолье, шутя и поглядывая друг на друга, приотстали от шумной толпы, и, замедлив шаги, притихли в темноте сиреневых кустов. Глаза в глаза и ни слова. Я-то потерял дар речи от ее близости, а она что? Она вдруг охватила меня за шею и азартно расцеловала.

– Вот и все, Витенька! Прости меня, что я так долго морочила тебе голову. Я всегда любила и люблю Толика Зотова. Еще в девятом классе я отдалась ему, а с тобой просто заигрывала для отвода глаз – так он велел…

Если бы кто-то вдруг стукнул меня по голове, то я бы не так ошалел от неожиданности, как от ее жестокого признания. Закрутило мне душу пронзительной болью. Застучало что-то в висках, и тонкая та боль растеклась дальше, по всей груди. Оглушенный и раздавленный морально, я даже не заметил, как Юлька скрылась за кустами. Все то светлое, что держало меня в русле потаенных радостей, двигало по жизни, отрадно рисовалось, разлеталось в прах.

«Как же так?! – просекся наконец здравый рассудок. – Не может быть! Толик – друг школьный! Всегда стоял за меня, всегда поддерживал, и вдруг такая подлость? А Юлька?! Ведь были и вечерние прогулки, и кино, и танцы?..» Мысли метались, как пылинки в ветровых завихрениях, двоились и троились невероятным образом, выбивая в душе искорки боли…

А после было и желание утопиться, и месть обыгрывалась в оскорбленном сознании, и в институт я по той же причине не поступил – ходил чумной и плохо подготовился. Пришлось встряхнуться, поумнеть, что ли. Понимая, что без высшего образования мне ничего особенного в жизни не светит и во что бы то ни стало нужно поступать в институт, я, не теряя времени, кинулся на вечернее отделение в политехнический – и удачно. Тут и близкая к будущему профилю работа подвернулась – слесарем в автопарк, на ремонт гидромеханических коробок передач, тогда они только-только стали применяться на автобусах.

В работе и учебе затуманились воспоминания о том шальном вечере, остро задевшем мою душу и обвально сломавшем многие мои жизненные установки. Да и Юлька с Толиком куда-то уехали, избавив меня от случайных встреч.

Успешно сдал я экзамены за первый курс и без особых затруднений перевелся на дневное отделение. Промелькнули институтские годы с вечеринками, лихорадочными подготовками к зачетам и экзаменам, стройотрядами и шабашками – обычная студенческая жизнь. Но я старался учиться и окончил институт, хотя и не с отличием, но близко к этому, получив диплом инженера по обработке металлов давлением.

А вот распределение выпало мне какое-то странное: ни конкретного места не было указано в заявке, ни учреждения – в распоряжение председателя Зауральского облисполкома, и все. Начальник-то высокий – второе лицо в области, а что за этим? Куда направят? Гадай не гадай – не угадаешь. Тем не менее я «клюнул» на эту заманчивую неопределенность, хотя мне и предлагали другие, довольно неплохие, места, и даже на местном машиностроительном заводе. Но, что греха таить, надеялся я пристроиться где-нибудь поближе к элитному руководству, на восходящую перспективу, чтоб сразу в начальники.

Надежда надеждой, а пока что впереди светилась лишь долгожданная свобода: ни тебе тревог об учебе, ни серьезных трудовых забот. Как говорит современная молодежь: оттягивайся на полную катушку, и я оттягивался. «И солнце светило, и радуга цвела…» И девушки у меня были, да как-то все поверхностно пролетало, не зацепляя душу. Пролетело, отшумело. Впереди меня ждали новые дела, новые испытания.

Глава первая

1

Отлеживая бока на верхней полке плацкартного вагона, я ехал к месту назначения – в Сибирь. И, как обычно, в поездке по железной дороге – сон не сон, бодрость не бодрость, мысли не мысли, и час, и два, и сутки, и в их охвате избавиться от воспоминаний не дано никому. С легким сожалением я волновал душу о том коротком времени, когда, получив диплом, проникся таким глубоким ощущением свободы, такой радостью, какие могут быть разве что у человека, вышедшего на волю из какого-нибудь заключения. И вряд ли когда еще так захватывают дух неподдающиеся воображению ориентиры на дальнейшую жизнь. И не о прошедших дискотеках или дружеских вечеринках сожалел я, а об этом самом ощущении счастья, о том состоянии, в котором пришлось прибывать какое-то время – вряд ли такое возможно когда-нибудь еще…

Выше и выше зыбились Уральские горы, то зашитые хвойным лесом, то щерившиеся отвесными скалами, а я все глядел в окно и глядел, не в силах расстаться с прошлым. А колеса отбивали и отбивали время на рельсовых стыках. Дальше и дальше уносил меня поезд. За окнами потянулись иные ландшафты, иные леса. Впервые я перевалил Уральский хребет и оказался в Сибири. Любопытно, но и знобко на душе. А что там, в неизвестности? Какая работа? Что буду делать? Где жить? Думки, думки, догадки, и не отмахнуться от них, не уйти. И вбирал я в память броские сибирские пейзажи, томясь неизвестностью да тех пор, пока не закрыли пространство серые домики окраин Зауральска.

* * *

Первый областной сибирский город сразу показался мне хмурее Приреченска. Глушь глушью. С тоской в душе и унылыми мыслями добрался я до центральной площади, нашел там главное административное здание и записался на прием к председателю облисполкома.

Сидеть в приемной, даже на мягком диване, муторно – душа дрожит от непонятной тревоги, мысли в перескоке, и ничего с ними не поделать – старайся не старайся.

Но, как ни странно ждать пришлось недолго, и я с распределительным листом в руках, с затаенным дыханием, ввалился в неохватный взгляду кабинет.

За длинным и широким столом сидел пожилой мужчина, без пиджака, с расстегнутым воротом рубахи. Он кивнул на мое приветствие и повел рукой в сторону первого от стены стула. Я понял приглашение и сел, подав документы. Пока он внимательно и, как мне показалось, с удивлением читал их, я исподтишка разглядывал кабинет.

– Странно, – председатель вдруг улыбнулся, – я впервые получаю такое непонятное предписание, прямо военная тайна какая-то, надо разбираться. – Он тут же вызвал помощника и дал ему поручение выяснить, что к чему.

А у меня нехорошее предчувствие шевельнулось. «Вот тебе и вся перспектива – пакеты, кабинеты, тепленькое место, – подумалось с иронией. – Тут что-то другое». Молча вышел я из кабинета и снова сел на тот же диван, дожидаться результатов проверки. Думы, предположения…

С полчаса угадывал я свой возможный предел, но все мимо. Оказалось, что за всей той неизвестностью стояло управление исправительно-трудовых учреждений, говоря проще – областная контора зэковских колоний. Это оно давало заказ на молодого специалиста. Вот почему не расшифровывалось в распределительном листе ни место назначения, ни учреждение – тогда эти службы, по понятным причинам, считались засекреченными.

Вот так влип! Настроение у меня и вовсе опустилось едва ли не на самую низкую отметку – думалось о чем-то более весомом, приближенным к государственным или хотя бы к областным интересам, а выходило нечто стороннее, выпирающее из этих направлений, как шило из мешка. Невольно накатились мысли: «А не махнуть ли мне назад, в Приреченск? Ведь не привлекут же за это, не посадят, а все остальное пережить можно?..» Но мысли мыслями, а мной, как роботом, руководило закрепленное с детства чувство ответственности, и я, пересаживаясь с одного автобуса на другой, двигался к нужному мне учреждению. В конце концов я нашел его и, пообщавшись со строгой охраной, не без робости отворил дверь кабинета начальника отдела кадров. Полноватая женщина подняла на меня хмурый взгляд и, кивнув на приветствие, сухо спросила:

– Что у вас?

– Вот. – Я протянул паспорт и предписание.

Снова минуты затаенных волнений, разлет мыслей.

А лицо суровой женщины вдруг оживилось.

– Нам такие специалисты вот так нужны! – Она провела рукой по горлу. – Выбирай – или в поселок Нарт за полярным кругом, в колонию особого режима, или в Северск, в двенадцатую.

Какие колонии? Какие поселки? Непонятно! Сжалось сердечко от горьких догадок.

– Вон карта на стене, – будто издалека, донесся до меня голос начальницы. – Можешь посмотреть, где это, а то что-то ты в лице изменился. Забоялся, наверно? Еще бы! Из таких краев да в сибирскую глушь. Но это на первых порах. Потом еще и радоваться будешь…

Не ответил я ей ничего – и к карте. Отыскал эти точки и, почти не колеблясь, выбрал Нарт. Во-первых, он находится на железной дороге, идущей через северный Урал в европейскую Россию: катись себе хоть в Москву, хоть в Ленинград, хоть домой – в Приреченск, или еще ближе – на малую родину, а это немаловажно. Во-вторых, некой романтикой на меня повеяло: Нарт, Салехард, Ямал…

По тундре, по железной дороге,

Где мчится скорый Воркута – Ленинград.

Мы бежали с тобою голубою тайгою.

В тундре нас не догонит пистолетный заряд…

Наплыла вдруг слышанная где-то «блатная» песня. И как скатилось что-то с меня, отпустило опахнутую холодком душу. «А, в конце концов, будь, что будет! – подумалось с лихой отрешенностью. – Переживу!» И тут в кабинет вошла женщина лет сорока, высокая, приятной наружности. Начальница поприветствовала ее с улыбкой, спросила о чем-то, и говорит мне:

– Не поедешь ты ни в какой Нарт, вот Антонина Павловна Семакова – главный технолог из двенадцатой колонии – приехала в командировку. Она тебя и заберет с собой в Северск, а в этот Нарт еще добираться надо с полмесяца.

Тогда шибко не церемонились с молодыми специалистами, а тем более в такой структуре, в какую я попал. Не больно упрешься. Да и сразу лезть на рожон нерезонно – можно всю жизнь себе подпортить. И поехали мы с Антониной Павловной на вокзал. А тогда поезда ходили редко, невозможно было достать билет с лету – пришлось ехать зайцем, в тамбуре, по договоренности с проводником. Договаривалась, конечно, Антонина Павловна. Она, хотя и не имела звания, была вольнонаемной, но удостоверение у нее было, и билет проездной был.

Так и трясся я часов десять в тамбуре, с редким отдыхом на чьем-нибудь месте в вагоне, освобождавшемся на короткое время. Тряска, стук колес, напористый воздух, пробивавшийся через какие-то щели – даже думать устойчиво не удавалось – мысли перескакивали с одного на другое, то улетая в Приреченск, то возвращаясь в реальность.

А шел тогда тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.

* * *

Около часа ждали рейсового автобуса, ходившего от железнодорожного вокзала, расположенного за городом, в город. Ни буфета мало-мальского, ни какого-либо киоска. Уныло и грязно, и мы с Антониной Павловной прогуливались по небольшой площади перед вокзалом, загороженной от остального мира хвойным лесом. Она расспрашивала меня о жизни, я – отвечал. Кое в чем и она меня просветила: я узнал, что в колонии, где мне предстояло работать, отбывают сроки за различные преступления, в том числе и за экономические. Что общая численность осужденных колеблется в пределах двух-трех тысяч, что начальник колонии выпивает и в гневе разносит подчиненных нецензурными словами, что вольнонаемных в техническом персонале – едва ли не половина, что жизнь в городе не ахти какая и т. д. и т. п.

Потом мы долго ехали на маршрутном автобусе по увалистой дороге. Тянуло в сон, и только частая встряска на выбоинах отгоняла наплывные образы.

Постройки показавшегося города выглядели еще унылее, чем окраины Зауральска. Антонина Павловна объяснила мне, как найти единственную в Северске гостиницу, в которой я должен был устроиться временно, пока еще не ведомое мне начальство не определится с жильем.

«Утром в колонию пойдет наш автобус, – добавила она, – и часов в восемь заедет за вами. Так что будьте начеку к этому времени». – Махнула мне рукой и торопливо пошла по дощатому тротуару в сторону притиснутых друг к другу домов. Я остался один на один в незнакомом городе, произведшем на меня удручающее впечатление: какие-то полуразвалившиеся, вросшие в землю домики, улицы без асфальта, хмарь. Единственно, что теплило взгляд, – это башни и соборы древнего кремля и кое-где видневшиеся из-за серых строений купола церквей, хотя то и другое было в состоянии заметного запустения и разрушения.

Волглый воздух, раскисшая земля, грязь. В легких ботинках я едва добрался до гостиницы, и там неудача – свободных мест не оказалось. Пришлось часа два просидеть на потертом диване – пока кто-то не съехал. И тоска меня одолела до крайности. Волей-неволей стал прикидывать – сколько же мне в этих краях придется жить, пока не кончится положенная отработка? И выходило – три зимы и три лета! Почти как в той песне: «Только три зимы, только три весны…» Даже подумать о таком раскладе и то страшновато, а как это время пережить? И совсем бы раскачались унылые мысли, пошли вразнос, если бы не администраторша, позвавшая меня к стойке.

В номере серо. Две застеленные кровати и стол без клеенки. Едва я закрыл дверь и кинул свой хилый чемоданчик на ближний стул, как нестерпимо захотелось есть. Немного еды у меня осталось от дорожных припасов, а чаю предложила вдруг подобревшая администраторша, узнав, кто я да что.

От всего того, что на меня свалилось в один день, я будто почувствовал, как во мне что-то перевернулось или даже сломалось. Тяжесть неизвестности и унылое состояние вытянули из меня то привычное, чем я жил в последнее время, чему радовался. Какие-то иные чувства поднялись: я вроде бы повзрослел за недолгое время, хотя и не был «зеленым» юнцом – мне уже шел двадцать пятый год. Но, оказывается, большой жизни-то я еще и не знал, несмотря на более чем годичный опыт работы среди самых разных людей, в автопарке, студенческие практики на заводах, стройотряды… И цех, и дом, и дружеское окружение – это все узкие рамки бытия, а тут я словно вынырнул на широкий жизненный простор, да еще и в не очень удачном для новоиспеченного специалиста месте. Три осени, три зимы и три лета – срок немалый, а какая перспектива? Даже отблесков ее не видно…

Темнеть начало быстро. Почти поминутно. Простая лампочка под потолком засветилась удручающе тускло. Печаль, безысходность, неприкаянность – с таким сжимающим душу настроением я и завалился на кровать с растянутыми пружинами, с не очень чистой постелью и, как ни странно, довольно быстро забылся, хотя еще «потряхивал» меня поезд на стыках, и тревога билась где-то близко в сознании, и несуразные образы рисовались: сон не сон.

2

Боясь проспать условленное время, я подскочил без четверти шесть. За давно немытым окном – хмурый рассвет забрезжил, не предвещая ничего хорошего. Настроение все тоже – вечернее, хуже некуда. Тем не менее марку молодого специалиста держать надо: почистил одежду, обувь, привел себя в порядок – и на выход. Пасмурно, сыро, зябко… Но, как и обещалось, автобус в сопровождении милицейского офицера подъехал за мной ровно в восемь часов, минута в минуту – я и оглядеться как следует не успел, а дверь передо мною распахнулась. В автобусе – незнакомые люди. Разговоры – тихие, редкие…

За городом стал накрапывать дождик-сеногной, еще пуще угнетая и без того скверное настроение. Закупался в нем не пробивной хвойный лес, поплыл в невидимость. Хмарь наползла в просветы над дорогой и редкими прогалинами среди деревьев, и мы словно потерялись в заболоченной тайге. Дальше и дальше…

С полчаса смахивали стеклоочистители влагу с ветрового стекла автобуса, пока сопровождающий нас офицер не произнес вдруг:

– Все, дальше стоим.

Не сразу я понял, что к чему, лишь выпрыгнув на траву у обочины, увидел черную, с блестками луж, грунтовку, уплывающую к далеким строениям от края закончившегося асфальта.

– Без трактора нам не проехать, – пояснил сопровождающий, поняв мое недоумение. – Дальше низина, которую болото подпитывает. Даже летом, в дождь, приходится тащить автобус трактором от этого места до колонии.

Хмуро, волгло, знобко… На душе пакостно, тревожно, невольно подумалось: «Мои однокурсники, поди, загорают да фрукты кушают, а тут»…

Минут через десять из-за поворота показался гусеничный трактор. Резво развернувшись, тракторист зацепил тросом наш автобус и – поехали. По раскисшей дороге нас водило туда-сюда, опасно кренило и разворачивало, но все обошлось.

Вышел я на площадку, а кругом все серо, черно, и небо как бы насупилось низкими тучами, сея все тем же мелким и холодным дождичком. А передо мной, насколько видно, высоченные стены с витками колючей проволоки наверху, с вздымающимися ввысь сетками, похожими на рыболовные снасти, вышки с часовыми… Колония! Впервые в жизни я увидел столь угнетающее место.

– Вон там, за забором, и будешь работать, – кивнул мне сопровождающий и как-то с ехидцей улыбнулся – подбодрил называется…

Долго и въедливо рассматривала мои документы немолодая женщина в униформе, сжимая и без того узкие губы, задавала скупые вопросы, и если бы не появившаяся в тесной проходной комнате Антонина Павловна, вероятно, еще бы с четверть часа она бы пытала меня своей недоверчивостью.

Антонина Павловна и провела меня к начальнику колонии – полковнику Петрову Юрию Ивановичу. Не сказать, чтобы я шибко волновался, но угадав, пусть по мимолетному наблюдению, строгий военный порядок, создающий особую атмосферу отношений между людьми, все же подрагивал от предчувствия чего-то значительного, решающего мою дальнейшую судьбу.

Еще довольно молодой полковник оказался более доброжелательным, нежели начальница пропускного пункта. Он лишь посмотрел мой лист распределения и паспорт и кивнул Антонине Павловне:

– Вы на штамповку просили специалиста – вот и берите, а там посмотрим, чего он стоит, определим в должности. Покажите ему наше общежитие, там еще есть места, проследите и доложите, если будут какие-то неувязки… – На том и закончилось мое первое знакомство с высоким, в рамках моей дальнейшей трудовой деятельности, начальником.

Повела меня Антонина Павловна по производству, а там: и штамповка, и ковка, и резка, и литье металлов, покрытие разное, гальваника – в общем, все много серьезнее, чем я предполагал и видел в автопарке или во время институтской практики на больших заводах. И мало-помалу потеплело на сердце: дело-то предстояло важное, не тяп-ляп – основной продукцией производства были промышленные стабилизаторы напряжения, выпускаемые в экспортном исполнении и поставляемые в шестнадцать стран мира. Даже некое чувство гордости проклюнулось: «Вряд ли кто из моих однокурсников сразу сядет на столь ответственный заказ»…

И стал я инженером на участке резки и штамповки заготовок, загорелся заботами, ходил, смотрел, спрашивал… Даже заключенных, на которых вначале смотрел с некоторой опаской, перестал я к концу смены отличать от обычных людей, и мой первый трудовой день пролетел довольно быстро. Во всяком случае, в беглом знакомстве со своими обязанностями, с производством и людьми, я как-то не заметил его окончания.

Унеслись невеселые мысли, отлегла от сердца тревога, и знакомая удовлетворенность от проделанной работы легкой усталостью наполнила тело. Даже небо вроде бы просветлело, перестав сыпать нудным дождичком.

* * *

Едва я, добравшись до гостиницы, разделся, тая благостные мысли о еде и отдыхе, как дверь распахнулась, и передо мной возвысился свирепого вида молодой человек со шрамом на правой половине лица.

– Ты кто? – дохнул он спиртными парами, осматривая меня.

– А ты кто? – спросил и я, хотя понял, что это сосед по номеру: вчера, при поселении, администраторша мне о нем говорила.

– Я тут живу.

– Я тоже.

– А, пассажир, – почему-то так определил мой гостиничный статус объявившейся сосед (позже я узнал, что на блатном жаргоне это обозначает – временно проживающий).

– Выпить хочешь? – Он достал из-за пазухи бутылку коньяка, какой-то сверток и прошел к столу.

– С этого бы и начинал, – погасил я невольное напряжение – мужик-то был внушительный и во хмелю.

– Андрей, – нечто вроде улыбки промелькнуло на его изуродованном шрамом лице. – Точнее, Андрей Рогов.

– Виктор Деев, – представился и я. Выказывать какое-то недовольство по поводу столь необычного появления было не в моих правилах – тем более делать это в самом начале жизни в чужом краю.

– А я тут залег у одной. – Андрей начал раздеваться. – И два дня, как в сказке, пролетели…

И пошел у нас доверительный разговор, из которого я узнал, что Андрей воевал в Афганистане, где получил ранение в плечо и резаный шрам щеки, что в настоящее время работает вахтовиком на нефтяных промыслах – далеко на Севере, и сейчас не в смене. И, чем больше я слушал своего нового знакомого (а послушать было что – ведь он воевал), тем больше проникался к нему симпатией. Да и Андрей, вероятно, почувствовал некую родственную душу, хотя и не опаленную войной, но понимающую и его неприкаянность, и недооценку того, что пришлось ему вынести в кровавом аду, и его поиски самого себя в непростом текущем времени. Удовлетворил он и мое любопытство по поводу полученного ранения и шрама на щеке.

– В одном из боев я устроил пулемет в щели между камнями, – без особого азарта стал рассказывать Андрей. – Удобно, как в бойнице. Грудь и голова в защите, а вот плечо в ту удлиненную щель видно было. Снайпер и продырявил мне его. А «духи» прут. Пришлось не кровь останавливать, а прикусить язык от боли и стрелять. – Он вылил остаток коньяка в стакан, повертел его в пальцах.

– А шрам? – напомнил я.

– В рукопашке случилось, когда у меня еще плечо побаливало. Я одного «духа» завалил, а второй сзади налетел – я и не удержался на ногах. А «дух» здоровым бугаем оказался – не сразу вывернешься. Вижу – он кинжалом мне в лицо целит. Это чтобы в глаз и в мозг. Напряг я обе руки и столкнул кинжал вбок, да зацепило щеку. «Дух» на миг отвлекся, пытаясь вырвать кинжал из земли, я его и поймал за кадык. Откуда сила взялась в ослабленной ранением руке: захрустело под пальцами – «дух» захрипел и скатился с меня мешком. – Андрей умолк, уставившись взглядом в угол. Словно там увидел погибших в бою товарищей.

Да и мне неловко стало. Выходило, пока я осваивал азы наук и разгуливал с девчатами, Андрей смотрел смерти в глаза и терял друзей в боевых стычках. И каким-то ничтожно маленьким школяром показался я сам себе в сравнении с Андреем, хотя разница в возрасте у нас была небольшой.

Мы проговорили едва ли не до глубокой ночи, и изрядно нагруженные впечатлениями друг о друге, завалились спать.

3

Со смешанным чувством тепла и горечи на душе проснулся я утром и, чтобы не разбудить Андрея, потихоньку собрался и вышел на улицу.

Серело небо. Темными пятнами проступали близкие увалы, между которыми плескались зыбкие огни низовой части города. Шумел в сосновых ветках ветер, и все – ни живинки, ни звука.

Налетные мысли начали раскачивать и без того зыбкое настроение. Все, что я услышал вчера от Андрея о перехлестах судьбы и никчемности бытия начало мешаться в каком-то жутковатом переплясе, выдавливая из сознания мое давно устоявшееся представление о жизни. Те выстроенные мною понятия добра и зла, правды и лжи оказались вовсе не на том месте, где они находились в моем восприятии, и затекали в душу новым потоком. Я как бы увидел многое с иной стороны, с изнанки, что ли. Думай не думай, делай выводы…

Пока я «страдал» в прикидках на жизненный прицел, подошел автобус, и теперь уже свое, близкое накатило – предстоящая работа нарисовалась, люди, с которыми предстояло поднимать производство. А они были разные и по возрасту, и по профессии, и по статьям наказания. Успокаивало лишь то, что среди них, как я убедился при первом знакомстве, имелись и классные кузнецы, и токари, и литейщики, и штамповщики, даже специалисты с высшим образованием и научными степенями. Один услужливый резчик металла, как бы между прочим, известил меня к концу первой же смены, что только что приносивший чертежи инженер-конструктор Огарков являлся сотрудником одного из научных институтов Ленинграда и занимался разработкой атомных теорий. Попал он в колонию за подделку сигарет. Заметив как-то брошенные на свалке, у табачной фабрики, мешки с табаком, а в другом месте – вывезенные на металлолом станки, Огарков, собрал из разных механизмов и запустил в действие производственную линию по выпуску самых востребованных тогда сигарет «Прима». Свой цех он развернул в подвале жилого дома. Готовые сигареты сдавались в торговые киоски на выгодных условиях для продавца и для Огаркова. Да недолго работало тайное производство – заложили удачливого предпринимателя не то завистники, не то законники, и получил он за свою индивидуальную активность внушительный срок. Даже его важные научные достижения и разработки не помогли. Мысли, мысли, и почти все вопросительные. С ними я и прошел проходную.

Работа! Влез я в нее, как говорят, с головой, а точнее – целиком и полностью, уж таковым я был, что поделаешь.

* * *

Перед выходными Андрей заявил мне:

– Наше знакомство, Витек, надо отметить в более шикарном месте – пойдем в ресторан. О деньгах не думай – они у меня есть…

И как было устоять перед таким приглашением в моем-то возрасте?! Не то чтобы я был новичком в подобных вечеринках – бывало дело, заскакивали и мы в Приреченске в рестораны, особенно после шабашек, но тем не менее знакомство с новым местом – всегда в интересе.

И скоро мы сидели за одним из столиков тогда единственного в Северске ресторана. Андрей, поглядев меню, пальцем подозвал шнырявшего между столиками официанта и после обильного заказа, в который входили: и красная икра, и виноград, и деликатесные копчености, что для меня тогдашнего являлось невообразимой роскошью, добавил:

– И двух девочек. Да покрасивей! – Он сунул какую-то купюру в карман официанта, и тот как отрапортовал:

– Будет сделано!

Андрей повернулся ко мне:

– А мы, пока то да се, начнем потихоньку нагонять веселье.

И, словно по его желанию, вдруг загремела музыка – на эстрадном возвышении зашлись в игровом азарте музыканты.

Слетела с души легкая завеса неловкости, утонули в глубине сознания все наслоившиеся за последние дни тревоги, ушло в корзину памяти родное далекое. И, когда мы уже изрядно наговорились, перед столиком выпорхнули две девушки в нарядных платьях.

– К вам можно?

Андрей окинул их прицельным взглядом.

– Чего ж нельзя, садитесь.

Я почувствовал, как краснею – такого поворота событий я не ожидал, полагая, что он пошутил, заказывая официанту девочек. Но они вот – рядом. Причем довольно привлекательные. В Приреченске мы себе таких выкрутасов не позволяли.

Загуляла душа в трепете раздумий, забилась птичкой в клетке. Горячительные мысли потянулись, а Андрей уже вел фривольный разговор и бесцеремонно пытался погладить округлое колено той, что сидела поближе к нему.

– Расслабься, – понял он мое замешательство. – Сходи, потанцуй, а то девочка заскучает.

И я пошел, хотя и без желания, все еще ощущая некоторую неловкость и легкий внутренний стыд.

От партнерши тонко пахло духами, в которых я еще не разбирался. Под рукой чувствовалось ее упругое и горячее тело, сбивало мысли, и я не мог пошевелить языком – на ум не приходило ни одного подходящего слова. Молчала и девушка – то ли ожидая моих вопросов, то ли наслаждаясь музыкой. Так и протоптались мы весь танец в молчании.

– Что-то ваш друг какой-то робкий, – доложила она Андрею. – За весь танец – ни слова.

– Осмелеет, когда будет надо, – отрезал Андрей, пополняя рюмки.

Шло время – вечер гудел застольями, а я все еще испытывал стеснение перед девушками, отгоняя мысли о том, чем все это закончится.

Но музыка на то и есть, чтобы менять наше настроение. В конце концов общий накал танцевального азарта втянул в свой круговорот и меня, несколько охмелевшего от коньяка, фривольного разговора и легкого флирта, и уже в каком-то полубредовом состоянии прыгал и я в хаосе всеобщего обалдения – то с Викой (так звали одну из девушек), то с Лелькой. Андрей не танцевал, ссылаясь на неумение, и все налегал на выпивку и закуску. Меня даже нет-нет да и пугала мысль о том, что он напьется и забуянит или того хуже – «отключится». И после очередного танца я предложил Андрею сходить в туалет, что мы и сделали, извинившись перед девушками.

– Не парься, – усмехнулся Андрей, когда я ему сказал о своих опасениях. – Эта доза для меня семечки. Видел бы ты, как мы в афгане надирались после стычки с «духами». Так что запас трезвости у меня еще есть немалый. Скажи лучше – на какую из этих птичек ты больше запал, чтобы не мешать друг другу?

– Ты угощаешь – тебе и выбор, – еще не до конца осмыслив его слова, промямлил я.

Андрей отмахнулся.

– Мне все равно. Они обе друг друга стоят.

– Тогда я с Викой, – снова, почти не подумав, выпалил я.

– Ну и пошли закругляться. – Андрей зашагал через ступеньки. Я – за ним.

* * *

В такси ехали почти молча. Андрей сидел впереди. Я сзади – между девушек. Вика на правах хозяйки дома подсказывала дорогу.

Тепло наплывало на меня с обеих сторон от тесного соприкосновения с девушками, и голова слегка кружилась. Мысли тянули в таинственную неизвестность, нагоняя в душу сладкую истому. На утопающего, самовольно бросившегося в воду, я не походил. Скорее на парашютиста в ночном прыжке.

Ехали долго какими-то улочками среди частных домов, узкими переулками и долгими пустырями. Уже и голову стали прояснивать трезвые мысли, когда машина затормозила возле неказистого домика. Андрей сунул водителю деньги, и мы потопали к калитке, следом за Викой.

Свет не зажигали. Едва раздевшись, Андрей ухватил Лелю в охапку и поволок в соседнюю комнату. Вика включила торшер и стала торопливо снимать с себя платье. Я стоял возле стола, немея от какого-то смешенного чувства – жгучей тревоги и потаенной стыдливости.

– Иди сюда, глупенький, я тебя согрею, а то ты съежился, как цуцик. – Вика высоко подняла подол ночной рубашки, отстегивая подтяжку чулка, и я увидел на ее красиво очерченном бедре длинную наколку в виде меча, опоясанного змеей. Причем еще не совсем зажившую. Меня как током шибануло. Легкое чувство брезгливости, невесть откуда наплывшее в мою душу еще при виде унылой обстановки в доме, едва ли не сфонтанировало.

– Разложи-ка ты мне раскладушку, – заметив в углу переносную койку, хрипловато попросил я, отворачиваясь.

– Ты что? Ненормальный? Вот двуспальная кровать с чистейшим бельем, и я в твоем распоряжении, а ты – раскладушку!

– Откуда это у тебя? – не стал я темнить, кивнув на татуировку.

– А, это. – Она чуть-чуть смутилась. – Брат практиковался.

Я не поверил в брата. Мысли закрутились вокруг мнимого любовника, возможной заразы. Да так сильно – не отогнать. Несуразица какая-то – брат выкалывал рисунок у сестры на бедре!

– Брат – не брат, а мне это отвратно. Я буду спать отдельно – на раскладушке, – твердо стоял я на своем.

Вика попыталась приблизиться ко мне. Причем ее тугие груди сами собой будто выпрыгнули из-за низкого выреза ночной рубашки и как бы вперились коричневыми сосками мне в лицо. Но из-под легкого подола «ночнушки» торчал синий, с красноватой окантовкой от незаживших еще проколов, меч татуировки, словно втыкаясь мне в душу, и я почти резковато оттолкнул от себя Вику.

– Может, ты неспособный? Или больной?

– Со мной все в порядке, но спать я буду на раскладушке. Было бы пораньше – уехал бы отсюда к себе.

– Чего ж ты мне весь вечер голову морочил?

– Я не знал про наколку. Судя по ее свежести, кто-то не так давно с тобой забавлялся, а этот кто-то может быть и заразным.

– Дурак! – отпарировала Вика и стала налаживать раскладушку, достав постель из шкафа, стоящего у стены.

– Ну и спи, хрен с тобой! – услышал я ее напоследок и завалился на холодную простынь.

Еще улавливался какой-то шепот в соседней комнате, Викины вздохи, а уже заволакивало сознание туманной дымкой, и крепкий сон потянул меня в небытие.

Вышли мы утром с Андреем с тяжелыми головами, болью в висках, при пакостном состоянии на душе и долго оглядывались. Лелька немножко сориентировала Андрея, и он, ломясь впереди, то и дело заворачивал за какие-то дворы. Я едва поспевал за ним, заново обкатывая все, что произошло вчера, и некое чувство сожаления о том, что я не ощутил тот умопомрачительный, уже знакомый мне, трепет женского тела, не испытал тот внутренний ожог, выплескивающийся благодатной вспышкой из озаряющего душу блаженства. Но что случилось – то случилось…

Вышли на какую-то освещенную магистраль, и Андрей остановился.

– Считай, добрались. Сейчас такси остановим – и в гостиницу: отсыпаться. Впереди выходной. Ты что-то не поладил с Викой? – Он пристально поглядел на меня.

– Было дело, – не стал вилять я и рассказал ему про свои опасения.

– Может, ты и правильно сделал, а может, и нет. Хотя кто не рискует – тот, известно, не пьет шампанское. А у меня все прошло, как по уставу…

После еще пару раз затягивал меня Андрей в ресторан на посиделки, правда без девочек. Не знаю, чем бы и как бы закончилось мое дальнейшее сближение с ним и куда бы оно меня увело, на какую бы жизненную дорожку толкнуло, несмотря на мое более-менее твердое стояние «на ногах», если бы я не перебрался через несколько дней из гостиницы в общежитие.

Как-то почти сразу прекратились мои дружеские встречи с Андреем (работа занимала много времени, и приходилось возвращаться в общежитие поздно, в сумерках), а чуть позже Андрей и вовсе исчез, причем так же неожиданно, как и появился когда-то на пороге гостиничного номера.

4

Соблазны личной жизни откатились куда-то в неопределенное будущее. И хотя тоска по дому стала утихать, задавленная навалившимися обязанностями и заботами, мысли о родных краях, о бабьем лете, чаще всего наступающем там в это время, о солнечных днях и тепле – нет-нет да и травили душу. Раза два или три я выбирался в центр города, на берег реки, и подолгу стоял на самом яру, вглядываясь в туманные дали, туда, где за Уралом остались родные и друзья, осознанные и неосознанные превратности судьбы, мечты и надежды – все то, что я ценил в жизни, имел и потерял. В такие минуты хотя и наплывал в душу тонкий налет грусти, но светло мне было и умиротворенно.

И потекли дни в трудовой запарке, даже не потекли, а полетели – приходилось и конструированием заниматься, и наладкой оборудования, и работать на рабочих местах. В общем, накатилась истинная практика для истинного инженера, не шедшая ни в какое сравнение со студенческими отбываловками на заводах, где на нас смотрели, как на временную обузу. Нелегко было, но я понимал, что все мои производственные метания когда-нибудь пригодятся в жизни, помогут достигнуть инженерных, а возможно, и административных высот.

Немало помог мне тогда в освоении специальной техники главный инженер производства – Лукашов Петр Петрович, не на много старше меня, но давно работающий в колонии и обладающий завидными инженерными способностями. Заметив через некоторое время мое трудовое усердие, да и, не поскромничаю, смекалку, он предложил мне должность мастера штамповочного участка. Мне и в радость – росту! Еще больше стало забот и хлопот – пришлось отвечать и за качество заготовок, выходящих с участка, и за трудовую дисциплину, и за план, и за технику безопасности, и еще много-много всяких «за». А тут дожди наладились, да не какие-нибудь сеянцы, а пробивные, холодные. Без резиновых сапог и до магазина не пробраться. Не раз и не два находило на меня уныние: в Приреченске в это время солнечно и тепло, яблок и груш ешь – не хочу, а в Северске – грязюка и морок, про фрукты и разговоров нет. Рыба и рыба, речная, всякая и во всяком виде. Разнообразила мое общежитское питание только столовая на территории колонии, в которой кроме каш и макаронов и щи бывали, и винегреты…

И замелькали дни, как страницы листаемой книги – один в один и без глубоких душевных зацепок…

* * *

Где-то через месяц после моего выдвижения на первую руководящую должность со мной произошел занимательный случай, прямо или косвенно сыгравший на укрепление волевой и духовной стороны моего характера.

Колонию от окраины города отделял глубокий, заросший деревьями лог, и, не ожидая служебного автобуса, а иногда и по случаю опоздания на него можно было через тот лог пройти по набитой тропинке на работу. Расстояние от окраины города до колонии не больше трех километров, и многие наши сотрудники пользовались той тропинкой: и быстрее выходило, и полезно было подышать свежим воздухом перед долгим рабочим днем.

На краю лога, на самом спуске в него со стороны города, возвышались два старых пня, оставшихся от когда-то могучих сосен. Их хорошо было видно издали, и по ним ориентировались в сумерках, когда тропинку не просто было разглядеть среди зарослей. Про этот лог ходили разные мифические разговоры. Одни говорили, что в нем убивали людей еще в прошлые века и расстреливали в Гражданскую войну, другие будто бы видели там приведения, а кто-то слышал глухие стоны. Я хотя и не принимал эти слухи всерьез, но что-то зацепилось в душе от них. И, как-то раз задержавшись на работе, я возвращался в общежитие через лог. Шел, озираясь. Не то чтобы боялся чего-то, но все же ощущал в груди холодок легкой тревоги.

В густом лесу и днем-то сумеречно, а вечером и вовсе темновато. Каждый куст зверем кажется. И будь ты хоть каким храбрецом – все равно в душе щекоток проклюнется. Щекотало в груди и у меня. И уже на выходе из лога, на привычном месте, я увидел знакомые пни и обомлел – их оказалось не два, как обычно, а три! Причем один из них шевелился. Ноги одеревенели, тело ослабло, но я продолжал двигаться, как по инерции, остро вглядываясь в едва качающийся пень. «Что это? Приведение? Морок? И что делать? Возвращаться? Насмешек потом не оберешься?..» А пень покачивался: туда-сюда, и с каждым его движением будто обрывалось у меня что-то внутри. Ни до, ни после я не испытывал такого пронзительного смятения. Но в самой глубине сознания все же теплилось простое чувство любопытства, и ноги двигали меня вперед. Еще два-три шага, еще… И вдруг, словно в кинокадре, проявилось нечто знакомое, людское: нарисовался сидящий ко мне спиной человек. Как водой меня окатили с головы до ног – так пошло в распыл оседлавшее мое тело напряжение. И теперь уже твердо я зашагал к кряжистым пням, среди которых сидел, покачиваясь, какой-то мужик. От него ощутимо несло перегаром. Тараща на меня пьяный взгляд, он пробубнил:

– Где это я?

– Где, где? В Караганде! – с чувством некоторой мести за столь недавнюю оторопь произнес я. – В логу, за городом!

– Помоги мне, парень, выбраться отсюда…

Кем бы ни был этот пьяный, заплутавший в сумерках человек, бросать его в таком разе не в моих понятиях. И пришлось мне волочь едва перебиравшего ногами мужика до самых людных улиц и даже поймать ему такси.

Стыдно мне было после того «приключения» за свой страх, хотя, что говорить, в каждом из нас осталось что-то первобытное, неосознанное, таящееся в глубинах души с тех самых времен, когда люди не могли объяснять простых явлений и боялись даже того, что в наше время кажется обыденным.

Никому не рассказал я про тот случай, а расскажи – перевернут все с ног на голову, и пойдут гулять среди людей страсти про нечистый лог… Что поделаешь, уж так устроена наша душа – тянет нас к чему-нибудь таинственному, неземному. Хотя если глубоко пофилософствовать, то можно объяснить эту тягу, хотя бы теоретически.

5

Осень катилась в полном развороте – с дождями и мокрым снегом, и в самый слякотный день конца октября получил я из дома знаковое письмо – моя некогда душевная зазноба Юлия разошлась с Толиком и объявилась в Приреченске. Ну, объявилась – так объявилась. Мне-то что? Особенно теперь, когда давным-давно все истаяло. Благостно, конечно, на душе, когда она полнится любовью, когда ей есть кого любить, и пугающе пусто, когда все сгорает. Но у меня впереди была целая жизнь – годы и годы, а с ними и «звездочка» на иное счастье, иную любовь должна засветиться. Пронеслось это в мыслях и потухло. Видимо, и впрямь повзрослел я на крутом жизненном вираже, трезвее стал. Сердце окунулось лишь в тепло воспоминаний о доме, матери, дедах и успокоилось – жизнь там шла своим чередом, со своими неотъемными заботами, ровно, без особых срывов и горения. И то ладно. Сунул я письмо в боковой карман спецовки – и на участок.

Работа, работа и работа… Стремясь повысить знания да и, по возможности, практические навыки, я стал много читать специальной литературы, глубже вникая в тонкости обработки металлов, в электротехнику, гальванику, литейное дело… А в тех твердо нацеленных делах катилось время, и как-то нежданно-негаданно пришла зима.

Вечером еще черная хмарь закрывала строения, грязь ошметками липла к сапогам, а утром – будто сметаной все залило – белым бело. Там, в Приреченске, в это время снегом и не пахло: зима, если и была, то коротенькой, капризно-сопливой, хмуроватой. А в Сибири она сразу заявила о себе борзым морозцем с похрустыванием снега, с яркими, до рези в глазах, солнечными днями. И вскоре нашел я лыжи в кладовой спортзала и стал по выходным дням осваивать близлежащие горки. А они были на выбор: пологие и крутые, увалистые и в откосах, с короткими и длинными спусками. Такого лыжного кайфа я еще никогда не испытывал, и даже с некоторой теплотой подумал о местном климате и рельефе. В дорогих мне краях, ввиду неустойчивой зимы, лыжные прогулки могли быть разве что редкостью.

Почти до Нового года стояли сносные, не более пятнадцати градусов, морозы, и я использовал лыжи на всю катушку.

Налет душевной тревоги от неопределенности на будущее, от разлуки с близкими людьми, с друзьями и всем тем, что питало мою жизнь в недалеком прошлом, слетел, как изморозь с деревьев под дуновением легкого ветра. Я окреп и духовно, и физически. И на работе, благодаря моим искренним стараниям и успехам, мне предложили возглавить цех механической и горячей обработки металлов. Новая должность – новые хлопоты. И хотя Антонина Павловна оставалась моим непосредственным начальником, по сложным производственным вопросам мне все чаще и чаще приходилось обращаться к Петру Петровичу Лукашову.

* * *

Более-менее приведя в порядок свой жизненный уклад, стал я в коротких экскурсиях по выходным дням знакомиться с городом и его достопримечательностями, зная, что Северск – это «отец» всех городов Сибири, вобравший в свою историю целую эпоху. Особенно поразил меня старинный кремль. Там уже шли восстановительные работы – величественно открывались на фоне синего неба золоченые купола с устремленными ввысь крестами, фигурные крыши стеновых башенок, окаймленные резными карнизами, зубцы массивных стен… Да разве можно перечислить все то, что Северск накопил за несколько веков? Про одни только ценности кремля писано-переписано, а город еще хранил немало тайн, ждущих своих первооткрывателей и летописцев.

Способствовали моим пешим прогулкам и погодные условия: снег и умеренный мороз закрыли надоевшую до озлобления грязь, и можно было ходить где угодно в самой распространенной и надежно-теплой обуви – валенках.

Я стал неплохо зарабатывать и почти ни в чем не нуждался.

Побывал я и в городской библиотеке, удивившей меня тем, что в ее хранилищах еще ждут своего часа раритетные издания: книги, журналы, газеты… Но, поскольку все это никак не касалось моей работы, моих планов на будущее, а также из- за отсутствия избытка свободного времени я лишь полистал некоторые из них.

Ходил я и в кино, хотя и редко, когда показывали какой-нибудь особенно нашумевший своей художественной ценностью или идейным содержанием фильм.

В один из выходных дней я пошел на двухсерийное кино, одевшись, как подобало при выходе на культурное мероприятие – в джинсах и ботинках, дабы и мороз был где-то в пределах двадцати пяти градусов. Но, когда я вышел из кинотеатра, после окончания сеанса, то сразу почувствовал неладное – холод ощутимо хватал за лицо и прошивал мои джинсы насквозь. А тут еще автобус пришлось ждать с полчаса. Подморозил я ноги, да так, что в больницу положили – суровый урок, но с тех пор я знал, что зимой в Сибири перепад температур может быть едва ли не в два раза не только в течение суток, но и в течение нескольких часов.

* * *

Перед Новым годом запуржило. Закрутились снеговые всплески под самые крыши частных домиков, захлестали в лицо – и не день, и не два, а до самого праздника.

С негласного согласия руководства отметили мы уход текущего года небольшой компанией вольнонаемных служащих, связанных с производством. Не особенно меня согрело наше потаенное веселье. Вспомнилось, как проходили застолья с друзьями или институтскими однокурсниками: буйно, без оглядки на время или возможное недовольство начальства, но все же колыхнулось что-то в душе, затянутой туманом обыденности, выплеснулось легкостью настроения, откатом от привычных мыслей про житье – бытье, натянуло давно неиспытанное желание повеселиться. За соседним столом я заметил девушку, которую раньше не встречал – новенькую, что ли, и пригласил ее на танец. Не сказать, чтобы она блистала красотой, но и серенькой ее нельзя было назвать: и лицо у нее было заметным, и все остальное на высоте.

Пока двигались в танце, я узнал, что ее зовут Таней, что она тоже в колонии по распределению и работает на кирпичном производстве мастером, что живет в городе с родителями в комнате барачного типа, и т. д. и т. п. А поскольку других моих ровесников женского пола не было, то все отведенное нам на вечеринку время я танцевал с Таней. Не то чтобы она запала мне в душу, но все же приглянулась, и не только внешне, но и по разговору. По крайней мере, глупых слов от нее я не услышал.

Провожать мне Таню не пришлось по двум причинам: во-первых, она жила далековато, а еще остро помнилась недавняя стоянка на автобусной остановке, в результате которой я поморозил ноги; во-вторых, Таня сама решительно отвергла мое нетвердое предложение ее проводить. Она или знала о той моей болезни, или проявила определенный такт, понимая, что из ее краев поздним вечером не выбраться. И то, и другое мне понравилось, и наши добрые отношения установились на продолжительное время.

6

Почти сразу же после Нового года накатились морозы. Да такие, что дух перехватывало – даже при короткой пробежке, и не до лыж и культурных прогулок стало. Работа да общежитие, общежитие и работа, и все. И поближе к весне из «самых верхов» пришло распоряжение о том, чтобы все главные специалисты производства было аттестованы как работники Министерства внутренних дел. А поскольку Антонина Павловна была вольнонаемной и не имела офицерского звания, да к тому же и в немалом возрасте, то аттестоваться на должность главного технолога производства предложили мне: то ли по причине того, что «под рукой» никого не было, то ли учитывая мою молодость, усердие и определенные успехи. Должность майорская, а я всего лишь младший лейтенант (звание, полученное после прохождения военных сборов на институтской военной кафедре) – думай, решай. А времени на долгие раздумья нет – отведенный на всю кампанию срок в узких рамках, как всегда, короткий и неумолимо двигался к концу. А как же мой обратный отсчет, мои надежды на три зимы и три лета? Как Приреченск со всем, что дорого? Как родные? Но и расти надо, входить в жизнь широким шагом. В тот же Приреченск если и возвращаться, то на «белом коне»… А тут выпала командировка в Нальчик, на электротехнический завод, который делал нам сложные штампы, и мы с Лукашовым поехали туда на прием этих самых штампов. Нас поселили в двухместный номер. От долгой дороги в поездах и в самолетах усталость буквально валила меня с ног, и, едва устроившись, я тут же нырнул в кровать, рассчитывая на сладкий отдых. Но Петр Петрович, видимо, более приспособленный к таким нагрузкам, бодрствовал и начал приставать ко мне все с тем же предложением по аттестации. Раз сказал, два… И до того допек, что пришлось мне в полудреме, лишь бы отмести его настойчивость, дать согласие на аттестацию. В колготне и делах я забыл про это слово, а когда вернулись домой и отчитались по командировке, Лукашов и говорит мне:

– Пиши-ка заявление на аттестацию.

– Какое заявление? Я еще ни на что не решился.

– Как это не решился?! Ты же в Нальчике дал мне согласие! Помнишь? – И давай меня колебать.

Что делать? Терять свой авторитет у начальства не хотелось. Да и кое-какие весомые мысли за аттестацию роились. Позвонил матери, посоветовался с сестрой и дедом и после тщательных прикидок и размышлений, нелегких душевных колебаний дал согласие на аттестацию.

А небо между тем подернулось такой глубокой и чистой голубизной, что, глядя в него, дух захватывало, и сладко сжималось что-то в груди, как бы стараясь вырваться наружу с намерением полететь в ту бездонную синь неба, в неведомое пространство, в будущее, и неосознанное то стремление волновало душу, будоражило кровь…

В это тревожно-упоительное время мы с Таней все больше и больше сближались, но без всяких там сентиментальных пошлостей и, тем более, сексуальных поползновений. Нам было просто приятно общаться друг с другом в долгих разговорах и обоюдных размышлениях. Она мне нравилась как понимающий друг, как приятный собеседник, во многом разделяющий мои взгляды и на текущие события, и на будущее, но исподволь, в не контролируемых сознанием душевных глубинах, проклевывались и иные чувства к ней, сознаваться в которых, даже самому себе, я не торопился. Да разве можно устоять перед любовью? Перед ее всесильным самоутверждением? И мы все больше и больше привязывались друг к другу. Я стал подумывать о женитьбе. «Пора, мой друг, пора» – и семьею обзаводиться. Тем более, что теперь я был в состоянии ее обеспечивать. «Ну и что из того, что не горю, как с Юлькой? Таня во всех отношениях выше ее, серьезнее. С ней можно идти по жизни. А гореть мне, может быть, больше и не дано». И я твердо «застолбил» свое решение…

7

Затуманились дали, потянуло сыростью. Заискрились купола церквей в ярком свете весеннего солнца. И не будь я свидетелем столь быстрого перехода от ощутимых морозов к теплу – никогда бы не поверил, что весна в Сибири накатывается так бурно. Едва ли не в день-два сошел снег, и покрылись зеленой вязью деревья. В заречье все слилось в сплошную бирюзовую вуаль, плывущую в поволоке тонкого марева к окоему. Заиграли искрометными бликами кресты и купола дальних церквей подгорья. Зазвонили колокола большого собора кремля, редко слышимые в зиму: то ли ввиду жестоких морозов, когда подниматься на колокольню опасно (захватить может дух холодом, как тому воробушке, кем-то нечаянно вспугнутому из-под застрехи и тут же упавшему в рассыпчатый сугроб), то ли от непродолжительного пребывания на улице по той же причине. Все это совокупно поднимало настроение. К тому же работа ладилась, и с Таней душа пела, играя такими нотками радости, которые я давно не испытывал.

Несмотря на разницу в возрасте, мы крепко сдружились с Петром Петровичем, и с наступлением устойчивого тепла он несколько раз приглашал меня на рыбалку, не идущую ни в какое сравнение с моим увлечением рыбной ловлей в детстве или юности – ни по ощущениям, ни по весомости добычи. Тогда же мы перешли на «ты» и стали называть друг друга по имени.

Иртыш – могучая река, и сколько бы ни смотрел на быстрый бег ее течения, не предскажешь, каким всплеском сыграет очередная волна, каким отсветом опалит она взгляд: бирюзой ли, серебром или бриллиантом, или вовсе – радугой. Скользят волны стремительно и неумолимо, обгоняя друг друга, завораживая световыми переливами, разными и неповторимыми не только в зависимости от стихийного перепляса стрежневого течения, но и от высоты расположения солнца над горизонтом; и от ветра; и от температуры воздуха…

Ну а рыба в той неподдающейся цветовой систематизации волне – и вовсе царская. Попадались нам кроме общеместных щук, лещей, судаков и прочих окуневых и нельмы, и стерляди, даже несколько осетров удались забагрить. Ни до этого, ни после с годами, я не испытывал такого адреналинового кайфа. А это по жизни, что плуг по земле. И шло, даже не шло, а катилось лето: солнечное, жаркое, грибное и ягодное, с хвойным запахом, с кофейным загаром… Куда там Приреченску до всех этих чудес! О нем все меньше и меньше думалось. Знать, особая интуиция толкнула меня на выбор того, послеинститутского распределения. И уже не сожаление, а чувство удовлетворенности своим судьбоносным решением нет-нет да и просветлялось в душе. Как тут не вспомнить почти пророческие слова начальницы отдела кадров управления исправительно-трудовых колоний: «не бойся – еще и радоваться будешь» – я и радовался.

В горячечном отдыхе, в трудовом угаре я и не заметил, как наступило время моего отпуска, о чем мне напомнили в отделе кадров. А в то время хочешь – не хочешь, а выполняй утвержденный график, не сбивай систему с календарных сроков, тем более – в правоохранительном учреждении.

* * *

В отпуск так в отпуск! И куда же еще, коль не в свой родной город?! Подмывало меня горделивое желание надеть офицерскую форму, покрасоваться в ней перед друзьями и знакомыми в Приреченске, да после некоторых раздумий я его отмел и в своем прежнем костюме собрался в дорогу.

В той потаенной радости и новая задумка завертелась – захотелось мне представить Таню матери и родственникам. Намерение жениться у меня было самое серьезное, а серьезные дела, как известно, без благословения родителей не делаются. Я и сказал об этом Тане.

Не сразу она согласилась с моим предложением, ссылаясь не только на несерьезность, по ее мнению, такого поступка, но и на чисто юридическую составляющую: в каком качестве я должен ее представлять? «В качестве невесты и будущей жены» – не полез и я в карман за словом. В общем, «уломал» я ее. А с родителями она сама договаривалась (я в тот ответственный момент дефилировал вокруг их двухэтажного барака).

С Таниными родителями я еще раньше познакомился, но постарался не вмешиваться в их семейные дела – мало ли кто как на это посмотрит. Заранее выставлять себя кем-то не хотелось.

По ее веселой улыбке я понял, что наша поездка состоится.

День на сборы, покупку дефицитных билетов, в чем помог нам все тот же во всем сведущий Лукашов, телеграмма матери, и мы с Таней поехали на смотрины к моим родным.

Снова ритмичный стук колес, бегущие за поездом леса и горы, снова тихие деревеньки и оживленные станции. Но теперь я был не один, да и ехал домой, а не в какую-нибудь там незнакомую сторону, а это совсем иное настроение, иной ход мыслей, иной взгляд на происходящее.

На исходе вторых суток мы прибыли в Приреченск. Радость встречи с матерью и сестрой, родственниками, знакомыми, с улицами и домами – до захвата дыхания, до жара в груди…

Дня два-три мы с Таней купались в родственных объятиях, проводили время в застольях. Потом я показал ей все мало-мальски привлекательные места Приреченска, познакомил со старыми друзьями, которых осталось немало, хотя многие, как и я, уехали в другие места по распределению, а иные завели семьи, и им было не до дружеских встреч. И, что удивительного, Приреченск не одарил меня ожидаемым восторгом, каким-то полуопустевшим показался мне город, не бьющий азартом жизни, степенно архаичным, что ли. А еще и погода хмурилась. Невольно вспомнился сияющий куполами в ярком солнечном дне Северск, стремительный Иртыш, рыбалка, грибные сосновые леса… Даже в душе что-то засветилось от тех воспоминаний.

Почти одновременно, не сознаваясь в этом друг другу, заскучали мы с Таней в, казалось бы, близком и дорогом мне городе, и едва-едва продержались еще с неделю, а потом назад – в Северск.

В оставшиеся от отпуска дни мы почти не расставались с Таней – гуляли по вечерним улицам города, ходили в кино, а в сумерках уединялись на какой-нибудь скамейке в сквере и украдкой, стеснительно, боясь глядеть друг другу в глаза, целовались.

* * *

В душевном осветлении, в потоке счастливых солнечных дней истаивал отпуск. Тогда и пригласил меня Лукашов в свою родную деревню под Вагаем.

– Окунешься в сельскую жизнь, на настоящей рыбалке побываешь, и отцу поможем сено косить, – пояснял он, – а то ты еще не хлебал деревенских щей, а уже третий десяток добираешь. Деревню тоже надо знать – мало ли что… И я согласился.

Тихо, тепло, туманно. Вагай спал, перекатывая легкие волны к батюшке Иртышу, и наша лодка с легким покачиванием разваливала его чистую воду, пересекая стрежневое течение.

Весло жгло ладони, но, поглядывая на Петра, усердно работавшего вторым веслом, я старался не уступать ему, и лодка не играла носом из стороны в сторону – шла почти ровно. Даже завзятый речник Петр Иванович – отец Лукашова, смотрел с неким одобрением на наши старания.

Пойма между Вагаем и Иртышом открылась во всю неохватную ширь, едва мы, вытянув лодку на песок и прихватив косы, поднялись на береговую крутизну. До самого горизонта взгляд упирался лишь в отдельные ветлы, разбросанные вдоль стариц, плывя над безбрежьем заливных лугов, накрытых искрящейся паутиной световых бликов от жгучих лучей низкого солнца. Такого пространственного разворота, такого искрометного буйства трав я еще не видел и даже приостановился в изумлении.

Петр понял меня и, улыбнувшись, произнес:

– Где ты еще полюбуешься таким размахом и такой первозданностью? Между прочим, слева едва-едва проступает над горизонтом расплывчатое пятнышко – то лес на острове в устье Вагая, на котором погибла дружина Ермака.

Вот так! Читал об этом не раз, но никогда не думал, что окажусь так близко к особому историческому месту.

– Со временем мы и там побываем, – снова угадал он мое настроение. – А сейчас давай за дело.

Его отец уже подтачивал косу, прикидывая, с какого края начинать валить сочную траву прогонистого луга.

И пошло: жиг да жиг – мягко и легко вначале. Я никогда не косил и не сразу овладел этой немудрой на первый взгляд техникой. То часть травы оставалась на рядке, то коса землю соскребала, и хотя меня не раз поправлял Петр Иванович, добрея при каждом удачно законченном мной рядке, дело пошло как надо лишь тогда, когда рубашка у меня взмокла по всей спине и неприятно саднила лопатки. А тут еще оводы стали яриться, нападая скопом. Петр, давно, если не с раннего детства, познавший тяготы ручного покоса, натянул на меня запасную рубаху, но и эта вскоре промокла, а мне никак не удавалось держаться на должном расстоянии от Петра Ивановича – я постоянно от него, шедшего вторым, отставал. Глядя на этого степенного, малоразговорчивого человека, ловко управляющегося с косой, несмотря на преклонный возраст, я не только поражался его крепости, заходясь в напряжении до боли в мышцах, но и впервые осознал, каков истинный крест крестьянского труда, и это понятие, этот пример, помогли мне после, по жизни. Когда мне приходилось, едва ли не в отчаянии, выполнять какую-нибудь работу, не обязательно физическую, я всегда вспоминал тот покос, упорно напрягался в меру возможностей и выигрывал.

К вечеру, сменив три рубахи, я почти изнемог. К тому же Петр, оглядев мою спину, покачал головой:

– Эко они тебя надрали – вся спина от укусов, в кровоподтеках.

– Отпаримся в бане да сметаной смажем, – добавил свое Петр Иванович, – к утру все пройдет.

А когда потянуло мало-мальской прохладой, мы погнали по Вагаю донную сетку в знакомой Петру Ивановичу тони. И хотя руки у меня едва ли не одеревенели, мы с Петром снова с усердием гребли, выравнивая лодку соразмерно поперечному движению выбрасываемой за борт сетевой стенки.

Закатные краски прыгали разноцветьем в переливах легких волн, бились в лугах токующие перепела, потрескивали коростели и степенно покрякивали утки. Покой и умиротворение.

Выбирали рыбу на берегу: стерлядки почти с полметра, увесистые нельмы, судаки и прочая простая рыба – от щук и окуней до налима и подъязков. Набралось всего едва ли не на полмешка. Иные времена – иная рыбалка, не то что теперь.

Петр Иванович приготовил уху. Но какая это была уха! Ни до, ни после я таковой не едал! Да еще на берегу исторической реки, в тихий солнечный вечер!

Позже мы с Петром не раз наведывались в его родную деревню, но запомнилась мне на всю жизнь именно та – первая наша поездка.

Глава вторая

1

В работе, в охвате светлых дней сердечных отношений, отошел в прошлое еще один год, и не то чтобы слишком удачливым он был для меня, но и без глубоких горестей. На работе хотя и возникали кое-какие закавыки, но решаемые. А в личных отношениях и вовсе все обстояло как нельзя лучше – солнечно: мы с Таней поженились, и в скором будущем наш барак, куда я перешел из общежития, намечен был под снос – появилась перспектива получить отдельную квартиру, а это по тому времени было весьма и весьма важно.

И теперь уже не в Приреченск, а в иные края нас потянуло, и, взяв совместный отпуск, мы с Таней съездили на юг, к морю – да на работу. Она на кирпичное производство, я – главным технологом.

* * *

Подкатывал юбилейный для Северска год – четырехсотлетие. Дата неординарная – общегосударственная. И потому Северск должен был выглядеть не как заштатный городишко, а как подлинный юбиляр – достойно во всех отношениях, и прежде всего – внешне. В то время руководил городом молодой и дальновидный председатель горисполкома – Ефимов Андрей Григорьевич. Он и возглавил всю работу по улучшению облика площадей, скверов и улиц города, исторически ценных зданий.

Вызвал он к себе Петра Лукашова и меня в привесок и поставил задачу: изготовить к такому-то сроку сто пятьдесят уличных светильников, художественно оформленных под старину. Заказ, как снег на голову свалился, а у нас свои планы, свои обязательства, но и к просьбе городского начальства не пристало относиться неуважительно – наизнанку вывернись, а сделай.

Не согрела нас предстоящая трудовая перспектива. Более того, изрядно озадаченными вернулись мы к себе в колонию и тотчас погрузились в совместные размышления, закрывшись в кабинете Лукашова. А думать было о чем: перво-наперво нужно было сконструировать модель фонаря, согласовать ее с городом, затем разработать чертежи и, самое главное, изготовить. Наш парк механического оборудования, включая металлообрабатывающие станки, позволял выполнять и не такие заказы, но технологической оснастки на изготовление уличных светильников у нас не имелось, а это дополнительные конструкторские работы, на которые необходимо определенное (а не зная, что к чему) и неопределенное время. Сроки, сроки… Думки – задумки…

Поехал я в исторический музей и взял оттуда на время под большим нажимом градоначальника на руководство музея чудом сохранившийся старинный фонарь восемнадцатого века, некогда освещавший главные въездные ворота Северска. Его внешний вид и лег в основу конструкторских решений при разработке светильника нового образца.

Но легко увидеть, легко сказать, а не просто сделать. Казалось бы, что там – фонарь прост, как табуретка. Да не тут-то было! Все там гнутые и витые ажурные украшения из кованого железа наши кузнецы могли осилить, пусть не без проблем. А вот куполообразная крышка из тонких выгнутых лепестков – задача непростая: мы еще не использовали метод вытяжки холодного листового металла. Да и со специальными стеклами была закавыка. Пришлось поломать голову, в том числе и мне, как говорят: ложиться и вставать с одной и той же мыслью – о фонаре. Не раз садился я за кульман, а также выполнял на рабочем месте те или иные технологические операции, прихватывая по два-три часа после окончания рабочей смены. И все же общими усилиями мы нашли оптимальный метод изготовления тонких, сферически выгнутых, крышек на уличные светильники, и с теплостойкими стеклами все решилось.

Первый фонарь был для всех, кто вложил в него не только умение, но и частицу души, вроде новорожденного дитя – его не только осматривали со всех сторон, но и щупали, убеждаясь – не бутафория ли, не закрашен ли вместо металлических пластин и замысловатого орнамента какой-нибудь картон. Что же касается меня, то неизведанное ранее чувство первооткрывателя, перешагнувшего через, казалось бы, невозможное на данном техническом этапе; сладкое удовлетворение долгих усилий конструктора, едва ли ни целую неделю воспаряли над всеми другими эмоциями – я как бы жил в ощутимом ореоле какой-то неизвестной ауры. Поддерживала мой душевный настрой и Таня, искренне радуясь и за меня, и за наш общий успех.

Опытный образец светильника был представлен городскому начальству и получил одобрение. Началась трудовая «запарка» по изготовлению большой партии фонарей. Снова производственные проблемы, жесткий технический контроль на всех этапах изготовления изделия, авральные хлопоты по материальному обеспечению внепланового заказа, и опять многое проходило через меня, через мои физические и умственные напряжения. А вследствие предельных усилий всего людского состава, задействованного в этой работе, ответственный заказ был выполнен в оговоренный срок, и сто пятьдесят декоративных фонарей украсили Северский кремль. Простояли они там до более широкой реконструкции уникального исторического памятника, и были заменены на новые светильники с гербом города Северска, которые устанавливались уже на литых чугунных опорах.

Так, благодаря юбилею Северска, и поднялось производство по изготовлению декоративных уличных светильников, ставшее после основой моей предпринимательской деятельности.

Ободренный удачей и поддержкой руководства, я начал прикидывать, что же еще можно освоить на наших производственных мощностях. И тут как раз из Северского управления «Электромонтаж» поступило предложение заняться выпуском пускорегулирующей аппаратуры, используемой в электрических сетях. Причем объемы этого изделия были значительными, даже в рамках первого заказа. Взыграла радость: вот где можно развернуться и вновь испытать себя! И пошло все снова-заново: те же хлопоты, те же волнения, те же радости. Вряд ли можно на словах донести неискушенному в инженерных делах человеку то душевное состояние, которое испытывал я. Можно лишь сказать, что я был опьянен работой.

* * *

Имея неподдельный интерес к работе, человек никогда не будет испытывать временной вакуум или, тем более, депрессию. Это я доподлинно проверил на себе.

Перспективное дело захватило меня, как говорится, целиком и полностью. Кое-какой опыт по созданию нового производства у меня уже, конечно, был, ибо разработка всех технических и материально-организационных составляющих при налаживании выпуска светильников в значительной степени лежала на моих плечах. Но я снова засел за практический расчет необходимых нормативов: и по материальным затратам, и по времени, и по объемам выработки, и по зарплате… При определении оптимальных величин всех этих производных, за основу принимались многие параметры технологического процесса, а его, кроме меня, никто глубоко не знал, поскольку техническое обеспечение всего хода работ входило в мои должностные обязанности.

Считал и считаю, что, не «пощупав» и не попробовав что-то сделать своими руками, нельзя с достаточной точностью определить ни нормативное время, ни подлинное качество выполненной работы. Поэтому я едва ли не каждый день приходил на разные производственные участки и пробовал самостоятельно выполнять некоторые работы – получалось, хотя и не сразу. Именно тогда я доподлинно убедился, что иметь моральное право учить других тому или иному делу можно лишь в том случае, если сам его выполняешь профессионально.

Недаром говорят: кто везет – на того и валят. Имея в виду наши успехи и возможности, «высокие» руководители решили передать нам производство по изготовлению специальных трансформаторов, находящееся в городе Чирчике. И конечно, в командировку в Чирчик нарядили группу специалистов во главе со мной. А это жаркий юг, фрукты, роскошные базары… Прилетели мы в Ташкент, а оттуда автобусом в Чирчик, как раз в то время, когда температура заваливала за плюс сорок пять градусов. Даже местные жители предпочитали в средине дня отлеживаться на циновках, брошенных на глиняный пол саманных жилищ. Как ни странно, но я не особенно страдал от жары, докучая техническим работникам, связанным с выпуском трансформаторов, дотошным знакомством с технической документацией, техпроцессом, приемо-сдаточными актами и другими сопутствующими передаче производства документами. Холодный душ в номере гостиницы и некоторое количество вишни быстро снимали синдром перегрева. А когда спадал жар, на закате солнца, я начинал бродить по узким улочкам азиатского городка, знакомясь с местным колоритом. Отношение к нам, русским, было в основном доброжелательным. Но я немного скучал по Северску, по его золотым куполам, по мягкому климату, живительному воздуху, да и по дому, жене и даже по тому хлопотливому ритму жизни, который ежедневно преподносили мне моя служба и должность.

С чемоданом бумаг и документов вернулись мы в Северск, а через пару месяцев уже отправляли первые трансформаторы заказчикам.

2

А тут снова накатилась важнейшая новость!

Вышедшее еще в 1985 году постановление ЦК КПСС о борьбе с пьянством и самогоноварением, чтобы там ни говорили, заметно сократило число преступлений, связанных с алкоголем. Это стало очевидным даже по количеству заключенных, отбывающих наказание в нашей колонии. За то время, которое я отработал в учреждении, их численность медленно, но неумолимо сокращалась и упала с двух тысяч до четырехсот человек.

И летом стали поговаривать о ликвидации колонии, поскольку содержать немалый обслуживающий штат из-за нескольких сотен человек было нецелесообразно. Перед каждым из нас, связанным с работой в колонии, возник непростой вопрос: а что дальше? Что делать? Сложность ситуации заключалось еще и в том, что аттестованные сотрудники МВД не имели права увольняться добровольно. Их могли отчислить из органов только за весомые провинности. При ликвидации же учреждения давалось право выбора: можно было или уходить из системы на «вольные хлеба», или переводиться в другое место. Вот тут-то и вновь обозначились для меня судьбоносные решения: уходить или оставаться? Мне предлагали завидные должности в такой же колонии Нижнеобска, и даже в самом Зауральском управлении. И снова нелегкие раздумья, колебания от одного нетвердого намерения к другому, и не день, и не два. В конце концов, посоветовавшись с Таней, с Лукашовым, я принял решение увольняться. И как-то полегчило на душе, посветлело, едва проявился этот жизненно важный ориентир, и уже без особых переживаний я воспринимал все то, что было связано с ликвидацией колонии. А пока тянулось время к практическим делам, по закрытию учреждения, вышел закон «О кооперации в СССР», разрешающий гражданам СССР кооперативную деятельность и частную собственность на средства производства. Вот так! Как обухом по голове! Еще совсем недавно обэхээсники хватали людей при малейших подозрениях на какие-либо попытки наживы в частном порядке, и даже немало их еще отбывало срок в нашей колонии. А тут – на тебе, действуй, предпринимай! Покупай станки в собственность, устанавливай свою цену на свои изделия, ищи сбыт, торгуй, и все на законных основаниях. Вчера это было преступлением, теперь – поощрялось. Парадокс – да и только! Психологический нонсенс, который не просто «переварить»! Будто иной, неощущаемый, «ветерок» подул из глубин давнего бытия, от которого слетели многие трудовые и противоправные препоны: это можно – это нет, это да, а это – запрещено. Новое слово для того времени, новый трудовой поворот, новые возможности – они свалились, как снег на голову, как полный обвал всей устоявшейся «советской» духовности.

Эмоции, эмоции, и все через неуспокоенность, неопределенность – не избавиться от них, не убежать. С одной стороны – разваливалось наше производство, так не просто, через немалые затруднения налаженное, ломались привычные, устоявшиеся обязанности в учреждении, откуда нас выдворяли самовольно ли или под погонами. С другой стороны – проклевывалось нечто новое, в котором можно было испытать свои интеллектуальные и физические возможности, и в случае удачи как-то подняться над проблемами привычного быта. Заманчиво, рискованно…

Ознакомился я с новым законом досконально и выяснил, что кооперативам разрешается в своих целях использовать станки и оборудование, цеховые помещения и технологические участки, находящиеся в ведении государственных предприятий, что кооператоры имеют право самостоятельно устанавливать цены на свою продукцию, а государственные структуры ее покупать. Причем в течение первого года деятельности кооперативы полностью освобождались от налогов на прибыль, во второй год с них узаконивалось взимать всего двадцать пять процентов от основной величины налога, на третий – пятьдесят и лишь на четвертый год налоги должны были платиться в полном объеме. И в этом развороте, в конце предвыходного дня, мы втроем: я, Петр Лукашов и Липпов Сергей Николаевич – начальник испытательной лаборатории, решили прояснить сложившуюся обстановку. Взяли мы бутылку водки, закуски и, пройдя через лог, устроились на фундаменте недостроенного гаража, на самом краю небольшого гаражного кооператива, тянувшегося вдоль кромки лога.

День был чудесным: солнце, тепло, тихо. Лес в логу, оказавшийся ниже нас, как бы купался в неге, источая тонкие запахи хвои, березовой листвы и грибного настоя. И ничто в нем не шевелилось, даже листья отдыхали от своего неустанного трепета, улавливались лишь едва внятные переклики птиц да глухое постукивание дятла – и все это вкупе с игрой света и теней создавало особый душевный настрой, особую четкость мыслей и особое умиротворение. Одно нас всех тревожило, несмотря на благостное, с небольшим «подогревом», состояние: куда грести в столь сложной ситуации? Где искать пристань для дальнейшего движения по жизни? Разговоры, прикидки, предположения… Петр, единственный из нас, решивший остаться на службе, отряхнув с рук крошки пирога, вдруг произнес:

– Давайте создавать кооператив по изготовлению пускорегулирующей аппаратуры и светильников, пока еще не растащили оборудование, и надо делать это быстро. Неизвестно, что будет завтра, что изменится. К тому же после выхода этого закона многие кинутся в предприниматели, и через месяц-два уже можно и опоздать…

И мы, немного поразмышляв, «застолбили» это решение остатками водки.

Но идея – это еще как бы «журавль в небе»: ее надлежало воплотить в реальность, просчитав и технические составляющие, и экономические возможности, и так называемый человеческий фактор, а главное – обозначить реальные условия сбыта готовой продукции. И если вопрос производства был более-менее оконтурен, учитывая то, что какая-то часть имеющегося оборудования могла быть передана нам во временное пользование, то обстоятельства сбыта не просматривались. А без твердого решения по сбыту затевать любое предпринимательство неразумно.

* * *

Проклюнулось, загорелось – попробуй устоять перед прилетевшей откуда-то (возможно, и с небес) идеей. Закрутилось, завертелось – только разворачивайся, шевелись.

Все хлопоты по созданию кооператива поручили мне, поскольку Петр переходил работать в школу милиции, создаваемую на базе детской (тоже ликвидируемой) колонии, а Сергей Николаевич, будучи талантливым инженером, не имел ни малейшего опыта работы с юридическими и правовыми документами.

Не без колебаний я согласился на это новое, непроверенное дело: не опозориться бы, не влететь в неразрешаемую ситуацию, не прогореть, и не только в деловом отношении, но и морально, последствия которого непредсказуемы – ведь подобного ничего не было не только в Северске, но, пожалуй, и во всей Зауральской области. И, только получив моральную поддержку от жены, пошел я на этот шаг.

Вероятно, во многом смысл жизни и заключается в достижении какой-то поставленной цели, в постоянном движении, в переживаниях, переходящих иногда в страдания. Только активное движение может привести человека к желаемым результатам! В этом я твердо убежден!

Давний наказ матери – не гнаться за деньгами, приобрел для меня свой подлинный смысл, понимание того, что все нужно делать на совесть, не поддаваясь сиюминутным веяниям о выгоде, и тогда появится необходимый результат и материальная выгода. И я всегда, рассчитывая на самое лучшее и ориентируясь на него в деле, никогда не забывал о вероятности худшего, чтобы не быть в проигрыше.

Взял я образец светильника и поехал в Северское управление «Электромонтаж», к Строгову Владимиру Даниловичу, который был тогда начальником этого управления. По ходу производственной деятельности мы знали друг друга, и знали неплохо. Потому и изложил я ему про нашу задумку. Задумку Владимир Данилович одобрил, а вот фонари покупать отказался.

– Пока ограничимся пускорегулирующей аппаратурой, – отмахнулся он от светильника, – а там видно будет. Но ты съезди в Нижнеобск, в наш головной трест. Там сейчас управляющим Клименко Иван Борисович, молодой и энергичный, грамотный и дальновидный, к тому же питает определенное тяготение ко всему новому, неординарному. Покажи ему фонарь, может, и выгорит что-то…

И по сей день я благодарен Владимиру Даниловичу за то, что дал мне верное направление, угодил, так сказать, в десятку. И, пока приказа о ликвидации колонии в документальном исполнении еще не было, я и Лукашов, взяв командировки, отправились в Нижнеобск. Опять же с образцом светильника.

Дорога туда хотя и неблизкая, но светлая: проехали старинный, быстро развивающийся город Сургут, а дальше – тайга и тайга с непроходящими красотами, озерами и речками, да по-над Обью – смотри, любуйся, прикидывай: сколь велики и величавы сибирские края, а ведь это лишь частица России! Потаенная гордость охватывала душу от этих размышлений: сколько еще не освоено, сколько можно сделать полезного, грандиозного!..

Нижнеобск – город молодой, подковой охвативший излучину Оби. Многое в нем, созданное в период освоения газовых и нефтяных месторождений, привлекает взгляд, но здание треста поразило нас. Только-только отстроенное, оно изумляло оригинальностью архитектурных форм, широким применением новых отделочных материалов и, благодаря масштабному остеклению, глубокой осветленностью. Внутри здания: шикарные лестницы, покрытые плитами из шлифованных гранитов и мрамора, двери кабинетов – из дорогой древесины с медными ручками, ковры… Для того времени это было в диковину. Тем более для нас, представителей отбывшей свое колонии. Но робости перед всем этим великолепием не было: твердое намерение выполнить задуманное подавляло все иные эмоции. Решительно и устремленно шагали мы по этим лестницам и коврам, неся за выступы заветный фонарь.

Надо сказать, что принял нас Иван Борисович без задержки. В глубине обширного кабинета я увидел довольно молодого, казацкой внешности, с полукурчавой шевелюрой, человека, поднявшегося нам навстречу.

Для меня тогдашнего, двадцативосьмилетнего, еще недостаточно обкатанного в инженерной карусели, управляющий трестом был почти поднебесной величиной. В случае с Клименко – тем более: в то время негусто было управляющих трестами, не достигших сорокалетнего возраста. А ведь «Сибэлектромонтаж» вел монтажные работы по всему Зауральскому северу, и основными объектами его деятельности были нефтегазовые разработки, перекачивающие станции, нефте- и газопроводные системы… Подразделения треста находились почти во всех городах Западной Сибири. И всем этим руководил человек, так уважительно встретивший нас. Екнуло сердечко в мгновенной робости, но мы, особо не мешкая, водрузили наш светильник на стол и сразу, в обоюдной поддержке, объяснили причину нашего приезда.

Клименко обошел вокруг стола, слушая нас и разглядывая фонарь, и на его приятном лице появилось нечто схожее с мальчишеской улыбкой:

– Классно! – произнес он, оглянувшись. – Давайте, мужики, вперед! Я поддержу: буду покупать столько фонарей – сколько осилите изготовить, а там видно будет…

Не мешкая, он вызвал начальника технического контроля треста – Полякова Леонида Ивановича, и показал на фонарь:

– Вот инженеры из Северска намереваются изготавливать такие светильники и предлагают нам их покупать, как ты на это смотришь?

Леонид Иванович, немало поживший и опытный «лис», вероятно, по выражению лица шефа понял его отношение к нашему предложению, хотя и не выразил явного восторга, но тоже проявил интерес к идее, и тут же состоялся деловой разговор:

– Тебе задание, – постучал по столу пальцем Клименко, глядя на Полякова, – определяйся, и будем покупать. Сколько он у вас стоит? – Это уже к нам.

– Тридцать семь рублей, – ответил я.

– А в каких пределах у нас оценка? – опять обратился он к Леониду Ивановичу.

– До ста пятидесяти рублей – больше нельзя.

– Будем покупать фонарь по сто сорок девять рублей пятьдесят копеек…

Вот так! Хорошо, что я сидел, а то бы мог упасть! Ошеломило меня такое решение. Но лишь вначале. Это несведущему человеку покажется нерациональным столь необычный поворот в деле. Тогда еще существовали определенные нормативы, по которым в рамках треста все, что оценивалось выше ста пятидесяти рублей, относилось к основным фондам, а это иное бухгалтерское оформление, иные проводки, амортизация, не разрешающая простое списание, прочие документальные трудности. То же, что не тянуло на полторы сотни, шло малой оценкой, которую легко было списать без особых хлопот. Но почему Иван Борисович не остановился на цене, которую определили мы? На чуть большую, в крайнем случае, но не в несколько же раз ее поднимать? Возможно, управляющий учитывал здесь какой-то свой интерес? На самом деле все обстояло очень просто, хотя интерес, конечно, был, но не личный, а трестовский. Покупая фонари, трест их монтировал и накручивал заказчику накладные расходы, а чем выше цена – тем весомее эти расходы и, следовательно, финансовый выигрыш. Иными словами: накладные расходы на сто пятьдесят рублей и на тридцать семь – разные и деньги разные. Кроме того, тресту засчитывалось выполнение объемов производства, а они напрямую связаны с годовым планом, спускаемым «сверху», от выполнения которого зависели месячные и квартальные премии. Вот и получалось, что все это вкупе несло определенную выгоду тресту. К тому же законом разрешалось самим кооперативам устанавливать цену на свою продукцию, а государственным предприятиям разрешалось такую продукцию покупать.

Расстались мы с Клименко, как добрые друзья, и со временем он стал для меня как бы крестным отцом и мудрым учителем в бизнесе, направляя в нужное русло почти все предпринимаемые мною шаги как в юридическом, так и в производственном плане. Были и неоднократные финансовые поддержки, а впоследствии он стал одним из наших акционеров, активно участвующим в деятельности предприятия.

Наше душевное состояние от столь удачной договоренности даже описать трудно. В воображаемом будущем рисовалась такая перспектива, что всю обратную дорогу мы с Петром больше рассуждали, чем любовались природой. Мысли теснились вокруг будущей работы и работы «на себя», на коллектив, а с ним и на общество, государство, поскольку мы неотделимы ни от общества, ни от государства. Эти мысли и грели, и радовали, и торопили, поднимая душевное состояние на особую творческую высоту.

С таким настроением я и ввалился в свою новую квартиру, полученную еще в конце прошлого года. Таня встретила меня у входа и сразу же, по моему расплывшемуся от неудержимой улыбки лицу, поняла, что поездка удалась.

* * *

Выкраивая время от основной работы, я принялся за документальное оформление нашей идеи. Особых трудностей в том не было, поскольку нас поддерживало руководство города. Лишь при открытии счета в банке пришлось столкнуться с подлинным бюрократизмом, преодолеть который без нервных потерь вряд ли возможно.

Прежде чем идти к нотариусу, я самым тщательным образом проштудировал закон о кооперации, и не зря – нотариус оказалась слишком самонадеянной особой. Она, даже не ознакомившись подробно с представленными мною документами, наотрез заявила о несостоятельности моей просьбы.

– Это почему? – стараясь быть спокойным, не согласился я с ее отказом. – А вот статья четырнадцатая закона о кооперации гласит, что хозрасчетные подразделения, действующие на основании утвержденного положения, имеют право открывать свои счета в банках.

Нотариус, даже не читая, повысила голос:

– Что ты мне тычешь статьями в законе? Я нотариус с десятилетним стажем, а ты кто?

Женщина отмахнула меня от стола кистью руки, будто отпугнула муху, давая понять, что разговор окончен. Пришлось уходить, но других нотариусов в Северске тогда не было. Возник непростой вопрос: что делать? Можно было обратиться за поддержкой к городскому начальству, но я не привык жаловаться – это было бы против моих правил.

Тем временем кое-какое оборудование колонии уже подготавливалось для передачи другим, действующим, колониям, находившимся не в Северске, и, пользуясь таким моментом, можно было что-то перехватить для наших будущих целей, а потому медлить с открытием счета было не только нежелательно, но и проигрышно. Тогда и подключился к этой проблеме Петр Лукашов. Через какие-то свои связи и рычаги ему удалось уломать самолюбивого нотариуса, и в октябре 1988 года мы зарегистрировались как хозрасчетное подразделение треста «Сибэлектромонтаж» с опытно-экспериментальным производством, со своим расчетным счетом и печатью. А через несколько дней из треста пришел приказ о моем назначении директором этого производства. Вот так-то!

Эти важные события нужно было отметить, и в воскресный день мы с женами собрались на нашей квартире. Я, имея немалый опыт тамады со студенческих лет, дирижировал застольем. Как обычно, произносили благожелательные и развлекательные речи, тосты, пели, танцевали. Все шло душевно, тепло… А когда выходили покурить на балкон, то подолгу любовались панорамой города, в котором искрились на солнце купола церквей и белели крыши домов, плавающие в голубоватой дымке, натекавшей из бирюзовых далей заречья. Несмотря на легкое опьянение, мы понимали, что находимся не только в охвате сладких ощущений при созерцании чудного города, но и в одухотворенном предчувствии некоего порога, за которым открываются новые дела, новое движение по жизни, новое пространство бытия.

3

И снова осень. Она катилась и катилась редкая по своей красоте, какие нечасто бывают в наших краях: ярко-солнечная, тихая, умеренно-прохладная. Лишь по утрам, когда я направлялся на работу, опахивала меня бодрящая свежесть увядающей природы, уводила мысли в иные, далекие от производства, пространства.

В таком развороте дни отлетали, как листья с деревьев, и однажды утром, выглянув в окно, я увидел вместо затемненной земли белизну выпавшего ночью снега, а через несколько дней наступил ноябрь…

К концу месяца вышел приказ о подготовке колонии к ликвидации, и потянулись суетные дни по передаче оборудования и материалов в другие места. Это не только демонтажные работы со всеми вытекающими сложностями, погрузочно-разгрузочными операциями, но и документальное оформление, и финансовые составляющие. А поскольку наше опытно-экспериментальное производство было зарегистрировано как хозрасчетное подразделение действующего треста, то мы имели возможность покупать оборудование и иную технику у расформировывающейся колонии за счет средств треста. Такое право было отражено в новом законе, то есть государственные предприятия могли продавать оборудование и излишки материалов кооперативам, но не ниже их балансовой стоимости.

Досконально зная наш станочный парк и наше технологическое оснащение, я присматривал, а, насколько было возможным, и придерживал то, что в дальнейшем могло пригодиться для нашего, опытного производства. И не только присматривал, но и согласовывал возможное приобретение того или иного оборудования с трестом, взявшим нас под свое «крыло». А Лукашов ездил в Зауральск и договаривался с управлением колониями о продаже и покупке нами этого самого оборудования. Еще действующий статус главного инженера позволял ему делать это. Да и добрых знакомых он имел в управлении предостаточно, и почти все его поездки заканчивались удачно. И трест на основании того, что мы являемся его составной частью – опытно-экспериментальным подразделением с хозрасчетным статусом, без задержки переводил деньги, наполняя наш счет оборотными средствами – Иван Борисович держал свое слово. Так формировалась техническая оснащенность задуманного нами производства.

Одновременно с хлопотами по закрытию колонии мы вплотную занимались разработкой и просчетом всех необходимых данных для нашего, теперь уже близкого к практическому открытию производства, начиная от штатного расписания до нормативов по материалам, комплектующим изделиям, финансам, продукции… Причем, занимаясь этими расчетами, я, опять же, держал ориентир на самый лучший и самый худший варианты, чтобы в любом исходе удержаться на «коне». И хотя мой душевный настрой был на высоте, подпитываемый надеждой на светлый жизненный вираж, пришлось изрядно покрутиться. Домой приходил поздно, почти полностью «выжатый» физически и духовно. Добро, что Таня вела себя стойко, глубоко понимая и мои мытарства на производстве, и мое душевное состояние, и все, что касалось дома, полностью выполняла единолично, не высказывая ни малейшего недовольства. Больше того, постоянно спрашивала: нет ли у меня каких-либо пожеланий или просьб? Это и грело, и поддерживало на должном трудовом уровне.

* * *

Пустынно и непривычно тихо стало на наших участках, лишенных станков и технологического оборудования, безлюдно. Понимая, что расформирование колонии необратимо и вот-вот придет о том официальный приказ, я стал беседовать с интересующими нас специалистами по поводу их возможной работы в нашем производстве, и не только с вольнонаемными, но и теми, у кого заканчивался срок наказания. Предлагать работу в своей структуре бывшим заключенным было психологически нелегко: неловко и как-то нелепо – получалось, что вчерашний заключенный теперь уравнивался с тобой во всем и, больше того, в случае согласия становился партнером по производству. Но среди них были классные мастера и толковые инженеры, которые к тому же досконально освоили нашу технологию и оборудование и знали все тонкости изготовления выпускаемой продукции. И первым в этом плане стал Василий Сергеевич Пальцев – опытнейший экономист. Он без колебаний дал согласие работать у нас, что было важным, поскольку такие талантливые люди могли во многом способствовать нашему общему успеху.

Не так гладко, как ожидалось, пришлось общаться с вольнонаемными специалистами: не просто и не сразу люди соглашались пойти за нами. Одно слово – частный бизнес, настораживало и даже пугало, отдаваясь чем-то незаконным или даже преступным, чуждым нашему обществу и нашему человеку. Да и само это дело новое, неизведанное, непроверенное – вдруг не получится, а зарабатывать на жизнь надо? Иметь твердую перспективу – тоже. Тогда с работой не было никаких проблем, и вместо нашей неопределенности любой человек мог пойти куда угодно – в любое выгодное и надежное место. Но я убедился, что все неизвестное, заманчивое, словно магнитом, тянет к себе людей, и они идут зачастую в небытие не только из-за возможной выгоды, но и ради самоутверждения, испытания своего «я», а иногда и для удовлетворения простого любопытства.

Конечно, не один я занимался формированием нашего коллектива, и Петр Лукашов помогал мне, и Сергей Липпов активно включился в эту работу, и к концу года наш предварительный состав полностью определился.

* * *

Почти под самый Новый год пришел наконец приказ о полной ликвидации колонии, и в течение двух последних дней декабря поэтапно вывозились заключенные, мебель, бытовое хозяйство, документация, кое-какое оборудование. Все остальное, что не успели продать или передать, а также не представляющее интереса на будущее было брошено – ни каких-либо замков, ни дверей, ни ворот. Исключение составили лишь склады с материалами и комплектующими изделиями – они были надежно закрыты.

Метелило, и как-то по-сиротски поникшими стояли среди пухлых снегов пустынные здания нашей бывшей колонии. Ни тебе какой-либо живинки, ни привычного звука, лишь где-то стрекотали сороки, не поделив что-то свое, да скрипела старая сосна, сохранившаяся у административного здания.

Печальные чувства охватили меня, когда я, душевно настраиваясь на встречу Нового года, до которого оставались считанные часы, оглянулся от проходных ворот на темные окна унылых зданий, и некая жалость тиснула сердце, а в унисон ей промелькнули и тоскливые мысли: «Вот жили здесь люди, пусть в неволе, в нелегких условиях, в непростых отношениях друг с другом, но в теплой надежде на будущее, в душевном осветлении, учились, делали полезное дело, и вот все – пустота, разруха. А правильно ли это? Нельзя ли было перевести столь немалые площади и обкатанное производство в гражданское русло – с дальним прицелом на широкое развитие?..»

Тропинку, пробитую в снегу через лог, почти занесло, и я, по едва угаданным приметам, находил ее, продвигаясь чуть ли не по колено в снегу, через сумрачный, заваленный высокими наметами, лес. И мысли потянулись в прошлое: в приреченское малоснежье, в светлую молодость… «Поехать бы к матери, пользуясь новогодней отдушиной, да как оставить выстраданное, бросить то, что “наскреблось”, насобиралось? Ушлым людям двери – не двери, замки – не замки: растащат все и раскурочат…» И как в воду глядел. Когда мы, отпраздновав встречу Нового года, пришли в колонию третьего января, то просто застыли от вида открывшегося нам хаоса. Во многих окнах были выбиты стекла, все железное, что было под силу человеческим рукам, разграблено и порушено Отопление разморожено, на стенах иней. Полы усеяны осколками «трудовой» деятельности новоявленных варваров. Не только сердце екнуло от этого разгрома, но и руки опустились. А что делать? Не отступать же перед этой нечеловеческой чернотой, специально ли или из бездумного хулиганства учиненной в производственных и административных помещениях? И не только жизненная необходимость подталкивала нас к немедленной деятельности, но и чувство собственного достоинства, понуждающее не пасовать перед трудностями, выставленными недобрыми людьми. И наш первый рабочий день начался с наведения порядка в тех помещениях и на тех участках, где определялось разместить все составляющие структуры нашего производства, включая складские и служебные помещения. А для начала необходимо было хотя бы согреться. Накололи мы льда в трехлитровую банку и поместили в нее зэковский кипятильник, изготовленный из двух бритвенных лезвий. Через несколько минут забулькало, закипело. Заварили мы добротного чая – взбодрились и начали уборку и, прежде всего, закрыли подручным материалом выбитые оконные проемы, и лишь после этого занялись отоплением, понимая, что без тепла никакого производства не запустить. При этом все, независимо от должности и возраста, работали, как простые рабочие и уборщицы. Не был исключением и я: пришлось не только выносить вырезанные газосваркой трубы, но и с батареями отопительной системы покорячиться, перетаскивая уцелевшие радиаторы из смежных помещений на свои участки, монтировать их и подключать. А как иначе?..

4

Больше месяца мы очищали необходимые нам площади от мусора и хлама, привели их в порядок и пустили тепло. Одновременно с уборочными и восстановительными работами мы комплектовали оборудование, забирая некоторые нужные нам станки и механизмы, бесхозно брошенные на других участках, к себе. А это и подготовка фундаментов, и демонтажные работы, и монтажные, и силовые подключения, и всевозможные вспомогательные операции. К тому же никаких подъемных механизмов не было и приходилось все делать вручную, используя простые катки из обрезков труб да ломики. Причем все оборудование располагалось не с учетом ориентации на близость перемещения того или иного станка, а согласно этапам будущего технологического цикла, и к середине февраля мы закончили все подготовительные работы, необходимые для запуска производства. Почти пятьдесят дней без продыха и выходных, на одном энтузиазме, подогретом лишь светлыми мыслями! А как отрадно стало, когда все оборудование оказалось в работоспособном состоянии! Когда в служебных помещениях появилась элементарная мебель, для выполнения «бумажной» работы – столы да стулья! Когда наконец наступил момент испытать себя в подлинном выпуске намеченной продукции! Казалось, что и природа радуется нашей первой победе – дни зачастили солнечные, с заметной теплинкой на припеках. Оживились воробьи и синицы. Засинели таежные дали…

И снова понеслась кипучая работа! Работа и работа, и ничего большего! Тогда и пригодились мне те навыки, которые я получил в автохозяйстве и на нашем производстве. Пришлось заниматься и резкой листового металла, и штамповкой, и ковкой, и отливкой деталей, и испытанием первых образцов пускорегулирующей аппаратуры, изготовленной теперь уже в иной производственной структуре. И не только мне одному предстало засучивать рукава – все, кто влился в наш коллектив, выполняли, по возможности, самые разные производственные операции. К примеру, наш первый бухгалтер, отрываясь от отчетов, бежала на участок намотки катушек и работала там за намотчицу. Сергей Липпов, обладая высокими знаниями электротехники, собственноручно подключал все оборудование к силовым сетям и постоянно вел необходимый надзор за состоянием энергетического хозяйства…

И опять с той же неумолимостью, что и прежде, если не быстрее, полетели дни, и в марте нами были изготовлены первые партии пускорегулирующей аппаратуры и несколько фонарей. Снова, как когда-то, фонари осматривали едва ли ни все – еще бы, первая продукция, изготовленная не в государственном предприятии, а в своем!

На правах руководителя я повез один светильник на показ в Нижнеобск. И первым, кто оценил нашу работу, был Поляков Леонид Иванович. Тщательно оглядев фонарь, он без наигранности и с редкой для него откровенностью сказал:

– Не ожидал, не ожидал! Просто великолепно! Такие фонари и в Кремле не зазорно поставить. Сейчас позвоню Ивану Борисовичу…

Клименко пришел быстро и, едва взглянув на фонарь, широко улыбнулся:

– Ну, молодцы! Не подвели – оправдали доверие. Я это чувствовал. Сколько их можете изготовить до конца месяца?

Мы заранее предвидели этот вопрос и все просчитали. Потому я и незамедлительно ответил:

– С полсотни, пожалуй, осилим.

– Вот и здорово! Мы все заберем! Но в перспективе нужно ориентироваться и на большее. Я тут связывался кое с какими городами – есть положительные предпосылки. К тому же вы имеете полное право самостоятельно заниматься сбытом своей продукции, договариваясь с другими организациями. Так что действуйте. А все то, что зависит от нас, будет вам сразу предоставлено…

Так и решили.

Задерживаться в Нижнеобске мне было ни к чему, да и некогда – работа звала, и в тот же день я поехал домой. Хотелось петь, и когда на первой же станции мой неразговорчивый попутчик вышел из купе, а я остался один, то затянул:

Надежда – наш компас земной,

А удача – награда за смелость.

А песни довольно одной,

Чтоб только о «деле» в ней пелось.

* * *

Понимая высокую степень ответственности за все, что связано с производством, я выматывался до изнеможения, занимаясь решением набегающих лавиной проблем, обкатывая которые, приходилось погружаться в «дебри» юридических, правовых, финансовых и кадровых постулатов. А тогда еще не было закона о частной собственности, о защите частной собственности, об акционерных обществах и многих других действующих в настоящее время – крутись, выискивай лазейки. Кроме того, я не выпускал из поля зрения технологические процессы. Все эти заботы требовали крайне высокой степени напряжения духовных и физических сил. От нервного и физического срыва спасали покой и забота в доме, активная поддержка коллег, глубокая вера в светлую перспективу. А эта вера еще больше укрепилась, когда у нас появились свои финансы (после сбыта тресту первых партий пускорегулирующей аппаратуры и светильников), позволившие нам не только выкупить кое-какое крайне необходимое оборудование, взятое во временную аренду, но и приобрести нужные материалы, сырье, выплатить зарплату. В ряду всех этих финансовых свершений именно зарплата имела весьма и весьма важное значение, и не только материальное, но и моральное, поскольку те замыслы, та коллективная надежда приняли вполне реальные очертания, дали реальные результаты.

Лично я прибывал в сполохах неведомых эмоций: тут и радость по поводу удачного начала, и баюкающая гордость самоуважения, и светлая растерянность от правовых возможностей – ведь я впервые в жизни распоряжался узаконенной печатью, чековой книжкой и стоящими за всем этим немалыми деньгами и возможностями. Когда Василий Сергеевич Пальцев, ведающий у нас сбытом готовой продукции, съездив в областной центр и продав там изрядную партию пускорегулирующей аппаратуры, привез и вручил мне в руки целую пачку двадцатипятирублевок, я просто опешил – таких денег мне еще не приходилось держать в руках. А тут еще и ведомости на зарплату, которые я подписывал, да и, находясь в одном кабинете с главным бухгалтером, наблюдал, с какой осветленностью в лицах люди получают деньги, подогревая тем самым и мои лучащиеся эмоции. Да, греющие душу эмоции полезны, но в бизнесе они мешают объективно оценить ту или иную обстановку, а это очень и очень значимо.

В то же время, узнав о наших успехах и немалой зарплате, средняя величина которой выросла в два раза, чем на государственных предприятиях, к нам потянулись люди с заявлениями на трудоустройство, и мы имели возможность тщательного отбора специалистов с учетом не только их профессиональных, но и личностных качеств.

* * *

«Колобком» катилось лето, купаясь в солнечном свете, в жаркой истоме с налетными грозами и разнеженной тишиной. Отдыхай, радуйся! Но мы наращивали объемы продукции, трудясь по самой высокой планке, без каких-либо отпусков, а иногда и без выходных и к концу года вышли на месячную производительность – до трех тысяч комплектов пускорегулирующей аппаратуры и до четырехсот светильников! Учитывая возможность дальнейшего роста объемов выпускаемой продукции, а с ними и определенные трудности в перевозках, мы купили подержанный грузовик, что позволило отказаться от услуг грузоперевозчиков и сэкономить определенные деньги. А деньги имеют не только материальную, но и психологическую основу: к ним или привыкаешь, или, в определенных условиях, о них забываешь. Не успел я освоиться с крупными денежными оборотами, как в финансовом речевом обхождении все чаще и чаще стало звучать слово «валюта», и если до этого его произносили с оглядкой, пологая, что оно тянет за собой темные делишки, то теперь при его употреблении явно угадывался некий восторг. А вскоре и мне пришлось не только «пощупать» эту самую валюту, но и заполучить одну из купюр в качестве вознаграждения.

Поехали мы со Строговым в Нижнеобск, на юбилей к Клименко, и повезли в подарок вырезанный из моржовой кости нож в костяном же чехле, изготовленный на нашей косторезной фабрике – вещь, по тем временам, дорогая. А поскольку нож дарить вроде бы нельзя, то Иван Борисович, довольно улыбаясь, достал из кармана пачку немецких марок и дал нам со Строговым по одной купюре. Сразу-то мы их запрятали в пиджаки, но, когда возвращались домой и остались одни в купе, долго их и щупали, и разглядывали, с непонятным волнением, с каким-то непривычно настораживающим и в то же время потаенно-восторженным чувством. До сих пор я храню эту купюру как денежный талисман, притягивающий валюту. И, надо сказать, небезуспешно!

Трест между тем монтировал наши светильники почти во всех городах Зауральской области, и не только в Зауральской, но и во многих регионах Западной Сибири. Наши фонари были установлены трестом даже в Крыму, рядом с дачей М. С. Горбачева. Престижно и приятно!

Новые экономические отношения позволяли тресту «Сибэлектромонтаж» продавать бывшие в употреблении буровые трубы, отходы кабеля и алюминиевых проводов, за границу. И Клименко установил партнерские отношения с финскими производителями, организовав с ними советско-финское предприятие в структуре треста. Тогда же он и предложил нам подняться в юридическом статусе на более высокую ступень, переоформившись из простого хозрасчетного подразделения в филиал этого предприятия.

Учитывая большой руководящий опыт Ивана Борисовича и его высокую ориентацию в текущих политических и социальных проблемах, мы, посоветовавшись с коллективом, согласились на это предложение. Тем более что в производственном плане для нас ничего не менялось. Так мы стали Северским филиалом совместного советско-финского предприятия с названием «Луч». Это позволило нам на арендных началах переехать из требующих капитального ремонта помещений бывшей колонии в новый производственный корпус треста «Сибэлектромонтаж», находившейся в промышленной зоне Северска. Пришлось заново демонтировать и вновь монтировать все технологическое оборудование, покупать новое, но теперь у нас был грузовик и простые грузоподъемные устройства. Купили мы и автобус, на котором стали возить на работу и с работы своих работников. Все эти преобразования позволили еще в большей степени наращивать темпы производства и устанавливать новые торговые отношения. Василий Сергеевич оказался пробивным менеджером по продаже, и потянулись наши ниточки сбыта во многие города европейской части России, на Украину, в Молдавию, Прибалтику, Казахстан…

Надо ли говорить о настроении, когда все шло в гору? Когда, недлинное сибирское лето так щедро раздаривало свет и тепло? Когда и, подкатившаяся вроде бы незаметно осень тоже радовала взор своей увядающей тишиной, устоявшейся в поволоке ясных дней? Когда в доме любовь да покой? Такие наслоенные друг на друга радости бывают редкостью: в случаях исключительного везения, можно сказать, счастья. Но, к сожалению, они не могут быть бесконечными. А чтобы понять наши дальнейшие производственные подвижки и кувырки, необходимо сделать небольшой экскурс в экономические отношения тех лет.

* * *

Тогда первые кооперативы организовывались большей частью с прицелом на какое-либо производство, на выпуск, пусть незначительной, не особо весомой, но выполненной с помощью своих возможностей продукции. И, хотя они имели на первых порах незначительную прибыль, тем не менее двигались по пути дальнейшего развития – на расцвет. Но ввиду появления кооперативных товаров, на которые предприниматели сами устанавливали цены, наряду с ценами, регулируемыми государством, в ходу стали цены рыночные. Причем на одни и те же товары цены рыночные были в разы выше цен государственных. Хотя надо отметить, что приобрести что-либо по государственным ценам было тогда не просто, а иногда и невозможно. И еще из-за нехватки финансовых возможностей на многих предприятиях в обиход пошли так называемые бартерные сделки, когда одну продукцию меняли на другую в тех же ценовых параметрах. И здесь были возможности выкрутить прибыль, пользуясь ценовой разностью. Быстро уяснив эту разницу, многие кооперативы переключились на торговые операции купи – продай, больше смахивающие на спекуляцию, чем на предпринимательство. Понятно, зачем грузить себя немалыми проблемами, связанными с выпуском продукции, когда, взяв товар по госцене и реализовав его по цене рыночной, можно неплохо заработать? На том и стал строиться так называемый бизнес, к которому я, в частности, отнесся негативно, хотя меня и склоняли свернуть на ту же дорожку. Но я выстоял, каким-то особым чутьем понимая, что все то, что создается не продуктивным трудом, а при помощи сомнительных сделок или, тем более, махинаций, рано или поздно приведет к краху. Так оно и случилось со многими кооперативами. Время показало их полную несостоятельность, и этому есть вполне резонные объяснения: вместо того чтобы вкладывать в развитие бизнеса хотя бы часть полученной прибыли, руководители частных структур сразу же обзаводились коттеджами, престижными машинами, дорогими дачами, а бизнес этого не прощает. Он требует постоянной подпитки. Да еще и какой! Не менее восьмидесяти процентов от прибыли! А нет вклада в бизнес – нет и бизнеса. И все то, что было приобретено с легкостью, неумолимо съедается «затыканием дыр», которые, учитывая инфляцию и постоянную степень риска, появляющуюся всегда, и не только при сомнительных сделках, но и в производстве. И смотришь, а у бывшего бизнесмена нет уже ни коттеджа, ни машины, ни дачи: у одного – банковские кредиты с немалыми процентами «съели» собственность, у другого – невыполненные обязательства перед партнерами по сделке, у третьего – непредвиденный просчет и прочее, прочее. Даже те кооперативы, которые изначально настраивались на какое-то производство: мебели ли, чашек-ложек, иной «нехитрой» продукции, соблазнившись ценовой игрой, разорились. Да и разница между государственными и рыночными ценами была не долгой, а при павловской реформе цены вообще отпустили – наступила так называемая шоковая терапия.

Вовремя осознав опасность такого «бизнеса», я большую долю прибыли вкладывал в развитие нашего предприятия. Даже служебной машины у меня долго не было. Да и жить мы с Таней продолжали в той же двухкомнатной квартире, полученной взамен жилья в бараке. Для двоих, по тому времени, это было вполне нормально.

5

Лишний раз убеждаюсь, что только в желанной работе человек испытывает подлинную отраду. И особенно, если эта работа идет в гору. Пользуясь тем, что трест, имея государственные фонды на материалы, отпускал нам их по госценам, а продавали мы свои изделия по ценам договорным, наше производство поднималось выше и выше. Мы стали расширять ассортимент продукции, осваивая новые технологии, и на высоком темпе перевалили в 1990 год. Наши светильники расходились по территории СССР. Они были установлены в Кишиневе, Киеве, в сочинском парке «Ривьера», в московском Гостином дворе, в парке культуры и отдыха им. М. Горького, в усадьбе «Кусково» и даже в Берлине. Да и в Северске засияли новые фонари, теперь уже на многих улицах города.

На производстве все обстояло лучшим образом. Но, возможно, в наступившем году я впервые задумался о неполноценности моей семьи: прошло больше пяти лет, как мы с Таней поженились, а детей не было. Зацепившаяся за душу тревожность все больше и больше давала о себе знать, и лишь чрезмерная занятость на производстве гасила ее выход на первый план моих забот.

В это время трест «Сибэлектромонтаж», выпускающий на своих заводах товары народного потребления, стал участником ВДНХ, и Клименко, наряду со своими товарами, представил и наш светильник, предварительно согласовав этот показ с нами. А через некоторое время Иван Борисович вызвал меня в Нижнеобск и вручил серебряную медаль ВДНХ с дипломом – так прошел наш фонарь на выставке. Я никогда не страдал тщеславием, но медаль ВДНХ приятно «пощекотала» душу. Впоследствии было немало всевозможных медалей за различные достижения нашего производства, но ни одна из них не поднимала во мне такую одухотворенность, как медаль ВДНХ. До сих пор я ее храню, как первостепенную награду.

А перестройка текла и текла дальше, хотя приватизация еще и на горизонте не прорисовывалась, но уже между предприятиями, потерявшими поддержку государства, начал подниматься бартерный обмен. И здесь из-за коловоротной неразберихи цен вновь появились предпосылки к легкой, непроизводственной прибыли. И снова мы не клюнули на эту «наживку», продолжая выпускать нашу доподлинно освоенную технологически и широко известную покупателям продукцию. На той производительной «ноте» мы и начали движение в роковые девяностые.

* * *

Вот уже и солнышко заиграло не по-зимнему, и снегири заалели грудками на рябиновых гроздьях, и взор потянуло в туманное заречье, душа встревожилась непонятной грустью. «В отпуск! Надо в отпуск!» – накатились мысли. И вовремя. Звонит мне Иван Борисович и, порасспросив о том о сем, предложил провести отпуск в Форосе, на «цэкушной» даче. Я вначале подумал, что он меня разыгрывает. Где это было видано, чтобы средней руки начальство отдыхало в санатории, принадлежащему высшему руководству страны? Но Клименко и не думал шутить. Оказывается, смонтировав наши светильники в Форосе, трест получил в качестве поощрения путевки в самый что ни на есть престижный санаторий Крыма.

– Жить там, где отдыхают члены Политбюро, – нагнетал восторг Иван Борисович, – и по тому же сервису. Представляешь!

Представить то, что потом узналось, было невозможно. Пожалуй, тогда впервые в жизни я понял, что наши высшие партийные чины давно жили при коммунизме, горячо обещанном народу, но так и не дождавшемуся той «манны небесной». И хотя это не по теме, те чувства крайнего удивления и потаенной зависти (чем я никогда не страдал), вкупе со странной горечью, некогда охватившие меня в первый же день пребывания в санатории, не забылись и побуждают хотя бы кратко описать тот наш отдых.

Этот старинный особняк, входящий в огромный комплекс санаторных зданий Фороса, был когда-то личной дачей Максима Горького. Поселили нас в одном блоке, но каждому выделили свои изолированные комнаты. Я занял ту сторону блока, в котором, как сказали, жил в свое время первый космонавт. За нами закрепили черную «Волгу» со спецномерами и с дежурившими посменно шоферами. Вокруг особняка – фешенебельные корпуса санатория и роскошные деревья редких видов, образующие культурный парк, занявший недоступное взору пространство. А на соседней территории, за особой оградой – дача М. С. Горбачева.

И столовали нас так, что никакому вымыслу не под силу воспроизвести реальность того разносольства. Стол, вкупе с сервисом, представлял собой воистину сказочную скатерть-самобранку, с которой даже тарелки убирались едва ли не волшебным способом – по крайней мере, я не замечал, как это делалось. К тому же и обиход соответствующий: личный врач, всякие там оздоровляющие процедуры и, само собой, роскошный пляж с чистейшей водой.

В такой купели не сразу почувствуешь себя в «своей тарелке»: нет-нет, да и осознаешь, что ты не какой-нибудь там партийный функционер, высокого полета, а всего лишь руководитель небольшого производства. От этих мыслей мы даже предоставленной машиной почти не пользовались, разве что посылали иногда шофера в Севастополь, где, в отличие от остальных городов страны, спиртное продавалось свободно, в том числе и пиво, особенно нами любимое.

И еще один эпизод, подчеркивающий «царскую» опекаемость представителей партаппарата, рабскую боязнь и преклонение перед ними, промелькнул за время нашего отдыха. Никто не знал, кто мы на самом деле, и, резонно полагая, что в этот санаторий случайно не попадают, относились к нам, со всеми положенными почестями.

Было начало апреля, но солнце грело по-летнему, и я, несмотря на прохладную воду, изредка купался. Ну а загорать выходил ежедневно. Расслабился я как-то на лежаке в одиночку, и пролетающий вертолет, проводя плановую дезинфекцию пляжа, попал на меня каким-то порошком. Смыв под душем легкий его налет, я решил обратиться к врачу, подумав о возможной вредности такой «профилактики». Врач успокоил меня, сказав, что никакого вреда от того порошка не будет, но доложил об этом директору санатория – так было положено. Тот – по инстанции – выше. Где-то через полчаса, когда я только устроился с книжкой на диване, телефонный звонок:

– С вами говорит генерал такой-то, прошу извинить за причиненное беспокойство. Экипаж вертолета будет наказан.

Я ему:

– Да не нужно никого наказывать, ерунда.

Щелкнула положенная трубка, а через некоторое время снова звонок, и извиняющийся мужской голос:

– Извините нас, пожалуйста, извините, промашка вышла. Извините, а то у нас на работе большие неприятности.

– Кто говорит-то? – поинтересовался я, совсем развеселившись от такого поворота, дело-то выеденного яйца не стоило.

– Командир экипажа вертолетчиков полковник…

Фамилию я не запомнил.

– Да ладно, мужики, передайте вашему начальству, что никаких претензий я к вам не имею и жаловаться никуда не намерен.

Вот так-то! Могла ли бы из-за простого человека подняться такая волна?

Сомнительно…

6

Чтобы как-то активнее заявить о себе, мы решили создать первый свой рекламный ролик, при презентации которого на областном телевидении в Зауральске произошел небольшой казус. В то время видеокассеты только-только начали появляться и чистых, неиспользованных в обиходе, кассет еще не было. Для той или иной записи брались в основном кассеты американские, на которых в большей степени, как тогда говорили, распространялась грубая эротика. На одну из таких кассет и был записан наш рекламный ролик. Стереть-то с него ненужную нам запись стерли, да не всю. Когда мы просматривали ролик у себя, то оператор начинал его показывать как раз с того места, где заканчивалась предыдущая запись, что само собой и подразумевалось. Но по какой-то причине перемотать ленту должным образом забыли.

Повезли мы кассету в Зауральск с нашим новым бухгалтером Еленой Михайловной. И вот – контрольный просмотр на областном телевидении. В зальчике – руководство программой, мужчины и женщины. Короткий шипящий звук, и на экране возникла голая красотка, выделывающая сексуальные пассы. Несколько секунд полной тишины, а потом раздался чей-то возглас:

– Ого! Вот это производственный ролик! Вот это реклама!

Показ, конечно, тут же прекратили. Но каково было мне, руководителю?! А рядом еще сидела Елена Михайловна, красивая молодая женщина. Стыдоба! Я даже почувствовал, как краснею. Слава богу, что все присутствующие оказались с чувством юмора. А чуть позже наш рекламный ролик, откорректированный надлежащим образом, прошел по центральному телевидению, «съев» с нашего счета «бешеные» деньги. Но благодаря этому рекламному ролику появились новые заказчики на нашу продукцию.

* * *

Потянулось лето. Жаркое, солнечное, грозовое. В самом начале июля позвонил мне отец и предложил совместную поездку на родину деда – в Вятскую область. Несмотря ни на что, отношения с отцом у меня всегда были добрыми, и я согласился. Договорились встретиться в Кирове в день отцовского юбилея – ему исполнялось шестьдесят лет. Где-то за несколько месяцев до этого он узнал, что в Москве намечается массовый марафон, и решил проверить себя на выносливость. В то время отец был первым секретарем горкома партии в небольшом городке Донбасса, и, скорее всего, его смущал возраст – размен седьмого десятка. Вот он и решил проверить свои физические возможности таким жестким способом. Надо сказать, что отец всегда был активен физически, занимался разными видами спорта, поддерживая высокий жизненный тонус, но марафон никогда не бегал. Понимая его душевное состояние, его скрытую тревогу за возможное снижение тех жизненных критериев, к которым он привык (а отец всегда, где бы и кем бы ни был, до крайности отдавался работе), я поддержал эту идею. Подумалось, пусть попробует, если и сойдет с дистанции, то даже само участие в столь серьезном испытании как-то подогреет его уверенность в себе, даст толчок на дальнейшую деятельность.

Пока то да се подкатилось намеченное время, и я, зная, что отец бегал марафон, не без душевной тревоги вылетел в Киров. В городском аэропорту мы и встретились. Сердце дрогнуло, когда я увидел усталое, несколько осунувшееся родное лицо. Отец улыбался, обнимая меня, но как-то иначе, не с привычной веселостью. Даже его крепкое тело показалось мне несколько вяловатым. Пока ехали на такси до гостиницы, перекинулись лишь несколькими фразами, стараясь не выказывать своих эмоций постороннему человеку – таксисту, а когда определились с гостиницей и стали устраиваться, я спросил отца про марафон.

– Пробежал, и неплохо, – несколько оживился он, – даже медаль получил. Можешь полюбоваться…

Мне подумалось, что медаль, видимо, давали всем, кому за шестьдесят, а отец сошел с дистанции где-нибудь через десять – пятнадцать километров. Но, когда он снял носки, которые скрывали почерневшие от запекшейся под ногтями крови пальцы, мне стало больно и стыдно за свои мысли. Я понял, что отец действительно преодолел всю дистанцию марафона, что я не дооценил его силу духа, его жизненные силы. Понял, чего это ему стоило, что он перенес, и с глубокой пронзительностью почувствовал, как мне дорог этот родной человек, как я мало отдавал ему своей сыновней любви, даже при тех нечастых встречах, когда они свершались. Понял – и душу тронула жгучая вина несправедливости, выдавившая из глаз едкие слезинки. Сердце согрело лишь осознание светлой гордости за отца, за его непреодолимое стремление к намеченной цели, за жизнелюбие и жизнестойкость.

Отец, видимо, уловил мое состояние и потеплевшим голосом произнес:

– Это все проходящее. – Он кивнул на пальцы своих ног. – Зато я теперь твердо знаю, что еще могу многое сделать – и для людей, и для своих близких, а с делами и обрести душевное равновесие.

Какую все же силу духа имел этот дорогой мне человек! Не то ли наследственное упорство передалось от него и мне? Пусть лишь какая-то толика, но все же? Ведь и я никогда не бросал и не бросаю не доведенных до конца дел – бьюсь, чего бы то мне не стоило? Промелькнули налетные мысли, зажженные отцовскими словами, и погасли, ушли в неведомые глубины памяти.

Проговорили мы с отцом почти до вечера. Может, впервые с особой душевной близостью. Да и было о чем нам говорить: жизнь текла стремительно – уже и я разменял четвертый десяток, а отец – седьмой. Тем более что выходил я в эту скорую жизнь без его постоянной поддержки.

После той нашей встречи отец едва ли не каждое лето приезжал ко мне в Северск. До тех пор пока позволяло здоровье.

Глава третья

1

Не думалось, не гадалось, что всего через каких-нибудь три дня в нашем государстве произойдут такие события, которые перевернут все «вверх дном». Раскрученная карусель перестройки, побудила такие скрытые силы, такой размах безрассудства, которые мало кто предвидел и которые вылились в августовские события 1991 года, приведшие к развалу страны.

Узнав о них, я ждал чего-то непоправимого, губительного, погруженный в то необычное состояние, когда в душе начинает дрожать некая струнка, готовая в любой момент лопнуть от перенапряжения. Бизнес бизнесом, а в Москве люди гибли, законная власть свергалась, гражданской войной попахивало, а это конец, и не только какому-то там бизнесу – государству. Вот и трави душу, гадай, что от тебя зависит, и зависит ли… И это гнетущее ожидание втягивало в мою обыденность то непроизвольное равнодушие к повседневным делам, которое чаще всего наплывает при семейных или общественных неурядицах и волей-неволей сказывается на результатах нашей деятельности.

Неизвестно, сколько бы времени такое состояние продлилась, если бы не вызвал меня в трест Иван Борисович.

Имея за плечами уже немалый житейский опыт, я все больше и больше понимал, что в жизни не может быть постоянства равнозначных событий. Находясь в ведении каких-то иных, не зависимых от человека, закономерностей, они непредсказуемо меняются, трансформируясь чаще всего в совершенно противоположные критерии. Как плюс и минус. И то, что казалось белым, может стать черным, сладкое – горьким, и наоборот. Нередко тянувшееся годами благополучие или череда вроде бы нескончаемых счастливых дней вдруг оборачивается неотвратимым крахом или даже бедой. Как говорят, белые полосы жизни сменяются на черные, и почти неотвратимо. Убедиться в этом нетрудно, проанализировав свою жизнь. Нет худа без добра, а добра без худа – гласит народная мудрость. Поэтому и ехал я в Нижнеобск с тяжелым сердцем, интуитивно понимая, что ничего доброго мне от этой поездки ожидать нечего. В стране вырубались все политические и социальные связи, ломались экономические отношения. Многие кооперативы и малые предприятия рухнули, став банкротами. А не ждет ли та же участь наше предприятие? Устоим ли?

Подолгу глядел я в широкое окно вагона, утопая в охвате неразрешенных мыслей.

* * *

– Все, Виктор, – начал Иван Борисович после обычного приветствия, когда я с замиранием сердца отрыл двери его огромного кабинета, – больше я помогать «Лучу» не смогу и от продукции придется отказаться – не хотят ее покупать наши подразделения…

Екнуло в груди. Вот так! Мы же почти все изделия сбывали тресту! И немалые объемы их еще хранились на складах!

Едва передохнув от такого психологического шока, говорю, хватаясь, как утопающий за соломинку:

– Так надавите на своих подчиненных.

А Иван Борисович с грустинкой (его невеселость я заметил сразу же, как вошел в кабинет):

– Не удастся – теперь каждый будет выживать, как может.

Шевельнул я пересохшим языком, сглатывая последнюю надежду на поддержку:

– Ну а как с материалами на нашу продукцию?

– Никак, – продолжал «добивать» меня Клименко, – их тоже не будет. Ищите в другом месте…

Все! С этим заявлением рушилась наша производственная деятельность, ибо, покупая материалы на стороне по рыночным ценам (а по госфондам мы их не могли купить никоим образом), мы оставались не только без прибыли, но и в убытке. Можно сказать, в полном разорении. И впервые в жизни, как говорится, на собственной шкуре, я ощутил, что такое истинный стресс – доподлинно чувствуешь, как на тебя наваливается неимоверная тяжесть, под которой можно запросто рухнуть. Даже в ногах появилась слабина.

Иван Борисович еще говорил что-то, подбадривая, но его слова уже проносились мимо моего сознания.

Усталый и душевно разбитый вывалился я из роскошного вестибюля треста. Впору было напиться, но я придавил мелькнувшее было желание и огляделся: то же небо, та же зелень лесов по горизонту, те же дома… Но что-то изменилось в знакомой почти до мелочей обстановке – иное ли восприятие окружающего мира, сфокусированное моим психологическим настроем, было тому причиной, или некие неведомые еще нам энергии натянули на мое взвинченное состояние это ощущение, но так именно мне показалось. Вроде бы по-иному светился окоем, по-иному играли краски в жилых кварталах, по-иному спешили по своим делам люди, и подумалось, что неспроста открылось мне это новое восприятие – нужно ждать непредсказуемых, даже неподдающихся воображению перемен. Ждать и быть к ним готовым, а коли так, то нечего «париться», надо держать себя в узде. Выводы выводами, но не так-то просто справиться с особым, доселе никогда не испытанным, духовным состоянием. Уже не с песней, как когда-то, а с осознанной маятой возвращался я в Северск. Мысли о «Луче» не оставляли меня ни на минуту. Так и сяк прикидывал я создавшуюся ситуацию, но ничего спасительного на ум не приходило. Да и что могло прийти в такой сумятице? Даже вездесущий Иван Борисович не смог подсказать какого-либо дельного решения по нашим вопросам, а мой предпринимательский кругозор тогда еще не был таким широким.

Так и ехал я домой в подавленном настроении, и было не до любования речными разворотами и пейзажами.

«Тайга да километры»…

И ни конца им, ни края – гляди да гляди, мотай душу на кулак, ищи себя в навалившейся неразберихе, уподобляясь «ежику в тумане».

* * *

И снова, как когда-то в поезде, впервые несущем меня в Сибирь: сон – не сон, бодрость – не бодрость. Тревоги переворачивали меня с боку на бок, тянули неуспокоенные мысли, туманили душу. Едва-едва я забылся в дреме после глубокой полуночи, как прозвенел будильник.

Пожалуй, первый раз я ехал на свое производство с невеселыми мыслями и сразу же собрал весь актив на совещание. Привычные шутки тут же прекратились – едва я доложил о результатах моей поездки в Нижнеобск. Мое известие натянуло на всех уныние. Прикидывали так и сяк, и ничего путного не вырисовывалось. Более-менее обнадеживающую мысль высказал Лукашов, предложив приобрести особо дефицитные для нас материалы бартером, используя ситуацию с продуктовыми трудностями в нужном нам регионе. У него на мясокомбинате оказались неплохие связи, и можно было рассчитывать на некоторую помощь оттуда. То есть выкупить какое-то количество колбасы на мясокомбинате и поменять ее на нужные нам материалы. Сейчас такая постановка вопроса покажется смешной и даже наивной, но тогда, на заре предпринимательства, подобные сделки были вполне приемлемы и использовались едва ли не всеми. Прикинули и на том остановились, а пока, чтобы не затовариваться готовыми изделиями, решили временно приостановить производство. Было больно говорить об этом, но трезвая необходимость в столь тягостном решении являлась аксиомой. Истина-то истиной, но каково было мне, руководителю и одному из основных создателей нашего производства, валить его набок, закрывать на неопределенный срок! Слова словами, а как отмахнуться от горьких мыслей? Как успокоить душу?

По прикидке оказалось, что самым востребованным материалом для наших нужд стал на тот момент эмаль-провод, идущий на изготовление катушек пускорегулирующих устройств, пока еще перспективных для продажи, а выпускали его на одном из заводов Перми. Всякие там звонки и переписка вряд ли могли привести к какому-то обнадеживающему результату. Начавшаяся неразбериха в межхозяйственных отношениях отсекала такие возможности. Нужен был непосредственный контакт с руководителями завода, и я поехал в Пермь.

Дорога как дорога, она стала привычной после стольких лет всевозможных поездок в различные города и в разное по продолжительности время. Так себе, беседы с попутчиками, среди которых довольно редко встречались занимательные люди, частое чаепитие и долгое глядение в окно на пролетающие пейзажи, малозаметные станции, деревеньки, и все думы-думы. Как говорится, ум за разум заходил, а все безответно.

В Перми я бывал и раньше, поэтому не рассчитывал долго задерживаться в том большом, не привычным для жителя тихого Северска, городе, тем более что обстановка в нашем производстве требовала особо напряженного внимания – не до развлечений было, и я сразу же, с вокзала, поехал на завод. Думалось лишь об одном – как бы дипломатичнее подкатиться к руководству завода и «выбить» так жизненно необходимое «Лучу» количество эмаль-провода. Надлежащего опыта по таким разговорам у меня еще не было и каких-то ординарных решений не напрашивалось.

Прежде чем идти к руководству завода, я решил прозондировать обстановку в отделе сбыта и завалился туда. Коротко изложив начальнику отдела мою просьбу, я стал ждать, пока подсчитают предложенный обмен. Оказалось, что за вагон провода нужно едва ли не десять вагонов колбасы! Вот так бартер! У меня в груди екнуло, когда озвучили эти цифры, – даже уму непостижимо, а в реальности – и вовсе! Что делать? Возвращаться ни с чем? Ну нет! Пошел я к высокому руководству договариваться, и с иного подхода, уже по опыту зная, что любое начальство не без греха и ничто человеческое им не чуждо. А в то время только-только стала входить в моду новая видеотехника. Кто ее имел, считался едва ли не счастливчиком, обладающим (в современных понятиях) престижной иномаркой, и достать ту технику было непросто. Но я знал, что для Петра Лукашова это не представит особой сложности (имелись у него зацепки в той отрасли).

Встретил меня директор дружелюбно, и как-то сразу, больше интуитивно, чем мысленно, я уловил его настрой, ход его мыслей, сев на тот разговорный конек, который имеет почти каждый высокий чин, и не только имеет, но и любит «запрягать» его в приватных беседах. Слова потекли в русле взаимного уважения, обоюдных понятий. Ненавязчиво, постепенно я подвел наш разговор к задуманному предложению и получил согласие: мы ему лично – видеодвойку, он нам – вагон провода по госцене.

Посветлело чуточку, полегчало. Вернулся я домой в добром духе. А через некоторое время наклюнулся еще кое-какой бартер: наш нефтезавод как особо стратегическое предприятие продолжал работать в должном режиме, и ставший дефицитом бензин в ближнем зарубежье можно было использовать с некоторой выгодой. А именно: прикупив в Северске «горючку», перегнать ее, например, на Украину, где у меня остались и друзья, и некоторые связи.

Особо раздумывать было некогда, да и не резон, когда что-то дельное вырисовывается – можно упустить подходящий момент и «чеши затылок», да поздно будет.

Связался я с нужными людьми в Донбассе и получил добро на мое предложение, а договориться с ответственными лицами на нефтезаводе было несложно – мы состояли с ними в некоторых производственных отношениях.

Таким образом отправил я в Донбасс несколько цистерн с бензином в обмен на возможность сбыта наших пусконаладочных устройств и фонарей. Отправил и потираю руки в светлой надежде. «Тер, тер», а через некоторое время оттуда неприятный звонок – бензин оказался некачественным. Вот тебе и бартер! Ну что есть, то есть. Пришлось оправдываться, выкручиваясь и морально, и финансово. Ситуация не то что «патовая» – убийственная. Словно петлей, перехватило горло жгучее беспокойство, начались лихорадочные поиски выхода из создавшейся ситуации, душевное метание на грани срыва, и если бы не родная сестра из Приреченска, помогшая мне с деньгами, не знаю, чем бы и как бы все это закончилось. Она работала в системе электроэнергетики, которую развальные события коснулись меньше всего, и получала достаточно высокую зарплату. С помощью ее накоплений мы и продержались на «плаву» до наступления более-менее благоприятной обстановки.

2

Возглавляемый Иваном Борисовичем трест был самым крупным в СССР и почти всегда занимал первые места по разным производственным показателям, и Клименко, имея высокий авторитет руководителя, перевелся работать в Москву, в главк, а трест возглавил его заместитель – Павел Михайлович Коркин. Но никакими штатными перемещениями остановить развал промышленности в стране было уже невозможно. Началась децентрализация и треста «Сибэлектромонтаж» – входящие в него управления и другие структуры стали отделяться, ориентируясь на самостоятельную деятельность.

Учитывая эти необратимые процессы, Иван Борисович предложил изменить форму собственности «Луча» и зарегистрировать его как акционерное общество, распределив акции между учредителями. Посовещавшись, мы согласились с этим разумным предложением.

Являясь основным организатором материально-технической и на первых порах финансовой поддержки нашего производства, Клименко стал главным учредителем акционерного общества. Чуть меньше половины акций (разделив их поровну) получили мы – я и Петр Лукашов как инициаторы создания «Луча», остальное незначительное их количество (около десяти процентов) было распределено между руководящими работниками треста «Сибэлектромонтаж», прямо или косвенно связанными с «Лучом».

Нельзя сказать, чтобы меня это не тревожило: кое-какие амбиции все же нет-нет да и нагоняли незатейливые мысли: бизнес есть бизнес, а я уже, если не полностью, так по горло, окунулся в его солоноватую купель. К тому же события разворачивались с такой быстротой и с таким непредсказуемым размахом, что осуществлять какие-либо ответственные шаги было рискованно. Самое рациональное, что можно было делать в той ситуации, – это выжидать, контролируя происходящие вокруг перемены и определяя те моменты, которые могли быть полезны в дальнейшем развитии предпринимательства. И я бдительно следил за экономической, правовой и социальной обстановкой, стараясь не упустить ни одного перспективного для бизнеса случая, что требавало не только много времени, но и определенной деловой напряженности. А тут как раз быстро, едва ли не в один год, стало распадаться Северское управление треста «Сибэлектромонтаж». Те же начальники участков, которые в нем работали, начали создавать свои кооперативы и кооперативчики, растягивая производство по частям.

Я, больше интуитивно, чем сознательно, понял, что наступило важнейшее, нежели не ключевое, время, когда или ты будешь на «коне, или в канаве». Хотя та же интуиция выкатывается из тщательного анализа наплывающих событий, на основе жизненного опыта, и, конечно же, природных способностей, позволяющих безошибочно определить то верное направление, которое наиболее рационально на текущем этапе. Так и сяк обдумывал я сложившуюся ситуацию и решил действовать, осознавая возможный риск. Удача с неба не свалится – ее надо ловить.

Мы тогда занимали небольшую производственную площадь на базе «Монтажспецстроя», выплачивая аренду, а поскольку Северское управление треста «Электромонтаж» разваливалось – появилась возможность приобрести эту базу в собственность. Ну а коли обозначилась такая возможность, почему же ею не воспользоваться? Действуй, пока не опередили тебя наиболее предприимчивые люди… Заключили мы с трестом договор купли-продажи, поскольку база еще находилась на его балансе, перечислили деньги (а они у нас к тому времени появились) и стали собственниками огромной, в пятьдесят тысяч квадратных метров, производственной площади! И чего греха таить, засветилось в душе особое, не похожее на другие радости, чувство приподнятого настроения, почти эйфории, от твердого осознания того, что ты стал собственником немалой недвижимости – ее хозяином и способен распоряжаться этой собственностью по своему усмотрению. Доподлинно понять мое состояние может лишь тот, кто сам переходил схожий рубеж.

Эйфория эйфорией, но тогда еще на приобретенной нами базе находилось несколько управлений, руководители которых, будучи еще сосем недавно высокими начальниками, и здороваться-то со мной не хотели, взгляда лишнего не бросали в мою сторону, вдруг оказались на правах «квартирантов». Я не то чтобы возвеличился от этого, «задрал нос», но и скрывать не буду – кое-какие отрадные чувства владели мной – струнка собственника заиграла. Хотя в любом случае держать бесплатно на своей территории чужие производства я был не намерен и предложил руководителям этих управлений установить с нами арендные отношения. Начались нелицеприятные трения – некоторые из руководителей отказались платить аренду, считая, что все им досталось от СССР бесплатно. Это сейчас принято и узаконено – или плати деньги, или освобождай арендуемые площади, третьего не дано. А тогда больше года потребовалось на установление законных отношений с бывшими управлениями, и много чего было, вплоть до ареста имущества с обращением в суды и привлечением силовиков. Говорить об этом и нудно и скучно, да и писано немало. В конечном итоге тех, кто согласился платить, мы оставили на своих площадях, а кто уперся – выгнали.

Как раз в тот период начался подъем преступности, которую, казалось, и остановить-то невозможно. Люди стали отгораживаться от беспредельного бандитизма, и резко поднялся спрос на оконные решетки и металлические двери. Учитывая это, мы решили создать новое юридическое лицо – предприятие по изготовлению металлических решеток и дверей.

Петр Лукашов уволился из органов (тогда уже это было возможным), и мы втроем: я, Лукашов и Строгов, учредили акционерное общество «Гранит» с долевым распределением акций. Базироваться новое производство стало в бывшем гараже Северского управления «Электромонтаж», который мы к тому времени уже выкупили.

Лукашов возглавил «Гранит», и благодаря высокому спросу на продукцию, стабильную оплату, в большинстве случаев наличными деньгами, это предприятие стало быстро «подниматься в гору».

3

Почти весь январь температура воздуха держалась ниже тридцати градусов. Морозы давили не только телесно, но и психологически. Вдобавок к ним частенько разворачивалась такая снежная круговерть, что соседних домов не было видно. Даже в теплом кабинете я чувствовал себя как-то неуютно, едва ли не депрессивно. А работать-то надо. Спасала природная дисциплина и целеустремленность. Ну и, конечно же, выверенная стабильность производства.

Лишь к концу февраля помягчило. Проклюнулась небесная синь. Кинуло свою яркость солнце. Пахнуло из таежных далей хвойным запахом.

В один из тех пасмурных дней позвал меня Петр в частный ресторанчик – поужинать и развеяться. Я с оживлением принял его предложение – за делами мы как-то давно не виделись, а, зная его энергичную и вездесущую натуру, был уверен, что услышу много интересного, скрытого от меня повседневной суетой.

Тепло было и уютно в том ресторанчике. Весело держал себя Петр, постоянно подливая коньяк в рюмки. Поговорили о том о сем, обсудили, как всегда бывает в таких случаях, наши производственные вопросы, и вдруг Лукашов говорит:

– А ты чего не начинаешь дом себе строить? Собираешься в двухкомнатной клетке всю оставшуюся жизнь провести? Вспомни, что должен сделать мужчина по Божьему завету: посадить дерево, построить дом и воспитать сына.

Я попытался отшутиться, отмахнуть налетные мысли, но не тут-то было. Заронил он этим вопросом тайную думку, задев больную «мозоль»: если с деревом и домом дело зависело только от меня и было решаемым, то последняя задача не высвечивалась – детей у нас с Таней так и не было.

– Ты особо-то не парься, – будто угадал мою тревогу Петр, – подступи к этим заповедям поэтапно, а там видно будет. На примете у меня два приличных участка нарисовалось, оформим их к весне в собственность и летом начнем стройку. Наши пути-дорожки, видно, и в бытовом русле должны течь бок о бок. Или ты возражаешь против такого соседа?

Как я мог возражать, если Лукашов был во всем прав – его светлая голова не раз выводила наши совместные дела в нужном направлении? Я согласился. И ужин наш прошел в самом теплом общении. Таким теплым, что даже февральская стужа показалась не такой ядреной, какой была на самом деле.

За работой, повседневными хлопотами я как-то подзабыл тот наш разговор, а Петр остался верен своему жизненному кредо: сказал – сделал и еще в марте начал оформлять документы на земельную собственность. В мае мы уже имели с ним по великолепному участку земли в лесном массиве пригорода Северска и сразу же начали одновременную стройку двух домов-коттеджей. Причем роль прораба стройки взял на себя Петр.

* * *

Несмотря на то что наши деловые пути с Петром Лукашовым шли хотя и не врозь, но лишь параллельно, мы всегда были компаньонами с одинаковыми правами: пятьдесят на пятьдесят – то есть все, что мы имели или могли иметь, делилось поровну. Такая договоренность у нас была с того самого момента, как мы нацелились создавать первый кооператив. И в новом году мы с Петром решили объединить «Луч» с «Гранитом». Поводом для этого объединения явилось то обстоятельство, что приобретенную базу «Монтажспецстроя» надо было эксплуатировать полностью, чтобы покрывать большие эксплуатационные расходы. Дело не новое – не один уже раз мы перетаскивались с одной территории на другую. Нужное оборудование перевезли и перемонтировали, а все, что осталось в бывшем гараже, выгодно продали, в том числе и сам гараж. Материально-техническую базу выстроили более-менее ясно, а вот с правовой стороны возникла некоторая неопределенность. Получилось так, что контрольного пакета акций ни у кого из акционеров не было: Клименко имел сорок пять процентов, мы с Петром – тоже, остальные десять процентов распределились среди бывших руководителей треста в разных пропорциях. А эти руководители уже давно вышли из подчинения Ивана Борисовича и могли повести себя как угодно. Устоявшееся равновесие вроде бы устраивало всех. Тем более, что набегающую прибыль мы распределяли коллегиально и получали положенные нам дивиденды даже в самое сложное время. Но коллегиальность – не очень удобная форма управления бизнесом. Рано или поздно она может привести к непредсказуемым последствиям. И вопрос о единоначалии по отношению к собственности и управлению ею как бы постоянно висел в воздухе.

Петр вроде бы был не против, чтобы я стал главным руководителем, но наши взгляды на перспективное развитие предприятия противоположно разнились. Я больше ратовал за освоение новых видов продукции, новых технологий. Петр как более хваткий предприниматель ориентировался на сиюминутную выгоду: выжать все сейчас, а там, хоть трава не расти. К тому же, учитывая его властный характер, сложившееся административное равновесие не могло просуществовать долго. Началось медленное и неотвратимое расхождение, вначале административное, а затем и производственное. Поворотный момент наступил тогда, когда Лукашов начал настаивать на невыплате денег Клименко. Мол, никто нигде не платит, а мы что, лысые? Я не соглашался. Да, дивиденды можно было не платить и законно – просто направлять всю прибыль на развитие производства – и все. В нашем случае мы часть прибыли, как правило, больше половины, определяли в производство (бизнес), а процентов двадцать – на выплату дивидендов. Даже сейчас, законодательство, слава богу, не регулирует вопрос распределения прибыли, а в начале девяностых прошлого века и вовсе не было никаких правил или обязательств – все держалось на простых договоренностях, и редко где, в масштабах страны, дивиденды платили. Но для меня их выдача собственникам акций являлась негласным законом.

Назревал ненужный конфликт, развивать который мне не хотелось – все же нас с Лукашовым связывала почти десятилетняя дружба, основанная, прежде всего, пусть не на духовных, на честных и порядочных деловых отношениях, а это что-то значило. И я поехал в Москву к Клименко, посоветоваться и попытаться взять у него в управление хотя бы часть акций, чтобы общее их число, совокупно с моими акциями, превышало пятьдесят процентов. Тогда, согласно уставу, все административные и юридические полномочия сосредотачивались в одном лице, и человек, имеющий в своем управлении контрольный пакет акций, мог осуществлять любые кадровые и производственные решения. В том числе нанимать директора, снимать его, увольнять или принимать того или иного специалиста, внедрять новые технологические и технические процессы и прочее.

Всю долгую дорогу я думал думку, прикидывая, а правильно ли поступлю, заручившись поддержкой Ивана Борисовича? С одной стороны, я как бы шел против давнего друга и напарника по предпринимательству, с другой – шаткость сложившегося администрирования могла нанести непоправимый ущерб нашему бизнесу, на алтарь которого я положил очень многое. Даже в отдаленном приближении я не мог себе представить, как потекут мои годы в случае его развала. Эти мысли больше и больше укрепляли меня в обоснованности принятого решения. И вот – Москва, с вечно спешащим куда-то народом.

Клименко принял меня в своем роскошном офисе на проспекте Королева. Спросил о делах.

– Иван Борисович, – говорю ему, – у меня обостряются отношения с Петром Лукашовым, а ссориться с ним я не хочу: и по дружбе нежелательно, и бизнес можем развалить, и прошу дать мне доверенность на право управления вашими акциями, – затем честно объясняю ситуацию.

Внимательно выслушав меня, Клименко без каких-либо колебаний согласился на этот вариант взаимодействий.

Обратная дорога прошла как-то быстрее и без особых душевных мук – ответственный шаг сделан и назад дороги в таких случаях не бывает.

На другой день, по приезду, я как можно спокойнее, хотя на душе и порхала тревога, говорю Петру:

– Петь, вот у меня доверенность от Клименко на управление его акциями, и в связи с тем, что я имею теперь их контрольный пакет, буду единолично решать, что надо делать, а что нет.

Ничто не дрогнуло в лице Петра, и взгляд не изменился. Как человек порядочный и знающий законы, он повел себя корректно. Мне показалось даже, что он как-то посветлел, видимо, и его тревожила наша административная неопределенность. А скорее всего, Лукашов вынашивал какую-то свою цель, и это подтвердилось его дальнейшими действиями.

4

В тоже время преступность стала «поднимать голову». Возникали всевозможные группировки по «крышеванию» предпринимательства. Криминал наперебой предлагал свои услуги по защите от такого же криминала не только офисов, предприятий, товаров, но и физических лиц. Кто-то, имея большие деньги (зачастую приобретенные нечестным путем), не поделился с такими же претендентами на тот куш и стал пользоваться бандитскими услугами. Кто-то не там или не в то время перекрыл кому-то «кислород» и тоже сел на тот же крючок, а кто-то просто из боязни за свою жизнь нанял телохранителей, имея на это возможности. Ну а спрос определяет объемы, и росли эти «крыши», как грибы. И пошло-поехало – размах «крышевания» приобрел едва ли не государственные масштабы. Нас эта беда как-то миновала, хотя и ходила неподалеку.

Чуть-чуть я соприкоснулся с нечто подобным в Москве, когда занимался выставкой.

* * *

Надо сказать, что мы не только старались как можно прибыльнее сбывать нашу продукцию. Немало волновал нас вопрос и качества, и разработки новых направлений, и перспективные технологии, и деятельное участие в общем предпринимательском движении. В русле этих направлений мы активно работали и были участниками нескольких общероссийских выставок: в Москве, в Петербурге, в Новосибирске, в Омске… И на всех последующих выставках мы представляли полный набор наших товаров. Все эти выставки проходили в разное время девяностых годов прошлого века, и то, что мы производили, живо интересовало покупателей. А с интересом шли и договора, заказы, новые финансовые вливания, подвигая нас на дальнейшее развитие и усовершенствование производства, увеличение ассортимента выпускаемых изделий. Меня как руководителя это и радовало, и обязывало к еще большим профессиональным усилиям. Нужно было не только сохранить взятый уровень производственного темпа, но и постоянно его наращивать. Мои усилия резонировали в коллектив, на рабочие места, и все трудились на совесть, понимая, что личный вклад каждого – это личный заработок и чем он будет больше и качественнее – тем и личный интерес станет весомее. Самое удивительное, что тот трудовой напряг меня нисколько не угнетал. Наоборот, я чувствовал себя глубоко удовлетворенным, втянутым в некий захватывающий душу круговорот, деловой восторг. Видимо, только таким образом (горя на работе) можно добиться желаемых успехов.

Ко всему сказанному следует добавить, что каждая выставка не только открывала нам более широкие возможности по реализации нашей продукции, но и позволяла находить новые деловые и просто интересные знакомства. Так, на первой выставке «Интерсвет» в Москве у меня произошли две занимательные встречи.

Обычная выставочная обстановка: стенды, столики, экспонаты в натуре. Шум, гам. Я курирую свои стенды, отвечаю на вопросы. Подходит мужчина в черном пальто с красным галстуком, в черной шляпе, оглядывает стенды и говорит:

– Хорошие фонари! Откуда?

– Из Северска, – отвечаю.

– Как? Это наши российские фонари?!

– Наши. – А тогда уже выставлялись фонари и зарубежные: итальянские, французские и прочие, но цены на них были заоблачные.

– Я их беру! – с воодушевлением заявляет странный посетитель, записывает наши координаты и отходит.

Едва он скрылся, как сосед напротив подбегает ко мне и спрашивает:

– Узнал этого человека?

– Что-то, – говорю, – знакомое, но не припомню.

– Да это известный артист Вано Маниашвили, играл Остапа Бендера.

В то время многие артисты, не имея работы, подались в бизнес, и я не особенно удивился тому, что услышал.

– Жаль, – улыбаюсь соседу, – сразу не вспомнил, а то бы попросил автограф. – А самому подумалось, что Маниашвили вновь разыграл передо мной Остапа Бендера и никакие фонари он не купит – откуда у него такие деньги? Да и зачем ему фонари? Что освещать?

Но я ошибался: оказывается, у Вано Григорьевича был свой клуб в Москве и дача в Барвихе, эти территории и требовали элитного освещения. Исходя из тех немалых потребностей, Маниашвили заказал нам несколько десятков фонарей разных модификаций: на стойках, на тумбах, на кронштейнах.

По окончании выставки он пригласил меня в свой офис на девять часов. Прикинув путь от гостиницы до офиса, высказываю сомнение:

– Рановато. Могу не успеть.

– Как, рано? В девять часов вечера! Я только в это время имею возможность прийти в свою контору.

Вот так-то. А я-то думал, что он на девять утра меня ориентировал. Обозвал сам себя в уме остолопом да и отшутился в том же духе.

В хлопотах по свертыванию наших выставочных атрибутов пролетел день, и вот я у кабинета Маниашвили. Чувствую себя не в своей тарелке, даже немного волнуюсь – все же к известному артисту иду. Как да что? Но даже от такого эмоционального человека, как Маниашвили, я не ожидал неординарного приема: растворяется дверь, открывая просторы в обширнейший кабинет, навстречу мне поднимается из-за стола Вано Григорьевич, улыбка во все лицо, и мне:

– Витя! Дорогой! Рад, рад! Проходи! – Обнимает меня мягко, будто мы с ним давние друзья (хотя видит меня второй раз), и без всякого перехода от торжества к делу, протягивает перед собой какие-то бумаги.

– Вот вам мой заказ.

Пробежал я взглядом по документам и тоже без обиняков спрашиваю:

– А как с оплатой?

– Не вопрос. Сделаете как надо, – оплатим сразу…

Чтобы не прерывать рассказа об известном артисте и предпринимателе, забегу на некоторое время вперед. Когда мы изготовили все фонари в оговоренный заказом срок и смонтировали их в указанных местах, то светлее места в Москве, чем у клуба Маниашвили, не было – все так и вспыхнуло в ярком освещении. Словно десятки маленьких солнц загорелось. Вано Григорьевичу это сияние понравилось, и мне пришлось выслушать несколько хвалебных монологов, похожих на кавказские тосты, и все с улыбкой, с дружеским похлопыванием по плечу. Лестно, конечно, что такой известный человек так к тебе светло расположен, но отношения отношениями, а дела делами.

Заходим к нему в кабинет, я и говорю:

– Вано Григорьевич, раз понравилось – надо бы рассчитаться.

– Сколько? – спрашивает, а рубль тогда неустойчивым был, и в заказе мы общую сумму не обозначали, договорившись о том, что фонари будут оплачены по факту.

– Тридцать восемь тысяч, – называю я общую сумму. Смотрю, он лицом переменился.

– Что-то, – говорит, – дороговато. Да ладно, договор – дороже денег. – Поднимает трубку и распоряжается: – Даша, занеси-ка мне тридцать восемь тысяч долларов.

Я несколько растерялся – с моей стороны речь шла о рублях, а тут – доллары почему-то. Не на «вшивость» ли меня решил проверить Вано Григорьевич?

Открывается дверь. Бухгалтер на подносе вносит несколько пачек долларов.

– Забирай, – говорит Маниашвили на полном серьезе, – и пойдем отобедаем.

Ясно стало, что не в проверке дело – не понял он меня. В Москве до сих пор еще все в «баксах» считают, а тогда и подавно рубли в деловом обиходе ничего не значили. И я так спокойненько выкладываю:

– Вано Григорьевич, так тридцать восемь тысяч рублей, а не долларов.

– Ха! – восклицает он. – То-то я и думаю, что дороговато!..

Расстались мы тепло, едва ли не друзьями. Жаль только, что жизнь нас так больше и не свела. Лишь в нашем коллективе, на корпоративах, нет-нет да и шутили по этому поводу: самого, мол, Остапа Бендера едва не объегорил.

* * *

В один из выставочных дней рассказывал я заинтересованному журналисту про нашу продукцию и краем зрения заметил высокого мужчину в дорогом костюме, с тростью в руке, широкополая шляпа песочного цвета, низко сдвинутая на лоб, прикрывала верхнюю часть его лица. Мужчина что-то говорил своему ничем не примечательному спутнику, показывая тростью на наши фонари, и в его движениях, манере держаться, фигуре улавливалось что-то знакомое, давно забытое, но оставшееся в глубинах памяти.

Разговор с журналистом мешал сосредоточиться, и я никак не мог вспомнить, где пересекался с этим приметным человеком. «Да мало ли где! За последние годы таких встреч было сотни…» Я отвернулся, продолжая беседовать с журналистом, и вдруг слышу глуховатый, когда-то уже слышимный возглас:

– Витек, ты ли это?!

Глянул через плечо – изумленное лицо, а на щеке знакомый шрам.

– Андрей! Рогов! – с трудом узнал я давнего приятеля, разодетого, как «лондонский денди».

А он сразу же ринулся обниматься.

– Витек! Витек! Это же сколь лет прошло? Десять? Больше? – И начал он засыпать меня вопросами. – Нет, нет, я от тебя так просто не отстану – нашу встречу надо обмыть.

Я еще не понял – рад встрече с Роговым или нет, а он уже тянул меня к выходу.

– Поехали! Поехали!

Понимая, что от Андрея отговорками не отделаться (да и в душе что-то дрогнуло, колыхнуло давнее), я оставил за себя помощника, и мы, держась друг за друга, вывалились на улицу.

– Это мой телохранитель Серега, – представил Андрей своего спутника. – Мы тоже теперь ни «лаптем щи хлебаем». Лови такси, – кинул он телохранителю и снова ко мне с радостной улыбкой: – Рад я, рад, Витек! Это надо же! Нежданная встреча!

Еще две три восторженных фразы, и подкатило такси.

– Поедем в «Космос», – садясь в машину, приказал Андрей шоферу, и снова мне: – Там теперь стриптиз гонят.

Понимая, что шоу-стриптиз – развлечение недешевое, а я за несколько выставочных дней изрядно поиздержался – Москва есть Москва, говорю:

– А денег нам на тот стриптиз хватит? Может, что-нибудь поскромнее выберем?

– Не парься, – отмахнул мои сомнения Андрей, как когда-то в Северске. – Мы теперь богатеи. – Он усмехнулся: – Правда, по сравнению с нищими…

Телохранитель остался в вестибюле, а мы поднялись на второй этаж. Я было сказал Андрею, что и телохранителя не мешало бы пригласить с собой, но он отмахнулся:

– Не стоит поважать. Ждать и охранять – это его работа.

И снова, как в тот давний год, Андрей заказал водки и всяких деликатесов, и мы расслабились.

Рассказал я ему про свой путь в бизнес, про свое житье-бытье, а он мне про свое.

– …Я, Витек, тогда долго на Севере вертелся и своими глазами видел, как растаскивается народное добро. Видел и ничего не мог поделать. Только зубами скрипел да «за воротник закладывал» от бессилия. Понимая, что у меня ни денег, ни таланта предпринимателя нет, другим путем в этот самый, так называемый, бизнес пошел. Сколотил я команду из своих бывших сослуживцев и нескольких местных и начал потихоньку качать деньгу. Где крышевал, а где и силой давил. Другие тянут, а я что, лысый, что ли? Ну и наскреб кое-что, и «прихватизировал», как теперь говорят, пару скважин.

– А в Москве-то как оказался? – полюбопытствовал я, с интересом слушая его рассказ.

– Так я же не один сижу в тех сетях, куда входят мои скважины. Тут у нас основная контора находится, куда ж от москвичей денешься? Приехал кое по каким делам, а живу я в Ханты-Мансийске, хотя и в Москве хату имею…

«Поистине, пути Господни неисповедимы, – подумалось мне. – Вот и иной путь в бизнес обрисовался, полукриминальный. Хотя бизнесмен ли Андрей, или, в его случае, точнее какое-то иное определение? Он же и сам признает, что скважины-то – добро народное? Как тут судить-рядить?..»

То ли от усталости, связанной с немалой нагрузкой на выставке, то ли от неожиданности встречи, от услышанного меня что-то быстро повело, и я решил дохнуть свежего воздуха. Сказав об этом Андрею и получив его согласие, я спустился вниз, оделся и вышел в сопровождении телохранителя.

Людей, людей, больше угрюмых, чем радостных, и все куда-то спешивших. «В бизнес, – подумалось невольно. – Вся Москва, за малым исключением, спешит в бизнес. Страна работает, а москвичи вершат бизнес, ничего не производя»… Туда-сюда, туда-сюда, телохранитель в двух шагах сзади. А что? Приятно знать, что у тебя есть защита. «Себе, что ли, завести личную охрану? Да лишняя трата денег: кому я нужен со своими железками – не попользоваться ими, не продать»…

Всего-то минут пятнадцать продефилировал я по тротуару, а когда вернулся, вижу – за столом у Андрея сидят две девицы, одна слева – другая справа, а на столе красуется вторая бутылка «Абсолюта», фрукты, шикарная закуска. Ну совсем как много лет назад в Северске! Присаживаюсь на свое место и шепчу Андрею:

– Денег нам хватит рассчитаться?

И снова:

– Ерунда! Не бери в голову, веселись.

Тут и стриптиз начался. Красней – не красней, а живой сценарий выбьет тебя из обычного состояния, опрокинет в иную ипостась, оголит потаенные мысли, и ты уже не ты, а кто-то иной с вожделением вглядывается в обнаженные формы красоток, и жизнь не в жизнь, и дело не в дело – гуляй душа, несись в «рай». А рядом не менее привлекательные девицы – лови момент, не пускай слюнки…

То да се, да слово за слово. Подходит официант и говорит:

– С вас две тысячи пятьсот рублей.

У меня дыхание остановилось – тогда еще рубль по отношению к доллару был много дороже. Этот же «Абсолют», например, в киоске, рядом с кафе, стоил всего шестнадцать рублей.

Андрей зиркнул на официанта:

– Заткни, – говорит, – этот счет себе в одно место!

Тот приносит меню:

– Вот, считайте.

Тогда мы еще не знали, что все эти частные кафе и рестораны имели по два меню: одно для состоятельных клиентов (богатеньких), другое – для обычных обывателей. По нашему внешнему виду официант принял нас за богатеев.

Прикинули мы на глазок наши заказы – прав официант. А у нас на двоих всего тысяча восемьсот рублей. Андрей, конечно, возмутился необоснованной дороговизной, кулаком затряс перед лицом официанта. Девицы сразу же упорхнули, а вместо них подошли крепенькие ребята.

– Рассчитывайтесь, – говорят, – а то хуже будет.

Что делать? Не затевать же драку? Да и силовые возможности были не на нашей стороне. Даже, вызвав наверх телохранителя, мы могли не устоять против тех «братков». И хорошо, что разум еще преодолевал эмоции.

Оставили мы в залог свои увесистые золотые цепочки (тогда было модно их носить, как бы крутизну они олицетворяли). Андрей и говорит:

– Ладно! Завтра я приведу своих людей разбираться с вашими ценами. – То есть «забивает стрелку», как стали называть такие встречи позже.

На душе неспокойно. В такой переплет я еще не попадал, а о криминальных разборках был уже немало наслышан. Эх! Андрей, Андрей! Уж он-то, вертясь в Москве, мог бы предвидеть такую ситуацию.

– Не дрейфь! – он похлопал меня по спине, когда мы расставались. – Все обойдется.

Добрался я на такси до гостиницы и завалился спать. И то ли от обильного застолья, то ли от неуправляемой тревоги из-за нелицеприятного случая долго не мог заснуть. Даже мысли нехорошие закрутились: а не махнуть ли мне рукой на все их разборки? Пусть Андрей сам разбирается в создавшемся инциденте, а я-то тут при чем? И девиц сомнительных, и угощение им он заказывал без меня, так что можно умыть руки. Но как же тогда быть с совестью? Ее ведь в мешок не спрячешь? А дружба? Мало ли как судьба повернется, какой бок подставит. Вдруг еще придется у Андрея просить поддержки – финансовой ли или иной, у него дома немалая охрана? Да и просто не по-человечески это…

Поколебался я, поколебался – да и отогнал подленькие мысли. В конце концов, я все же мужик! И независимо от дружбы или иных отношений должен быть в одной связке с напарником по сложившейся ситуации. Иначе как жить? Сам себя уважать перестанешь, потеряешь тот духовный стержень, что держит тебя по жизни. Нет – это не мое, не мой тот принцип, и я своим не поступлюсь. Утвердившись в таком выводе, я быстро заснул.

Утром, до мелочей вспомнив вчерашние перипетии, долго не мог успокоиться и, только приняв прохладный душ, более-менее почувствовал себя в норме. Но еще и по дороге к «Космосу» меня туманили мысли о случившемся.

В кафе собрались криминальные авторитеты ближней округи. Приехал и Андрей с ребятами из их «конторы», не менее крутыми, чем те, что «крышевали» кафе. Начали разбираться – кто да что. Вызвали того официанта, что нас обслуживал, хотя и был не его рабочий день.

– А я, – говорит официант, – предупреждал этого клиента, – и показывает на Андрея, – что у нас все дорого. Он послал меня на три буквы.

– Предупреждал? – спросили Андрея, а он как честный человек и выдал:

– Был разговор.

– Ну, раз предупреждал – тогда какие вопросы? Вот если бы без предупреждения он вам подсунул то меню – тогда другое дело…

Это предупреждение о дороговизне и явилось ключевым в выносе решения сходки, и деньги нам не вернули. А куда попрешь? Затевать «войну» с авторитетами Андрей не мог – не его «дружина» стояла в охране «конторы», а тянуть в Москву своих из Ханты-Мансийска – себе дороже. Да и не стоила войны та сумма денег. Обменялись мы с Андреем телефонами и адресами, жаркими заявлениями посетить друг друга и разошлись.

5

В предпринимательстве редко бывает затишье: что-нибудь да и вывернется посреди ровного «течения» общего дела, поставит задачу, которую вертись – не вертись, а решать придется.

Хотя Клименко и отдал мне свою долю акций во временное управление, отчитываться перед ним о результатах работы и выплачивать ему дивиденды – было по-прежнему необходимо. Ибо вкупе с теми десятью процентами, что находились на руках у подчиненных Ивана Борисовича, он имел контрольный пакет в «Луче». Пренебрегать этим я не имел ни юридического, ни морального права. Ежеквартально мне приходилось ездить в Москву на производственные совещания, на которые Клименко приглашал всех директоров подведомственных ему предприятий, что отнимало немало времени – дефицитное у любого руководителя, а в предпринимательстве – того больше: чуть отклонился от привычного ритма – и что-нибудь упустил. Нередко мелкая, на первый взгляд, промашка могла потянуть за собой существенные потери. Да и на производстве не всегда все шло гладко в мое отсутствие. Отмести эти подчинительные обязанности можно было лишь одним путем – подлинно имея контрольный пакет акций. Но как это осуществить? Думай не думай, а с одной стороны стоял Клименко со своей сорокапятипроцентной долей, с другой – несколько человек с десятью процентами. К Ивану Борисовичу соваться с таким предложением было бесполезно, а вот с остальными стоило переговорить. И я решил выйти на всех держателей акций, имеющих свои доли в тех десяти процентах, поочередно переговорить с ними и по возможности выкупить у них так необходимые мне документы.

Безусловно, я не сразу решился на столь сложный (с моральной точки зрения) для меня шаг. Нужные мне встречи необходимо было проводить в обход Клименко, с которым мои жизненные ветви переплелись в прочную связь, разорвать которую – значит потерять почти все. С другой стороны – меня подталкивало осознание того, что в бизнесе, чего уж греха таить, своя мораль: кто успел – тот два съел, на плаву, а кто прохлопал «ушами» – того выбросило на мель, и от этого так просто не отмахнуться. Вот и терзай душу, валяйся в ту или иную сторону, загоняй себя в тупик. А времечко не ждет! В конце концов, предпринимательские мысли преодолели духовные метания, смяв несостоятельные в бизнесе предрассудки, и я начиная с конца 1993 года и до марта 1994-го объездил все те города, где жили держатели наших акций: Тюмень, Сургут, Ноябрьск и другие – менее известные, в которых совсем еще недавно располагались всевозможные структуры треста «Сибэлектромонтаж».

Дорога, дорога, дорога! Где по «железке», а где и едва проезжая, ухабистая, забитая снегами, связанные с нею мытарства, недосыпание и недоедание, психологические нагрузки. Можно ли их забыть? Вряд ли. Сколько времени прошло, а многое еще свежо в памяти. Но это уже другой сюжет, другое повествование, и не «мертвые души» я покупал, а ценные бумаги – акции.

В тех долгих поездках я не раз и не два прикидывал возможную реакцию Ивана Борисовича на мое «самоуправство» – ведь рано или поздно ему будет известно об этом, и что тогда? При его возможностях он может запросто «стереть меня в порошок». Может, но сделает ли это? Реакции Клименко на те или иные жизненные повороты часто бывали непредсказуемы – не угадаешь. Но я никогда не останавливался на полпути к задуманному и, несмотря на все дорожные и душевные перипетии, колесил по городам и поселкам глубже и глубже познавая Сибирь! Сколько новых открытий! Сколько передумано, переоценено! И возможно, благодаря этим поездкам многое изменилось и в моем понятии о людях, и в моем мировоззрении. Как-то сгладилось чувство неловкости за свой поступок, утонуло в азарте приобретательства, в развороте перспектив на будущее, от которого захватывало дух. А мораль? Ну что мораль? Бизнес и мораль вряд ли совместимы. И загонял я тогда свою совесть в такие глубины души, в которых она едва теплилась.

Для держателей, интересующих меня акций Клименко уже не был прямым руководителем, и почти все они без особых уговоров согласились уступить мне свои акции – кто за деньги, а кто, учитывая старые дружеские отношения, бесплатно. Объяснить эту относительную легкость, с которой бывшие начальники управлений и участков расставались со своими правами, можно было лишь их полной неуверенностью в завтрашнем дне, поскольку страну затопил юридический и социальный хаос. Тогда акции едва ли не любых предприятий продавались за «копейки» и, имея деньги, их легко можно было купить, причем с полным правовым обоснованием – по договору купли-продажи. Я же ездил с готовыми бланками, в которые лишь вносились паспортные данные, и все. Нотариально эти бланки не заверялись, да и сейчас не заверяются.

Не продали мне свои акции лишь два человека – их долю я выкупил позже.

В результате моих активных действий к нашим с Лукашовым акциям прибавились купленные, и в общей сумме мы стали иметь около пятидесяти пяти процентов акций «Луча», то есть контрольный пакет оказался у нас. Наступил кульминационный момент в моей предпринимательской деятельности.

* * *

Время шло. Клименко молчал, и я молчал, полагая, что он получил сведения о моей скупке акций у его бывших подчиненных, и не придал особого значения моей самостоятельности. Но все же я побаивался его реакции, и в душе постоянно держался некий сторожок ожидания – а вдруг все обернется полным крахом? Прощай тогда, бизнес! Прощай, прорисованное будущее! Я даже вздрагивал от тех «черных» мыслей, и гасил их сразу, не давая им развиться до неуправляемой тревоги, зная, что любая неопределенность побуждает к выжидательному бездействию, а это в бизнесе всегда опасно.

Исподволь я уже стал надеяться, что все прошло гладко. С прежней аккуратностью я выплачивал Ивану Борисовичу положенные дивиденды и не предполагал, что он «не в курсе» моих сделок с акциями. А летом Клименко наметил совещание директоров всех его фирм в Москве и пригласил на него меня. Поехал я без особой тревоги – делов-то…

Встречи со знакомыми людьми, разговоры, оценки по бизнесу, и опять в отношении меня тихо. Я и вовсе уверился, что все с акциями прошло без осложнений. А после совещания Иван Борисович попросил меня и Павла Михайловича Коркина, который стал его «правой рукой» в Москве, задержаться. «А вы, Штирлиц, останьтесь», – почему-то вспомнилась расхожая фраза из широко известного кинофильма, и защекотало в груди – не по мою ли душу эта полупросьба-полуприказ?

А Клименко, слегка хмурясь, высказал:

– Слушай, Виктор Сергеевич, что-то у тебя производственные показатели снизились и экономика не блещет? Ты имей в виду – я владею контрольным пакетом, и мне недолго директора поменять.

У меня и спина похолодела – я сразу понял, что Иван Борисович ничего не знает про акции, и надо как-то открываться. Тянуть дальше эту двусмыслицу нелогично и опасно – будет только хуже. Но что за этим последует? Гром и молния? Ведь при такой финансовой и административной мощи он может меня просто «раздавить», как букашку? Размазать… В разгоне неуловимых мыслей, в душевном трепете я даже затянулся с ответом, что со мной никогда не было, и Клименко поднял голову от бумаг, посмотрел на меня выжидательно. А, была не была! Решился я, и как головой в омут:

– Да, Иван Борисович, – отвечаю, сдерживая голос, – я подтверждаю, что дела в последнее время идут недолжным образом – показатели падают, но мы стараемся принимать определенные меры по исправлению этого положения. А с тем, что вы можете сменить директора, вряд ли можно согласиться, так как контрольный пакет акций не у вас, а у нас. – Все! Какие-то волны скатились с плеч, освободив напряженное дыхание, а Клименко насторожился:

– Постой, как это у вас? Смотри, сорок пять процентов моих, по одному проценту у Шмакова и Прохоренко. – И начал перечислять всех своих бывших подчиненных, которые имели в сумме те десять процентов акций, выкупленных мной.

– Иван Борисович, – решился я на последний шаг, – извините, но ни у Шмакова, ни у Прохоренко, ни у других акций уже нет – я их давно, почти год назад, выкупил и, поверьте, не думал, что вы до сих пор об этом не знаете.

Клименко поменялся в лице и откинулся в кресле.

– Павел Михайлович (а тот знал про акции), что там у нас по «Лучу»?

– Виктор Сергеевич прав, – отвечает в некоторой растерянности Коркин.

– Как?! – Иван Борисович резко встал из-за стола. – Ты же у меня ответственный за акционирование всех подразделений! Как ты мог допустить это?! – И с матом выгоняет своего заместителя из кабинета. – Завтра ко мне в одиннадцать часов с подробным докладом! – кричит он ему вдогонку. – Кто продал? Когда продал? – А мне: – Идите отсюда! Я вас видеть не хочу.

Потяжелели ноги. В голове тоненький шум. Вышел я из офиса, как побитая собака, и сразу в гостиницу. Мысли об одном и том же: как все же среагирует на мое заявление Клименко? Что предпримет? Зашибет или смирится? Ведь у него в управлении акции предприятий по всей России. Потеря контроля над «Лучом» – мизер. А все же?..

Взял я в буфете пару бутылок пива и решил расслабиться. Включил телевизор, устроился на диване. Смотрю интересную передачу, чтобы отвлечься. Но попробуй отвлекись при таком раскладе!

И вдруг телефонный звонок.

– Виктор Сергеевич, – раздался в трубке голос Коркина, – завтра, в одиннадцать часов, ты тоже должен быть у Клименко.

Вот так оборот! То видеть не хотел, то официальное приглашение. Что бы это значило? И в трубку:

– Хорошо, я буду…

Ночь почти не спал, все думал: казнит или помилует? Удержусь в «седле» или нет? Так и промаялся до утра.

С тяжелой головой и с таким же тяжелым сердцем приехал утром в офис за полчаса до назначенного часа. Сел в приемной, потею. Ровно в одиннадцать секретарь говорит мне:

– Заходите!

Тихонько приоткрываю двойную дверь и вижу, как Иван Борисович встает из-за стола, протягивает мне руку и говорит совершенно спокойно:

– Так, Витя, у вас пятьдесят пять процентов акций «Луча» и у меня сорок пять, садись – продолжим разговор. – И опускается не в кресло, а за приставной столик, напротив, и так же спокойно продолжает: – Давай вместе посмотрим, как показатели выравнивать в момент перехода контрольного пакета. – Взыграло сердце, застучало радостно: вот оно, что значит иметь дело с разумным человеком! И потянулся у нас деловой и толковый разговор. Никаких обид и претензий. А через год я выкупил у Клименко и те сорок пять процентов оставшихся акций, заплатив ему немалую сумму в долларах. Для того времени это была взаимовыгодная сделка. Вероятно, Ивану Борисовичу нужны были деньги. Ну а мне акции.

* * *

Я был рад, что Лукашов не стал усложнять наши отношения, устраивать ненужные разборки и принял мое верховенство без эмоциональных всплесков. Но непонятная тревога не оставляла меня – уж чересчур спокойно, едва ли не равнодушно, повел себя Петр, а он не из тех, кто так просто склоняет голову. И прав я был: где-то дней через десять Лукашов выплеснул на меня новую идею, предложив создать еще оно «юридическое лицо» на базе «Луча». При этом всю имеющуюся собственность: площади, оборудование, материалы, трудовой коллектив, направление бизнеса – он хотел разделить поровну. Чего-чего, а этого я не то чтобы не ожидал – не предвидел. Но Петр не был бы Лукашовым, если бы все не прикинул и не просчитал, хотя, в общем-то, его новая идея никак и ни в чем меня не ущемляла.

– Принцип такой, – говорил он мне, – я делю все поровну, исходя из своих усмотрений, а ты выбираешь любую из этих частей. Получится, что я не буду знать, какая половина достанется мне, а ты – не делишь.

Опять умно и комар носа не подточит, чего тут возражать?

– Хорошо, – согласился я, и вроде как-то спокойнее стало на душе, светлее: все же, несмотря на пакет акций в моем управлении, некоторая тревога по поводу наших дальнейших отношений у меня сохранилась: как-никак, а мы вместе начинали наш бизнес и вместе пережили, казалось бы, непереживаемое. А тут Петр сам предложил абсолютно справедливый и толковый вариант, исходя из которого окончательно и принципиально расставлялись все акценты в наших взаимоотношениях. Куда уж лучше! Оба на коне и не в обиде.

Прикинули, обсудили и решили безотлагательно заняться разделением. Перво-наперво провели инвентаризацию, сбалансировали все, учитывая даже такой фактор, как близость производственных площадей к дороге и силовым установкам. Ни тени недовольства или затаенных огорчений ни у Петра, ни у меня – все по-дружески.

После того как были оформлены необходимые документы, мы подписали «нулевой меморандум» о том, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не будем возвращаться к проблеме нашего разделения. Подписали без нотариуса, по совести, которую никто и никогда не заверит. Я утратил право производить киоски и мини-магазины – все это отошло Петру. А у меня остались пускорегулирующая аппаратура, светильники, малые архитектурные формы, ограждения. Все честь по чести.

И вскоре после подписания нашего решения Петр открыл новое акционерное общество «Металл». Название предложил я, поскольку на первых порах предприятие ориентировалось на изготовление стальных решеток, ворот, оград и других металлических конструкций.

Успокоилась душа, успокоились мысли, и разошлись мы с Петром Лукашовым более чем дружелюбно.

Я стал наконец полноправным хозяином «Луча». А как отрадно быть хозяином такого немалого предприятия, как «Луч»! Как это окрыляет и двигает к еще большей активности, к новым достижениям, новым надеждам! Ну а движение – это жизнь!

Глава четвертая

1

Лето уходило тихо. С мягким теплом и светлыми днями. В воздухе повсюду ощущался запах увядающих листьев. Они шуршали под ногами, словно жаловались на скоротечность своей жизни. Настроение выстраивалось грустно-проникновенное, со светлинкой и непонятным сожалением о чем-то несбыточном, ушедшем. Чаще и чаще стали тревожить мысли о несостоятельности моего семейного очага – без детей семья не семья. И, скорее, по той же причине, чем по зову души, Таня вдохновенно качнулась к православию. Вместо наших, пусть нечастых, походах в театр, на концерты, в кино, созерцательных прогулок по городу – она почти все свободное время стала проводить в храмах, на различных церковных мероприятиях, что заметно сказалось и на нашем домашнем уюте, и на душевном настрое, поскольку я никоим образом не мог составлять ей компанию – работа в «Луче» отнимала едва ли не весь запас не только физических, но и душевных сил. Частые Танины задержки по вечерам стали раздражать меня, хотя я и держался – не высказывал и не выдавал своих эмоций. Правильно я поступал или нет, оценить трудно – возьмись выяснять истину, и, скорее всего, скандала не миновать. А любой скандал неуправляемо, на подсознательном уровне, отдаляет людей друг от друга, и уже те отношения, те духовные нити, что связывали их до тех разборок – не вернуть, как ни старайся. С другой стороны, я интуитивно чувствовал, что мы медленно и неумолимо отдаляемся друг от друга. А в один из вечеров, не дождавшись Таню, я вышел прогуляться по ближнему скверу.

Сумерки затекли в хвою разлапистых елок и в густоту декоративных кустов, заметно обозначив вьющиеся среди них пешеходные тропинки, еще державшие последние отблески вечернего света и притягивающие взгляд своей непредсказуемой таинственностью, тонкими запахами увядания и тишиной.

Шел я по одной из них с затаенной осторожностью, не погружаясь в глубину тревожных рассуждений и улавливая лишь душевные отзвуки на мимолетные мысли, сознательно отгоняя всякие зацепки беспокойства. Хотелось хоть на какое-то время отмести непроходящие размышления о повседневной работе, неустоявшиеся и горьковатые думки о домашнем бытии, о наших с Таней разладах, интуитивно боясь в них погрузиться, осознать возможность наката пронзительной душевной боли.

В том зыбком равновесии духа обошел я весь сквер, вернувшись к исходному месту и привычно освежая взгляд яркой освещенностью улицы, заметил яркое такси, остановившееся возле соседнего подъезда нашего дома. Что-то меня придержало за кустами сквера, то ли откуда-то возникшее любопытство, чем я никогда не страдал, то ли непонятная осторожность, но я притих, наблюдая, – время было не очень-то богатое, и мало кто тогда пользовался услугами такси, тем более по темну, интерес у меня и проклюнулся.

Миг, и на тротуар из такси выскочил юркий мужчина, а за ним, оперевшись на протянутую руку, Таня. И екнуло сердце, тесно стало ему в груди, неуютно – вот тебе и «фунт лиха»! Мотай нервы на кулак, души себя злом или безысходностью, пока не задохнешься. Еще что-то приплясывало в груди, тянуло меня на светлую надежду – мало ли что, но и это сомнение улетучилось, когда они, прощаясь, поцеловались. Ошпарило меня нежданное открытие не меньше, чем холодный душ в накаленной парилке, ноги отяжелели. С минуту я стоял, ошарашенный увиденным, отмечая отупевшим взглядом, как Таня спешит к нашему подъезду. В груди медленно-медленно утихали обжигающие сердце чувства. Наваливались неподъемные разуму мысли: что же делать? Устроить допрос с пристрастием? Разнос с размахиванием рук? Или сделать вид, что ничего не знаешь? Перекидывал я туда-сюда эти вопросы, пока на ватных ногах двигался к дому, и каким-то образом притушил в себе и накипь зла, и горечь тяжкого обмана, утвердившись, что не стоит подниматься на дыбы, сминать все то, что имеем, – время нас рассудит, выявит что к чему, а скандал может привести к быстрому разрыву, взаимной ненависти или даже вражде. Ни к тому, ни к другому я морально не был готов.

Утвердиться-то я утвердился, но как удержать себя в узде и не выдать истинных чувств при домашнем общении, в интиме? Как устоять и не сорваться в холодную зыбь или в сумрак безразличия? И это не на час или день, а на неопределенное время, которое в таких случаях не скоротечно?.. И чем дальше – тем труднее и труднее удавалось мне играть в ту игру. Лишь работа снимала тягость душевного плена, оттесняя в глубины сознания сторожок отвратных чувств. Словно некий взведенный для выстрела курок ставился на предохранитель. Но хитри – не хитри, а природу не обхитришь, как я ни старался, ни держал себя в русле привычного течения, Таня, видимо, уловила все же неким неподвластным человеку образом иную тональность моего поведения и, ни о чем не спрашивая, как-то поутихла, погасла, что ли, стала тускнее. Вряд ли она предполагала, что я знаю о ее тайных связях с другим мужчиной, скорее всего, она это связывала с тем, что у нас нет детей.

* * *

В это не легкое для меня время Лукашов вдруг предложил совместную поездку в Крым, на отдых. То ли он догадывался о моей семейной неурядице, то ли знал что-то – связи у него по городу были широкие.

– Подустал, подустал, – глядя мне в глаза, высказался он, – заработался, пора и размяться…

Таня, как показалось мне, даже с некоторой радостью одобрила мое решение о морском отдыхе, и через пару дней мы с Петром уже валялись на лежаках.

Солнце, море, пляжная идиллия и абсолютная расслабленность лишь на какое-то время подавили в душе непонятную тоску. Бессмысленное времяпрепровождение и однообразие уже к середине намеченного срока утомили меня. В душе стала копиться грусть о нашем тихом, утопающим в таежной зелени Северске. И, вероятнее всего, я бы вскоре отъехал домой, если бы не случайность.

Тихо дышало море, так тихо и завороженно, как бывает только на юге в прозрачную, без какого-либо ветерка, ночь. Дали таинственно мерцали. Вдоль набережной светились матовые фонари, окруженные роем бабочек-поденок. В ярком колпаке танцплощадки билась зажигательная музыка, а у пирса, на котором мы стояли с Лукашовым и вглядывались в не доступные взору дали, лениво покачивались полупрозрачные купола прибрежных медуз, от самых маленьких, с грибную шляпку, до размашистых, едва ли не под зонтик. Глядя на них, я перелетел мыслями от тропических островов в наши леса, где всегда в такое же время гуртились на пнях и валежниках семейки осенних опят, а в сосновых молодняках еще попадались маслята и рыжики, и вроде уловился их таежный аромат, шевельнул душу.

– Пойдем отсюда. – Я дернул Петра за рукав. – А то тоской потянуло от морских далей.

Лукашов, вероятно, чувствуя нечто схожее, усмехнулся:

– А, может быть, из-за гор?

– И из-за гор тоже.

– Ну, давай и тряхнем «стариной» на танцплощадке. Уж больно там женщины смеются заразительно, даже сквозь музыку слышно.

Не хочу сказать, что я был завзятым аскетом в общениях с привлекательным полом, но тесные отношения не признавал. Да и Петр не слыл бабником, и скорее от нечего делать, чем от устоявшейся мысли, мы медленно потянулись вдоль пирса к танцплощадке.

Первое, что полыхнуло перед глазами – женщина, стройная, гибкая, в ярком платье, не то цыганка, не то похожая на цыганку, танцевала посредине круга зевак, хлопающих ей в такт музыки, какой-то южноамериканский танец: ни то хабанеру, ни то румбу, ни то вовсе мне неизвестный – я не очень-то в них разбирался. Жарко! Красиво! Изящно. С привлекательной, белозубой, улыбкой.

Петр толкнул меня локтем:

– Смотри, какой блеск! Какие фуэте! Хоть самому ныряй в эти волны от платья.

Ничего подобного я раньше не видел. Все так и переливалось в вихре четких движений молодой женщины, казалось, что и воздух вокруг нее вьется искрометно, и свет от фонарей, заливающий танцплощадку, порхает, что те бабочки – поденки.

– Здорово! – поддержал я его мнение, а сам вдруг подумал: надо бы с ней познакомиться.

Вспыхнула шальная мысль, да и осталась, не потухая.

– Бис! Бис! – закричали зеваки. – Еще, еще! Цыганочку!

Это было что-то! Буря в танце! Никто и никогда до сих пор, даже в неком приближении, так не плясал! Доселе не стерлась из памяти та пляска, что выплеснула на наши чумные от восторга взоры и души незнакомка.

После такого фурора пробиться к той женщине было невозможно, и я, с некоторой горечью в душе, потянул Петра в гостиницу.

– Скажи, понравилась? – От такого хитреца вряд ли что можно было утаить, и я промолчал. – А что? Можно и подзаняться, а то, вижу, ты стал в последние дни вянуть, что осенний лист. Теперь цель и задача появились, действуй.

– Пошел бы ты, Петр Петрович, со своим подначиванием куда подальше, и лучше прямо сейчас.

– Я-то пойду, да без меня ты будешь долго плыть не в ту сторону, и утонуть не мудрено в той «морской» буре, что выдала нам цыганка.

– Откуда ты взял, что она цыганка?

– Сову по полету видно. Да и внешне она из тех степей…

Поболтали, пошутили да и успокоились. Но моя безрассудная мысль не успокоилась. А к обеду следующего дня Петр заявляет:

– Зовут ту ундину Лизой, и живет она в другом корпусе нашего дома отдыха. Можно и узнать, в каком номере.

Ну и проныра! Я еще никаких шагов не мыслил предпринимать, а он уже на́ тебе – на «тарелочке» принес нужные сведения.

Прикинулся равнодушным.

– Живет, ну и пусть себе живет. – Да разве Лукашова обхитришь!

– Да ты не больно-то мудрствуй – я уже с ней познакомился и тебя готов познакомить. – Каким образом ему все это удалось, Петр так и не сказал, сославшись на личную тактическую тайну.

В такой же вечер в туманно бирюзовой неге, возле винного кафе, спрятанного в виноградных лозах у излучины набережной, Петр познакомил меня с Лизой.

Порывистая, непоседливая и игривая, заразительно радостная – если она смеялась, то удержаться от такого же смеха было невозможно – она еще больше подняла мое любопытство, в лоне которого стало выпестовываться нечто щекочуще-сладкое, таинственно-тревожное, потянувшее душу в иное, не свойственное моему жизненному прагматизму, состояние.

Прогулки, разговоры. Танцы. Оказалось, что Лиза до этого занималась танцами профессионально, и вскоре мы с нею отчебучивали на танцплощадке кубинскую румбу. Никогда бы не потянулся я в то несерьезное, по моим критериям для солидного мужика, бизнесмена занятие, а тут на тебе – румба. За несколько вечеров Лиза научила меня этому зажигательному танцу, который в иных условиях и с иным тренером я вряд ли бы освоил и за месяц, и все с шутками-прибаутками, заразительным смехом. И как в особую ауру я погрузился: лежу на пляже, а вместо накатных волн перед глазами волны Лизиной юбки. Лягу спать – снова эти волны. А еще через пару дней я понял, что просто влюбился. Ну и что? Отвечал я сам себе на всполохи мыслей. Семьи у меня, по большому счету, нет. Прежняя любовь «растаяла в тумане льдинкою». У Тани свое проклюнулось. Настал момент истины. Так в чем же дело? Гуляй, душа! И пошло-поехало. Правда, Петр не одобрил моих слишком глубоких намерений, заявив, что любые курортные романы должны заканчиваться полным разрывом.

– Всякий петушок и всякая курочка должны знать свой шесток и устраиваться в конце концов на нем, а не на чужом насесте.

Внемля его совету, я сразу не решился на серьезные шаги, и мы с Лизой попрощались, уговорившись на перспективный разворот наших отношений. А разворот начался с того, что Лиза потребовала от меня активных действий, заявив, что, если я хочу быть с ней, то должен по приезду в Северск в трехдневный срок развестись с женой, вернуться в Курск, где она живет, и документально оформить новый брак. Мои аргументы, что жена – тоже живой человек и все сделать так быстро не получится: это не шапкой помахать и не перчатки снять – нужен какой-то срок, чтобы уравновесить душевные издержки, как говорится, спустить их на «тормозах». Но Лиза не соглашалась с моими доводами. Как оказалось впоследствии, с ней вообще трудно было о чем-либо договориться – неаргументированный она человек. На том и расстались: я вернулся в Северск, она – в Курск.

Начались мои «окаянные дни». С одной стороны, я продолжал жить с Таней, зная о ее тайных встречах, с другой – мысли постоянно сталкивали меня на воспоминания о Лизе. Никаких активных действий, чтобы развязать этот узел, я не предпринимал, опасаясь сломать привычный, устоявшийся жизненный разворот и повредить не только своему имиджу, (а я уже имел достаточно заметный вес в обществе), но и бизнесу, без которого свою жизнь не мыслил. А время шло…

2

Ориентируясь на те или иные социально-политические процессы, поднимающиеся в стране, наши северские предприниматели решили тоже объединиться, чтобы совместно противостоять негативным явлениям, мешающим бизнесу, и мы организовали свою «Ассоциацию предпринимателей», вошедшую в состав областного «Союза предпринимателей». Первым президентом ассоциации выбрали меня. Но уже к концу года в связи с семейными сложностями и нестабильностью на производстве, я добровольно отказался от этих полномочий, понимая, что мне или быть преданным бизнесу, или забросить бизнес и полностью отдаться общественной работе – поскольку, в силу склада характера, формально выполнять свои обязанности я не мог. Но в большей мере на мое решение повлияла все та же неопределенность в личной жизни. Телефонные разговоры с Лизой все больше и больше уводили меня от привычного быта, от Тани, даже от бизнеса. В душе тревога, в мыслях хаос. И долго такое состояние не могло продолжаться. В конце концов я оформил командировку в Курск и встретился с Лизой для окончательного определения наших дальнейших отношений. Она не отступала от своих первоначальных требований, согласившись лишь на переезд ко мне в Северск.

Началось самое трудное и болезненное. Как ни готовил я себя к неминуемому разговору с Таней – не получилось ровненько да гладко. Ничего не сказав ей о том, что знаю про ее интимные похождения, решил уповать на отсутствие у нас детей, без которых семья немыслима. Но реакция Тани оказалась для меня неожиданной – она вдруг неудержимо расплакалась. Я-то полагал, что у нее в сердечном плане все устоялось, а тут рвущие душу слезы, которые я не мог переносить в принципе, и чтобы не раствориться в них, не сдать назад, решил просто уйти.

Впору бы напиться и отмахнуть все то, что на меня навалилось, да я знал, что алкоголь – лишь временный обман и не может спасти от истины. С рюмкой хорошо быть в здравии, в радости, в веселье, в теплой дружеской беседе.

Я и завалился на тахту в моем новом, почти полностью достроенном доме, с тяжелым сердцем и не менее тяжелыми мыслями, осознавая, что моя жизнь дала трещину, наступил особый, судьбоносный момент.

А на следующий день Таня сама позвонила мне и заявила, что согласна на развод. Еще через два месяца мы расторгли брак. Об условиях развода мы без особых трений договорились. Я стал жить в коттедже, Таня осталась в квартире. А еще через месяц ко мне переехала жить Лиза и в скором времени заявила, что беременна. Столько лет я надеялся услышать это ошеломляющее, бьющее сладостным фонтаном в душу, известие! И вот – свершилось! Я стану отцом! Ну как тут не закрутиться в ободряющем вихре жизненных надежд? Я и закрутился. И не только по бизнесу, но и в общественных делах, и от нашего областного «Союза предпринимателей» был избран делегатом первого «Всероссийского съезда представителей малых предприятий».

Кремль. Большой зал Дворца съездов, сияющий в позолоте. Радостные, одухотворенные лица. После всевозможных докладов и прений выступил Ельцин, как всегда, азартно, многообещающе, захватывающе. Аплодисменты, аплодисменты. Как когда-то писали наши газеты – переходящие в овации. После – шикарный фуршет. Разговоры по обмену опытом. Обмен адресами. Договоренности о возможном сотрудничестве.

Вернулся я в Северск с ободренными чувствами и радужными мыслями, не предвидя, что всего через пару лет грянет все обрушивающий дефолт, который проникнет во все уголки нашего хозяйства и коснется меня лично.

* * *

Общения на съезде, важные договоренности как бы наполнили меня новой энергией. Ничуть не оставляя без внимания бизнес, я вновь стал членом правления «Союза предпринимателей» и вскоре выступил инициатором создания нашей юридической группы. Мы начали давать бесплатные консультации по предпринимательству и со временем поднялись до заметных и влиятельных людей в городе. А еще через некоторое время выдвинули своих кандидатов в городскую думу и прошли блоком – четыре человека стали депутатами, в том числе и я. Меня и раньше узнавали на улицах, здоровались, а тут мой авторитет и вовсе взлетел на солидную высоту. Не лукавя скажу, что это общественное признание ложилось бальзамом на душу, льстило и не только добавляло отрады, но и заряжало особой энергией, двигая к еще большей активности.

3

Зимой Лиза родила мне дочь, которую мы назвали Дашей, и трудно что-либо сказать о тех чувствах, которые охватили тогда меня, поскольку все потонуло в разливе одухотворенной радости. Она, эта радость и носила меня на своих воздушных крыльях. Казалось бы, вот оно, настоящее счастье! Чего еще ждать от жизни? Но мы не в силах угадать, что нас ожидает за чертой осмысления.

В хлопотах о семье, создании для Лизы и дочери комфортных условий бытия, в бизнесе, выполнении депутатских обязанностях пролетело холодное время, затуманились дали от наплывающей с южных краев теплоты. И как-то исподволь, легкими накатами на мою радужную осветленность стали наслаиваться некоторые противоречия в отношениях с Лизой. Она оказалась чрезвычайно эмоциональной, и убедить ее в чем-то своем было невозможно, а такой человек в семейной жизни тяжел, ибо слышит только себя. К тому же у нее открылись неизвестные мне ранее увлечения магическими ритуалами. Всякие там «присыпки-притруски», нашептывания, наговоры-заговоры, бабки-дедки. Не раз я обнаруживал скрытные ее действия в этих смутных делах. На что она не давала какого-либо вразумительного ответа, а лишь наивно улыбалась.

Как-то прихожу домой, а в каждой комнате горят по углам свечи.

– Что это? – спрашиваю.

– А это к деньгам, – ласкаясь, шепчет она. – Чтобы они никогда у нас не выводились. Примета есть такая.

– У меня тоже есть своя примета по этому поводу, – говорю ей полушутя-полусерьезно. – Работать надо.

Тут же отстранение, надутые губки, обида.

Надо сказать, что сама Лиза никогда и нигде не работала, но это ее ничуть не смущало, и она не раз и не два поучала меня, как надо жить, что делать. «Наводила» на ум-разум, причем настойчиво, безапелляционно, с бурным проявлением ненужных эмоций, хотя все ее доводы не имели под собой никаких реальных оснований. Моего же голоса она и слышать не хотела. Все эти ненужные всплески неуравновешенного характера быстро выводили меня из состояния психического равновесия, отрицательно сказываясь и на моем здоровье и на результатах работы. Я даже начал потихоньку глотать успокоительные таблетки.

Дальше – больше, при малейших противоречиях Лиза стала закатывать истерики. Да такие, что после них падала на кровать и отлеживалась, не разговаривая и день, и два.

Анализируя наши беспочвенные ссоры, я понял, что у Лизы накопился обвальный потенциал отрицательной энергии, который требовал постоянной разрядки. Она и разряжалась на мне, вытягивая телесные силы. Долго такое продолжаться не могло. Я стал чувствовать себя одиноким. С одной стороны «отрезанный ломоть» – Таня, трепетные чувства к которой погасли давно, оставив взамен лишь уважение да легкую теплоту родства – ведь мы с ней прожили больше десяти лет. Дорога туда мне была заказана – это условие Таня поставила еще тогда, при разводе, и я достаточно хорошо ее знал, чтобы на что-то надеяться. С другой – Лиза, сжигающая мою любовь к ней своей непредсказуемостью и неадекватностью поведения. И выходило, что у меня, несмотря на то что имелись жена и дочь, семьи фактически не получилось: не было главного – духовного единства, без которого семья не может быть состоятельной. Вырисовывалась странность моего положения. Казалось бы, есть дом, есть бизнес, я депутат городской думы, небедный человек, а в личной жизни неурядица, провал.

Так и сяк перекатывал я свой жизненный разворот, в охвате которого совсем еще недавно душу переполняла радость, и спрашивал не то самого себя, не то виртуальную судьбу: почему так нелепо и так отвратно все происходит в моих сердечных делах?

Потекли думки, что с Лизой нормальную жизнь вряд ли удастся наладить, и надо что-то предпринимать, пока не поздно. Пока Даша несмышленыш и я не прикипел к ней душой напрочь. Тянуть дальше такую нервотрепку и бессмысленно, и опасно – рядом временная грань по созданию иной семьи: тридцать семь за плечами. По самой легкой прикидке, в семье должно быть не меньше двух детей, на что уйдет лет пять – семь, мне будет за сорок, а детей надо поднять, выучить. Пройдет еще, самое малое, двадцать, двадцать пять лет – возрастной предел. А как же внуки? Их тоже не плохо бы направить в нужное русло. А надо еще найти подходящую девушку, получше ее узнать, чтобы не с бухты-барахты вваливаться в это серьезное дело, тем более что негативного опыта у меня выше головы. А впереди сердечная пустота – нет даже намека на какой-то интимный всплеск. Когда и что может произойти – неизвестно, а без любви я жениться не смогу и не намерен. Вот и гони душу на дыбу, вертись-крутись. Но как ни крути, а нужно было выруливать из той жизненной неразберихи – иначе завал, а возможно, и душевный крах, одиночество.

Пожалуй, впервые в жизни я был в полной растерянности, немоготе. В тяжелейшей душевной немощи. Держал меня в рамках нормальности, на плаву только бизнес. Но тяни не тяни, а чему быть – того не миновать.

* * *

После очередной истерики я заявляю Лизе, что нам пора прекращать нашу совместную жизнь.

– Должные отношения у нас не наладились, любовь сгорела, и нечего друг другу мотать нервы, – мотивирую я свое предложение. – Дочь я не оставлю без должного обеспечения. Тебя – тоже…

Она сразу же схватила веревку и полезла в подвал, пытаясь имитировать суицид. Что тут поделаешь? Пришлось отступиться, утешать, уговаривать. И складывалась сложнейшая дилемма – я не хотел с ней жить, а она по малейшему поводу впадала в такую истерику, что становилось не по себе, даже жутковато. И поневоле роились мысли: а все ли у нее в порядке с психикой? Возникла тупиковая ситуация, погасить которую я был не в состоянии. Начались головные боли, запрыгало давление, зашалили нервы. Появилась угроза не только моему здоровью, но и жизни. Куда еще-то дальше?

За Вагаем жила какая-то бабка-знахарка, и Лиза меня туда потянула, говорит: вот съездим к ней, пусть она погадает – может, ты меня и полюбишь, а если нет – тогда расстанемся. Что делать? Хоть какой-то выход забрезжил. Поехал.

Дорога до Вагая не больно длинная, по нашим сибирским меркам: три часа на машине – и мы на месте. Обычный крестьянский дом из рубленого леса. В сенях пахнуло увядшими травами, вениками, непонятной жутью. И не успел я подойти к двери, как она открылась, и на пороге возникла еще не очень старя, довольно грузная женщина. Не здороваясь, она заявила:

– Проходьте, я вас ждала.

Вот тебе и жуть-муть: то ли правда, то ли услышала нашу машину или увидела из-под шторы в занавешенном окне.

Темновато, таинственно. Те же запахи с примесью какого-то более тонкого аромата.

Хозяйка поманила Лизу в темную комнату, и они ушли. Я остался один в полумраке, с невеселыми, даже тревожными, мыслями. Еще бы – никогда до этого я не пользовался услугами народных знахарей. Мало ли что? А вдруг эти гадания и вовсе обрушат мою душу? Вдруг я не выстою против бабкиных заговоров? Вдруг… Но немалым усилием воли я сбросил ненужное оцепенение и приготовился стоять за себя накрепко.

Ворожея переоделась в какие-то старинные платья и велела мне сесть на стул. Я подчинился, даже не посмотрев на Лизу.

Крутилась вокруг меня эта бабка, крутилась: долго нашептывала что-то, а в заключение обрызгала непонятным отваром с елейным запахом. За все время процедуры я не произнес ни слова.

С некоторым ироническим настроением я вышел на улицу, и стал дожидаться, когда появится Лиза, оставшаяся ни то рассчитываться со знахаркой, не то получать какие-то советы.

Солнечно, светло. Вольготно.

С радостной улыбкой вышла Лиза.

– Нет, – говорю я ей. – Не помогло. Не вернулась моя любовь к тебе.

– Не все сразу, – отвечает она, – подожди с недельку…

Но ни через неделю, ни через две ничего не изменилось в моей душе по отношению к Лизе. И снова истерики, притворные приступы мигрени…

Чтобы хоть как-то отвлечься от постоянной нервотрепки да и немного подлечиться, поехал я в наш областной санаторий.

Дней через пять, отлежавшись и придя в спокойное состояние, я решил сходить к психологу, посоветоваться по поводу моей семейной ситуации.

Приняла меня пожилая, с добрым взглядом, женщина. Терпеливо, не прерывая вопросами, выслушала мои объяснения и говорит:

– История ненова, но жить в таком напряжении нежелательно. Могут быть непредвиденные осложнения как в семейных отношениях, так и со здоровьем.

– Знаю, – говорю, – и чувствую, но не нахожу сил уйти. Как быть?

– А ты уходил? – Она внимательно поглядела на меня.

– Ну как? Я ей в глаза говорю, что не хочу с тобой жить, не люблю, а она или впадает в жуткую истерику, или грозится суицидом.

– Но ты же не уходил. Возьми да уйди, вот прямо сейчас звони и скажи ей еще раз об этом. И запомни: кто бежит с веревкой и выказывает свои намерения – тот никогда этого не сделает. Такое решение принимается быстро и в определенном психическом состоянии…

Сняв с телефона трубку, она протягивает ее мне.

– Ну, смелее!

Набираю свой домашний номер и говорю Лизе:

– Знаешь, я тут еще раз все обдумал и пришел к окончательному выводу, что наша совместная жизнь закончилась. Я больше не вернусь. – Не дожидаясь ответа, положил трубку.

Ночь не спал, мучился: а вдруг она действительно что-нибудь с собой сделает или дом подожжет? Да мало ли что взбредет ей на ум!..

Мучился, но звонить больше не стал, выдержал, поборол разъедающий душу трепет. Кинул судьбе вызов: а будь, что будет – назад возврата нет.

Утром полегчало, хотя и не настолько, чтобы отмести выжидательную тревогу. А что там, дома? Какие вести мне прилетят оттуда? В общем, с этой «занозой» я проходил еще два дня. А на третий Лиза сама мне позвонила и сказала, что согласна уехать, но с условием:

– Ты должен купить мне квартиру в Курске, машину, – безапелляционно заявила она, – и чтобы у меня всегда был материальный достаток.

– Да не вопрос, – говорю, – сделаю все, как ты желаешь…

Сам я не поехал в Курск, оставшись в санатории, а отправил туда своего помощника. Он купил ей квартиру, машину и поставил на довольствие.

Глава пятая

1

Непредсказуемо сложно я воспринял свою свободу от семейных уз и истерик. С одной стороны, никто меня не допекал разными претензиями и необоснованной ревностью – дыши полной грудью, радуйся жизни и моральной свободе; с другой – непривычная тишина и пустота в доме, холостяцкие ночи и глухое одиночество угнетали. Они, эти разнополюсные чувства, то уравновешивали друг друга, то переплясывались в ту или иную сторону, нарушая душевный покой. И опять же, спасала работа, отвлекая и от налетных радостей и от налетного уныния.

В наступившем году мы поставили на «бойком месте» несколько металлических киосков. Точнее, мы их изготовили и продали предпринимателям, занимающимся торговлей. Продали и забыли, но не прошло и полгода, как нам напомнили о них, и с неожиданной стороны. Киоски тянулись вдоль опушки городской рощи, и продавцы из них валили всякий мусор прямо в рощу, ничуть не считаясь ни с какими санитарными нормами. А кому это понравится? И санитарная служба города вдруг навалилась на нас, хотя мы никакого отношения к той торговле и к тем нарушениям не имели. Понятно, предпринимателей много и каждого в отдельности ущемлять сложно, а мы одни. Крутили, вертели. Я отмахивался как мог, но до конца отмахнуться не получилось. Вызывает меня как-то мэр города (а я еще состоял в депутатах городской думы) и заводит разговор про те киоски.

– Надо бы, – говорит, – как-то облагородить торговые киоски, а то их вид портит общий архитектурный облик центра города. Ты их делал – тебе и карты в руки…

Я бы, конечно, мог отговориться от его полупредложений-полуприказа, да ухудшать отношения с главой города не резонно. Пришлось вплотную заняться и киосками, и самонастроенными прилавками, растянувшимися по другую сторону тротуара вдоль киосков. Вспомнилось, как в одну из деловых поездок в Екатеринбург я видел там арки, выполненные из появившегося совсем недавно сотового поликарбоната. Красиво и практично! И мы решили подвести под общую крышу и деревянные прилавки, и тротуар, и киоски, да еще и с подсветкой. Облагородили прилавки, подняли фасадную стенку, ажурную крышу и все из сотового поликарбоната. Зажглись гирлянды лампочек, и засиял торговый ряд, а мы оформили новое юридическое лицо: ООО «Сад».

Частники в киосках так и остались частниками, а за пользование торговыми прилавками мы стали брать определенную плату. За короткий срок эти торговые ряды приобрели высокую популярность среди жителей Северска. Продавались там и продукты питания, и одежда, и многие, необходимые в быту товары. Причем в самом людном месте. Без очередей и прочих неудобств. Директором «Сада» стала Нина Владимировна Куянова, до этого работающая в «Луче» менеджером, толковый и деятельный специалист. Она и повела на дальнейшее развитие это направление предпринимательства. Но об этом позже.

* * *

Новые подвижки занимательны. Не стоишь на месте – значит живешь. Но при всем притом я постоянно держал во внимании намечающиеся изменения на общем рынке и как-то заметил, что особым спросом стали пользоваться пластиковые окна со стеклопакетами. Посоветовавшись со своими ведущими специалистами, я решил приобрести импортную линию по изготовлению таких окон. Стал искать, где дешевле. Тут приходит ко мне один из наших северских предпринимателей – Рожнов Максим, и говорит, что уже купил немецкую линию по выпуску стеклопакетов, а две линии на один город будет многовато, и предлагает мне на паритетных условиях смонтировать это оборудование на моих производственных площадях. Все комплектующие изделия: профили, фурнитура, материалы – из Германии, через московских оптовых поставщиков, с которыми у Рожнова были твердые договорные отношения. Да еще и без предоплаты. Подумал, посчитал и согласился. Времени на монтаж ушло немного. Тем более, что я лично контролировал и его, и опытный пуск всей технологической цепочки. И вот первая в области автоматическая линия стала выдавать пластиковые окна со стеклопакетами. Все пошло здорово! От покупателей отбоя нет. Прибыль растет. Но моя удовлетворенная радость оказалась преждевременной.

В конце июля 1998 года мы получили из Москвы три фуры материалов и комплектующих изделий для этой линии стоимостью более миллиона рублей (а курс марки тогда составлял чуть больше трех рублей). Согласно договорным обязательствам, мы имели право рассчитываться с поставщиками не сразу, а по мере сбыта готовой продукции, оплачивая их поставки рублями. Они же гнали в Германию марки.

К двадцатым числам августа мы перевели на счет наших поставщиков требуемую договором сумму (в рублях), рассчитавшись с ними в полной мере. Но деньги тогда перечислялись из банка в банк с большими затяжками, и в Москве получили наш перевод только двадцать пятого августа. К этому моменту курс марки (в один день – «черный вторник») поднялся с трех рублей до пятнадцати. Мы перед поставщиками свои обязательства (финансовые, юридические, по совести, как угодно) выполнили, а им тоже надо рассчитываться с немцами, но уже в марках, стоимость которых повысилась почти в пять раз, а за те деньги, что мы им перечислили, нужное количество марок не купить. Начались разборки. Москвичи стали требовать от нас оплату последней поставки валютой, а в договоре обозначена рублевая сумма, которую мы выплатили. Вот тебе и ни дать ни взять: «сойка в воробьином гнезде». В подобную ситуацию тогда «влетела» почти вся страна. И мой партнер, у которого были свои отношения с поставщиками, предлагает удовлетворить их претензии и вместо одного миллиона рублей выплатить пять! То есть эту огромную сумму должен выплатить я – производство-то на мне!

– Послушай, – говорю я ему, – как ты это себе представляешь? Где мы возьмем пять миллионов? У нас их нету.

– Но они-то оплачивают в марках.

– Ну а мы при чем?

– Ни при чем, но тут такая ситуация, что могут и с автоматами приехать.

– Я не первый год в бизнесе. С автоматами приезжают тогда, когда ты что-то не выполнил, а у нас по договору и по закону все в ажуре. А если и приедут, то вначале на разговор. Пусть приезжают – выясним: кто кому должен и за что должен.

Но Рожнов продолжал настаивать на своем, мотивируя тем, что до нелицеприятных разговоров доводить нельзя. Я не уступал.

Как учредитель, а вначале и собственник Рожнов имел юридическое право подписи протокольных решений и соответствующих им документов. Он (без моего согласия) взял печать, поехал в Москву и подписал там официальный протокол о том, что мы обязуемся оплатить поставленные материалы и комплектующие изделия марками. А это уже все – против такого документа возражать бесполезно. У меня, поскольку я руководитель производства, возникает огромная задолженность – помимо выплаченного миллиона нужно отдать еще четыре! И этот «черный вторник» проходит по моей собственности «горячим утюгом». Мне ничего не остается делать, как продать свой контрольный пакет на стеклопластиковое производство, включая оборудование, то есть «с потрохами», чтобы рассчитаться с новоявленным долгом. И я это сделал. Купил его у меня Перхун Аркадий Николаевич. Я от этой сделки ничего не заработал – все было отдано москвичам. А позже Перхун выкупил у Рожнова и его часть.

2

Дефолт – пугающее слово, неприятное. Не по-русски звучит и не по-русски проявляется. Прокатился дефолт по моему производству и по моей душе, едва не свалив меня в яму банкротства. Потянулись серые дни убийственной, по пятнадцать часов, работы. Одно спасло от полного упадка душевных сил – знакомство с Лерой.

Еду я как-то по улице Пушкина еще в начале июля на своем черном «мерседесе», гуляю взглядом и на дорогу, и по сторонам, тешась мыслями о том, что я холост, свободен и мне всего-то тридцать семь лет. А с тех пор как уехала Лиза, меня почти не покидали мечты о встрече с женщиной, способной воплотить в реальность мои семейные надежды. И тут, смотрю, идет впереди девушка в белых брюках, стройная, с точеной фигуркой, и не просто идет, а походкой манекенщицы на подиуме. Толкнуло что-то в душе и отозвалось в шальных мыслях: никогда в жизни я не позволял себе озорства в таких случаях, а тут обгоняю девушку, останавливаюсь и иду ей навстречу. Вижу, она и на лицо симпатичная.

– Здравствуйте! – говорю.

– Здравствуйте, – отвечает.

– Можно с вами познакомиться? – Это на улице-то, средь бела дня!

Она смотрит на меня с затаенной насмешкой и говорит:

– А зачем?

Я как-то растерялся на мгновенье – не скажешь же: хочу на тебе жениться, и бормочу невнятно:

– Ну, извините, – разворачиваюсь и шагаю к машине.

Легкая досада на себя за то, что не смог найти достойного ответа на вопрос девушки, тронула душу. «Олух царя небесного – нет опыта в уличных знакомствах и соваться в таком разе нечего», – а сам – на газ и поехал.

Рулю, словно на автопилоте, а сердце, как в той известной песне: «щемит и щемит» – вроде как судьба от меня уходит. Почти до предприятия доехал, а тревога не отпускает, бьется птичкой в клетке. «Судьба, судьба!» И опять же, как на автомате, разворачиваю машину – и назад. И, слава богу, девушка еще топала по тротуару! Снова проделываю тот же маневр: обгоняю ее, останавливаюсь – в мыслях сумятица, никаких подходящих слов на ум не приходит. В душе сумбур. Машинально, достаю визитку и говорю:

– Девушка, я не знаю – для чего это делаю, но на всякий случай возьмите вот мою визитку, – впихиваю ей визитку в раствор сумочки, разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, поспешно, из-за боязни возврата визитки. Даже не подумалось, что ее просто-напросто могут выбросить. Будь, что будет, но все же какая-то ниточка пролегла между нами, а с нею и надежда на знакомство затеплилась.

Изо дня в день ждал я заветного звонка. Устремлялся к телефону при каждом его дребезжании, но тщетно – она не звонила. В такой тревожной сумятице прошла неделя, вторая потянулась – долгожданного звонка так и не последовало, а я почему-то был расположен к тому, что он будет. Расстроенный, я рассказал о своем дефилировании на автомобиле другу Роману (тогда он был главным архитектором города).

– Безнадежное дело, – говорит Роман. – Ты мне все уши прожужжал про эту девушку, а сам не знаешь ни имени, ни адреса, где живет, ни чем занимается.

Обвял я, потушил интерес к текущим дням, и на работе перестал гореть. Да и дом – не в дом, одна душевная маята.

Где-то через пару дней мы встретились с Романом на улице. Стоим, разговариваем, и вдруг у меня глаза на лоб полезли – идет она! Да прямо в нашу сторону. Толкнул друга локтем и взглядом показываю на прекрасную незнакомку. Он сразу понял что к чему по моей засиявшей физиономии и преграждает девушке дорогу. Тут и я рядом. Здороваемся. Я, как вроде бы уже знакомый, говорю:

– Это Роман Андреевич – главный архитектор города, а меня вы знаете по визитке.

– Лера, – отвечает девушка и с некоторой иронией смотрит на нас.

– Давайте посидим где-нибудь в кафе, – заторопился я, – познакомимся поближе. Тем более, что погода сегодня не ахти какая привлекательная (было и впрямь пасмурно).

Вижу – девушка посерьезнела и говорит:

– Я сейчас занята – иду на работу.

– Тогда давайте после работы встретимся, – поддержал меня Роман.

Она помедлила.

– Хорошо.

Я снова заторопился. Стал называть более-менее подходящие места в городе, расположенные поблизости. И мы договорились.

Как на крыльях, полетел я на работу, и до самого вечера ничто не шло на ум. Мысли о встрече с нею нагнали в душу такую негу, что все мои производственные проблемы растворились в ее благостном эфире.

И вот – вечер. Приезжаем мы с Романом в условленное место чуть раньше назначенного времени – нет никого. Пятнадцать минут, двадцать, полчаса – нет нашей девушки. Роман и говорит:

– Не надо было тебе быть таким назойливо прямым. Вот и спугнул это милое создание. Мягче бы надо с нею общаться, дипломатичнее.

Легко ему сказать – дипломатичнее. Я этой уличной этике не учился. И снова уныние, день не в день, полная неизвестность. Прошло недели две.

Где-то в середине июля едем мы снова с Романом по проспекту на моей машине и смотрим – идет она, да с ребенком – маленькой девочкой лет двух. Роман и говорит:

– Хо, все понятно – она замужем, да еще и детная. Какие тут свидания?

У меня будто оборвалось что-то внутри. День померк. Сердце замерло. И я тихо так, хрипловато говорю Роману:

– Ну, давай в таком случае хоть подвезем ее. – И подруливаю к тротуару, чуть впереди Леры. Открываем дверцы, здороваемся. Я предлагаю свои услуги и спрашиваю: – Дочка?

Она улыбается:

– Да нет. Это моя младшая сестра.

Взыграла душа, взлетела выше головы, и я говорю прямо:

– Ну, теперь я тебя никуда не отпущу – пока не выясню, где ты живешь, где работаешь.

Но этот мой жаркий всплеск остался без ответа. Тем не менее Лера позволила проводить себя до самой квартиры и при мне туда вошла. Теперь я знал главное – где она живет. А все остальное в надежде – дело времени.

* * *

И не ошибся. Еще одна-две встречи с Лерой состоялись, теперь уже тет-а-тет, и я понял, что судьба действительно мне улыбнулась. Лера не то что с каждым днем, с каждым часом наших общений, нравилась мне больше и больше. И мысль о женитьбе, сидевшая где-то в глубине сознания, вновь выплыла наружу. Но на этот раз я не торопился, решив узнать девушку поближе, и не только с разных житейских сторон, но и выявить основные черты ее характера. Тут и случай подвернулся: я узнал, что у Леры скоро день рождения, и предложил ей поехать в Зауральск, как говорится, людей посмотреть и себя показать. Она согласилась. И мы втроем: я, Лера и Роман, покатили в областной центр.

Солнечно. Тепло. Размашистая дорога среди таежных урманов. Придорожные «забегаловки» с ароматным кофе. Тары-бары-растабары, и все в унисон моим мыслям, моим жизненным понятиям.

В Зауральске я сразу подрулил к самому модному в то время магазину. Зашли в него. Я и говорю Лере:

– Можешь покупать себе все, что на душу ляжет, и в любом отделе.

А что? Я успешный предприниматель, она – молодая и красивая девушка. Вроде бы ничего зазорного.

Лера повела взглядом по шикарной одежде, дорогим украшениям и говорит спокойно:

– Ладно, пошли отсюда.

Что тут скажешь? Подкупающий поступок. Не каждая девушка в этом возрасте способна отказаться от возможности заполучить в день рождения дорогую шубку или там кольцо с бриллиантом.

* * *

После поездки в Зауральск у нас с Лерой начали развиваться дружеские отношения. Мы много общались, ходили в кино, катались по окрестностям Северска на машине, посещали концерты, театр, выставки, больше и больше сближаясь. А в октябре у нас была романтическая ночь. Мы на три дня улетели в Сочи и остались один на один во всем южнокурортном мире.

Прекрасная погода без жара и палящих лучей солнца. Тишина. Мягкие вздохи моря. Таких чудных дней не было у меня ни до, ни после!

* * *

Но Лера не сразу дала согласие на брак. Мы снова с нею много общались, разговаривали, я рассказывал про свое прошлое, ничего не утаивая, про то, как собираюсь строить семью, бизнес, и она ко всему относилась с добрым пониманием, искренне, уважительно. Прислушиваясь и к своей душе, и ко всему, что узналось и высказалось, я принял неотвратное решение взять Леру в жены.

А по весне я пришел к родителям Леры и посватался. Мое предложение было принято, и с лета мы стали жить вместе. Вначале сняли квартиру, поскольку Лера, зная, что в коттедже совсем недавно жила Лиза, не соглашалась туда ехать.

Для меня началась иная жизнь, иные отношения, иные чувства. Все узнается в сравнении, и в сравнении с недавним прошлом, я был счастлив. А к концу декабря, едва ли не под Новый год, Лера сообщает мне, что беременна. В душе – одухотворенность выше крыши. Я счастлив вдвойне, а может, и втройне. Разве можно взвесить или измерить чувства? Воистину их оценить? Но светлые заботы о жене, о будущем ребенке, хотя и занимали у меня почти все душевное пространство и немало времени, я ни на йоту не упускал из вида бизнес – время вершилось сложное, с большими переменами и в политике, и в социальной составляющей, и в предпринимательстве. Приходилось все изучать, все просчитывать, быть в курсе любых изменений на производственном рынке. Тем более, что теперь у меня было ради кого упираться.

В этих хлопотах довольно быстро протек весь счастливый для меня год.

Глава шестая

1

Удивительное время настало – тревожно-непредсказуемое и исторически судьбоносное: новый век, новое тысячелетие, новая эра! Да и президент новый! Что принесет нам вся эта новизна? Останутся ли в прошлом правовой беспредел и социальная неопределенность? Поднимется ли промышленность? Откроются ли иные возможности в бизнесе? И, хотя в личной жизни иного счастья мне и не снилось, в производстве и в общественной деятельности оставалось много нерешенных и тупиковых вопросов. И, как бы я ни старался, ни включал все свои интеллектуальные и трудовые возможности, сдвинуть их должным образом не удавалось. Утешала надежда на светлые изменения в новом летоисчислении. И надо отдать должное – почти с первых же шагов потекшего века начали проявляться горизонты этих самых отрадных надежд.

Вряд ли можно выразить словами мое душевное состояние того времени. Как на крыльях, летал я в купели обычных хлопот, будто они осветились каким-то иным, а не привычно рутинным светом, приняли новое обозначение, новые величины, новое восприятие. И, словно в унисон моему настроению, заиграла солнечными днями весна. Потянула из южных далей теплый ветер и перелетных птиц, наполнив новыми звуками пространство. По-особому засияли купола кремлевских соборов, по-особому, с легкой сиреневой поволокой, обозначились заречные дали…

А в конце августа Лера родила мне сына Петра.

Ни до, ни после, до самых нынешних дней, не было у меня на душе так благостно, так светло и окрыленно, как в то время, хотя я уже и был отцом. Но Даша – дочь, отцовская любовь к ней, я бы сказал, особая, иная, нежели к сыну. Да и не жила она со мной, а Петуня теплился надеждой в моей душе еще до того, как мы оформили с Лерой брак. Несопоставимы и наши отношения с Лерой с теми, что были у меня с Таней и Лизой. Жизнь моя засияла иным светом, иными красками, иными чувствами, и я многократно благодарен судьбе за это.

2

Отрадно и безгранично купаясь в семейном благополучии, я ни на один день не забывал о бизнесе. Жизнь не стояла на месте, и, чтобы удержаться в ней на выбранном и обкатанном пути, необходимо не терять этот путь из поля зрения – иначе можно свалиться в незамеченную вовремя «яму» и не выбраться из нее. К тому же бизнес не любит застоя. Надо было двигаться, развиваться. Да и вырос я из «костюма» малого предпринимателя: десять лет отпахал во главе «Луча», и меня уже не зажигала, как прежде, знакомая до мелочей работа. К тому же подкатывался сорокалетний возраст, и сидеть до пенсии в одном и том же кресле не хотелось, а в городе преобладала вялотекущая экономика, и ничего перспективного для моего предприятия не просматривалось.

К этому времени наши торговые ряды, объединенные в ООО «Сад», пользовались все большей и большей популярностью у жителей Северска. Не утруждая себя особыми проблемами, там можно было купить почти все, что требовалось в повседневной жизни.

Высвечивалась реальная возможность дальнейшего развития этого направления, и мы решили построить на месте торговых рядов крупный торговый центр. Идею этого строительства подсказал Перхун Аркадий Николаевич, который в девяносто восьмом году купил у меня линию по изготовлению стеклопакетов. Прикинул я все, подсчитал и понял, что более-менее крупное строительство мне не потянуть по финансовым возможностям, а что-то мелкое и затевать не было смысла – оно уже имелось в виде ООО «Сад». Тогда я и предложил Аркадию Николаевичу принять участие в задуманном строительстве на паритетных началах. То есть пятьдесят процентов строительства финансирует он, пятьдесят – я. В таких же пропорциях должна была распределяться и будущая прибыль, хотя следует отметить, что паритетность является классически распространенной ошибкой в бизнесе. Бизнес равенства не терпит – сегодня хорошие отношения в партнерстве, а завтра они по каким-то причинам изменились, и пошло-поехало. Лучшим сочетанием в таком разе будет, например, пятьдесят один процент на сорок девять или как-то иначе, но без уравниловки. Тем не менее Перхун согласился, и в 2001 году мы без особых хлопот выкупили торговые киоски у всех частников (успех определялся предложенной ценой) и почти сразу же заказали архитекторам проект торгового центра.

Надо сказать, что к началу нового века слово «торговля» приобрело в нашем городе негативную окраску, породив глубоко отрицательное отношение населения ко всему, что с ним связано. Учитывая это, мы приняли решение назвать новый торговый центр: бизнес-центр «Азия», хотя никаких офисных помещений там не планировалось. Как таковой – это тот же торговый центр.

* * *

Против строительства нашего торгового центра категорически выступило городское руководство – мэр города и его заместитель по строительству, мотивируя тем, что рядом с нашей запланированной под строительство площадкой уже имеется популярный супермаркет, и возводить там еще одно торговое предприятие нецелесообразно. Мы поняли, что противодействие строительству идет, скорее всего, от владельцев супермаркета, которые боятся конкуренции, хотя они торговали исключительно продуктами, а мы планировали заниматься совсем другой группой товаров.

Тогда же к нам дошла информация о том, что среди акционеров супермаркета нет взаимопонимания и, что самое главное, контрольного пакета акций тоже ни у кого нет. При всем при этом закон об открытых акционерных обществах предусматривал свободную продажу акций любым из их владельцев. Тогда Перхун и я решили выйти на каждого из держателей акций супермаркета с целью выкупа у них этих ценных для нас документов. На удивление быстро мы приобрели достаточное количество акций, чтобы набрать контрольный пакет – все решали деньги. Вернее, их количество.

Но не все проходило гладко. Был нелегкий период разговоров с руководством супермаркета. Оно и понятно: люди живут, работают, управляют, и на тебе – меняется все. Это психологически сложно, а иногда и трагично, но это законно, это закон бизнеса.

Труднее оказалось договориться о продаже акций с директором супермаркета, у которого их было едва ли ни тридцать процентов. Однако контрольный пакет был у нас и идти на конфронтацию с его держателями вряд ли разумно. В конце концов директору сделали очень хорошее предложение, и он не устоял.

В скупку акций мы вкладывали деньги поровну – поровну их и распределили. Чуть позже я продал свои акции Перхуну, который организовывал в супермаркете дальнейший продовольственный бизнес.

* * *

Весной у нас уже был готов проект бизнес-центра «Азия», а разрешения от администрации города на его строительство так и не было. Прикинули мы, подсчитали и решили, если препятствия и дальше будут продолжаться в том же духе, будем без проблем строить наш центр в Зауральске. С точки зрения бизнеса, это еще и лучше. Так мы и заявили в администрации. Помялись там, помялись и выдали разрешение, но с условием, чтобы здание центра было не больше двух этажей по главному фасаду, не давило своей мощью супермаркет, компактно вписанный в площадь и доминирующий там среди зданий.

Я начал финансировать свою часть строительства, и мы приступили к устройству котлована под фундамент и возведению каркаса. Руководить стройкой было поручено Нине Владимировне Куяновой – директору ООО «Сад», имеющей высшее строительное образование. Она заключала договора с подрядчиками, курировала работы, оформляла и подписывала все необходимые документы. Мое личное участие ограничивалось финансовыми вопросами и взаимоотношениями с Перхуном. И тут совершенно неожиданно прозвучало предложение от Клименко Ивана Борисовича взять в управление завод электромонтажных инструментов в Нижнем Новгороде. Он на тот момент приобрел контрольный пакет акций этого завода, а сам не имел возможности им заниматься. Заманчиво, и в русле моих жизненных планов, поскольку я думал в конечном итоге перебраться в европейскую часть России – поближе к родным местам, и отрадно было двигаться в этом направлении. Производственный опыт у меня был немалый, и я согласился, выдвинув определенные условия. Между мной и Иваном Борисовичем состоялся примерно такой диалог:

– Езжай и поднимай завод. – Это он мне.

– Хорошо, Иван Борисович, давайте сделаем так: я поеду в Нижний, на завод, проведу там месяца три, изучу все производственные составляющие, поставщиков комплектующих и материалов, рынок, разработаю программу развития завода, а по приезду в Москву доложу ее вам. Если вы со своими специалистами поддержите мою программу, оговорим условия ее реализации. За время изучения завода и разработки программы платить мне не надо…

И Клименко согласился.

* * *

Прикинув наши духовные, семейные и финансовые возможности, мы с Лерой решили, что она на время моего пребывания в Нижнем Новгороде поживет с сынишкой у своих родителей, а я буду чаще звонить, и если обстоятельства позволят, то и приезжать на два-три дня. Руководить же «Лучом» и общим бизнесом остался мой заместитель, а Петра Лукашова я попросил присматривать за ходом дел.

Не впервой мне было отрываться от семьи, трястись в вагонном купе, но оставлять жену с маленьким ребенком не приходилось. Затянуло душу в петлю переживаний и неясной тоски. Угрюмо смотрел я в окно вагона на хмурый, холодный Урал, хотя и великолепный в своей дикости, но не греющий душу, переваливая который, я постоянно испытывал неясную тревогу. Горбатившиеся горы, похожие друг на друга, заросшие островерхим ельником, однообразным, плотным – хмарь и темнота. Лишь, когда потянулись знакомые с детства просторы Предуралья, я отмяк духом, повеселел, собрался с мыслями, потянулся к размышлениям. Тук-тук – привычно отстукивали версты вагонные колеса, тук-тук – привычно билось сердце. Дорога, дорога…

Огромный мегаполис, раскинувшийся в слиянии двух великих рек – Оки и Волги, сразу встряхнул меня, заторопил, затянул в свой сжигающий ритм жизни. Немало видевший больших городов и улавливающий некую едва вырисовывающуюся их схожесть, я не особенно заглядывался по сторонам – быстро в метро и в гостиницу…

Завод электромонтажных инструментов находился в центральной части нижнего города, почти на берегу Оки. В десяти минутах пешего хода от метро. Сердце екнуло, когда я увидел его. Завод не то что «стоял на коленях – лежал». Построенный и пущенный в эксплуатацию еще в середине прошлого века, он, хотя и был единственным в стране, выпускающим электромонтажный инструмент, но ни разу не ремонтировался и не реконструировался – пребывал в первозданном исполнении, задавленный годами и разрухой, в зарослях диких яблонь, кустарников и огромных тополей. Территория не асфальтирована, ни тебе нужной проезжей части, ни тротуаров. Одни пешеходные тропинки в тех зарослях, и все. Забор вокруг территории деревянный, полусгнивший, пришедший в негодность. Состояние цехов – убогое: стены во многих местах начали рушиться, крыши текли, рамы на окнах сгнили, световые фонари частью замусорены, а частью выбиты, отопление разморожено… И этот завод мне предстояло оживить!

Надо отдать должное генеральному директору завода на тот момент, активно, без всякого недовольства, подключившемуся к моему делу. Мы с ним стали тесно сотрудничать. Я получал нужную информацию о деятельности предприятия, о проблемах и задачах, о рынках сбыта и потребителях… Работы было столько, что даже скучать по жене и сыну было некогда. Лишь в гостинице, ненадолго, пока усталость, накопленная за день, не прижимала меня к кровати, тоска покусывала сердце. Работа, работа – бумаги, отчеты, технология, кадры… И никакой возможности оторваться на поездку домой. Только по телефону я и слышал милый голос и утешался тем, что у Леры все было благополучно.

Как и предполагалось, за три месяца, измотавшись до изнеможения, я сформировал программу по выходу завода из кризисного состояния. Оказалось, что все проблемы завода – внутри завода, и преодолеть их вполне реально.

И вот Москва, центральный офис Ивана Борисовича, в котором я давненько не был. Волнений никаких, поскольку предстоящий разговор был мне предельно ясен. Спокойно рассказал обо всем, что увидел и что услышал, изложил программу. Началось ее профессиональное обсуждение. Особо острых дебатов не было – программу одобрили единогласно. Мы с Клименко сошлись на обоюдно выгодных условиях сотрудничества: и он, и я должны были получать определенные доходы в процентах от реализации продукции. Спрос на продукцию держался большой, поскольку пока еще никто не выпускал электромонтажные инструменты, без которых невозможно выполнить монтаж даже самых незначительных электросистем – ни один электромонтер не пойдет на работу без металлического ящичка, укомплектованного набором нужных ему инструментов.

Договорились и – за работу. Я выкроил несколько дней для поездки домой.

3

Как сладостно на душе, когда ты после длительной разлуки вновь прижимаешь к груди дорогих тебе людей! Сияющие глаза, неподдельная радость! Счастье! Увы, оно скоротечно, каким бы временем ни обозначалось. Три дня дома пролетели, как один…

Получив добрый заряд бодрости, я начал вплотную заниматься заводом. Помня советский лозунг – кадры решают все, перво-наперво провел аттестацию всех инженерно-технических работников и рабочих основных специальностей. И выяснилось, что одной из серьезных проблем, влияющих на производственные показатели, является пьянство. Пили все: рабочие, мастера, инженерно-технические работники, плохие и хорошие специалисты – в рабочее время и в свободное. Надо было как-то искоренять эту пагубную привычку, и мы стали тестировать всех работников завода на алкогольное опьянение – прямо на проходной, и тех, кто был под хмельком, не пускали на работу. Народ возмущался, некоторые, стуча себе в грудь, обещали судиться, но иного метода борьбы с этим злом не находилось. Правда, на первых порах пьющие быстро сориентировались: приходили на работу трезвыми, а на работе напивались. Тогда мы ввели двойное тестирование – на входе и на выходе, и с теми, кто злоупотреблял спиртным, расставались. Так мы освободились от всех пьяниц и лодырей. Благодаря жестким дисциплинарным мерам завод резко пошел в гору. Появились существенные средства для его реконструкции. Мы отремонтировали теплотрассу, производственные коммуникации, поставили бетонный забор, вырубили ненужные деревья, заасфальтировали территорию, оштукатурили и побелили стены, вставили пластиковые окна (даже в производственных цехах), обновили кровли, световые фонари… Завод, совсем еще недавно представлявший собой унылую картину, стал «конфеткой».

Все это время я жил в гостинице, хотя слово «жил» вряд ли отражает истину моего подлинного места пребывания – в гостиницу я приходил только спать, и чаще всего поздно, а вставал рано. Так что моя активная жизнь проходила на заводе.

Объемы производства росли. Продукция на складах не залеживалась (реализовывалась подчистую), и величина моего дохода от деятельности нижегородского завода стала выше моих доходов в Северске. Казалось бы, чего еще ждать? Передавай в управление «Луч» толковому и порядочному руководителю, сбывай дом и перебирайся с семьей в Нижний Новгород. Но тут нежданная неприятность свалилась на меня, отрубив эти возможные намерения. Кого-то обеспокоили мои доходы (то ли из окружения Ивана Борисовича, то ли на заводе), и Клименко получил анонимку, в которой без всяких оснований приписывалась мне финансовая нечистоплотность. Письмо «грязное» – сплошная ложь. Я достаточно весомо зарабатывал, и мне было ни к чему крутить какие-то денежные махинации, да и не по характеру мне такие проделки. Тем не менее Иван Борисович, достаточно хорошо знавший меня многие годы, почему-то поверил анонимке и принял решение временно не выплачивать мне дивиденды якобы до выравнивания финансового положения на заводе.

Временную потерю денег я бы пережил, но принятое решение по этой анонимке было само по себе оскорбительным, бросающим тень на мою честь. Работать должным образом в такой ситуации я не мог и решил уйти с завода, хотя еще долгое время оставался председателем совета директоров, но уже, скорее всего, формально.

Стоит отметить, что «выравнивание» финансового положения завода так и не состоялось, и ни Клименко, ни я больше не получали оттуда никаких доходов. А теплые отношения между нами были потеряны. И выходило, что ложь «страшнее пистолета», и отмыться от нее целиком и полностью невозможно, поскольку сполохи любой лжи постоянно витают в воздухе, цепляя людские души.

4

Всю жизнь я доподлинно уверен лишь в одной истине – в неизбежности хода времени. Время меняет и нас, и наше мировоззрение, и наше бытие. Как бы там ни было, а прожив в Северске почти двадцать лет, я привык к этому городу и, возвращаясь домой, всегда испытывал душевную радость. И дело не только в прожитых годах – в этом городе прошли все знаковые события в моей жизни, прошли лучшие молодые годы, прошло мое становление как бизнесмена и общественного деятеля. Потому я без каких-либо сожалений покинул Нижний Новгород, так и не ставший мне близким. Кроме радости возвращения прибавилась еще одна – я узнал, что Лера беременна. И получилась радость в квадрате…

Между тем на строительстве бизнес-центра «Азия» произошла серьезная заминка. Непредвиденные обстоятельства привели к тому, что у Перхуна появились финансовые сложности и он не смог вовремя профинансировать свою часть строительства. Даже принадлежащую ему строительную организацию, задействованную на стройке помимо сторонних подрядчиков, Аркадий Николаевич оставил без денег. А нет заработка – нет работы. Меня, конечно, как его равноправного партнера, да еще и профинансировавшего свою часть строительства, такое положение дел не только не устраивало, но и глубоко тревожило. К тому же на тот момент, благодаря дивидендам от работы на заводе электромонтажных инструментов, мои доходы значительно увеличились, и я мог бы на какое-то время поддержать стройку. Но в бизнесе ничего так просто не делается – альтруисты долго в нем не живут. Я и предложил Перхуну передать мне часть своих прав и связанных с ними финансовых обязательств для дальнейшего финансирования стройки. Но он не согласился, восприняв это едва ли ни как оскорбление и заявив, что сам будет выкручиваться из создавшегося положения. Сам – так сам. Можно было и подождать немного. Но время шло, а заверения Аркадия Николаевича так и оставались заверениями, и нам пришлось остановить стройку.

Больше двух месяцев, с непрекращающейся нервотрепкой, продолжалась эта угрожающая завалом всех работ пауза – пока мне не попалась на глаза ханты-мансийская визитка Андрея Рогова, и как будто кто-то подсказал мне: позвони ему, позвони… «А будет ли толк? – заупрямились налетные мысли. – Да и где он теперь – Андрей Рогов? Столько лет прошло, столько зим…» Но я все же набрал указанный в визитке номер и притаил дыхание. Довольно быстро в трубке раздался приятный женский голос, и я спросил Андрея Анатольевича.

– Его сейчас нет – он на выезде. Что-нибудь передать?

– Да нет – ничего не надо. А когда он будет?

– Сразу после обеда обещал быть.

На этом наш разговор закончился, но в душе у меня поднялась какая-то сладкая тревога, подогретая и надеждой на возможную помощь, и радостью, что давний приятель стойко движется по жизни – ведь наверняка мне пришлось разговаривать или с секретарем, или с каким-то помощником, а таковых несостоятельные люди держать не могут. И всю первую половину дня я находился в охвате той самой «сладкой тревоги», в ожидании послеобеденного часа.

И вот в трубке знакомый басок. Представляюсь. Секунд десять молчание, затем восторженный словесный всплеск:

– Витек! Какими судьбами?! – И пошло, и поехало. Долго обменивались информативными возгласами: как да что, да откуда и куда? Пока я не изложил ему свои проблемы и не намекнул на желаемую помощь.

– Сколько это в деньгах? – понял мой намек Андрей.

Я назвал восьмизначную сумму.

Молчание было недолгим.

– Нехило, – буркнул Андрей, – но я, Витек, друзей в беде не бросаю – помогу, но бизнес есть бизнес. При всем моем уважении к тебе могу вложиться в ваш проект лишь при двух условиях: мне десять процентов акций «Азии» и десять тысяч квадратных метров площади в собственность на первом этаже застройки – мне тоже при всем при том хочется заняться торговлей.

Ну и аппетиты у Андрея! Сразу чувствуется, что не новичок в бизнесе. Многовато, но альтернативы не предвидится, а жизненно важная стройка стоит, и долгое ее стояние может выйти нам «боком» – под открытым небом быстро разрушаются любые недострои. И я Андрею:

– Я лично согласен, но мне надо согласовать эти условия с партнером.

– Идет. И неплохо бы встретиться. Друг на друга поглядеть, затылки почесать.

– Вот договоримся обо всем и застолбим нашу сделку в том самом ресторане, где мы отмечали наше знакомство. Теперь его не узнать – шик-блеск.

А дальше – прощание, обещания, обычный телефонный этикет.

Как бы там ни было, но надежда на продолжение стройки обретала реальные возможности, и я, подогретой этой надеждой, «таял» от радости.

* * *

Андрей приехал через два дня, с телохранителем и юристом. Я его едва узнал. Из простого, помятого жизнью, грубоватого парня он превратился в вальяжного, знающего себе цену делового человека. А ведь с чего начинал – трудно поверить!

И снова пошло-поехало: обнимание, лобызание, словесные восторги, ресторан…

А на другой день наша сделка состоялась. Перхун, не согласившийся уступать часть своей доли в мою пользу, дал добро на равное уменьшение наших партнерских прав, и мы «отстегнули» по пять процентов своих акций Андрею.

Стройка возобновилась, хотя на пике работ все равно не хватило средств ее завершить, и нам пришлось продать еще часть площади известному в городе предпринимателю.

* * *

В одно время со строительством торгового центра происходили и другие, важные в моей жизни и в моем бизнесе, события. Прежде всего, у меня родился второй сын – Сергей, названный в честь деда, и его появление на свет значительно сгладило все нервные издержки, связанные со стройкой. Стоило мне взять на руки теплое родное тельце, как весь накопленный за день негатив мгновенно улетучивался. А если младенец, ловя несмышлеными глазками мое лицо, еще и улыбался, душа и вовсе таяла в благости.

В тот же год, будучи в Зауральске, Северск посетил президент. Он прилетел к нам на вертолете вместе с губернатором.

Некая особая атмосфера установилась в обществе сразу же, как только стало известно об этом посещении. Казалось, что даже воздух зарядился какой-то неведомой энергией.

Тысячи людей, стоящих вокруг площадки, на которой приземлился «литерный» вертолет, затаили дыхание, едва президент ступил на землю. Словно неведомая сила объединила их в одном торжественном порыве: «Хозяин приехал! Хозяин!»

Местное руководство и местная элита, к которой, безусловно, принадлежали и влиятельные в городе бизнесмены, встречали президента хлебом-солью. Был среди встречающих и я. Никто тогда и не предполагал, что визит президента станет ключевым моментом и в жизни города, и в судьбе многих людей. Ознакомившись с городом и с его уникальным историческим наследием, президент обязал губернское и местное руководство изменить облик Северска, подняв его статус до лидера международного туризма в Западной Сибири. Трезвонили об этом и каналы телевидения, и газеты. Но мы, северцы, слабо верили в возможность осуществления намеченных преобразований, думалось – поговорит высокое руководство о благих намерениях, да и забудет. Не раз мы были тому свидетелями при прежнем президенте.

И время пошло, и казалось, что мы правы в своих сомнениях. Но в городе нет-нет, да что-то менялось, возникало, как бы исподволь. Иногда даже незаметно для мимолетного взгляда. И так весь год.

А у меня тогда возникли серьезные дела, связанные с территориальными изменениями по «Лучу», и вдаваться в подробности происходящих дел в городе, не было времени.

Как я уже говорил, мы с Петром Лукашовым разделили всю нашу недвижимость поровну – честь по чести. Но базировались мы на одной территории, в одних общих границах, и это тесное соседство создавало определенные неудобства. По мелочам, но все же. Я, например, говорю Петру: давай заасфальтируем общий подъездной путь, а он отмахивается – у него свои планы. Я осваиваю новые виды продукции – Петр их копирует. Надо как-то облагородить территорию – снова нестыковка. Ну что тут поделаешь?

А по соседству с нами находилась база треста «Нефтехиммонтаж». Нефункционирующая. Какое-то мелкое производство там теплилось, но лишь в одном помещении. Головное предприятие этого треста находилось в Зауральске. Там располагался и основной офис. По воле ли обстоятельств или по нерадивости руководства – трест обанкротился, и я узнал, что его база, соседствующая с нами, продается.

Деньги у меня были, и, тая надежду как-то окончательно утрясти наш «перепляс» с Лукашовым, я купил эту базу. Купил недорого, но в убитом состоянии. Во многих помещениях (из-за протечки крыши) образовались огромные сосульки, больше смахивающие на бесформенные глыбы льда. Окна с прорехами. Стены закопченные…

Сразу же попросил директора, находившегося на базе производства, освободить занимаемые помещения. Возражений и особых сожалений с его стороны не было – производство держалось для вида, чтобы хоть как-то обозначить существование базы. Ну а мне пришлось еще «раскошелиться» – вложить немало денег, чтобы привести базу в надлежащий вид.

Закончив ремонт, я предложил Петру (на выбор) два варианта окончательного «размежевания». Первый: он покупает у меня площади на совместной территории, и я в этом случае переезжаю на вновь приобретенную базу «Нефтехиммонтажа». Второй – он продает мне свои площади и переезжает на ту же базу, но с вычетом ее стоимости из общей суммы сделки. Лично меня устраивал и тот, и другой вариант. Но Петр категорически, без обсуждения цены и условий, отказался от второго варианта, а по первому попросил подготовить конкретные предложения.

Я прикинул, подсчитал, еще подумал и вышел на цену по десять тысяч рублей за квадратный метр.

Петр дня три не отвечал, а потом вдруг выдал:

– За такую цену, Витя, я и сам готов продать свои площади. И твоя новая база мне не нужна – у меня есть куда переехать.

Такого резкого поворота решений я не ожидал даже от Лукашова – мимикрия какая-то, да и только!

Учитывая расходы на строительство «Азии» и недавний ремонт вновь приобретенной базы, сумма выкупа дополнительных площадей была для меня неподъемной. Я и предложил Петру не трогаться с места еще какое-то время.

– Не-е, – возразил он, – я съеду сразу, чего тянуть.

А поскольку он довольно активно подхватил мою же идею, мы с ним все-таки оформили договор купли-продажи. Напоследок я попросил Петра выполнить одно условие – никогда больше не заниматься железом, то есть передать мне в «довесок» к площадям и остаток бизнеса, связанного с изделиями из металла. И то ли под настроение от удачной сделки, то ли чисто по-человечески, учитывая нашу давнюю дружбу и совместный бизнес, он дал мне на это честное слово. Надо сказать, что к тому времени Петр уже широко освоил жилищное строительство и мог вполне обойтись без изделий из железа. Так или иначе, но до сего времени он держит свое обещание. А в одной из приватных бесед даже поблагодарил меня за то, что я оттянул его от железной мелочовки, доставляющей много хлопот, как в необходимости постоянного обновления ассортимента, так и в очень резких сезонных изменениях спроса.

Разошлись наши дорожки с Петром Лукашовым окончательно и больше в бизнесе никогда не пересекались, но дружеские отношения мы с ним поддерживали.

Ну а я впервые за двадцать лет моей предпринимательской деятельности стал полноправным хозяином всей производственной территории.

5

Тогда же на смену «старому» мэру пришел Круглов Евгений Николаевич, и почти сразу же начались интенсивные работы по благоустройству Северска. Повелась полномасштабная реконструкция кремля и площадей, примыкающих к нему. Ремонтировались основные магистрали верхней и нижней частей города. Реконструкции подвергались фасады зданий, все инженерные городские сети, включая водопроводы, отопительные системы, ливневые стоки. Электрические линии и линии связи демонтировались с уличных опор и прокладывались под землей. Асфальтировались улицы…

Всего за несколько месяцев с момента прихода нового мэра бум благоустройства значительно изменил общий вид городских улиц. Кипучий «водоворот» событий существенно коснулся и моего бизнеса. Посыпались заказы от мэрии. Причем и мэр, и его заместитель по строительству выходили на меня напрямую и с конкретными предложениями. Не единожды нам приходилось осваивать новые виды продукции, новые технологии, новые направления в производстве. А когда заказчик, а еще лучше – госзаказчик, ставит перед тобой конкретные задачи, которые, как правило, нужно было выполнить еще «вчера», то это мобилизует все ресурсы производства и приводит к существенному движению вперед. За многие годы руководства предприятием могу однозначно сказать, что лучшего развития того или иного производства не бывает, чем в те периоды, когда происходит освоение новых видов продукции. Вот и нам пришлось в более глубоком объеме осваивать чугунное литье, применяющееся при изготовлении опор освещения и парковых скамеек, ажурных мостиков, всевозможных решеток и ограждений, ворот и художественных насадок для различных архитектурных форм. Немалый спрос поднялся и на кованую продукцию. А такой вид изделий, как декоративные цветочницы для скверов и площадей, ассортимент которых постоянно расширялся, подвигнул нас открыть стеклопластиковое производство. В основном же все, что требовалось для благоустройства города в рамках нашей деятельности, изготавливалось только на моем предприятии.

Так, благодаря постоянным заказам «Луч» успешно развивался и наращивал темпы производства. Не было ни одной улицы, ни одного мало-мальски значимого для общества уголка города, где бы за эти годы не появлялись изделия «Луча».

* * *

В конце года у нас с Лерой родилась дочь Марина, и стал я многодетным отцом в едином гнезде. И хлопотно, и радостно. По крайней мере, есть за кого и за что биться в этой жизни, а в иной, если она существует, будет по чьей благодарности согревать душу.

Я неоднократно убеждался в том, что одаренная личность играет определяющую роль в жизни общества. Убеждался и убежден. Не окажись бы мэром Евгений Николаевич, и кто знает, поднялся бы или нет Северск до тех высот, до каких его вытянули при нем. Город стал несравнимо богаче и красивее, глубоко и широко окультурился. Кремль засиял во всем своем неповторимом великолепии. Вряд ли он мог так выглядеть даже в пору некогда лучших лет. Причем это ничуть не принизило великолепие многовековой старины.

Неоднократно я вспоминал, каким увидел Северск в первый раз, и казалось, что это было не двадцать лет назад, а давным-давно, в кои-то годы, и то был совсем другой город – так изменился Северск, и поверить в столь кардинальное изменение за непродолжительный срок было трудно. Но оно состоялось, и в Северск потянулись многочисленные туристы, и не только российские, но и заграничные.

6

В новом году Круглов пригласил в Северск губернатора Зауральской области и наряду со многими мероприятиями, решил показать ему «Луч», предварительно переговорив об этом со мной. Отказывать мэру было непристойно, хотя я и понимал, что это посещение может обернуться для моего предприятия двояким образом: понравится то, что мы делаем, один результат, не понравится – другой, негативный и вполне предсказуемый. Пришлось немного поволноваться, но все прошло лучшим образом. Губернатор ознакомился с производством, некоторыми технологическими операциями, досконально осмотрел готовую продукцию и остался доволен. К тому же многие наши изделия он видел в городе.

Непроходящая теплинка осталась у меня в душе от встречи с этим простым и деловым человеком. Занимая столь высокий пост, он вел себя со мной на равных. А потому как по-прежнему стабильно поступали к нам городские заказы, я понял, что и мэр, и губернатор были удовлетворены моим производством.

Несколько позже этот визит потянул за собой еще ряд непростых визитов, сыгравших заметную роль в дальнейшем развитии «Луча».

* * *

По весне в Северске решили провести общероссийский совет «О проблемах малого бизнеса», на который приглашались не только люди, имеющие непосредственное отношение к бизнесу, но и высокопоставленные чиновники. Предполагался и приезд нового, вновь избранного, президента. А учитывая, что на моем предприятии были и мэр города, и губернатор, и отзывались о нем положительно, включили (кроме прочего) в программу визита президента и посещение «Луча».

Ни о визите, ни о возможном посещении моего предприятия президентом я ничего не знал (все держалось в секрете) и без каких-либо задержек поехал в Сочи на выставку по олимпийскому строительству, где выставлялась и наша продукция.

А до этого мы с Лерой решили всей семьей махнуть на Мальдивы. Я сразу же после окончания выставки должен был прилететь в Москву, а она к этому времени прибыть туда с ребятишками. Путевки и билеты мы выкупили без проблем и настроились на экзотический отдых.

Сочи. Море, пальмы, отдыхающие. Приподнятое настроение. И вдруг звонок из Зауральска от губернаторской администрации. Незнакомый голос сообщает мне, что к концу марта я должен быть в Северске. Что к чему – непонятно. До первоапрельского розыгрыша еще рановато.

– Вообще-то, я никому ничего не должен, – отвечаю, – и у меня с семьей на двадцать третье марта билеты на Мальдивы, путевки.

Пару секунд молчание, а затем:

– Но вы подумайте. Пока мы ничего вам сообщить не можем, а если отзываем – значит, так нужно.

Стал «ломать» голову – кому и чего я должен? Но, как ни прикидывал, ни к чему не пришел. Решил звонить мэру, и, после положенных в таких случаях извинений изложил ему ситуацию.

– Я, – говорит Круглов, – пока тоже ничего тебе сказать не могу, но ты должен быть здесь. – А раз мэр попросил, то это серьезно. Идти против руководства области и города не резон – надо подчиняться. Единолично я бы эту канитель пережил, но как быть с семьей? Одну Леру с тремя ребятишками не отправишь. Придется «тормозить»…

С нелегким сердцем прилетел я в Северск и, выслушав обиду жены и уже достаточно подросшего Петра, пошел на прием к мэру.

Весна. Солнце. Тепло. А у меня настроение ниже среднего – такая поездка срывается! И что за неотложная нужда во мне?!

Евгений Николаевич принял меня почти сразу и уже тет-а-тет пояснил, что в Северск приедут самые высокие гости и решено показать им «Луч» как образец малого бизнеса.

– Осталась одна неделя, – говорит он, – и чтобы там все сияло, блестело…

Отлегло от сердца, потеплело. Даже самолюбие взыграло: оказывается, я уже дорос до встречи с президентом. Узнав, в чем дело, и Лера как-то успокоилась. А путевки и проездные билеты мы быстро определили. Мальдивы – страна безвизовая и детские путевки туда не отличаются по цене от взрослых. Их и взяли мои работники.

Полетели сумасшедшие дни. Пришлось «стоять» на ушах. Сам крутился и людям спуска не давал. За неделю я похудел на пять килограммов, хотя ни в чем себя не ограничивал.

А дня за четыре до открытия съезда подъехали представители аппарата президента, ознакомились с производством, наметили ключевые позиции на рабочих местах, уточнили списки людей на момент встречи, возможные диалоги… И все это на мне, на моих нервах. А еще через два дня снова гости – губернаторы нескольких областей, и снова води, показывай, комментируй. Правда, позже, благодаря этой встрече, появились новые заказы, и через некоторое время наши светильники стали сиять уже в четырех российских кремлях. Ну, это потом, а пока хлопоты, хлопоты…

И вот настал день, ради которого было затрачено немало трудовой энергии и душевных сил. Первыми оккупировали «Луч» представители средств массовой информации – тележурналисты и газетчики (не менее сотни человек). Шум, сумятица. Работники службы безопасности президента расставляли их согласно протоколу, отсеивали лишних, а их было немало. Не пустили в ограду и Леру, а она так хотела посмотреть мою встречу с президентом – не по телевизору, а воочию! Да и фотографией она увлекалась. Я и говорю охране:

– Ребята, жену-то пустите.

А они:

– Не положено, мы работаем строго по протоколу.

Пришлось упрашивать их руководителя. Решили записать Леру как фотографа. Когда ее ставили в общий ряд со всеми корреспондентами, какой-то фотограф из второстепенной газеты говорит:

– Отодвиньтесь-ка подальше. Вы, в общем-то, здесь кто?

А я ему:

– Молодой человек, это самый высокооплачиваемый фотограф среди вас.

– Как так?! – удивился он. – Не может быть!

– Может, – говорю, – это моя жена!

Пошутили, посмеялись.

Наступил ключевой момент. Сидим в моем кабинете с руководителем службы безопасности президента, а нам постоянно докладывают за движением высоких гостей: вот они уже вышли оттуда-то да оттуда, садятся в машины, направляются к нам. Нервы напряжены до предела. Меня, слава богу, не водили на расстрел, но думаю, что мое психологическое состояние было близким к тому.

Руководитель службы безопасности тоже не из железа. Он вдруг говорит мне:

– Давай-ка, Виктор, прокрутим еще раз самое начало встречи – что да как?

– Как обычно, – отвечаю, – подъезжает машина, выходит президент, девчонки его встречают хлебом-солью.

Вижу, он меняется в лице.

– Ты это серьезно?! Какой хлеб с солью! Какие девчонки!

Я тоже в недоумении.

– Так же всегда бывает в торжественных случаях.

– Ну, Виктор, хорошо, что сказал! Никакого хлеба и никаких девчонок! Ты один должен его встречать. Один, как перст!

Я даже вспотел, поняв серьезность ситуации.

– А мы все подготовили, и девчонки поднарядились.

– Еще раз повторяю – никого! – взглянул он на часы и махнул рукой: – Все! Пятиминутная готовность!

Как оборвалось что-то в груди. Не чувствуя под собой ног, вышел я во двор, к подъезду, стал посредине площадки, откуда метров на триста просматривалась дорога к нам, и замер. Ни звука, ни шороха – словно я один в живых на белом свете. Нервы на пределе. Адреналина – взахлеб! «Не закружилась бы голова, – забились тревожные мысли. – Не грохнуться бы – устоять!» Момент едва ли не стрессовый. Исподволь начал ощущать, как потеют подошвы, а с пальцев опущенных рук что-то стекает. Прошла минута, вторая… И вот на дороге показались автомобили в сопровождении гаишников, завернули на территорию «Луча» и двинулись ко мне. Не знаю, как я выглядел. Но точно – не задрожал, не закачался.

Подкатила тонированная машина. Первым вышел из нее губернатор. Затем – президент. Они произнесли какие-то слова приветствия, но я их или не расслышал от волнения, или позабыл. Оба пожали мне руку. И что интересно, поймав доброжелательную улыбку президента, я как-то сразу отмяк, нервное напряжение будто ветром сдуло, и стал я самим собой: и слышал, и осмысливал, что говорю.

По протоколу я должен был идти рядом с президентом, а губернатор чуть позади. Так и получилось. Их двоих я и держал в поле зрения. Все остальные как бы отодвинулись и закрылись от меня чем-то полупрозрачным, хотя, как выяснилось позже, в составе президентской делегации было немало федеральных министров. Но в тот момент для меня, кроме президента и губернатора области, не существовало никого.

Президент был в добром настроении. Активно и просто общался, и я чувствовал себя комфортно – отвечал ему с азартом школьника, твердо уверенного в своих знаниях. И все это время вспышки, вспышки…

После короткого разговора о становлении предприятия, о нашей продукции мы прошли к покраске. Я показал президенту светильники для Сочи, отметив при этом, что для олимпийских объектов мы разработали целую серию новых светильников. Президент внимательно слушал, и в этот момент откуда-то сзади раздался женский голосок:

– Виктор Сергеевич, а какой у вас объем производства?

Вот, думаю, какая-то выскочка-корреспондентка перебивает разговор с президентом, и, не поворачивая головы, продолжаю пояснять. А президент после небольшой паузы говорит мне:

– Виктор Сергеевич, вы министру-то ответьте.

Оглядываюсь. Елки-палки! Почти рядом стоят два федеральных министра и министерша. Улыбаются. Пришлось извиняться.

Вышли на улицу, на площадку, где была выставлена наша продукция. Солнечно, тепло. Настроение у всех приподнятое – тогда цены на нефть повысились, и до летнего кризиса было еще несколько месяцев.

Я продолжаю рассказывать о выставленных изделиях, а один из министров подходит в это время к ближней скамейке и достаточно громко, чтобы все обратили внимание, говорит:

– Какая добротная скамейка! Мне бы такую на дачу.

Я, конечно, быстро реагирую на это восклицание:

– Не вопрос, – говорю, – давайте адрес и мы доставим.

А второй министр, стоявший рядом, как бы поясняет:

– Да какой адрес? Москва, Кремль, такому-то.

Все дружно засмеялись. А президент вдруг задает мне неожиданный вопрос:

– Скажите, а у вас конкуренция на этом рынке большая?

Не дольше секунды на размышление.

– Да, – отвечаю, – достаточно высокая.

А он мне дальше:

– Ну а какие у вас конкурентные преимущества?

Вот так вопрос! Сразу и не найдется что ответить.

– Мы двадцать лет на рынке, – зацепился я за первое, что пришло на ум, – и у нас большой ассортимент продукции, вплоть до тротуарной плитки и брусчатки. Причем все изделия собственной разработки. Заказчику выгоден такой комплексный подход. Он может получить всю продукцию по благоустройству любой территории, на одном предприятии. Удобно и надежно. А наши конкуренты специализируются в узких рамках: кто-то осваивает литье, кто-то ковку, кто-то жесть, кто-то занимается проектированием или легкими ремонтами. – Высказал, как выдохнул и замолчал, ожидая нового вопроса.

Возникла пауза. Все полагали, что я еще что-то скажу, а я не знал, что говорить. Если отметить, что у наших изделий, благодаря более совершенной технологии, обкатанной многолетним опытом, выше качество и ниже цена, то прозвучит это некорректно. И, чтобы прервать молчание, затянувшееся секунд на десять, выпаливаю полушутливо:

– Еще, конечно, и в том, что этим предприятием руковожу я.

Президент заулыбался, а министерша:

– Ну, ты и молодец! Обратила я внимание на светильники у кремля и знаю, во что они обошлись.

Вот он – «крючок», на который я предусмотрительно не сел, не заговорив о наших преимуществах перед конкурентами по ценам, и лишний раз понял, что при разговоре с такими всезнающими людьми всегда нужно держать «ушки на макушке».

На этом встреча и закончилась. Поблагодарили без каких-либо комментариев.

Попрощались и уехали. А мне еще долго снился тот момент, когда я стоял один у въезда на нашу территорию, и машины, прущие на меня… Да и ждал я какого-то резонанса в свой адрес по этому визиту. Но ничего не последовало, а спросить не у кого. Круглова потянули выше по служебной лестнице, и ему стало не до меня. Другие были не в курсе. Хорошо, что новые заказы на светильники появились, а так честно подумать – для чего мне вся эта канитель? Пустая трата времени и душевных сил. Еще и поездка с семьей на отдых сорвалась.

7

Какие бы радости или горести ни выпадали на нашу долю, ни замедлить их, ни ускорить мы не можем. Жизнь течет в одном русле времени. Иной раз и оглянуться не успеешь, а год уже пролетел, осыпав нас листьями увядших дней. И попробуй разберись в этом опавшем ворохе, где чет, а где нечет твоих поступков, где ты прошел с судьбою в обнимку, а где врозь. И новый то век или старый – все одно. Урослив конь нашей жизни, и проскакать на нем до конца дней своих, ни разу не вылетев из седла, мудрено. А, скорее всего, не дано никому.

Несмотря на знаковые события, происходившие в Северске, благоустройство города не прекращалось. Старый стадион у кремля ликвидировали, и на его месте оформили широкую площадь – с газонами и пешеходными дорожками, скамейками и светильниками… Едва ли не сразу эта площадь стала любимым местом отдыха горожан. Прежнее место, поближе к центру, где всегда устанавливалась новогодняя елка и проводились народные гулянья, освободилось.

В администрации города стали поговаривать о том, чтобы как можно выгоднее для города и горожан застроить это заветное место, и пришли почти к единому мнению, что там необходимо возвести торгово-развлекательный центр со всеми возможностями, вытекающими из этого определения. Но кто его будет строить? Вопрос из вопросов. Даже по самой приблизительной прикидке, эта стройка тянула на миллиард рублей. А у кого из северских бизнесменов такие свободные деньги? Пожалуй, ни у кого. Но на практике применялись и другие способы финансирования – можно было, например, привлечь иногородних инвесторов.

И вот мне как одному из претендентов на это место поступает из мэрии официальное предложение: есть желание и возможность строить – начинай стройку. А как начинать? О таких деньгах я даже не мечтал. Но, с другой стороны, если я не соглашусь – согласится другой. Тогда как же мой бизнес? И где горизонт его дальнейшего развития?..

Беру я билеты на самолет и лечу в Москву, к Ивану Борисовичу. Наши отношения хотя и «подгорели» несколько, но все же остались в русле бизнеса.

Раскладываю ему ситуацию:

– …Место под стройку – супер! В самом центре города! Перспективы, с учетом все большего и большего наплыва туристов – неограниченные. Но без вас я не потяну стройку. Уровень моих возможностей несравненно ниже ваших…

Иван Борисович спокойно выслушал мой несколько взволнованный монолог, подогретый явным желанием строить, и говорит:

– Хорошо. Я буду финансировать тот проект. И твою часть – тоже. Но с одним условием: ты вернешь мне вложенные в проект деньги от доходов. И еще – моих там пятьдесят один процент, твоих сорок девять…

Отличные условия! Я на седьмом небе!

Неотлагательно возвращаюсь в Северск и говорю в администрации, что нашел спонсора – будем строить! Для города это тоже не пустой звук – началась подготовка договорных документов. А я поехал в Зауральск по своим делам и купил себе там дорогое ювелирное кольцо, решив использовать его как символ моего обручения с новым проектом. Причем дал себе слово – не снимать это кольцо с пальца до тех пор, пока не перережу ленточку открытия нового торгово-развлекательного центра.

Архитектурную концепцию задуманного проекта, получившего условное название «Звезда», выполнял нам архитектор из Ханты-Мансийска, причем только на десятом варианте его предложений мы остановились, отвергнув девять.

Рабочую версию проекта разрабатывали в Зауральске, но полная его реализация включала многие направления – пришлось привлекать и московские проектные организации, и Новосибирские, и другие… В общем, процесс двинулся.

Грандиозную ту стройку вело несколько подрядных организаций, в том числе и заграничных. Причем строительные материалы и технические составляющие всех сооружений проекта использовались самые современные. Пришлось повертеться, не оставляя без внимания и производственные движения «Луча», и тащить огромный груз кураторства стройки в триста тысяч квадратных метров. И вот теперь торгово-спортивный комплекс «Звезда» возвышается над всем архитектурным ансамблем в пересечении двух центральных улиц Северска. Выше него только купола наших кремлевских соборов. Но у «Звезды» выдержан еще и нижний уровень – подземный, с гаражами и сложными инженерными системами, и свой купол из специального стекла играет радугой в солнечных лучах. Любо-дорого смотреть на это архитектурное чудо, «рожденное» человеком!

Едва ли не сразу же после принятия комплекса в эксплуатацию почти все его помещения были сданы в аренду, исключая спортивные и тренажерные залы, бассейны и беговую дорожку, которые мы решили предоставить горожанам на трехгодичное бесплатное пользование. А что впереди по бизнесу? Поживем – узнаем. А шел тогда две тысячи тринадцатый год.

* * *

Не ждет нас время – катится. Вот уже и две тысячи четырнадцатый потянулся со своими непредсказуемыми последствиями, и в мире неспокойно – полыхают локальные войны. И нередко думается, а стоит ли упираться в бизнесе? Есть ли в этом резон? К чему все эти натяжки? Но как бы там ни было, а человек живет надеждами, и надеждами на лучшее. Так что прикидывай – не прикидывай, в какую сторону двигаться, а свое, нажитое, выстраданное и заработанное нелегким трудом надо держать накрепко.

Теперь, когда моя семейная жизнь протекает в русле давних надежд и бизнес устойчиво идет в гору, я твердо убежден, что не зря тянулся по пути предпринимательства и сжигал год за годом, добиваясь намеченных успехов. Как ни крути, а я поднялся от рядового инженера в исправительно-трудовой колонии до собственника большого предприятия и авторитетного общественного деятеля. В круге моего общения значатся не только крупные бизнесмены и производственники, но и мэры нескольких городов, и губернаторы. Видел я вблизи и президентов, а с одним из них даже пришлось общаться. Но все, чего я достиг и что имею реально, поднято моим предельным и даже запредельным трудом, выстрадано и вынянчено. А ведь бывали моменты, когда я сомневался в правильности своего жизненного пути, думал, – а не иная ли дорога уготовлена мне судьбой? Не делаю ли я ошибки, подаваясь в бизнес? Сомневался, но, мысленно откатываясь по жизни назад, отгонял навязчивые думки и продолжал двигаться в намеченном направлении, ориентируясь не только на свой интерес, но и понимая, что малый и средний бизнес содействуют развитию всей нашей промышленности, с которой завязан так называемый внутренний валовой продукт – прямой показатель благополучия страны. Одно беспокоило: народ наш в немалой степени относился (да и теперь относится) к бизнесу негативно. Обидно, но что поделаешь – таково время. А ведь много сделано, построено, открыто…

Поднимаясь выше и выше по ступенькам предпринимательства, я никогда не ставил перед собой задачу глубокого обогащения и неограниченного накапления материальных благ. Создавая что-то или что-то выполняя, я всегда имел в виду две составных формы, вытекающие из доходной части бизнеса: материальную и духовную. В материальной составляющей я старался держать ту планку, то финансовое равновесие, которое позволяло мне с семьей жить в бытовом достатке, не поднимаясь до особых излишеств.

Не забывал я и о будущем. Там, в далекой перспективе, высветится иная жизнь, в иной форме, с иными отношениями, иным бизнесом, и нам не дотянуться до того времени ни расчетами, ни воображением. Не дотянуться, но материальную опору детям для изначального движения в той жизни создавать необходимо.

По духовной же составляющей я с полной душевной ответственностью могу заявить, что всегда отдавал немалую долю прибыли на социальную или культурную помощь городу и людям. Не раз и не два принимал я долевое участие в строительстве школ и детских садиков. А разве те торговые супермаркеты и развлекательно-спортивные центры не нужны людям? Разве не им они служат и будут служить еще многие-многие годы? Разве наши светильники, скамейки, цветочницы, мостики, оградки не украшают города, не радуют взор? А памятники культурного наследия, которые мы помогали восстанавливать? Значит, я не «прокоптил небо», как многие мои ровесники, не прожег даром годы, а что-то сделал и для себя, и для людей? Возможно, я чего-то и не доглядел, упустил, недостойно отверг. Но всякий раз, думая об этом, убеждался, что большего вряд ли бы смог объять.

Так можно ли и нужно ли заниматься бизнесом? Это должен решать каждый сам по себе, трезво оценивая свои интеллектуальные и физические возможности, и трудиться, трудиться, трудиться, и не «тяп-ляп», не «спустя рукава», а с любовью и прилежанием – не любящим трудиться и помышлять о бизнесе нечего. Я всегда говорил и говорю тем, кто делает какие-то шаги в предпринимательстве: двигайся и тогда сможешь что-то иметь. И не только иметь, но и не потерять того, что имеешь. Успех успехом, а удержать жизнь в вожжах гораздо сложнее, чем добиться чего-либо, и, по большому счету, это касается не только бизнеса, но и семейных отношений, любви, дружбы, работы…

Любую потерю вернуть в прежнее русло так же невозможно, как невозможно дважды войти в текущую воду. Так-то вот…

Таежник

Из ежовой кожи шубы не сошьешь.

Либо добыть, либо дома не быть.

Пословицы

От автора

Не в столь отдаленное время, а точнее, до развала «Союза» во всех таежных зонах нашей страны велся пушной промысел, продукция которого продавалась на международных аукционах, принося немалый доход в государственную казну. Не миновали такого промысла и некогда богатые на зверье природные зоны Западной Сибири. А это территория от Урала до Енисея и от берегов Карского моря до Алтая. Примерно около шести миллионов квадратных километров, немалую часть из которых занимает тайга. По данным архивных источников, прибыль России от промысловой охоты в конце XIX века составляла около 100 млн рублей в год – огромная сумма по тем временам!

После революции, уже по данным Центросоюза, в 1921 году была отправлена на экспорт первая партия пушнины на сумму 16 млн золотых рублей (комментарии, как говорится, тут излишни). И с того времени, пушнина всегда занимала одно из главных мест во внешней торговле, уступая лишь экспорту пшеницы.

Кроме пушнины в Западной Сибири шла и широкая добыча боровой и водоплавающей дичи на мясо. С 1928 по 1931 год ее заготовка составила около 4 млн особей (данные Центросоюза). И такой уровень держался вплоть до 1941 года. В годы войны (1941–1945 гг.) объемы заготовок пушнины резко возросли, так как она шла на экспорт в обмен на товары, крайне необходимые для фронта. Тогда были организованы специальные промысловые бригады, состоящие из не пригодных к военной службе мужчин и подростков. Верховодили в них опытные охотники-профессионалы, постигавшие таежные премудрости едва ли ни с детского возраста.

Бригады просуществовали почти двадцать лет. Лишь в 60-е годы прошлого века были созданы государственные промысловые охотничьи хозяйства (госпромхозы), штатные охотники в которых занимались не только пушным промыслом, но и заготовкой мяса диких животных, сбором ягод, грибов и лекарственных трав. При государственном переустройстве (1992 г.) госпромхозы были ликвидированы.

В настоящее время лишь отдельные охотники-промысловики занимаются добычей пушнины и дичи по индивидуальным договорам. Но все реже и реже находится смельчаков способных противопоставить себя дикой природе и вынести тяжелейшие испытания, ибо промысловая охота – занятие не для слабых духом и физически людей, а для отчаянных, опытных, знающих природу трудяг, и нет в тайге кого-либо равного охотникам-промысловикам, как нет никого выше профессионала в любом деле. И не каждый человек может стать промысловиком – особые данные нужны, и прежде всего: выносливость, хладнокровие, упорство… Да и тайга не примет в свои уделы любого желающего. Разве что отъявленные браконьеры, готовые за деньги и жизнь в тайге оставить, пользуясь тем, что многие промысловые участки сейчас брошены и пустуют, нет-нет да и бесчинствуют в них, добывая пушнину для контрабандной продажи.

* * *

Увлекаясь охотой более семидесяти лет, глубже и глубже осознаю ее благотворное влияние на человека, но человека светлого, не устремленного к стяжательству, хвастовству, чванству. А если этот человек, выбирает охоту своей профессией – промысловик, то природа выковывает в нем такие качества характера, которые вряд ли можно приобрести, занимаясь любым другим делом: смелость, решительность, выдержку, выносливость… Он силен, надежен, непримирим к злу. Именно охотник-профессионал никогда не убьет ненужного ему зверя или птицу, стельную лосиху или матку с выводком, не напакостит в природе, потому что без нее он безработный. А в каких только мыслимых и немыслимых условиях, непредсказуемых обстоятельствах, оказывается порой промысловик! Чего он только ни увидит, ни переживет – нередко на грани жизни и смерти, оказываясь один на один с диким миром! Представить невозможно, познать – трудно. Чаще всего такими удальцами являются люди, близкие к природе – сельские жители, так как городской человек, рожденный и выросший в тепличных условиях, редко принимается природой. Можно с уверенностью сказать, что каждый истинный охотник-промысловик по-своему самобытен, глубок, интересен, но и среди них встречаются люди исключительные, поразительно колоритные и внешне, и духовно, мимо которых не пройти, не задержавшись взглядом, не изумившись. А если удастся узнать такого человека поближе, теснее, то откроются такие охваты его внутреннего мира, такой кладезь мудрости и дивных рассказов, что душа потонет в ознобе тех чудес, потрясающих таинств, и у любого, даже никогда не писавшего, возникнут мысли о сочинительстве.

Судьба неоднократно сводила меня с охотниками-промысловиками, профессионалами своего дела, обладающими уникальными знаниями природы. Кто-то из них остался в памяти светло, трогательно, кого-то увели от промыслов жизненные обстоятельства, а с кем-то до сих пор греется душа при редких встречах. Но из всех этих знакомых для меня охотников особо заметен завзятый таежник – Канушин Анатолий Михайлович, устные рассказы которого и легли в основу этого романа.

Роман написан с авторскими ремарками, с сохранением всех подлинно географических названий и лексики таежника.

Пролог

Сибирь! Это слово порождает неохватные разумом ассоциации. Мысли тонут в бескрайности пространства, наплывающего от холодных берегов северных морей через запредельные тундры, тайгу и степи, равнины и горы… Разве можно, например, представить весь разгул разнотравья, поднимающегося от бархатистых мхов до ржанцов в пояс, ковровую вязь цветов, режущих взгляд яркостью всех красок радуги? А леса? От карликовых сосенок в лесотундре до могучих кедров в дремучей тайге. А перехватывающий дыхание холод, метели и непролазные снега в зиму? Грозовые ливни и обжигающий зной летом? А короткие, с воробьиный поскок, ночи в накате лета, и такие же дни в разгар зимы? А зверье: от медведя и лося до соболя и речной выдры? А птицы? А рыба?.. Всего и не перечислить: познать Сибирь во всех ее проявлениях: образах, красках, запахах невозможно даже коренному сибиряку, и даже за всю жизнь.

Любые ландшафты Сибири – равнина ли, горы; любые природные ее зоны – степь или тайга – по-своему неповторимы, но наиболее разнообразны во всех живых и неживых сочетаниях таежные области; а в них – самая дикая, мало освоенная часть – равнинная тайга, заболоченная, труднодоступная и труднопроходимая. Эти территории развернулись в междуречье Иртыша и Оби, в Прииртышье – до Уральских гор, и в Приобье – до Енисея, подкатившись от Алтая и Казахстана почти к берегам Карского моря…

Две мощных реки: Иртыш и Обь причудливой вилкой обнимают всю Западную Сибирь, напоминая ветвистой раскидистостью своих многочисленных притоков раздвоенную вершину гигантского дерева, упавшего на землю и оставившего хлестким ударом больших и малых веток глубокие рубцы, залитые впоследствии водой – речки и речушки. Причем, как и у любого дерева, чем ближе к основанию сучьев – тем мощнее ветки, так и у основных притоков Оби с Иртышом близость к устью чаще всего предопределяет величину впадающей в него реки.

Иртыш забирает с запада и востока свои ветки, Обь – свои. Причем в зоне водораздела, где вершины тех или иных речушек чуть ли не соединяются, можно отметить странное явление: почти накладываясь друг на друга в синхронном движении и находясь чуть севернее или чуть южнее, воды эти текут в противоположных направлениях. Иногда, стоя на каком-нибудь высоком увале, можно одновременно видеть вдали речку, устремляющуюся на восток, и речку, бегущую на запад. Чудно!..

Вдоль рек и речушек протянулись хвойные леса, частично вырубленные, смешавшиеся с лиственными деревьями и кустарником, а в недоступных по разным причинам местах, девственные, глухие, почти непроходимые. В них, в непостижимом отдалении от людских поселений, и сохранились еще ценные пушные звери – вожделенная добыча для охотника-промысловика. Но добыть пушнину – не всякому дано: нужен опыт и опыт, недюжинные физические способности.

Тайга! Воображение рисует дикий, мрачный, таинственный лес, в чащобе, сухоломе, нагромождениях валежника с вывертами корней-щупалец, окудрявленных мхами; с дикими и свирепыми зверями, чудо-птицами, царской рыбой в озерах и реках… И это все есть, живет, хотя многое и утеряно из-за неразумного вмешательства человека в природу…

Представьте таежную ночь! Над острыми пиками еловых вершин, прикрытых пушистым снегом, поднялась яркая луна. Тихо и морозно, и кажется, что нет вокруг жизни – какое-то ледяное безмолвие, но это только кажется. Серебристой тенью мелькнула по стволу сосны легкая белка, прячась за густой лапник, прогнувшийся от тяжести снежных комьев. Она и не подозревает, что из дупла сухого дерева, сломанного ветром, следят за ее ходом два глаза-бусинки. Это соболь. Он ждет момента, когда белка переместится поближе к сухостоине, чтобы в несколько прыжков настигнуть ее. Долго и упорно будет охотиться за белкой соболь – пока не добьется своего.

А там, на краю болота, толкутся лоси. Среди них тяжело раненный браконьером рогач. По его кровавым следам весь день шла росомаха. Она голодна и зла, а лось все слабеет и слабеет, и хищница будто знает, что рано или поздно наступит ее час: вдоволь поест она сладкого мяса…

Старый глухарь устроился под нижним лапником ели. Занесенная снегом хвоя образовала вокруг ствола свободное и уютное пространство. Глухарю тепло там, и дрема его одолевает. Он и не знает, что хитрая рысь давно выследила его схоронку и теперь крадется медленно и осторожно. Хищно блестят ее глаза в лунном свете, на усы липнет тягучая слюна. Но в самый последний момент глухаря спасает от острых когтей упругая ветка, и он, шумно хлопая крыльями, успевает спрятаться за ель и взлететь. Грохот прошел от его могучих крыльев, снег обрушился с ели. Рысь мяукнула от злобы, подпрыгнула, пытаясь лапой поддеть взлетающую птицу, но не смогла дотянуться. Мошник, поднявшись над молчаливой тайгой, понесся к знакомой пихте и кое-как на ней умостился. Стало тихо.

Хрум, хрум – грызут ветки тальников лоси и смачно их пережевывают. Скок, скок – прыгает по опушке заяц и подбирает натерянный лосями мусор. А на поляне, окруженной березняком, чутко спят зарывшиеся в снег тетерева. Им мороз нипочем, лишь бы опасный хищник не подобрался. Дальше, в займище, на болоте, пугая визгом и хрюканьем чутких оленей, подрывают плохо застывшие места угрюмые кабаны, перемалывая клыками твердые камышовые корни – им и такой корм в удовольствие. Неподалеку от займища кружат волки, надеясь поймать какого-нибудь любопытного подсвинка, вынырнувшего за плотный камыш. В густых зарослях нападать на кабанов опасно – можно не увернуться от клыков разъяренного секача и остаться лежать с распоротым брюхом. Более безобидная добыча – северные олени, пасущиеся на открытом болоте, но их волкам не догнать…

Истаивает зимняя ночь – подкрадывается рассвет с куржаком и морозцем. Лоси, разрыв снег до травы, улеглись отдыхать, но не забывают об опасности – постоянно стригут ушами, слушая пространство.

Росомаха затаилась неподалеку от раненого быка. Бок у него кровоточит, и запах крови кружит голову росомахи. Но она чувствует, что лось имеет еще достаточно сил, чтобы стряхнуть ее с себя под ноги, растоптать острыми копытами. И зверь лежит под кустом, ждет своего часа, и снег тает под ее мохнатым брюхом, а спина покрывается инеем. Но в теплой меховой шубе мороз росомахе нипочем.

Посветлело небо. На березы, по краю болота, взлетели тетерева. Их черные груди, обращенные на восток, окрасились в кровавый цвет – косачи видят солнце…

Глухарь, напуганный ночью рысью и задремавший на пихте, только к утру проснулся, стал топтаться на ветке, роняя на снег хвою. Изящная куница приметила его из бурелома и будет следить за ним весь день, чтобы ночью попробовать поживиться свежатиной.

На тальниковых кустах расселись белые куропатки – склевывают пушистые почки.

Тихо, морозно… И это все глубокая и таинственная жизнь, так или иначе связанная с человеком, дающая ему истинную мудрость, осознание красоты и особое чувство вечности.

* * *

Охотник проснулся без будильника, как всегда, по привычке – рано. За маленьким единственным окном зимовья еще не было и намека на утро. Плотная темнота стояла за двойными рамами окна, между которыми желтел мох с кисточками кроваво-красных ягод калины. Мороз обметал края стекол льдистым синеватым налетом, проникнув даже в зимовье. Охотник почувствовал это босыми ногами, высунув их из-под одеяла.

Загруженная с вечера корявыми пеньками железная печка остыла, но некоторое тепло от тех сгоревших за ночь чурбаков еще осталось. Ладно срубленное из просушенной сосны, поставленное на мох зимовье как бы хранило запас летнего тепла, и стены его никогда не были холодными.

Внизу, под нарами, уловив легкое движение хозяина и угадав по каким-то им известным признакам, что он проснулся, позевывали собаки.

Охотник поднялся, посмотрел на ходики, ритмично чакающие в тишине, и стал одеваться. На колышках висели просушившиеся бродни. Он надел их на плотный носок и прямо в свитере, прихватив лишь шапку, толкнул наружную дверь. За небольшой, короткой пристройкой в виде маленьких сеней открылся выход. Матово забелел за ним снег. Чувствуя охвативший его мороз, охотник нырнул за угол зимовья.

Высоко и остро стояли вокруг темные деревья, опыленные недавним снегом. В промежутках между ними мерцали блестки звезд, чернели лоскутки неба. Тишина давила на уши и тревожила, поднимая какие-то неосознанные чувства. Набрав из поленницы сухих дров, охотник вернулся в зимовье.

Печурка разгорелась быстро, весело заиграла огненными бликами на грубом полу из горбылей. Охотник поставил на нее чайник и кастрюлю с остатками вечерней еды. Под столом, на полке, стоял таз с мешаниной из овсяной крупы и рубленого мяса из беличьих тушек. Охотник вытянул его и позвал собак. Не торопясь, с достоинством подошли к еде четыре крупных лайки, стали спокойно есть, не стараясь опережать друг друга. Хозяин даже не следил за ними: он знал, что у собак всегда порядок – ни одна из них не посмеет жить за счет другой, не будет стремиться урвать для себя кусок побольше и послаще. Так они воспитаны.

За окном все еще темнела ночь, гулял мороз, и висела беспробудная тишина. Неторопливо и основательно позавтракав, охотник стал готовить задел на ужин: намыл лосятины, начистил картошки, лука… Не забыл про варево и для собак…

Окно зимовья чуть-чуть посветлело. С неохотой, со злом уходила морозная ночь из урманов, и охотник начал готовиться в дорогу: проверил карабин, патроны, снаряжение, положил в заплечный мешок – понягу еду и небольшой термос с горячим чаем, котелок… Не забыл он проверить и лыжи – основное средство передвижения в малоснежье. Это позже, когда в леса набьет сугробы и собаки не смогут бегать, снарядит охотник свой мотоснегоход – новую технику в промысле – и перейдет на добычу пушного зверя ловушками, а пока лучше лыж, подбитых камусом, ничего еще не придумали.

Подперев двери батожком, охотник вышел на утрамбованную возле зимовья площадку. Над тайгой повис свет, как бы раздумывая, опускаться ему в эти холодные заснеженные леса или нет. Там, наверху, возможно, и гулял ветер, а понизу стылый воздух был неподвижным, стерильно-чистым, остро-холодным, и тишина чутко сторожила укутанные снегом деревья.

Собаки ждали охотника, расположившись вокруг него, и, когда он двинул лыжи по снегу, азартно устремились вперед.

Леса, леса и леса… На добрую сотню верст в округе не только без человеческого жилья, но и без единой человеческой души. Жуть берет от одних мыслей об этом…

Долго и упорно шел охотник через пихтачи, пока одна из собак не подала голос. К ней устремились и все остальные, и тишина отступила, зазвенела собачьим лаем. Охотник снял с плеча карабин и заторопился на призыв своих верных помощников.

Белку он заметил высоко, но маленькая пулька достала ее и там. Быстро, пока не застыла тушка зверька, охотник снял с него ценную шкурку, и двинулся дальше.

Солнце обметало краснотой макушки леса, небо поголубело, мороз подобрел – вверху потек короткий зимний день, а внизу, в сплошном хаосе заснеженных сучьев и валежника, еще прятались сумеречные тени.

Снова залаяли собаки, и снова бег до захлеба в морозном воздухе, до пожара в груди и ломоты в висках, притом глаз да глаз нужен, ловкая осторожность: случись чего, и никто не поможет, даже собаки.

И так весь день, к тому же охотник не только идет по лесным крепям, но и читает тайгу, отмечая в ней все мало-мальские изменения. А если повезет, если собаки наткнутся на след соболя, и вовсе не до отдыха, не до сна, не до знакомых троп. Уведет хитрый зверек туда, куда не забредешь ни из любопытства, ни из расчета на весомую удачу. И упластаются за ним и охотник, и собаки, и добро, если не напрасно, а то и впустую пройдет та запарка – соболь малейшую оплошность человека или собак чувствует и уйдет, только моргни. А бывает такое, что и всю морозную ночь приходится караулить затаившегося под валежником зверька, согревая себя только теплом от костра.

К ночи, в сумерках, усталый охотник увидел свое зимовье и обрадовался: его ждали тепло и добрый отдых. И сил вроде бы прибавилось у него, и лыжи как бы лучше заскользили.

Опять кружком расселись усталые собаки на утоптанной площадке возле зимовья. Охотник с трудом, с темными всполохами в глазах, нагнулся, снял лыжи, обстукал их друг о дружку и сунулся в сени. Холод метнулся вместе с ним в избушку, нырнул под нары.

Нырнули туда, на сухое сено, и собаки. И они выложились в полноту сил по таежным завалам, выискивая ценную добычу, и им нужен полноценный отдых, чтобы с рассветом вновь закружиться по глухому лесу.

Чувствуя, как отходит задубелое на морозе лицо, охотник снял карабин, мешок-понягу и расправил плечи. Ему показалось, что вместе со всем этим он снял и сковывающую его усталость.

Забить печку дровами – минутное дело, и скоро буйные огоньки замелькали в круглых дырочках дверки. Приготовленное варево – и себе, и собакам – охотник тут же поставил на железку.

Окна задернулись непроглядной темнотой, и хозяин зажег лампу – весь запас продуктов и вещей он забросил в зимовье еще с осени, по чернотропу, часть вертолетом, а часть на лошади. Ведь жить ему в тайге не месяц и не два, а почти четыре…

Пока нагревалась печь, устаивалось тепло, охотник почистил карабин, расправил на пяльцах добытые шкурки зверьков и определил их сушиться в дальнем углу зимовья.

С теплом пришли вкусные запахи еды, и охотнику до боли под «ложечкой» захотелось есть. Но всему свой черед: сперва он всегда кормит собак – верных помощников и друзей-защитников. С ними охотник не только делит все тяготы промысла, но и разговаривает, и собаки по интонации голоса, выражению глаз, мимике, жестам понимают хозяина, а уж он их – тем более.

«Кто у нас сегодня отличился?» – спрашивает охотник, намешав в тазе варево.

И к тазу подойдет только та собака, которая, по общему признанию всех остальных и хозяина, заслужила первенство, заслужила в дневном промысле. И собаки, и охотник о том знают точно. Тут не схитришь. И лучшая на прошедший день собака ест из тазика одна. Уж так охотник их воспитал, добился полного повиновения ему упорным трудом. Даже полуобглоданную кость любая его собака без всякого сопротивления отдаст хозяину – стоит только ему этого захотеть.

«Кто еще у нас здорово поработал?» – снова спрашивает охотник. Переглядывание, топтание на месте, и тогда хозяин, видя их замешательство, нетерпеливое повизгивание, называет имя достойной. И она ест одна досыта. А уж после подходят к тазу с едой остальные.

Садится за стол и охотник, ест спокойно, неторопливо, умеренно. Часть еды он оставляет на утро.

Ночь за окном густет до земляной черноты. Даже ближних деревьев не видно. Пора на отдых. Раным-рано снова вставать и снова повторять привычное. Одно в этом деле неповторимо – сам промысел. Каков он будет на следующий день? Что ждет охотника в глухих таежных лесах? А не блеснет ли удивительной шубкой соболь? Не рыкнет ли в чаще какой-нибудь хищник: медведь-шатун, рысь ли или росомаха… Ко всему надо быть готовым.

Спят собаки, развалившись: кто пластом, кто на спине, – дергаются, взвизгивают во сне. Гасит лампу охотник и лезет на нары, на мягкую постель. Он один на огромную округу. Но с ним верные помощники – собаки, без которых человеку в тайге не прожить.

Ночь течет за окном. Ходики отсчитывают время.

Глава 1. На первых тропах

1

За верхушки островного леса пряталось солнце, растекаясь по угольно-черному узору веточной вязи. Оно золотило дальний плес широкого Иртыша, мелкую рябь крутой протоки, отрезавший от пологого берега долгий, неохватный глазам остров, и береговой яр, к которому скатывался обнесенный пряслами огород.

В медовых далях заречья виднелись маленькие домики, тоже черные в лучах низкого солнца, а за ними, от оконечности острова, похожей на растрепанную метлу, до тонких, как шесты, труб какого-то предприятия, уходил в безбрежность окудрявленный редкими облаками окоем, плавясь в яркости лучей над легкими контурами сбегающей к горизонту степи.

Жмурясь от обилия света, я наблюдал за лодкой, дрейфующей по течению у самого речного разворота, теряющегося в неохватном росплеске заостровного Иртыша. Там, на лодке, мать с братьями зажигала фонари на бакенах, расставленных по нашему участку до самого устья Оми.

Бывал в той лодке и я, и мне запомнилось, как братья удерживали на стремнине тяжелую «тоболку» пока мать зажигала керосиновый фонарь, спрятанный в чреве бакена, как надувались на их тонких руках мышцы, выпирали змейки жил: старшему-то брату, Борису, всего одиннадцать лет минуло, а Витюхе и того меньше – восемь. Весла у лодки-тоболки прогонистые, тяжелые. Их просто держать – не удержать, а тут еще течение в многократно завихренных струях рвало от бакена, качало лодку. Даже страшновато становилось в те моменты, когда грузную посудину крутило на водоворотах, кидало, как уросливую лошадь.

Но все одно завидно было: качаться в лодке вместе с братьями или домовничать – большая разница. Это в шесть лет-то ограду стеречь? Как тут не обидеться? Одно утешало: братья велели накопать в канаве червей – насадку для рыболовной снасти, за что обещали взять с собой на реку – проверять перетяги и переметы, а это торжество души, буйство духа, замирание сердца, жгучая радость глаз…

Полный фанерный ящик, оставшийся еще от отца, ушедшего на фронт, успел набрать я упругих дождевиков, засыпав их шелухой из вороха мельничных отходов, возвышавшихся на краю коротких улиц. Оставалось одно – ждать.

Сверкала река серебристыми струями, тянуло от нее прохладой, запахом подтухшей рыбы, тиной. Но эти запахи были мне привычными с давних дней. Я широко раздувал ноздри и пытался погасить обиду, легким комочком засевшую в груди.

* * *

Это сейчас Иртыш не очень-то впечатляет: сузился и упал в уровне настолько, что выше Омска по его течению почти прекратилось судоходство. Многие острова, ранее отделяемые от берегов глубокими протоками, срослись с берегом, а протоки исчезли. Исчезло и немало мелких речушек, питавших великую реку. Особенно это заметно в степных и лесостепных пойменных местах. А еще полвека назад суда ходили по Иртышу до самого озера Зайсан и по таким его притокам, как Омь, Тара, Ишим, Вагай, не говоря о Тоболе, Демьянке и Конде. Могуч был Иртыш и в быстроте течения, и в полноводности, богат красной рыбой. Именно благодаря величавой привлекательности, привольным запасам рыбы, удобности расположения и селились пришлые люди по некогда диким берегам большой реки. И Омская крепость, заложенная в 1716 году, постепенно обрастала форштадтами, или по-простому – поселками. Даже сейчас еще можно увидеть небольшие частные домики на дальних окраинах Омска. И почти до средины прошлого века эти отдельные, плотно охваченные единой застройкой поселки имели свои, народные, названия: Порт-Артур, Атаманский хутор, Каржас… Зачастую в них жили люди отчаянные, лихие, склонные к буйному веселью, дракам и своеволию. В таком вот поселке, а именно в Атаманском хуторе – окраине города Омска, я родился и вырос.

* * *

Третий год мне шел, когда началась война и отца отправили на фронт. Осталось нас трое с матерью: я и два старших брата – Борис и Виктор. Был у нас деревянный, рубленный из сосны дом, стоявший у самой речки, вытекавшей из озера. Речушка неширокая, в два прыжка, петляла сразу за огородом. Через нее – мостик, а дальше – широкая, метров в сто, протока, отделявшая огромный остров от основного русла Иртыша.

Мой дед – Канушин Иван, был казачьим атаманом в Атаманском хуторе. В тридцатых годах его раскулачили и сослали. Отец – Михаил Иванович, до войны трудился на разных работах. Мать во время войны работала бакенщиком на участке русла Иртыша от железнодорожного моста до устья Оми. Она же была ответственной и за специальный кабель связи, проходивший по дну Иртыша через остров, на котором обуславливалась особая запретная зона. Каждый день вечером в бакенах зажигали керосиновые фонари, а утром их гасили. Кроме того, ежедневно промерялись глубины фарватера на перекатах. На нашем участке их было четыре. Результаты промеров фиксировались в специальном журнале. Если бы не братья, мать вряд ли бы одна справилась с этой работой. Еще она и хлеб пекла из зерна, что наскребали из вагонной россыпи вдоль железнодорожных путей, ведущих от товарной станции к мельнице «Коммунар». Было дело, грабили вагоны ухари у поворота, на 8-й Ленинской улице, и мы, ребятня, что птичья мелкота возле воронов, могли поживиться кое-какими остатками после них. Этим хлебом мы в основном и питались какое-то время.

Первейшими моими друзьями в то время были Жорка Клименко и Вовка Ерошкин. Заодно с ними, в связке, я прошел все навыки знакомства с природой: рыбалку, охоту – все испытания детства… С удочкой себя помню с самых что ни на есть глубин детства: с той поры как твердо стал на ноги и двор освоил. Вначале мы ловили рыбу прямо с нашего огорода, с сеновала, самоделками; после, как подросли, рыбачили с моста, с яра, и в других местах, где клев получше. А когда потянулся в рыбалке за братьями, закидушки и перетяги с переметами пошли в ход. После, в юности и по молодости, довелось и более серьезной – промысловой – рыбалкой заниматься…

2

Как-то Жорик вбежал в ограду и кричит: «Толян, айда на берег! Там, у моста, пушки выгружают и танки».

«Какие пушки?» – не поверил я, вглядываясь в раскрасневшееся лицо друга: не разыгрывает ли? Но глаза у него сияли, и рот не закрывался от восторга. Разве удержишься от такого соблазна? И мы наперегонки припустили вдоль берега речки.

Еще не добежав до железнодорожного моста, высоко взлетевшего над Иртышом, услышали треск выстрелов и приостановились. Что это? Не война ли сюда дошла? Как бы не попасть куда не надо. Но любопытство было сильнее страха, и мы короткими перебежками – от одного куста ивняка, что кудрявились вдоль берега, к другому – стали продвигаться к высокому взлобку, на котором мельтешили люди в военной форме. Они что-то кричали, прыгали в непонятном, каком-то диком порыве, приплясывали и строчили из автоматов в воздух. Видно было, как сверкали в солнечных лучах отлетавшие в разные стороны гильзы.

«Напились, поди!» – предположил Жорик, останавливаясь в нерешительности за последним кустом перед бугристой поляной, на которой виднелись зеленые пушки, танки, палатки, а среди них гуртились люди в военной форме.

С потаенной робостью наблюдали мы за непонятным разгулом, боясь высунуться из кустов и пытаясь получше разглядеть и пушки, и танки, и людей… Длилось это минут пять, и тут кто-то из военных выскочил на край поляны и заторопился в кусты, прямо к нашей схоронке. Мы и сообразить ничего не успели, а человек уже был рядом: выгоревшая форма, погоны, пилотка со звездой, на груди награды…

«А вы, огольцы, что тут делаете?» – сразу заметил он нас.

Язык потяжелел от его взгляда и голоса – слова не вымолвить. Да и Жорик молчал.

Военный сунулся за куст и стал мочиться.

Поняв, что нам ничто не угрожает, я справился с оторопью и спросил громче обычного:

«А вы что, воюете?»

«Эх, пацанва! Война окончилась! Победа!»

«Чего тогда вы с пушками?» – осмелел и Жорик.

«А нас на восток двигают – будем япошек громить. Выгрузили на берег, пока состав тут, у вас в Омске, формируется. – Он вильнул задом, в изгибе, и заторопился, оборачиваясь: – Вы туда не ходите. Веселятся все»…

А утром, едва рассвело, снова объявились Жорик с Вовкой Ерошкиным.

«Пошли на бугор. Там патронов ребята с той улицы насобирали!» А разве мы могли отстать от своих всегдашних антагонистов, с которыми постоянно схватывались в драках? И мы втроем ринулись к мосту.

Военных и след простыл – будто привиделось все прошлым днем в непонятном сне. Но весь бугор был примят до песочной желтизны, а в песке поблескивали гильзы. Жорик первым нашел среди них два патрона с хищно-острыми пулями, похвастался. И начали мы вперебой разгребать перемешанный сапогами песок. Тут и соперники с соседних улиц набежали – толкотня, крики…

«А пошли к ворохам, – заиграл глазами Вовка, – они горят после дождей, кинем в них патроны – вот будет пальба!»

И пальба началась такая, что пришлось нам падать в канаву, над которой засвистели пули. Не на шутку мы тогда перепугались – шалость-то оказалась опасной – тут и до беды недалеко.

Досталось дома от матери: не обошлось и без нахлобучки: схлопотал по мягкому месту таловым прутом, и брат Борька подергал за уши. А вот Жорку мать отходила ремнем так, что он болезненно морщился, когда пытался на что-нибудь садиться. Лишь Вовка отделался словесным внушением – мать у него мягкая, сердобольная, и дед набожный.

Он, Вовка, и придумал новую шалость: нашел где-то обрезок трубы, расклепал один конец и вместе с Жоркой набил в нее пороху из разряженных патронов. Пробрались мы на остров и запалили старый недогоревший фитиль от бакенного фонаря, всунув его в оставшийся промежуток с другой стороны трубы. Тут же спрятались за куст и притаились. Через пару минут громыхнуло так, что нас взрывной волной подбросило. Да если бы только подбросило, но в том месте, где грохнуло, запретный кабель связи проходил, за который мать отвечала. Как его не повредило – одному богу известно! Иначе бы матери – тюрьма. После этого и мне было больно садиться дня три-четыре.

* * *

С того приметного дня я стал ждать отца. В памяти что-то мелькало, туманилось, но не складывалось в единое целое, не проявлялось отцовское лицо. Если что-то и зацепилось в моем сознании, то за четыре года и это размылось. «Какой он, отец? – задумывался я. – Наверняка большой и сильный – сильнее всех. А скоро ли придет?» Со слов матери, из писем, следовало, что скоро, и Борька сказывал, что скоро, но когда наступит это «скоро»? И мечты уводили меня в далекое будущее, в светлое время. «Вот будем рыбачить! И на бакены отец станет меня брать, не то что мамка – все побаивается, чтобы чего не случилось…»

3

Отец вернулся в 1946 году, в лето, ранним утром, оглядел всех нас с улыбкой, потрепал по загривку и заметил матери: «За то, что детей сберегла и в мужиках растила, низкий поклон тебе, Нина. Жить буду – не забуду. Ну а вы, сорванцы, век мать почитайте – не в голоде и не в холоде пережили лихо»…

Чуть больше недели отдыхал отец – и за работу, хотя отдыхом-то то время назвать нельзя: с первых же дней он обошел двор, оглядел все его закоулки и дом облазил до конька на крыше. Лодки проверил, весла, рыболовные снасти. Мы, братья, от него почти не отходили: как же? Отец родной, живой и невредимый вернулся! А он по ходу рассказывал, как вылавливали в горах и песках басмачей, как бились с ними, но и, конечно, о войне…

Ну а после впряг нас всех в работу: подновляли то, что износилось за военные годы, ремонтировали, ладили, создавали… И мне, семилетнему, без дела не пришлось сидеть: на посылках да на подхвате. А вскоре отец стал старшим бакенщиком.

Крутоват был характером отец. У него не забалуешь. Но и учил основательно: и рыбацкому делу, и уму-разуму. А напротив нас жил дядя Ваня – заядлый охотник. Он и приобщил меня к охоте. Озеро-то рядом было. Уток там моталось в неохватность глазам. Зимой на острове зайцы, лисы, козы… Помню я и свою первую зорьку с дядей Ваней…

* * *

Еще с вечера было все оговорено: и у отца с матерью выпрошено согласие, и с дядей Ваней условлено о встрече на утренней зорьке. Да какое там утро! Почти всю недолгую ночь я не спал, прислушиваясь к звукам: вязким гудкам буксиров на Иртыше, далекому постукиванию колес тяжелых составов, проходивших по железнодорожному мосту, легкому похрапыванию Бориса, спавшего у стенки, на широких полатях, сопению Витьши, лежащего с краю. Сам я всегда втискивался в середку, между братьями: и теплее в прохладные зимние ночи, и без боязни свалиться – полати-то выше печки, изувечиться можно, ежили что…

Тяжелеют у меня веки, глаза закрываются, тают внешние звуки, лишь сверчка запечного я слышу и плыву куда-то через камыши – сердце замирает, дух захватывает. Далеко впереди синий широкий плес, а лодка упирается в плывун, я пытаюсь оттолкнуть его, но силенок не хватает. Тужусь и открываю глаза – на груди лежит тяжелая рука Бориса. В окна плывет слабый свет, рябит крашеный пол. Проспал! Выскальзываю из-под руки брата, переваливаюсь через Витьшу на край и, упираясь ногами в печку, спрыгиваю на прохладный пол. Штаны, сапоги, рубаха с кофтенкой – все надето мигом, по привычке, ловко.

За дверью туманно и зябко. За островом шлепает плицами гребных колес какое-то судно, а над городскими строениями широко светится небо. Дом дяди Вани в тени, и огонька в нем не видно.

Я перемахнул ограду и робко сунулся на крыльцо. Покосившаяся дверь заперта. Постучал в нее костяшками пальцев.

«Заходи, – послышался низкий голос дяди Вани, – открыто».

В тесноватой избенке душно, пахнет какими-то сухими травами.

«А я думал, не придешь, – накидывая потрепанную куртку на худоватые плечи и напяливая на полысевшую голову выгоревшую на солнце кепку, обернулся ко мне дядя Ваня. – Еще бы минут десять подождал и ушел бы. Зорька-то разгорается на славу! Утки из камышей сейчас на плеса со всех сторон выплывают купаться и жировать. Жди и стреляй…»

Дядя Ваня староват. Для меня он скорее дед, чем дядя. Но еще крепок, хотя и суховат. Охотник божьей милостью. В войну со многими, у кого было голодно, делился добычей – утками и зайчатиной. Сам он по возрасту в бойцы не годился, но служил охранником на пристани. Ружье у него не ахти какое – берданка без патронной коробки, но было оно ценнее ценного в лихолетье. Дичи в то время водилось густо, и охота существенно поддерживала и дядю Ваню с его старухой и дочерью, и близких соседей. Сам он в Первую мировую войну отходил снайпером и в гражданской смуте участвовал, но неохотно говорил об этом: и у белых побывал, и у красных. И хотя в тридцатых годах казачий Атаманский хутор не раз трясли и чистили, дядя Ваня все же уцелел…

Шли знакомой тропкой вдоль берега речки, молча, торопливо. Над озером туман. Камыши пестрой стеной упирались в его рыхлую завесу. Да так, что и метелок не было видно. Сыровато, зябко. Дядя Ваня отомкнул свою лодку-плоскодонку от увязшего в няше тяжелого сутунка, раскрыв замок, ухватывающий цепь.

«Сигай на переднюю сидушку и держись», – приказал он и спихнул лодку с мели.

Мне не так зябко, как волнительно, и дрожал я больше от ожидания необычности и таинственности близкой охоты, ее пронзительного желания, предвкушения невиданной новизны, неиспытанной страсти.

Тихо, почти без всплесков, толкнулся дядя Ваня шестом в илистое дно, и лодка зашелестела между редкими камышами, разгоняя мелкую воду, от которой шло дневное тепло, не успевшее раствориться в прохладе августовской ночи.

Туман, осевший на камыши, висел неподвижной крышей над светлой прозрачной водой, и казалось, что лодка плывет под каким-то ватным потолком то свисающим над самыми головами, обдавая нас влагой, то взлетающим выше темно-коричневых метелок тростника.

Густой зеленью затемнела в узкой прогалине куртина рогоза. И дядя Ваня, резко толкнувшись, вогнал в нее плоскодонку чуть ли не до края хлестких стеблей, за которыми стеклянно ширился плес. Нос лодки едва не пробил последние метелки рогоза и затих. Дядя Ваня опустил шест за борт и кивнул: «Тут будем стоять. Кыш на середку. Я теперь впереди пристроюсь…»

Свет давно затек в озерные заросли, прошил прозрачную глубину воды до густых стеблей плотной ряски. Но не загорелись еще темно-коричневые кисти камыша, и его узкие клиновидные листья от вылупившегося где-то за лесами солнца. Тишина до замирания сердца.

Туман, словно испугавшись обилия света, льющегося с небес накатной лавиной, стал медленно уползать в закоулки тростников, обнажая дальние извилины плеса.

Я неотрывно пялил глаза на все эти невиданные диковины, хотя и бывал раньше на берегу озера и даже заходил с друзьями на крайние его плесы, закатав штаны до самых ягодиц, но с берега не увидеть ни тайных глубин прозрачно-чистой воды, ни крутых изгибов затканного тростниками плеса, ни причудливой игры света и теней, не ощутить головокружительных запахов, сторожкой тишины. Все для меня жило впервые, и душа открывалась этому чуду, жадно впитывала тайны природы.

«Щас уточки потянут на мелководье жировать, и выводки выплывут, – почти шепотом проговорил старый охотник, – гляди во все глаза. Они у тебя позорче моих».

Я и глядел в чистые промежутки между стеблей, густо застилавших пространство, почти не моргая, сжавшись в таинстве ожидания, но все равно не уловил ни звука, ни движения. Каким образом, как очутились вдруг юркие утки почти посредине широкого прогала чистой воды, отстегивающего плотную замять камышей от береговых зарослей? Не понять. Я затрясся в изнеможении, легонько толкая дядю Ваню под локоть.

«Вон утки, вон!»

«Тихо ты! Вижу!» – Дядя Ваня стал неторопливо поднимать ружье.

Сердце у меня притихло. Глаза распахнулись до слезинки в углах. Дрожь прокатилась по согнутой дугой спине.

Выстрел вроде подкинул не только лодку, но и все озеро с камышовыми зарослями, туманом… Несколько сбитых уток затрепыхалось на воде.

«Удачно». – Дядя Ваня улыбнулся, перезаряжая берданку, а я готов был сунуться за борт, чтобы схватить этих дрыгающих красными лапками, уток.

Но охотник, видимо, глубоко меня понимая, изрек:

«Да ты, Тольша, не колотись в горячке. Запомни на всю свою долгую жизнь: охотник должен быть всегда, при любых заковыках и везде спокойным, светел душой и мыслями. Только в этом хороводе он может стать добытчиком на большой палец…»

Всплеснулась вода на середине плеса: с десяток пестрых уток, сверкнув белыми подкрыльями, плюхнулось неподалеку от нас, скучились, с опаской поглядывая на плавающих кверху брюхами сбитых первым выстрелом крякашей.

Снова выстрел, и снова две-три утки остались на воде, а остальные метнулись в реденький туман.

Еще и еще подсаживались утки на плес, и дядя Ваня спокойно выцеливал их, сопровождая каждый выстрел довольным покашливанием и светлой улыбкой.

И я успокоился, стал больше наблюдать и слушать.

Туман, оставшийся в закоулках тростниковых зарослей, уплывал из поля зрения. Вода заблестела от золотившегося зоревого раската. Защебетали птички, запорхали над тростниками, отлавливая насекомых. Заегозились в рогознике крошки-мухоловки, с любопытством разглядывая нас. Раза два пробежали по ряске в пугливой торопливости темно-бурые камышницы. Лунь, часто хлопая крыльями, завис над дальним урезом камыша, кого-то выслеживая.

«Пожалуй, на сегодня хватит, – поднимаясь с перекладины лодки, уже во весь голос произнес дядя Ваня. – Везучий ты будешь на охоту. Один я давно столько не доставал. Тут и нам со старухой на добрый суп хватит, и вашей семье на два присеста за стол».

Я и не думал, не ожидал, что дядя Ваня будет делиться со мной добычей. Даже за то, что он взял меня – сопляка, на охоту, я был безгранично ему благодарен. А тут еще и с десяток уток обещалось. Как тут не зауважать охотника? Как забыть все то, что увиделось, услышалось и пережилось в это туманное утро?

Возможно, она эта первая охотничья зорька, и предопределила ту духовную вешку, то неотъемное начало, по которым и двигался я дальше, еще много-много раз побывав с дядей Ваней на разных охотах и впитав его жизненный и охотничий опыт на долгие годы.

4

Школа тогда наплыла на меня без особого накала, хотя учиться я стал хорошо. Первое время меня опекали и братья, и мать, да и отец нет-нет, да и спрашивал за уроки, а потом, убедившись в моей самостоятельной добросовестности, перестали меня контролировать. С одним у меня было плохо – с дисциплиной. На переменах мы, как правило, играли в войну. Попрячемся кто куда в обширном школьном дворе с сараями и закутками и ловим друг друга на «выстрел». Кто палку представлял пистолетом или винтовкой, а кто просто пальцем целился и, заметив противника, кричал: пу, Витька, или там Толька. Из-за этого часто споры возникали – никто не хотел быть легко «убитым», а где споры – там и свалка. Я в таких делах был первым заводилой. Попадало за это и от сверстников, и от тех, кто постарше, а иногда и от родителей, если до них дело доходило, если учительница жаловалась или братья, что учились в старших классах, узнавали. Справедливо заметить, что всякой дворовой шпане братья меня в обиду не давали. Если что, все трое в одном кольце кулаками махались, и многие побаивались связываться с братьями Канушиными – даже пацаны постарше Бориса, а ему тогда всего тринадцать было. Жилистый он был – руки на веслах натренированы, мышцы высушены. Схватит невзначай за что-нибудь – и синяк. Еще и талантом художника Бориса наградила природа – рисовал всем на загляденье, но учиться ему в этом призвании не довелось – после школы он пошел на завод учеником столяра. Да так и увяз там на всю жизнь, поднявшись в мастерстве до первейшего краснодеревщика.

* * *

В восемь лет я начал зарабатывать. С братом Виктором мы на своей лодке-тоболке стали перевозить на остров скотину на пастбище, баб на дойку, косцов сена… Остров-то не меньше километра длиной и в ширину всего наполовину меньше – целые угодья. Там и луга с добрым травостоем были, и болотинки с мелкими озерками, и вербняк…

С дальнего края острова поставили понтонный мост, но до него далековато было ходить, и скотину гонять через него не разрешалось. Вот мы на лодке и переправляли всех желающих. Руки на веслах крепили. Кто за перевоз деньгу какую давал, кто молока в бидончик, специально нами прихваченный… Так все лето и закалялись, и охоту не бросали. Слетаем раненько на озеро, добудем пяток уток – и на протоку. Вечерами то же самое: иной раз до темна этих самых уток приходилось караулить. А прилетят шумовой стаей – тут и добыча весомая: берегли патроны – туговато было с боеприпасами. Дробь сами катали на сковородках из кабельного свинца. Ну а порох всякими способами добывали… Тогда и затянула меня природа в свои объятья: только в ней и находил я истинную отраду…

В сентябре снова школа. Новые веянья, новые впечатления, новые приятели… Не забывали мы и зимнюю охоту: после школы или чаще всего по выходным дням пропадали на острове: ставили петли на зайцев, капканы на лис и горностаев, колонков… Набирался я промыслового опыта – все это пригодилось после, в зрелом возрасте, в тайге.

Отец мои увлечения охотой и промыслом поощрял: на сданную заготовителям пушнину выдавали дефицитные товары, в том числе и порох с пистонами, а на десятилетие он купил мне ружье: «переломку» шестнадцатого калибра…

* * *

Как-то отец, с дрожащими от усталости руками, сказал за ужином: «По фарватеру лед пошел, скоро и на протоке будет подвижка. Как пройдет шуга – так начнем тонь чистить от топляков и всякой ерунды. Надо веревки проверить и кошки…»

Волглый воздух тянул из заречных далей тугими порывами, сшибая хлипкую пену по краю речного выплеска. Сурово катил кудреватые волны уставший в паводок Иртыш. Тускловато светило солнце. Четыре лодки-двухпарки шли в ровном ряду по фарватеру, волоча за собой толстые плетеные веревки, на концах которых хищно бороздили песчаное ложе реки крючки-кошки, цепляя на свои изогнутые зубья все, что натянуло за паводок и что могло вломиться в сеть-донку при сплаве по тони. На одной из лодок греблись и мы все: я в паре с отцом, а братья – друг с другом.

Тяжелы лодки-двухпарки, но для буйной реки они, что щепки, кидает их на воде с борта на борт, с носа на корму, да еще и покручивает, того и гляди, хлестанет через борт шальная волна. Брызги летят мне в лицо, весло рвет руки, но я тяну его на себя изо всех сил – чуть промедли с гребком или расслабься, и отец сразу скосит глаза в хмуром недовольстве, и после выговорит. Да и это бы ладно, но можно ли проявлять слабину коль доверено важное, да еще вровень со взрослыми мужиками, дело? Уронить свое достоинство в глазах отца и братьев для меня позорно, и я до потемнения взгляда отмахивал гребок за гребком, далеко откидываясь на спину в резких рывках. Соседняя лодка, на которой управлялся дядя Ваня с тремя промысловыми рыбаками, вдруг крутанулась на месте, и тут же словно удар осадил корму нашей лодки. Качнулась она резко с борта на борт, черпанув воды.

«Топляк! – крикнул отец. – Держите лодку веслами!»

И началось болтание вокруг нерукотворного якоря: туда-сюда, влево-вправо, с крутой осадкой на корму, с устрашающим хлюпаньем тугого водоворота. Мне даже показалось, что вода вокруг лодки вспучивается и вот-вот хлынет через борт. Прижмурил я глаза, но не бросил наяривать веслом, пытаясь вместе со всеми вырвать из речной глубины зарывшийся в наносный песок топляк.

Плясала лодка на стремнине, подрагивали ее просмоленные борта, бились в бурунах четыре весла, но то, что лежало на дне, не поддавалось ни силе течения, ни силе четырех пар жилистых рук. И соседняя лодка играла на волнах, видимо, поймав тот же топляк.

Для меня вроде и время остановилось, тугие удары крови в висках заложили уши, болью в суставах отозвались перенапряженные руки. Молотил и молотил я веслами срывающиеся с лопастей волны, и будто в такт этим рывкам билась налетная жгучая мысль: только бы выдюжить, только бы не сломаться! Минуту, две, еще…

С тех, двух других лодок, что были ближе к берегу, заметили нашу болтанку и потуги и заспешили на помощь. В четыре лодки навалились рыбаки в зацепе на топляк, и он медленно-медленно подался, вынырнув из воды черным комлем толстенного бревна, осклизло блеснувшего в слепых лучах утреннего солнца. А до конца тони оставалось еще с полкилометра…

5

В нашем Атаманском хуторе чуть ли не каждый был голубятником. А тут еще по весне Вовке Ерошину привез родной дядя откуда-то пару породных голубей, и затравились мы голубями. Я и близкий прилет уток перестал ждать с мечтами об охоте, с игрой воображения. И реже, и реже поглядывал на ружье. Одно время даже мелькнула мысль: а не променять ли его на пару таких же особых голубей? И если бы это не был подарок отца, не боязнь быть наказанным за столь сомнительную сделку, я бы, возможно, и решился на этот шаг. Клянчил я у Вовки молодую пару от его голубей, но он уперся: буду, говорит, менять их на другую породу, чтобы добрую стайку иметь и запускать их всем на загляденье – вот картинка-то нарисуется.

А тут наша сборная по хоккею стала греметь на весь мир, не говоря про Союз, и бросили мы играть в войну по дворам и сеновалам и стали гонять шайбу на льду речушки, расчистив его от снега. Забылись и ружейная охота, и голуби, и даже в школе я стал хуже учиться, почти все свободное от уроков и домашних дел время гоняя шайбу. И здесь, в дворовом хоккее, появились свои лидеры, и, конечно, я один из первых… Это увлечение наравне с охотой и голубями вросло в мою душу невозвратно.

После играл я и в серьезный хоккей, в серьезной команде. И до сих пор не пропускаю почти ни одной игры своей сборной. Ну, а голубей держал всяких – иных и во всем Омске не найти, да и в нашей области. И сейчас держу элитные породы…

* * *

Окончил я десятилетку и не пошел дальше в учебу – не интересно. Да и все мои душевные привязанности, удовольствия, переживания были здесь, на реке и в Атаманском хуторе. Отец с матерью шибко уговаривать не стали. Да и братья мои оба остановились на школьном образовании, но отец заявил строго: «На шею сесть родителям и братьям, голубей по крышам гонять, утей и зверье из ружья хлопать, девок тискать – не рассчитывай. Не хочешь учиться – иди работать…» Слово отца – закон. Напросился я к дяде Васе загребным. Тогда и началась для меня большая рыбалка – наплавными и донными сетями. Ловили осетров, стерлядь, нельму и прочую рыбу – малоценную. Эх, какая это была рыбалка! Осетры – больше метра, стерлядь – под метр, а нельмы, что плахи! И план промысловый выполняли, и себе хватало. Поел я рыбу во всяком виде. Лишнее, что не съедалось, продавали и соседей, у которых некому было рыбачить, подкармливали… Такой рыбалки я не видел больше за всю жизнь – даже скитаясь в самых что ни на есть глухих таежных местах. Одна из них запомнилась особо…

* * *

Едва лодку вынесло за остров, как заиграли вокруг нее буруны, закачало ее в водоворотах. Лодка-тоболка, что баркас: руки в канаты от весел тянутся, суставы деревенеют, а старшой кричит: «Держи кормой на мыс! А то дальнюю мель зацепим!» – Сам он выпрямился во весь рост и держит буй – деревянную крестовину, привязанную за верхний поводок сети-донки, уложенной на передней лодочной банке.

Гудят мышцы на руках – тяжела лодка, но только для гребца речному течению она нипочем. Чуть упусти момент, не напрягись вовремя до прилива крови в голову, не потяни весла из последних, невесть откуда берущихся, сил, и вертухнет ее не в ту сторону, сдернет вместе с нею стелящуюся, уходящую на глубину сетевую стенку, и конец: запутается дель, закуклится, и прахом пройдет тонение, и это еще полбеды, коль без зацепов обойдется, а то отнесет дальний конец сети с буем на закраек очищенной от топляков тони, и сядет донка на зацеп, да так, что тяни не тяни – не вытянуть, только резать придется. А сети дороже дорогого – в Тюмени по тайным связям доставались, и тогда не только не миновать наказания, матов-перематов от рыбаков, но и с загребных полететь запросто, лишиться так нужного долевого заработка. И я старается, тянул жилы, гнал мышцы в твердость, и они крепли день ото дня, наливались недюжинной силой…

Играет легкой волной большая река, несет лодку по краю стрежневого течения, а вместе с ней и ровную стенку стометровой сети, перегородившей чуть ли не треть фарватера, и неминует трехметровой дели ни одна мало-мальски пригодная для употребления рыба. Но главная добыча для рыбаков: осетр, стерлядь, нельма. Еще и судак порадует сердце, а остальная белая рыба так – на будничную еду, на продажу и гостинец соседям…

Незаметно глазу скользит река в своем далеком стремлении, в неотвратном разгоне неохватного вала воды. От начала тони до приметного бакена, где она заканчивается, едва взгляд достает, а проносится это как бы сжимающееся пространство в незаметный для ощущения рыбаков отрезок времени.

Я выравнивал дрейф сети и лодки по мысленно проведенной линии от далекого буя до уключин, держа ее – эту линию – строго поперек течения, и расслабиться не успел, а тонщик – дядя Вася, уже потянул поводок сети на себя.

Быстро заскользила мокрая, поблескивающая в лучах встающего над откосом солнца долгая снасть, складываясь в веревочной закрутке полукольцом. И вот трепыхнулась первая рыбина – стерлядь в две-три ладони длиной. За ней – вторая, третья… Буйно замелькал белесым брюхом судак не менее полуметра, пара язей с добрые лапти, и вдруг, извиваясь темной хребтиной, широкая, в тесовую доску и чуть ли не метровой длины, нельма, еще стерлядки, еще…

Я почти не работал веслами, лишь слегка направляя лодку к береговой излучине, на затишье: там, на плоском песчаном забереге, мы всегда выбирали рыбу. Добрая добыча радовала, и я щурил глаза на разливавшуюся серебром ширь Иртыша, теша душу и удачей, и радостью отдыха…

«Толян! – вдруг с хрипотцей произнес дядя Вася. – Кажись, крупняк в самом конце стенки – тянет, аж руки гудят!»

И тут, невдалеке от лодки, всего-то метрах в пятнадцати, громыхнул о воду какой-то темный обрубок чурбан, будто вытолкнутый из глубины неким взрывом, и взбурунив без того кудрявившееся течение, ушел по касательной в сторону берега.

«Осетр! – снова едва продохнул рыбак. – Бери киянку, и как я его подведу к борту – бей по башке!»

Бугрились у дяди Васи мышцы на руках, резал водяные всплески тугой поводок сети, а где-то там, на глубине стремнины, у самого края дели, бился в ярой попытке избавиться от капроновых пут ошалевший осетр. Даже тяжелую крестовину буя водило из стороны в сторону, и нырял он, скрываясь в бурунных всплесках. Дядя Вася все наматывал на руку тугой поводок, зажимая его в налитом крепостью кулаке, ломил силу силой.

Ближе и ближе водяная кипень от беснующегося в предчувствии гибели оковалка-осетра. Я на несколько мгновений ловил глазами его темную в острозубых жучках хребтину, косой срез хвостового стебля, но широколобая голова осетра, засевшая в дель[3]где-то у нижнего поводка сети, скрывалась под водой в пене и фонтанах брызг…

Когда до буя осталось каких-нибудь десяток метров бечевки, у борта вдруг показалась острорылая с округлыми глазами в черепных западинах морда, и я, насколько мог размахнуться, ударил деревянной колотушкой по широкому лбу рыбины. Осетр с такой силой взметнулся вверх, что лодка резко сыграла на борт, едва не зачерпнув воды, а я, теряя равновесие, вылетел спиной в кипучую воду.

Миг, и сильное течение крутануло меня, как тряпку, утягивая вниз. Я еще плоховато плавал, но задыхаясь от нехватки воздуха и страха, стал барахтаться изо всех сил, молотя руками и ногами, и мне удалось на мгновение вынырнуть. Едва я хватанул воздуха, как водоворот снова увлек меня под холодные струи, относя как более легкого дальше и дальше от лодки.

Мне будто груз привязали к ногам – так тянуло в глубину. Дикий страх обручем охватил грудь. Вода тугим кляпом залила рот – ни сглотнуть, ни продохнуть. Почти теряя сознание, я почувствовал, как кто-то сильный вытолкнул меня на свет. В груди резануло болью от тугого удара воздуха, глаза застелила горячая слеза. Сквозь эту пленку слезницы я увидел голубое глубокое-глубокое небо и почувствовал чью-то тянущую силу.

«Помогай! – послышался голос дяди Васи сквозь тугие толчки крови в висках. Это он, бросив сети, сиганул в реку и подплыл ко мне. – Работай руками и ногами! Гребемся к берегу, по течению, наискосок. Лодку-то понесло на стрежень, к Кривому острову».

Проглатывая остатки воды, так больно заложившей грудь, я стал толкаться размашистыми гребками, чувствуя крепкую поддержку за воротник куртки.

Тугими лохмами плескалась вода, била в лицо, в нос, рот, но сквозь эти неплотные выплески я все же хватал нужное количество воздуха и плыл, плыл… Какие-то краевые струи основного течения несли нас к берегу.

Нахлебавшись воды и намучившись до потери сил, мы оба вылезли на глинистый берег и несколько минут лежали на мягкой тверди рядом, молча, не шевелясь. А когда оклемались и поднялись на взлобок, наша лодка едва виднелась чуть ли не посредине Иртыша.

Ничего не сказал тогда дядя Вася мне в упрек, лишь мотнул тяжелой головой, вытряхивая остатки воды из ушей.

«Чеши домой и гони плоскодонку – выручать надо лодку с сетью…»

Повезло нам в какой-то мере: и сеть не села на зацеп, и осетра, почти в три пуда весом, – вытянули.

* * *

Зимой пошел я на завод, где мои братья работали, учеником фрезеровщика. Но недолго пришлось вздрагивать по утрам от нудного заводского гудка – срок службы в армии подоспел, и покатили нас в теплушках, Дорога дальняя, длинная и скучная, и стали мы с азартными ребятами в карты резаться, в очко, на деньги. Ну а там, где деньги и азарт, все бывает. Я наловчился здесь, в Атаманском хуторе, зимними вечерами у приблатненных мухлевке и стал облапошивать одного игрока за другим… Ну, ясное дело – недовольство, драки. Едва в штрафбат не угодил. Мой хоккейный профессионализм помог. Я ведь к этому времени, до призыва, играл в хоккей и в спортивных клубах, и в сборной области, и в армии меня сразу включили в состав общевойсковой команды. В игре и служба прошла. Хотя армия есть армия – всякое бывало. Тем более с моим характером – не любил я склоняться перед кем-нибудь, ходить в подчинении. Но обошлось, обмялось…

6

Вернулся я после дембеля домой, в физкультурный институт поступил – и пошло-поехало, потекла обычная, как у всех, жизнь. Ну а мне это «как у всех» – не по нраву. Ограниченность в домашних стенах, городская сутолока, однообразие будней – не приемлемы ни для моей души, ни для моего сознания. Бытовая тягомотина всегда меня угнетала. Снова завязался я в хоккее и в любительской охоте: утки, боровая дичь, зайцы, лисы да и кое-кто крупнее. Вначале охотился в ближних лесах и на знакомых озерах, потом начал осваивать и малоизвестные угодья, дальние места. Но и те охоты меня не удовлетворяли – хотелось большего: особой остроты ощущений, непредсказуемости, каких-нибудь чудес, что ли, на которые так богата природа… И потянуло меня на серьезные испытания, в тайгу. Только там можно было проверить себя в полной мере, пережить непережитое, взять недоступное, объять необъятное, подняться душой на другую высоту…

* * *

Течет в наших муромцевских урманах небольшая речка Нижняя Тунгуска. По каким причинам назвали ее так первые сибирские поселенцы – неведомо. Только ни размерами, ни мощью она и близко не приближается к своей «тезке», что впадает в Енисей. По берегу этой речки проложила крутые уличные изгибы деревня Черемшанка. Вокруг тайга да болота. Пахотные земли по увалам вдоль речки можно шагами измерить – в подъем одному доброму хозяину. А прижились вблизи речного истока чувашские переселенцы не ради пашни или разведения скота – охота да рыбалка привязали их к той глуши…

В эту глушь и попала наша студенческая группа на уборочную страду. Высыпали мы из автобуса, привезшего нас в Черемшанку, на взлобок, что поднимался из крутого поворота речки неподалеку от колхозной конторы, глянули на подпирающий небо бор по другую сторону Тунгуски и обрадовались: наконец-то настоящую тайгу увидели! А у меня и дух зашелся от той самой радости: глядишь, и удастся поохотиться с кем-нибудь из местных охотников в свободное от работы время, понюхать, почувствовать настоящую тайгу – не зря же я настаивал в деканате на отправке нашей группы именно в этот район. И не ошибся: красота-то какая! Сосны – под облака в темно-зеленом размахе, с прямыми, будто выверенными по отвесу, стволами красной меди, неподвижно каменными, от одного человеческого охвата до нескольких. А там, за их ершистой стеной, голубеющие дали бескрайней тайги, волнами стекающей к горизонту.

Тишина, смоляной настой воздуха, в который примешиваются запахи сена, соломы, конопли и смородины… Да разве можно перечислить весь аромат таежного воздуха, в который еще вливаются и запахи с огородов, сжатых полей, от сенокосных отав! Тем более, что букет этих запахов меняется в зависимости от погоды, времени суток, расположения: у реки он всегда иной, чем, например, на взгорке, в гуще леса или на выкошенной луговине…

Уборочные работы в страду хотя и были для студентов тех лет обязаловкой, но мало кто ехал в сельский край без желания. Многие из выросших в городе молодых людей чаще всего и познавали иную жизнь именно в этих поездках. Там, в деревенских глубинках, они знакомились не только с иными по нраву людьми, но и с иным бытом, с иными, близкими к народным корням, традициями, иной историей, иной природой.

…Тогда, в ту уборочную, и пришлось мне встретиться с первым таежным зверем – медведем.

Поселили нас в пустующем детском садике, по комнатам. И стали мы зерно лопатить на току, готовить его к засыпке в семенную глубинку. Крутился я за старосту, а мысли все об охоте, и все почему-то выметывались на самого опасного зверя – медведя. Силы, что ли, тогда бродили во мне непомерные – руками, думал, того зверя прихвачу. Мишка-тракторист, с которым я познакомился, здоровый, под два метра, бугай, когда я ему сказал об этом, засмеялся и говорит: «Ну-ну, попробуй – он тебе быстро башку оторвет». Но у меня даже теневого пятнышка страха не было. А тут еще Борька, наш гитарист, загоношился со мной на медведя идти, и еще кто-то из сельчан подогрел меня словами о том, что рядом с деревней, на Сухой гриве, что по-над речкой Веселухой, впадающей в Тунгуску, не раз видел свежие медвежьи следы. Лови момент! Но как вырваться в тайгу, если я даже ружья с собой не захватил? И на деревне всего две одностволки: у Мишки-тракториста и еще у какого-то инвалида войны. Запереживал я: сентябрь на исходе, семенное зерно подработано и засыпано в амбары, скоро домой, на учебу, и время свободное появилось, а моя задумка так и осталась задумкой. Стал я Мишку склонять на медвежью охоту, а он: «Нет, мы на этого зверя давным-давно не охотимся – не к чему: мясо его не каждый есть станет, и с выделкой шкуры морока. Да и куда ее? На пол бросить или на стенку повесить – так моль сожрет. Я на речку сбегаю – пару утей подстрелю для отвода души, и добро»… Но что-то показалось мне в тех словах неубедительным, уклончивым. Боязнь ли риска, что ли, или простая осторожность. «В тебе же весу больше центнера и силы на троих, – продолжал я наседать. – Кулаками от зверя отмахнешься». Мишка качнул головой, не соглашаясь: «Клыки и когти не пересилишь. А если по правде, так в детстве я видел, как медведь моего родного дядю покалечил в малиннике. Мы тогда втроем ягоду брали. Не густо было ее, и дядя решил другие заросли поглядеть. Там и наткнулся на зверя. Крики, рык, кровь… Добро, сосед, что был с нами, берданку с собой прихватил – только выстрелы и отогнали зверюгу. С тех пор я стараюсь не сталкиваться с медведем». На том мои попытки уговорить Мишку на серьезную охоту и закончились.

А тут, по случаю окончания уборочных работ, решили мы вечеринку устроить. Пива домашнего у чувашей набрали. Надо сказать, отменное было пиво! Такого я после нигде не пил. Не брагу, а именно домашнее пиво умели варить наследники первых поселенцев.

Сидим у дома, в ограде, возле двух вынесенных столов, потягиваем пиво через соломинки. Друг Борька на гитаре наяривает. Девчата песни поют. Солнечно. Тепло. Отрадно. И Мишка-тракторист к нам присоседился. Разговоры, шутки. Не заметили, как солнышко за бор, что по-над Тунгуской скатилось, обуглило деревья, кинуло на их верхушки жгучую позолоту – будто затлел лес от невидимого пожара. И вдруг этот мед бабьего лета взорвался злобным собачьим лаем, эхом, прокатившимся по всей деревне. Еще и еще, да с визгом, взахлеб. Казалось, что все деревенские собаки, дремавшие на солнцепеке, вынеслись из разных мест к поскотине. Нас будто ударной волной шибануло: враз оборвались и гитарные аккорды, и песни, и благость. В глазах девчонок не то легкий испуг, не то немой вопрос. Мы тоже запереглядывались: месяц прожили, а такого дружного наката лая не слышали.

Стоит отметить, что к тому времени добрых собак в Черемшанке не осталось: извелись за отсутствием серьезного промысла. Остались одни ублюдки. Но злобы у них, как у всех ублюдков, будь то животина или человек, – невпроворот. Попробуй, войди в ограду – штаны порвут.

«Зверя чуют, – невозмутимо пояснил Мишка-тракторист. – Скорее всего, у Веслухи, на Сухой гриве, появился. – Он прислушался. – Кабы наших свиней не выпотрошил – пасутся они там все лето, и мой боров одинцом неподалеку гуляет, а коль поднялась такая тревога, надо бы домой его пригнать, да уходить от вас неохота – давно мне так светло не было…»

Меня будто током дернуло – вот на чем можно Мишку склонить к охоте!

«Зря, – говорю, – ты рискуешь. На одиночку медведь и позарится прежде всего».

«Пока не трогал. – Мишка улыбнулся, растянув полные губы. – Да и боров у меня, что вепрь, так просто не поддастся».

«Медведь и с вепрем сладит».

Но Мишка не сдавался, косил воловьи глаза на одну нашу студентку – дородную, под стать ему, и все крутил слегка кудрявой тяжелой головой…

* * *

Всю ночь в широкое окно светила круглая литого серебра луна, и мне не спалось. Мысленно рисовались всевозможные охоты в таежных дебрях, рисковые случаи, остервенелые звери… А утром, едва взыграло солнце над дальним косогором, подкатил на тракторе Мишка.

«Поедем на Сухую гриву, – позвал он, – кабана моего поищем, и ты следы зверя посмотришь: там, говорят, лапа – ни в один мужицкий размер обуви не втиснешь. Я такой как-то видел – мурашки по спине…»

А я вновь за свое: «Ружье дашь, тогда и поглядим у кого будут мурашки, а у кого шкура нараспашку…»

Кое-как уговорил его взять одностволку и пяток патронов с круглыми пулями. Поехали мы на жнивье и у одной из соломенных куч увидели то, что осталось от кабана: полтуши без головы – задрал его медведь, но все сожрать не осилил, спрятал остатки под солому. Видимо, визжал кабан несусветно, пока его зверь заламывал, вот собаки и бесились в лае. Мишка заругался, загоревал и говорит: «Этого разбоя спускать нельзя. Ночи спать не буду, но шкуру с медведя спущу. Будем его здесь караулить – зверь обязательно придет. Вот только поближе к лесу подтащим эти полтуши».

«С одним ружьем, что ли, сядем его ждать?» – едва сдержал я радость в голосе.

«У капитана возьмем, который на яру живет. У него одностволка. Сам не охотится – инвалид войны с одной ногой…»

* * *

Большая изба, крытая тесом. Скорее всего, еще до войны срублена. Вызвал Мишка хозяина к палисаднику, дышащему смородиной, на лавочку. Присели.

«Дам я ружье, – выслушав наш рассказ вперебой, отозвался немногословный старик, поглаживая культю, но будьте крайне осторожны: медведь в наших местах крупный, черноспинный, с сединой по холке, ярый. С ним играться в смелые охотники погибельно…»

Маленько у меня зашевелилось что-то прохладное в груди, но ненадолго. Жгучий азарт задавил все. Неотвратно захотелось окунуться в эту опасность, ощутить ее наяву, душой и телом. А старик: «Вы на дереве сучки опетляйте веревкой и на нее садитесь. Но ничего не рубите, не строгайте и шибко не топчитесь, не курите и не разговаривайте – иначе зверь вас обнаружит раньше, чем вы его. Но, самое главное, враз не стреляйте. Свалить сразу крупного медведя вряд ли удастся, а он может кинуться на ваше дерево. Вот тогда и пригодится запасной патрон…»

Кое-как умостились мы вдвоем на одной раскидистой березе. Ножи в сучья повтыкали, топоры и притихли. Вся деревня на виду. Собаки взлаивают. Люди на току работают. Трактор где-то гудит, а мы сидим, боясь пошевелиться, вздохнуть громко.

Постепенно шумы стали гаснуть. Сумерки поползли из урмана. Луна из-за леса высунулась. Слышу – кто-то сопит сбоку. Думал, Мишка придремал. Скосил глаза – нет: Мишка ресницами шевелит. Глянул вниз, а медведь валит прямо под наше дерево, башкой потряхивает. Здоровый до жути – аж сердце задрожало! Опустил бы ружье и почти достал бы до его загривка. И руки напряглись: в ружье-то патрон с добрым кругляком заложен – наводи мушку между ушей и вали зверя. Но дед, хозяин ружья, наказывал, чтобы мы не поднимали стрельбу до тех пор – пока медведь не начнет рвать тушу и не повернется боком.

Мотает зверюга башкой, воздух ноздрями потягивает, сопит. Видимо, все же дух от нас улавливает, а не может определить, откуда он исходит. Чувствую, спина похолодела – каково висеть на сучьях метрах в двух от такого громилы! Вдруг усечет, где мы, и враз смахнет лапами с шатких сучьев?! Зажался я – боюсь дыхнуть. В груди пустота какая-то появилась, а в руках ощутимая тяжесть. А зверь шасть мимо нас и выкатился на опушку, чуть правее приманки. Остановился, помедлил и двинулся в сторону деревни: или не учуял приваду, или осторожничал. Мы переглянулись. Вижу, у напарника глаза будто расширились. Какой-то блеск, не замечаемый раньше, появился. Ясное дело, и он пережил жуткое напряжение. Но только глазами мы и встретились: не шевелились, понимали друг друга без жестов. А медведь метров через семьдесят остановился, приподнялся на задние лапы и начал глядеть на деревню. Ну, прямо, как человек какой, только здоровый и лохматый. Тут же, резко развернувшись, он короткими прыжками кинулся к копне, в которой прятал недоеденную тушу, и давай ее разбрасывать. Солома во все стороны полетела. Сумерки хотя и загустели, но над лесом луна, что медный таз, выстоялась – все видно.

Раскидал медведь всю солому и как рявкнет, да раз за разом. Грозное эхо откатилось к лесу, ударило в уши, шевельнуло волосы. Зверь, не медля, рысцой кинулся к приваде – как раз по тому следу, где мы ее протащили, и с ходу рвать мясо. Слышно стало, как кости хрустят. Напрягся я, стрельнул глазами на Мишку, чтобы приготовился, и стал поднимать ружье. И вот он, медвежий бок, вырос над мушкой черный глыбой. Взял я чуть левее и нажал собачку. Огонь метнулся между веток. Грохот потряс воздух, а с ним не только листья на дереве, но и само дерево. Дым заслонил луну: порох-то дымный был. Мишкин выстрел почти слился с моим, хотя мы и договаривались, что он немного помедлит, прежде чем выстрелит. Сквозь дым вижу, что медведь несется к нашему дереву; переломил ружье, пытаюсь извлечь медную гильзу, а ее сильным зарядом пороха поддуло, скреби – не скреби ногтями закраины донышка – не выходит. Дрогнула у меня какая-то струнка внутри, и тут же, опережая коловорот неустоявшихся мыслей, прогремел второй Мишкин выстрел. Протрещала сухая чаща, и все стихло. Сквозь отнесенный легким ветерком дым не видно было ни близкого, ни убегающего зверя. Неужели промазал, думаю, с двадцати-то шагов да в такую тушу? Не может быть! «Спрыгиваем! – кричу Мишке. – И вдогонку!»

А Мишка: «Ты чего? Хочешь, чтобы он нас завалил в том лабазнике? Видел же, что медведь не прошел дальше, в урман, значит – притаился где-то». Что делать? И тут гляжу – от деревни машина несется. Наши студенты услышали выстрелы и к нам. Не доехали они немного до леса – остановились. Фарами освещают приваду. Кто-то кричит: «О, какой большой медведь!» – Это на остатки кабаньей туши.

Пригляделся я в полосе света к тому месту, где медведь пропахал в прыжках траву и листья, и заметил кое-где темные пятна, похожие на сгустки крови. Показал их Мишке, и к машине, кричу шоферу: «Освети-ка фарами кусты. Где-то там медведь затаился. Мы его сейчас добьем!»

Шофер предупредил стоявших в кузове, чтобы не галдели и не спрыгивали на землю, а мне: «Ты чего, парень? Сам-то понимаешь, что говоришь? А если зверь легко ранен? Вы не успеете и глазом моргнуть, как он вылетит из чащи и кого-нибудь заломает».

И парни наши с машины: «Ты, Толян, не горячись. Опасно без собак. Тут надо по утрянке подъезжать».

Мишка тоже в ту же дуду задул. Остыл я немного. И горечь за неполноценный выстрел стала натекать в душу, и обида за то, что зверь ушел, и чувство необъяснимой вины подкрадывалось исподволь, хотя никто не проронил ни единого слова о моей несостоятельности как охотника.

Расспросы, разговоры. Обычно немногословный Мишка стал рассказывать, как все произошло. Стоим, тараторим, мотор у машины работает, фары светят. Я нет-нет да и кидаю взгляд на не пробивные светом кусты. Тихо, будто и не там затаился хищник, хотя интуиция и подсказывала мне, что медведь где-то близко, может быть, за первым же кустом, и только сунься – сомнет в мгновенном прыжке, и выстрелить не успеешь…

В конце концов мы решили ждать утра и покатили всей гурьбой в деревню…

Хотя у Мишки дома и уютней было, чем в детсадовском общежитии, мне спалось неважно. Вспоминалась наша охота до малейших подробностей, моя промашка: понял я, что стрелять надо было зверя сразу, под деревом – и пуля на первых порах мощнее, и убойное место вблизи можно выбрать более точно, и промахнуться в таком случае невозможно. Потом, уже в грезах, все медведь воображался, тряс тело, тянул нервы…

Петух голос подал, и я очнулся. Мишка тоже вынырнул из своей спальни, откинув портьеру.

Хватанули мы молока по кружке – и на улицу. Заря во все небо, краснота по окоему пробилась, но на деревне еще дремотно. Тишина и покой. Одна Мишкина собачонка, маленькая, шавка шавкой, выбежала откуда-то из дворового закоулка и к нам под ноги, Путается, визжит, будто сказать что хочет. «Медведя, что ли, чует? – удивился Мишка. – Боится и тормозит нас, предупреждает, чтоб не ходили…»

Пока шли к лесу, молча, настороженно, – светло стало, хотя от деревни до лесного островка, в котором, по нашим предположениям, затаился медведь, и было не больше километра. Деревья отпечатались на голубеющем небе чуть ли не каждой веткой, в кустах посветлело, зелень обозначилась, что взбадривало, давало возможность и в самой плотной чаще разглядеть притаившегося зверя. А собачонка Мишкина все юлила возле ног, все повизгивала, действовала на нервы. Да и медведь явно мог ее услышать…

Обошли мы отруб – выходных медвежьих следов не обнаружили. Значит, или затаился зверь в кустах, или околел. Мишка заволновался: «Дай, – говорит, – покурю чуток – тогда и двинем дальше, а то какой-то кляп в дыхалку лезет, не могу…» А у самого руки подрагивают, не руки – лапищи, поболее моих, хотя и меня бог размерами не обидел. «Ружья-то вот они, – подбадриваю его, – заряжены, наготове. Пусть только покажется. В два ствола мы его враз завалим…» А тут еще шавка его дворовая продолжала скулить, жаться почему-то к моим ногам. То ли уверенность мою в тот момент чуяла, то ли предупредить о чем-то старалась…

Кое-как Мишка осилил свою робость. Стали мы продвигаться вдоль ивняковых зарослей медленно-медленно. В ушах звон от напряжения и жуткой тишины. Толчки крови в висках. Все тело словно пружиной сжато. А в глубине сознания тревога: надо бы кому-то остаться здесь – между колком и большим лесом. Вдруг зверь нас услышит и уйдет в урман, пока мы огибаем опушку? А как в одиночку да с одностволкой против раненого медведя стоять?.. И по всей вероятности, эти тревожные мысли подталкивали меня оглянуться, охватить взглядом, хотя бы на мгновенье, пространство сзади. Но что-то сдерживало тот порыв, не хватало решимости отвести глаза от освещенных солнцем зарослей – вдруг в этот самый момент и вымахнет зверь из своего укрытия!

Дальше – больше, напряжение обручем по груди, ноги не в подъем, хотя ступали мы совершенно не слышно. Даже старая трава по опушке обтекала сапоги без привычного шуршания. Ружья наготове, почти у плеча, курки взведены… Остатки кабаньей туши показались, и заметен стал поломанный при беге медведя сухой дудник по краю леса, мелкий кустарник. Дальше – кусты непроглядные. Приостановились мы, чтобы перевести дыхание, переглянулись. Соваться в гущину подлеска, где нет свободного пространства не только для маневра с ружьем, но даже для взгляда – безрассудно. Мишка, вероятно, тоже подумал об этом и как гаркнет: «А ну, выходи на расправу!» В ответ ни звука, ни шороха. Посмотрел я на собачонку, а она оживилась, забегала небольшими кругами, скулить перестала. «Ушел зверь, – говорю Мишке, – можно смело двигать в кусты», – и первым сунулся в чащу. След зверя хорошо заметен. И подсохшие пятна крови на ветках и листве хотя и почернели, но спутать их с чем-либо иным мог только неопытный человек.

Обошли мы две первых куртины тальника, а под третьей – лежка с разливом крови. Пощупал я пальцем траву, и едва ощутимое тепло почувствовал. «Здесь был, – объясняю Мишке, – или поднялся, когда нас засек, или от твоего крика сорвался. Давай снова обрежем опушку вдоль пахоты…» И точно – свежий взмет черной земли заметили мы еще издали. Да прямо на наших еще не остывших следах. Что-то толкнуло медведя на побег: то ли злоба его прошла, и зверь, отлежавшись, решил не связываться с вооруженными людьми; то ли он был слишком тяжело ранен и просто не смог бежать дальше, залег поневоле; то ли еще какие были на то причины – осталось загадкой. На том и закончилась моя первая охота на медведя. И лишний раз я тогда подумал, что была бы с нами добрая лайка – никуда бы зверь не делся. А так, возможно, сгинул где-нибудь в урмане. И это долго бередило душу. По крайней мере, лишь в городе избавился я от чувства некой вины…

Ну а подержался я в первый раз за добытого медведя много позже: когда стал мало-помалу промышлять со своими собственными собаками.

Глава 2. В Урмане

1

Первые собаки-лайки появились у нас из северных мест, с лесовозных барж. Тогда, с открытием навигации на Иртыше и почти до ледостава к лесоперевалке, что располагалась ближе к устью Оми, приходили баржи, доверху загруженные бревнами красного леса. На них можно было увидеть и собак, на каких-то пристанях случайно, а может быть, и в погоне за какой-нибудь живностью запрыгнувших между штабелями леса и не успевших сбежать на берег до отхода баржи; и диких лис, и колонков, и других мелких хищников, даже куниц. Лаек отлавливали и приручали, хотя они и были мешаных кровей. Тогда и мне привел отец первую в моей жизни лайку, с которой я охотился и на уток, и на зайцев, и на пушных зверьков, что водились на нашем острове и в ближних угодьях: горностаев, хорьков, колонка и красную лисицу. Кое-что мне подсказывали опытные охотники, в основном дядя Ваня, до чего-то сам доходил, своими ошибками и удачами. В тех охотах и завязался накрепко узелок промысловой страсти, что не развязывается до сих пор. Да и никогда у меня не было ни сомнения, ни сожаления по поводу того судьбоносного пути, что выпал на мою долю: повидал я и пережил столько, что иному на несколько бы жизней хватило. Городская толкотня и житейское предугадывание: как да что – не по мне. Привычная ритмичность быта меня всегда угнетала, и при любых возможностях я уезжал или уходил из города. Вначале это были ближние леса или озера, где я охотился, потом потянуло на более серьезные испытания, в таежные урманы, и стал я подумывать о приобретении чистопородной лайки, из элитного питомника, а такой, наиболее мощный, был тогда в Москве. Тут еще выяснилось, что там, в Мытищах, ежегодно проводятся испытания лаек по бурому медведю. Захотелось поучаствовать при тех испытаниях, поглядеть, попереживать, перенять кое-какой опыт. Стал я ездить туда каждый год, и перезнакомился со многими известными лаечниками. Тогда и приобрел я породную лайку-суку по кличке Вьюга. От нее и стал вести своих собак.

А мое знакомство с тайгой состоялось не на охоте, а в туристическом походе по реке Туй, правому притоку Иртыша, сшитому малыми речками из Васюганских болот, обширно залегших вдоль водораздела Иртыша и Оби и заливших великое междуречье на сотни километров. А сколько впадает в Туй речек и речушек! Сходу и не счесть! По их берегам и по нескончаемым релкам и поднялись стеной знаменитые сибирские урманы – дикие таежные леса.

Где-то в среднем течении Туя вливается в него с севера капризная речка со странным названием Аю, упирающаяся верховьем в один из рукавов обширного Урнинского болота. Километрах в десяти ниже устья Аю, на высоком берегу Туя, у впадения ручья Кислы, тогда была охотничья деревня, тоже со странным для таежных промыслов названием – Пролетарка. Жили в ней люди отчаянные – все, как один – охотники-промысловики, которым тайга являлась и кормилицей, и отрадой, и вольницей.

Дали, дали, уходящие за горизонт до безбрежных тюменских просторов. На сотни километров ни деревеньки! Вольно, красиво! И так захватили меня те просторы, та вольная красота, что до не удержу распалилась моя давняя мечта о таежных охотах, и во время остановки нашего туристического отряда возле Пролетарки стал я знакомиться с местными охотниками, и первым, к кому я попал на разговор, был старый Сысолятин Александр Макарович. Хотя старый, в смысле возраста, не совсем верно – ему еще и шестидесяти не было, точнее сказать, Глава Сысолятинского охотничьего семейства, поскольку все его сыновья, а их пятеро, стали охотниками. Еще и двух дочерей «настрогал» ухватистый охотник: успевая и в тайге промышлять, и бабу ублажить.

С того долгого разговора и завязались наши полудружеские отношения. И я был приглашен на охоту в его промысловые угодья, в его зимовье…

* * *

Дни стояли чудные, охотничьи, но меня тогда мало волновали утки, хотя в самом разгаре, самой добычливой поре был осенний сезон. Сидел я в скрадке, на озере Куянбар, постреливал, подлетающих к чучелам крякашей, поглядывал на широкий росплеск озерного плеса, на золотой окоем, и душа как бы таяла в тех далях, за ослепленным солнечным разливом горизонтом, а мысли уносилась в дремучие урманы, туда, где сосны подпирают небо, где журчат в завалах валежника юркие речушки, где живут скрытые звери… Но только-только отгорали дни начала октября – рановато для пушного промысла. Еще недельку нужно было выждать, выстрадать в сладкой маяте, на пять рядов просмотреть все приготовленное для захода в тайгу снаряжение: пожитки, продукты. А там и в неведомое, таинственное, опасное до замирания сердца…

Изучил я карту области – пятиверстку, и решил добираться до Пролетарки, минуя Тевриз, через Александровку, брошенное поселение Камаринское и речку Ургузу.

Вещей и продовольствия набралось в рюкзаке неподъемно, выше головы, но силенкой меня бог не обидел, а любая вещь казалась нужной, как ни сортировал я их, как ни взвешивал на руках. Решил оставить все, что наметил, понадеялся на свою выносливость…

Добрался я на попутных машинах до Александровки, а там пехом через мост на Туе в Камаринское. Это в общей сложности километров тридцать таежным проселком.

Добрая погода и красота леса отвлекали от ломоты в спине, ощутимого стука крови в висках, тяжести сапог, как бы облегчая тем самым мучительное напряжение всех мышц. Да и собака Вьюга радовала, шныряя вдоль ближних деревьев, и нет-нет, да и поднимая юрких рябчиков, которые, отлетев совсем недалеко, затаивались среди веток. Стреляй себе. Но мне было не до них: день быстро таял, а сколько еще оставалось извилин от одного поворота дороги до другого, в обход лесных крепей и скрытых осокой болотин; подъемов на взгорки и спусков в лощины, зачастую наполненных водой – мне было неизвестно. И я нажимал, несмотря на все болевые отзывы натруженного тела, и задыхался до очередного опрокидывания в траву на короткий отдых. Падал я прямо на спину, на рюкзак, поскольку чувствовал, что, если сниму его, то влезть в эти обжигающие плечи лямки не хватит сил. Вьюга лизала мне лицо, а взгляд мой упирался в глубокую синеву неба. И будто некие силы приходили оттуда, из космической глубины, и я медленно вставал, как-то бочком, приседая, и шел, шел…

Дело уже доходило до потемнения в глазах, до полного изнеможения, когда я увидел в сумерках темные, брошенные лет двадцать тому назад, дома деревни Камаринской, поднятой среди урманов раскулаченными-ссыльными в известные годы. Кое-как преодолев высокий увал, я сбросил убийственный рюкзак у крыльца первого уцелевшего лучше других дома: окна со стеклами, печка, стол, лавки – чего еще надо уставшему человеку? Минут пять сидел я у крыльца, прислушиваясь и приглядываясь, насколько позволяли сгустившиеся сумерки и высокие хлысты крапивы с коноплей, разросшихся по бывшим дворам. Осматривался с тонкой льдинкой тревоги в сердце: затемнело, а вокруг дикий край – мало ли что, мало ли он хранит неизвестных обычному человеку тайн? Да и россказней всяких наслушался про эти места еще в то время, когда сплавлялись на байдарках по Тую. И Вьюга, тоже набившая лапы, присела рядом, с непонятной настороженностью, не как обычно поглядывая на меня.

Тишина давила на уши. Даже в зарослях черемухи и смородины по ту сторону речки Таимтаит – не было ни звука. Казалось, что вся округа присматривается к появившемуся вдруг пришельцу. Налегке, не чувствуя натруженных до одеревенения ног, я спустился к речке. Вьюга замерла на юру. Начерпал в чайник воды и поднялся к дому. Топор за поясом. Быстро изрубил на короткие чурки одну из сохранившихся жердей упавшего забора. Растопил печку – вскипятил чаю, поел и свалился на широкую лавку между столом и стенкой. Вьюгу оставил на улице, у крыльца, с мыслями, что она, в случае чего, предупредит меня лаем.

Почти в момент провалился в глубокий сон. Сколько времени прошло – неизвестно, как я вздрогнул от пронизывающего сердце страха – кто-то явно живой ощутимо пробежался по мне. Даже через одежду почувствовался этот, как показалось, нелегкий бег. Махнул я в ужасе руками вдоль тела и вскочил. Темно. Ничего и никого не видно. Лихорадочно нашарил в кармашке рюкзака фонарик и зажег. Крысы! С полдесятка, крупные и, как мне показалось, с какими-то хитрыми, ехидно-осмысленными взглядами. Вмиг вспомнились рассказы о нечистых местах в этой деревне, наваждениях, и, схватив рюкзак, я выскочил наружу. Вьюга встретила меня ласковым повизгиванием, словно и ей не очень уютно было дремать на мягкой траве.

Над отдающей фиолетовой чернотой заречной ширью, у самого ее окоема, обозначилась светлая полоска. До вольного ее разлива оставалось еще часа два-три. Но дальше спать было и негде – крысы вызывали внутреннее отвращение, и не хотелось: мгновенный всплеск пробуждения все же глубоко встряхнул мою душу – а в ночь идти опасно: мало ли бродячего зверя в тайге. Да и в одном названии речки – Таимтаит, слышалось что-то таинственное, чудное, и темные, потерявшие четкие очертания, силуэты дворов казались необычно большими и призрачными. Но приглядывался и прислушивался я недолго: подумал, подумал и решил все же потихоньку двигаться в сторону Пролетарки: ведь со мной была верная собака, а в руках – ружье. С оглядкой, держа ружье наготове, миновал заросший крапивником и коноплей переулок и стал подниматься на высокий мост через Таимтаит. Далеко внизу журчала в быстром беге вода, булькала в береговых промоинах и у топляков. Когда-то давным-давно по речке сплавляли выпиленный в ее вершине лес – топляки и остались: ведь среди того леса была и лиственница, которая, как известно, не гниет веками. С моста вовсе широко поднялось затуманенное предутренней дымкой заречье, даль дальняя, ни конца ни края. Даже и представить невозможно ее пределы. А что там, в них – в глубинах этих пределов? Жутко… Но мало-помалу острота навязчивых дум притупилась. Неясное однообразие задернутого чернотой леса стало привычным, и километр за километром уплывали назад вместе с невольной робостью и тревогой… Утром я был у Сысолятина.

* * *

Всего-то километров пять-шесть отмерил я от околицы Пролетарки, а взмок до густой испарины под шапкой и на спине – груз-то на плечах почти в полцентнера. Смахнув с лица соленые капли пота, свалил рюкзак на кучу хвороста и растянулся на траве-мураве, у обочины старой, едва приметной тропы.

Сочно голубело небо над вершинами древних сосен, чистое от растворенного в его далеких глубинах солнечного света, по-осеннему умиротворенное. Терпко пахло хвоей и багульником, какими-то цветами и прелью. Запах древесного и травяного тлена еще не был мне привычен, но я вдыхал этот таежный настой с глубоким упоением, пытаясь представить, что ждет меня там, впереди, в угодьях бывалого охотника.

Вьюга, покосив на меня глаза, зашныряла вдоль опушки ельника, и вскоре я услышал резкое трепетание крыльев взлетевшего рябчика, его тревожный посвист. Теплело на сердце: значит, не зря старался – доброго помощника вырастил…

Но надо было спешить, впереди тянулось еще десятка полтора немереных таежных верст – вдоль заросшей молодняком просеки, по краю болота и заваленному колодником урману, а день на вершине осени уже короток и слишком быстро сходит на густые сумерки. Ночевать в глухомани, в непроглядно чернильную ночь, хотя и с оружием, одному жутковато. Да еще и без привычки. Кто воистину знает, что там вершится, в этих непроходимых дебрях?

Отозвав свистом собаку и полусогнувшись под тяжестью ноши, я потянулся дальше – в глубь тайги…

Уже в затухающих далях обозначился неохватный взору просвет, на фоне которого нарисовалось темное зимовье, притулившееся к куртине хвойников. Выдохнув копившийся в груди спазм тугой усталости, я с трудом распрямил придавленную тяжелым рюкзаком спину и потеплел душой: близился конец изматывающего хода, убийственно тяжелого даже для моего молодого и сильного тела. Еще с четверть часа неимоверных усилий и с высокого берега распахнулись задернутые сумеречной поволокой заречные просторы, уходящие к зачерненному густеющей темнотой окоему.

Устремленные ввысь деревья казались угрюмыми и до того мощными, что маленькое, чуть припадающее на одну сторону зимовье выглядело подле них игрушечно. Окинув его истомленным взглядом, я сбросил с плеч опостылевшую за день ношу и, отпихнув ногой увесистый батожок, подпирающий почерневшую от времени небольшую дверь, распахнул зимовье. Пахнуло густой затхлостью, какой-то гнилью и сыростью. Слева слепо белело маленькое оконце, тусклый свет от которого не пробивал внутреннюю черноту зимовья, и я не смог ничего в нем разглядеть. С трудом присев на корточки, нашел в рюкзаке фонарик и зажег его: у противоположной от дверей стенки – широкие нары, у окна – дощатый стол, над ним – полка, справа, у входа – железная печурка, и все. Сосновые окатыши стен, поставленные на мох, отливали желтизной, а пол, из нетесаных горбылей, чернел от затертой грязи.

Вьюга, сунувшись в зимовье, долго обнюхивала что-то под нарами, а я все стоял и стоял, разглядывая невзрачное жилище, в котором намеривался провести весь месячный отпуск.

Усталость сковывала, тянула на отдых, но волевым усилием я заставил себя собраться, и, вынув резиновое ведро, принесенное с собой, стал искать спуск к речке, шелестящей водоворотами в береговых промоинах и на заиленных топляках. С опаской, оглядываясь и прислушиваясь – необычность обстановки потянула к мыслям о медведях, рысях, диких бродягах… Сила – силой, храбрость – храбростью, но в душе каждого человека живет некий неуправляемый ни сознанием, ни волей сторожок самосохранения, нередко граничащий с робостью или даже страхом. И то, и другое, хотя и было задавлено особым складом моего характера, но все же жило, вкрадчиво щекотало сердце.

Пахнуло свежестью, ароматом дикой смородины, густо вплетенной в заросли прибрежных кустов; влагой. Игристая, в серебряных проблесках вода, сломав струю, быстро наполнила ведро.

Нарубив лапника, я при свете керосиновой лампы, стал освежать зимовье: вымыл окно, стол, нары и затоптанный пол. Все это время в открытые двери плыла ночная прохлада с редкими таежными звуками и запахами, и набегавшаяся за день Вьюга подремывала у самого порога, и что-то милое сердцу натекало в душу, и забылись мне и утомительные сборы, и долгая дорога из города, и тяжелый, изматывающий до предела сил пеший ход к зимовью…

Особое не испытанное прежде состояние овладело мной, и лишь много позже я понял, что этот восторг души будет приходить ко мне только в тайге и только на промысле, и станет ценнее любых других радостей, а точнее – бесценным…

Где-то к середине не пробивной по темноте ночи управился я с работой, вскипятил на железной печурке чаю, накормил собаку, поел и сам, и с приятной расслабленностью в теле, растянулся на нарах, почти сиюминутно заснув.

Утро было холодным, с густой изморозью. Я долго оглядывал окрестности, прикидывая, в какую сторону направляться. Не было еще у меня ни опыта хождения по незнакомой тайге, ни опыта промысла, ни тем более знания добычливых мест.

За рекой уходила к горизонту сплошными волнами тайга, а вокруг стояли подпирающие небо сосняки и кедровники.

Пока раздумывал, куда направиться, Вьюга подала голос в ближнем лесном отъеме, и я, заволновавшись, кинулся на этот зовущий голос, быстро прикинув направление от зимовья.

Азартно взлаивала на какую-то живность Вьюга, хотя с уверенностью можно было предположить, что на мелочь – не было в ее лае злобы. Но я горел тревожной радостью в суетной спешке, обходя валежник и выверты корней, цепляя фуфайкой сухостоины и древесную поросль…

Вьюгу увидел возле комля огромного кедра. Собака, задрав голову, то подпрыгивала и упиралась передними лапами в ствол дерева, то приплясывала на месте, не переставая тявкать. Я долго вглядывался в густую крону кедра, но никого не видел. «Кто же там, в лапнике, где?» – бились жгучие мысли. Но ни одна ветка не шелохнулась в обозримом объеме кроны, ни один пучок иголок не дрогнул.

Тогда я вынул из чехла топор, висевший на ремне, за спиной, и резко саданул обухом по стволу кедра – высоко, на одной из густых хвойных лап, что-то шевельнулось, мелькнуло, и я разглядел белку. Как в полусне, сдернулось с плеча ружье, глаза скользнули по прицельной планке. Выстрел – и зверек, топыря лапы, сорвался вниз. Вьюга на лету схватила добычу. Но я резко на нее прикрикнул, и собака вытолкнула из пасти тихо подрагивающую в агонии белку. И вот он угарный миг охотника – первая промысловая добыча! Как гулко бьется сердце, как обдается накатным теплом голова, дрожат ноги и легкий озноб потряхивает все тело! Когда и где еще может быть такое?

Всего миг раздумывал я, обеливать или нет добытого зверька, и решил, что пока еще тепло – нет смысла терять драгоценное время. Тем более, что Вьюга ходко устремилась в глубь леса. Тут и заметил я зарубку на одном из деревьев и понял, что это начало промыслового путика, отмеченного бывалым охотником Сысолятиным, и двинулся по нему, все же сориентировавшись по солнцу и компасу. Легкая робость перед таежной силой, ее необъятностью, грозной неизведанностью и таинственностью притухла, и я с твердым воодушевлением, нырнул в сумеречные дебри…

* * *

В этой запарке, в познании таежных тайн и троп как-то быстро, незаметно пролетело три недели моего отпуска. Погода стояла сухая, солнечная. Обследовал я по старым затесам всю округу километров на десять от зимовья, отстреливал белку, добывал рябчиков и косачей на пропитание, собирал на Камаринском болоте клюкву. И наверно, повезло, что не встретил ни одного серьезного зверя: ни медведя, ни рысь, ни росомаху, даже лосей и оленей на болоте почему-то в том месте, где я бродил, не было.

Хотя и без особой спешки, с оглядкой и опаской приходилось осваиваться в тех диких местах, но без привычки, без навыка, с рассвета до заката в напряжении, я упаривался так, что едва добирался до зимовья. Зато сколько было впечатлений, новизны, душевного трепета и светлой радости! В иное время и в иных местах такого не увидишь и не переживешь даже за год. Про здоровье и говорить нечего: выжал я из себя все лишнее, окреп, вроде бы и силенок прибавилось – много легче стал переносить дневные переходы по таежным дебрям, втянулся в напряженный ритм жизни. В общем, ту же поклажу в полцентнера, пронес я назад без особых мук. А возвращался я с дюжиной рябчиков, беличьими шкурками, клюквой – потому и ноша была не мене весомой, чем та, с которой заходил в тайгу.

Больше тридцати беличьих шкурок сдал я в госпромхоз, и все добротные, а вот соболя не удалось встретить…

И всю долгую зиму подпитывали мою душу волнующие воспоминания о днях, проведенных в тайге, и понял я, что без той подпитки мне, городскому жителю, не обойтись…

2

Та первая промысловая попытка осталась в памяти навсегда. Завязала в душе такую сладкую боль, такой узелок, какой я, даже если бы и хотел, не смог бы ни развязать, ни ослабить. Да и не пытался я этого делать: жил себе со светлой мечтой о тайге и ждал осени. Ждал нетерпеливо, до непотухающей тоски, тлеющей в сердце крохотным угольком. И долгожданный день настал…

* * *

По кое-какому опыту я понял, что промышлять в диком лесу в одиночку и опасно, и тяжелее, и менее добычливо. Потому и решил на предстоящий сезон взять с собой ханта (в северных районах их зовут по-старому – остяками) – Димку Немельгина – охотника что надо, но страдающего алкоголизмом. Всякий раз, выйдя из тайги, он пропивал не только все добытое, но и собак, и обувку, и верхнюю одежду, не редко, оставаясь в каком-нибудь рванье. Но в урмане пить нечего, там он приходил в себя и начинал заниматься промыслом. Какой он ни есть, а опыт таежный у хантов древний, переходящий из рода в род. И подсказать Димка мог что-нибудь, и веселее с ним: двое – не один. Обитал Димка в Тевризе, где попало, в общем – бродяжил.

Приехал я в Тевриз, нашел Димку, а он никакой, как говорят: лыка не вяжет. Из кармана рваной телогрейки бутылка торчит. Я его строго предупредил: если до утра не придет в себя, не объявится через день в Пролетарке – буду заходить в тайгу один. Ему тоже было подручнее со мной охотиться: у него ни участка с зимовьем не было, ни договора на добычу пушного зверя, а без договора любой промысел считался браконьерством.

Подвезли меня на попутке в Ермиловку, а дальше – пешком километров тридцать до Пролетарки. За день одолел этот уже знакомый участок, и два дня отдыхал у Макарыча.

К вечеру второго дня и остяк объявился. С глубокой пьянки, но трезвый. На ногах какие-то опорки. Та же, что и в Тевризе, фуфайка, под которой нестиранная рубаха. Нашли мы ему у Макарыча хотя и старые, но целые резиновые сапоги, ружье – курковку шестнадцатого калибра, почти отслужившую свое, дал ему Сысолятин. Собаку какую-то выделил из своих – охотничьих. Ну а продукты, конечно, мои, запасенные еще в городе.

Двадцать пять километров до Веселенького мы прошли без особых осложнений. Привели в порядок избушку, кое-что по хозяйству сделали, дров заготовили, и за промысел. Сразу разделили путики: он по одному, я – по-другому. Через несколько дней менялись.

У меня был отличный пес Кучум. Неплохо удалось с ним отпромышлять – заключенный с госпромхозом договор по белке я выполнил. А вот соболя снова не удалось взять ни одного. Сказалось недостаточное знание его повадок, отсутствие ловушек – охотился я только с собакой. Теперь-то я знаю, что соболь чаще всего выходит на охоту из своего укрытия часа в четыре вечера, и крутиться до утра. Иной раз набегает так, что не распутать. Неопытному охотнику в таких случаях кажется, что в округе полно соболей. А здесь важно знать приблизительные места постоянной дневки зверька. Туда, где он живет, и нужно идти сразу, не тратя времени на развертывание его ночного хода. И еще: несмотря на густой мех соболь боится сильных морозов, и в холод подолгу отсиживается в теплом гнезде.

* * *

Десятого декабря мой отпуск заканчивался, подходило время выхода из тайги. Димке спешить было некуда, и он решил еще поохотиться – снегу накидало пока немного, и собаки свободно ходили. Оставил я ему кое-какие продукты, взял себе съестного на дорогу, пушнину и на лыжи.

День выдался пасмурный, мягкий, придавленный тишиной. На ногах у меня были легкие кисы, купленные в свое время у хантов, легкие, прочные. Ногам в них вольготно и тепло. Гоню снег носками лыж, созерцаю знакомые окрестности, легко и спокойно. Мысли уже в город понеслись, рисовалась встреча с домашними, семьей. В напряженном ходе, в запарке, не сразу почувствовал, что потеплело, особая мягкость поплыла над снегами. Только когда на лыжи стали налипать комки снега, понял, что начинается оттепель. Кому приходилось ходить по влажному снегу на лыжах, тот знает – какое это мучение! Обстукивал я, обстукивал одну лыжу о другую чуть ли не через каждые десяток шагов и решил двигаться пешком. До Пролетарки оставалась еще половина пути. Воткнул я лыжи в снег с расчетом, что после Макарыч съездит за ними на лошади, и бодро зашагал по неглубокому еще снегу. Пру лосем, силенкой бог не обидел, радуюсь, по сторонам зыркаю, наблюдаю за Кучумом, мельтешившим по лесу. Слышу – залаял! Азартно стало – я туда. Вижу – на нижней ветке раскидистой сосны сидит глухарь и на собаку стрекочет. А меня братья все время подначивали: глухаря-то, поди, не видел, хоть бы принес посмотреть. Я это вспомнил и стал потихоньку подходить к глухарю. А он никакого внимания по сторонам: стрекочет на Кучума, дразнит его. Тот даже подпрыгивает в злобе, захлебывается лаем. Подошел я к ним поближе, вскинул малокалиберную винтовку и хлопнул неразумную птицу. Тяжелющий глухарюга оказался! Я его в рюкзак и снова – на свою тропу. Чувствую – кисы стали промокать: под снегом вода кое-где оказалась, а в каких местах – не угадаешь. Скоро и ноги зазнобило, пальцы стали неметь, и понял я свою ошибку – да поздно: на лыжах такого бы не случилось, а лыжи далеко остались.

Тут снежок запорхал, завертелся, заволок дали. Сырой, липкий. Не прошло и полчаса, как все на мне повлажнело, взмокло. Наддал я что было мочи, а снег сильнее и сильнее. Да такой, что почти все потерялось из вида. Но Кучум далеко от меня не убегал. По его ходу я и ориентировался.

Дальше – больше, ноги совсем одеревенели, не чувствую их и все тут, и руки в промокших насквозь голицах начали дубеть, усталость повисла на плечи, а время повернуло на вечер. Как-то почти неуловимо по времени прекратился снег. Мне бы взять, да и остановиться, разжечь костер, мало-мальски обсушиться, пересидеть какое-то время, отдохнуть, и глухаря добытого подвязать где-нибудь к дереву повыше. Макарычу все одно за лыжами ехать – забрал бы. А я нет – на свою выносливость понадеялся, шел и шел. Да еще снег начал хватать на ходу, утоляя жажду, а этого делать ни в коем случае нельзя: как снег тает во рту – так и силы в человеке тают.

А между тем над зачерневшими лесами повисли сумерки, потекли по низу, и похолодало. Одежда на мне вскоре заледенела, зашебаршила тонкой жестью. Идти стало еще тяжелее, почти невмоготу. Потянулся я за спичками, а руки не слушаются. Не могу пальцами захватить спичку, и все тут. Попробовал зубами – не получается. Бился, бился и едва коробок в карман засунул. Иду, как заводной: ноги – что чурки деревянные, руки – едва гнутся. Уже к сенокосным полям подошел. Вижу – стожки стоят. Обрадовался – отдохну.

Дошел до одного из них, попытался снять рюкзак и понял, что не сниму – нет должной гибкости ни в спине, ни в руках. Привалился спиной к пряслу, а жердина сломалась, и упал я спиной в снег. Вижу на небе звездочки. Мигают себе да мигают. И мирно так, ласково. Успокоительно. И потеплело вроде. Даже тревога затухать стала, и мысли поплыли какие-то туманные. Но сознание не отключилось, не утонуло в сладком сне. Понял я опасность кажущейся благодати и попытался подняться. Но не тут-то было: рюкзак с глухарем, волглой пушниной и прочими пожитками неподъемно тянул назад. Ни встать, ни перевернуться. Кучум подбежал – начал облизывать мне лицо, повизгивать. Тогда я и очнулся окончательно от бредового обмана, и некую силу почувствовал. Кое-как, опираясь на винтовку, по сантиметру, одолевал я подъем. Не меньше получаса ушло у меня на это. Поднялся – и будто поволока какая-то с глаз слетела: вижу проем между лесами, а от него до избушки Макарыча, где он жил вдвоем с бабкой не больше километра. А холод крепче и крепче залютовал, и весь я стал каким-то одеревеневшим, словно березовый сутунок. Вижу, огни вдали заблестели. Вроде бы деревня появилась. Но в глубине сознания таилось понятие, что никакой деревни здесь не должно быть – галлюцинация. Остановился, протер глаза – огни исчезли. Только тронулся, сделал несколько шагов – снова огоньки заплясали. Виденье это продолжалось не менее часа, пока я непонятно в силу каких возможностей двигался: пошагово, тихонько, с поворотом всего продрогшего тела. Боялся одного – упасть. Знал, что если это произойдет, то мне конец. Вряд ли хватит сил подняться. А мороз сделает свое дело. И страх стал закрадываться в душу – острый, дикий. С немалым усилием я старался его преодолеть, уводил мысли в иные пространства, другое время, в добрые и светлые представления. И уму непостижимо: дошел до избушки Макарыча! Но дойти-то дошел, а на крыльцо подняться не смог. Попытался крикнуть – лишь что-то слабое и хриплое вырвалось из горла. И все же остались у меня еще какие-то, совсем хилые, силы, не убитые усталостью и морозом – влез я все-таки на крыльцо, и радость полыхнула в сердце: дверь наружная оказалась не запертой! В тайге тогда редко имели привычку закрываться. Толкнул я дверь и упал в сенях. Грохнулся так, что бабка Варвара услышала и проснулась. Приоткрыла она избяную дверь и спрашивает: «Кто там?» А у меня губы не разжимаются. Молчу. Макарыч слетел с постели, подскочил: «Что там такое?» – «А вон кто-то лежит»», – испуганно шепчет ему бабка Варвара. Узнал он меня: «О, Михалыч? Твою мать! Ты откуда пришел-то?» Кое-как втащили они меня в избу. Раздели. И давай Михалыч надо мной колдовать: вначале – все тело растер самогонкой, а потом отогрел горячим, как кипяток, травяным чаем и укрыл тулупом. Загорелся я весь, невмоготу, хоть раздевайся. Но Макарыч погрозил кулаком с культями пальцев: ему в свое время медведь руку покалечил – а тут и сон непробивной накатился. Проспал я почти сутки – и оклемался, но урок тот на всю жизнь запомнил.

3

Нередко бывает и так, что, наслышавшись о таежных богатствах и не имея ни малейшего опыта в промысле, надеясь лишь на свою силу и сомнительные способности, заходят в тайгу чужие люди, и безобразничают там, и гадят, и немало их гибнет по разным причинам, а чаще всего – по незнанию и глупости. Но находятся другие, им подобные, и все повторяется снова, и так годами, десятилетиями. И страдают от таких налетчиков и природа, и истинные охотники-промысловики, и иной раз дело доходит до худшего.

* * *

В очередной сезон я вновь заключил договор с госпромхозом на добычу пушнины, и снова решил заходить в тайгу с напарником. Димка Немельгин куда-то исчез – никто не знал, куда. Может, сгинул где-то в тайге, а может, подался дальше на север, поближе к хантам. Одним словом – пропал. И напросился со мной промышлять один начинающий охотник из ссыльных кавказцев. Он и раньше крутился в Тевризе, собаку завел, но местности не знал, и своего участка у него не было, тем более – зимовья. Подумал я, подумал и согласился взять его с собой. С виду он показался мне крепким: борец, тренер по вольной борьбе, и всего на год старше меня. Это потом, на промысле, я узнал, что он без родителей попал в Казахстан, и там воспитывался у казахов. После перебрался в Омскую область на одну из охотничьих баз, егерем. Ходил в бешмете, с ножом у пояса. Но кровная тяга к лошадям подвела – украл он у местных казахов лошадь, и чудом ноги унес…

Добрались мы с ним до Веселенького без приключений. И еще там, на знакомой и, в общем-то, не особенно трудной дороге, понял я свою ошибку. Бороться – не лазить по таежным дебрям: напарник мой оказался с короткими и кривыми ногами, ходил плохо. А тут еще чуть под беду меня не подвел. Спилили мы сухостоину на дрова, и решили переносить ее к зимовью частями. Перво-наперво стали поднимать на плечи корневой сутунок, а этот горец – борец, никогда не носивший бревна, ухватился за кругляк не с той стороны и, не имея достаточной силы, потеряв равновесие, упал головой на пенек. В мгновенье увидел я, как комель летит ему в лицо и невероятным усилием успел отвернуть сутунок на полметра в сторону. Увесистый его конец так и врезался в мох у самой головы напарника. Взял я его в оборот: мать-перемать, а он ошалел от испуга, глазами хлопает и зубами скрипит – ведь на волосок от смерти был! Да и я сам не в себе – у нас в таком случае доказывай – не доказывай – сказали бы, что специально убил его. Потряс я своим увесистым кулаком возле его лица, постращал, что застрелю, если еще что-нибудь подобное повторится, и показал, как надо брать на плечо бревна. После этого случая этот храбрец, пугающий сельчан гортанным криком и ножом, стал тише воды и ниже травы, подчинялся мне беспрекословно. Но на промысел я его с собой все равно не брал: бродил он со своей собакой по кругу, неподалеку от зимовья. Да и, как я понял позже, цель у этого дельца была не охотничья, а корыстная, с расчетом добыть как можно больше белок и соболей, которых потом сбыть в доходных местах – даже пытался спаивать жадных до выпивки охотников и скупать у них пушнину. А тогда, пристроившись со мной, он, вероятно, рассчитывал без особого труда напромышлять этих самых белок и соболей. Чего, ясно, не получилось…

Чтобы напарник не потерялся и не попал в какую-нибудь неприятность, я и решил, что мы будем охотиться в разных местах: я – по путикам, он – по кругу. Да и не поспевал бы он за мною: я – ходок, что лось, а куда ему с кривыми ногами…

Погода выдалась отменная для промысла. Выполнил я договорные обязательства, хотя соболя опять не добыл. Время прошло быстро, без происшествий, мой отпуск подходил к концу – надо было из тайги выбираться.

Изведанным путем в один день добрались мы до Пролетарки, к Макарычу. Переночевали у него. Поперек Туя уже дорога была наморожена. Для этого кидают на лед сено и водой поливают. Подвез нас Макарыч на лошади до Александровки, а там – машина в Журавлевку с людьми. Пристроились и мы с ними. Доехали незаметно, с разговорами, шутками. Попросил я шофера подбросить нас до переправы через Иртыш, а он говорит: «Бесполезно туда соваться – ледокол прошел с северов пару дней назад, по фарватеру лед проломал, а вода еще не застыла. Добрых морозов ждут, чтобы начать переправу налаживать…» Но для нас, вернее, больше для меня, иного выхода не было: продукты закончились, знакомых в Журавлевке не имелось, да и времени медлить не оставалось. Отпуск был на исходе, а в цеху работа ждала ответственная, попробуй не явись вовремя: завод номерной, на оборонку работал, можно было и под особую статью угодить.

Уломал я кое-как шофера – довез он нас до Иртыша и уехал. Глянул я с крутого берега – посредине реки черная лента, конца ей нет и края. Тянется за дальний, едва видимый в морозном мороке поворот, к Тевризу, до которого еще с десяток километров. За щетинистой чертой леса огромное, раскаленное до тревожной красноты солнце – к большому морозу. Напарник, в слабой одеженке, рядом, будто онемел. «Что будем делать? – вырвалось у меня, хотя я и знал, что дельного предложения от него ждать нечего. – Назад, в Журавлевку, двадцать километров, и никто там нас не ждет. Здесь – замерзнем…» Ни звука. Заснеженная крутизна, захватывающая дух ширь реки, чахлые тальнички вдоль берегового гребня, туманные, закрасневшие от низкого солнца, дали. Пустынно, как-то жутковато и тревожно… Но даже через плотную куртку я почувствовал, что зябну, и встряхнулся: медлить некогда – и лишняя потеря времени при закатном солнце, и гибельно – темнота не только могла лишить всякой надежды на переправу, но и дыхнуть усиленным холодом, а у костерка на мелком тальнике шибко-то не согреешься, не выдержишь суровую длинноту зимней ночи. Действовать! И только действовать!

Правее, метров за сто, я заметил неширокую белую полоску, пересекавшую пролом во льду, и решил сходить туда, посмотреть что к чему. Срубил поблизости прогонистую талину и стал медленно, опасаясь сорваться со склона, спускаться на заснеженный речной лед. Мой пес Кучум – впереди. Осторожно, прощупывая талиной неглубокий снег перед собою, двинулся поперек реки. И чем дальше я уходил от берега, тем больше расходилась вширь черная полоса парящей от мороза воды по фарватеру, тем меньше становился напарник, пеньком застывший на яру.

Морозное марево над поймой, красные узоры по синеватым снегам на береговых скатах, Тишина. Округа будто притаилась в ожидании чего-то необычного. А оно было – уходящая под рваный лед клокочущими струями вода. В низком свете солнца она казалась черной. Лишь седые пряди тугих завихрений нет-нет да и проступали тут и там живой вязью, усиливая впечатление мощи и неотвратимой опасности этого бурлящего течения, вырвавшегося не ко времени на свободу по воле человека. Сердце у меня сжалось при охвате взглядом этой парящей на морозе и играющей радужными отсветами мелких брызг, стрежневого течения закрытой льдом реки. Тревожно. Страшновато. Поднял я глаза к небу, а оно ласковое такое, тихое, нежно печальное. И как-то отошла сердечная дрожь, полегчило на душе, и стал я оглядывать ту белую полосу, протянувшуюся через парящий, дышащий влагой поток. Зацепились осколки взломанного льда за края пролома и друг за друга, наловили мелкого крошева и снежного намета, напитались влагой – да так и схватились морозом. И шириной-то тот ненадежный мосток был всего метра три-четыре, а вытянулся шагов на двадцать и стоял, сопротивлялся напору неуемной воды, ныряющей под его неровный, в острых зазубринах, край с застывающей почти на глазах пеной. Потоптался я возле этой перемычки, сплошь покрытой торчащими осколками льда, вгляделся в буйно играющие водовороты, и даже голова закружилась от мысли перейти по ней на другую сторону. Кинул я взгляд на окоем, залитый пунцовыми разводами, на застывшее в безмолвии пространство, и вновь подумал о переходе. Теперь уже не мимолетно, а с острой решимостью, неотвратно, и прикинул: «Кучум! Он своим поведением покажет – насколько надежны эти схваченные морозной крепью ледовые осколки: собака никогда не пойдет по опасной тропе. Она эту опасность чувствует. Проверено…» Позвал я Кучума и махнул рукой вдоль перемычки: «Вперед!» И пес без колебаний перебежал по ней на другую сторону журчащего потока, остановился, оглядываясь на меня. Теперь можно было рисковать. Подумалось: «На крайний случай – выплыву. Течение само подтащит к ледовой кромке, а она крепкая…» И стал я махать напарнику шапкой, звать его.

Медленно, до раздражения осторожно, спускался тот с крутого берега. Хорошо, что догадался прихватить мой рюкзак и ружье. А пока он шел, собаки – Кучум и его Найда, раза два пробежали туда-сюда по перемычке. Неприятно было видеть этого, как иногда говорят, гордого горца съежившимся, заметно дрожащим не то от холода, не то от страха. Молча, с явной оторопью, взирал он на трепещущиеся водяные струи, на мои приготовления. В его глубоких от черноты глазах устаивалось боязливое недоумение.

А я привязал к рюкзаку веревку, которую всегда носил в запасе, кинул на него куртку и ружье и шагнул на перемычку. Мороз сразу просек меня до болезненной дрожи. Сердце замерло от острого напряжения, пронзительного чувства опасности, жгучего охвата всего тела холодом. В голове шум, тугие молоточки крови в висках. Спину будто доской подперли, а ноги двигались как бы сами собой, осторожно, ощупью, и я вроде не чувствовал своего веса. «Нэ ходи! – Отчаянно, с хриплым захлебом, закричал напарник. – Нэ ходи!» Но трагичный его крик каким-то образом смахнул с меня жуткое оцепенение. И уже более спокойно, опираясь все на ту же тальниковую палку, прошел я самую середину перемычки, стараясь глядеть только на чернеющий по берегу лес да прислушиваться к малейшим звукам слегка покачивающейся подо мной наледи, всплескам близкого течения. Шаг, еще шаг, еще… Веса нет, холода нет. Я будто растворился в неохватном пространстве. Миг, второй… Едва я коснулся ногами твердого ледяного поля, как звон пошел в ушах, с головы до ног будто прокатилась некая волна, и дробно стукнули зубы от холода. Как-то бессознательно подтянул я за веревку ползущий сзади меня рюкзак с курткой и ружьем, и едва оделся, как жар пошел по всему, вдруг ослабевшему, телу. Все еще в каком-то отуманенном состоянии, со всего размаха, перекинул я веревку к напарнику и крикнул: «Давай, двигай сюда!» Но он даже не пошевелился – истукан истуканом. «Двигай, а то пропадешь!» Вижу, затоптался он на краю перемычки, но идти не решается. «Двигай!..»

Над дальним лесом остался лишь красный, словно высунутый каким-то гигантом, язык от заходящего солнца, и потемнел снег по широкому размаху застывшей реки, а вода в ледовом разломе и вовсе стала почти черной. «Двигай!» – ору я тогда во все горло и матерюсь, как никогда, рву сердце в ненужной злобе. А истукан лишь топчется с ноги на ногу и что-то едва слышное бормочет.

Я понимал, что не решись он на переход – шанса на спасение у него не останется: по морозу с ветерком, наплывающему откуда-то из потускневших далей и, как всегда, набиравшему силу в ночь, вряд ли можно добраться до ближайшей деревни, да еще и неважному ходоку, и в не подходящей для холодов одежде. Прокоротать же ночь у простого костерка невозможно: мороз начинал жечь скулы, теснить дыхание.

«Ну и пропадай тут!» – выкрикнул я в сердцах и стал надевать на плечи рюкзак. Вижу, напарник засуетился, ухватил переброшенную веревку в руки и сделал пару шагов вперед. «Намотай веревку на руку и держись крепче! – скидывая рюкзак, прокричал я во весь голос. – Если что, я выдерну…» И пошел он по перемычке, как затанцевал, а я натянул другой конец веревки и затаил дыхание, наблюдая. В глубине сознания билась мысль: хоть бы перешел, хоть бы ничего не случилось… Но, как всегда, не везет тому, кто чего-либо боится. Уже у самого края перемычки мелькали ноги напарника, когда я заметил, как в одно мгновенье темная змейка хлынула ему на сапоги, и, не раздумывая, изо всех сил, дернул веревку на себя. Свалил я неожиданным рывком напарника и вытянул на твердый лед. Все обошлось малым: лишь немного обдало ему водой обувку и штаны.

При затухающем по кромке небе, в стылой, высосанной холодом тишине, чуть ли не бегом, преодолели мы последние восемь километров до Тевриза, в котором жили и друзья, и знакомые. Но я еще раз дал себе зарок никогда не пускаться на неоправданный риск.

Глава 3. По нехоженым местам

1

Влекло меня тогда куда-то в далекие просторы, незнакомые края, в неизведанное, дикое, влекло неудержимо, страстно, если не азартно. Тут приглашение последовало: включиться в экспедицию по разведыванию туристических маршрутов на далеких таежных речках: Ягыльяху и Васюгану. Надо было пройти к печально известному Кулаю – месту ссылки тысяч раскулаченных сельчан, в основном из нашей области. И от него – по Ягыльяху и Васюгану – до поселка Новый Васюган. А это по берегу, срезая прямиком извилины речек – больше двухсот километров, по воде – не меньше тысячи. Назад, в Омск, планировалось вернуться самолетом. Тогда они летали этим рейсом ежедневно.

Разве мог я отказаться от такого заманчивого предложения? Это же дикие, почти неизведанные края, тайга, урманы, звери и птицы! А сколько незабываемых минут, рассветов и закатов, дней и ночей! Сколько удивительных по красоте мест! Да разве можно учесть все, что ожидает человека в лесной глухомани?!

Нас было шестеро в экспедиции: четверо мужчин и две женщины: одна – специалист по оценке туристических маршрутов, мастер спорта по туризму и специалист по физкультурной медицине; другая – оператор с телевидения. Она, тогда еще впервые, должна была снимать научно-популярный фильм с условным названием: «Сибирские урманы».

До Васисса нас довезли на автобусе, а там – в Петровку – на машине. Переночевали мы в Петровке, проверили в последний раз все снаряжение и с утра пораньше двинулись подводами на север, по-над речкой Малый Кутис, в сторону его верховья, к истокам Черемшанки, впадающей в Ягыльях. Ну и места там! Красотище! Увалы, в сосняках и кедровниках! А по ним березы и осины, черемуха и краснотал. В западинах – пихтачи. Красок, красок! Самый расцвет листьев в конце сентября. Синие дали, до того распахнутые, что глаза слезятся, глядя на них. Налегке-то идти – милое дело. Топай да топай, любуйся природой, дыши напоенным хвойным ароматом воздухом, думай, мечтай, лови моменты возможной встречи с птицами или зверем. Ни комара, ни гнуса, ни какого-либо другого летающего кровососа: ночные заморозки всех убили.

К вечеру, отмерив не менее тридцати километров, подошли к ряму, обрамляющему край болота, по водоразделу верховьев Малого Кутиса и Черемшанки. Дальше подводам хода не было, и возчики, переночевав с нами, двинулись назад, в Петровку.

Памятный был тот вечер. Палатки поставили на угоре, откуда во все стороны, куда ни глянь, зеленые, с дымчатой поволокой, таежные волны. Внизу едва заметные сквозь заросли дикой смородины и малинника блестки пробивающейся откуда-то из-под завалов веточки Малого Кутиса. Вверху – сосны под самое небо. А пока устраивались, Генка Селезнев – один из участников экспедиции – поймал на спиннинг двух увесистых щук, сходив к какому-то омуту. К нескудным припасам, взятым из дома, добавилась наваристая уха. Поужинали, поговорили, поделились мнениями о дневном переходе и спать. Впереди нас ждало немало трудностей, и, прежде всего, предстоял нелегкий путь через рям и болото – на Кулай. Только оттуда, после впадения в Ягыльях Пульциса и Нижнего Кулая можно было спускаться водой по самому Ягыльяху. Там он становился и шире, и полноводнее, и не так глухо перегорожен завалами валежника.

Еще изначально, в городе, было решено идти по намеченному маршруту двумя группами: одна – по суше, вдоль берегов; вторая – по воде, речками. С этой целью и была взята байдарка в разобранном виде. Но я еще и знал, что на Кулае стоит зимовье ханта Ивана Усанова, и рассчитывал купить у него легкий обласок, на котором и идти по реке в одиночку – первым. Первым открывать неизвестное, и первым видеть таежных обитателей. У меня у одного было ружье, и я надеялся добывать к нашему столу свежину – рябчиков или глухарей. Вовку Базина и Катерину, кинооператора, я предполагал пустить сзади, на байдарке, которая, безусловно, является более громоздкой и неповоротливой по сравнению с обласком. Никто, кроме хантов, не мог делать такие удивительно легкие, под силу одному человеку, лодки. Смотреть на них любо-дорого, но ходить надо умеючи. Без навыка, особого чувства равновесия – легко перевернуться, а речки в урманах холодные и глубокие.

Я, памятуя сплав на байдарках по реке Тую и, пусть небольшой, промыслово-охотничий опыт, больше других понимал насколько будет сложно и даже опасно преодолевать весь заданный маршрут. Уму непостижимо! Представить невозможно! А пока – раным-рано нам предстоял нелегкий путь через болото, оставляя речку Полугар, впадающую в Ягыльях, справа, вдоль Черемшанки – на Кулай. Это, по грубой прикидке, с полсотни километров. И все своим ходом, с нелегкой поклажей. Нас, хотя и было четверо мужчин, но и грузу набиралось не меньше двух центнеров. На женщин надежды никакой – свои бы пожитки донесли, а у оператора, кроме всего, еще и аппаратура увесистая с собой – тогда-то видеокамер не было.

Спали крепко, но с рассветом все были на ногах. Долго шли рямом, выкручивая ноги в топких моховищах, среди кочек и сухого валежника – почти без отдыха, напаривая спины, обжигая лямками рюкзаков плечи, тужась в головокружительном напряжении до одутловатости лиц в жаркой красноте. И как-то сразу открылось широкое и чистое пространство, а на урезе ряма, не так далеко, я заметил две высокие сосны, на которые и ориентировали нас старожилы Петровки. По ним мы и нашли стлань через болото и, немного передохнув под этими соснами, на сухом, несколько возвышенном месте, двинулись дальше. Сразу же пришлось поостеречься: стлань была старой, опасно прогнившей во многих местах. Нужно было глядеть да глядеть, чтобы не рухнуть где-нибудь через гнилье в няшу. Там, под стланью, хотя и не бездонная, но опасная глубина, и даже, надеясь на помощь рядом идущих напарников, мало приятного нырять в эту холодную и грязную тину.

Шли с особой осторожностью, неослабным вниманием. Впереди мой Кучум прыгал. За ним – я, постоянно наблюдая, куда пес ставит лапы, чтобы и самому наступать в те же места: собака особым чутьем чувствует опасность и всегда его обойдет. Остальные – тянулись цепочкой за мной.

Где-то в середине стлани я заметил большое темное пятно, движущееся нам навстречу, и, напрягая глаза, разглядел медведя. На всякий случай никому об этом не стал говорить, а Кучума взял на поводок, пока он еще не увидел и не учуял зверя: отчаянности у кобеля не занимать – мог и в одиночку сцепиться с медведем, а на стлани это для собаки гибельно. Да и рассвирепевший лесной хозяин мог быть опасным и для нас. Прикинул, если зверь приблизится метров на сто – стрельну в воздух. Через несколько минут сказал о медведе Вовке Бажину, шедшему за мной, а он – другим. Кто-то из женщин вскрикнул.

Или этот вскрик услышал хищник, или разглядел нас, но замер на месте и тут же привстал на задние лапы. Немаленьким показался зверь. Остановились и мы, ждем, что дальше он предпримет. Я ружье приготовил на всякий случай. Кучум тоже насторожился, но еще не мог понять, что к чему. Минуты две-три стояли мы метров за двести друг от друга, и зверь решил с нами не связываться – развернулся и легкими прыжками пошел назад. Что ему нужно было в покинутой нами стороне? То ли знакомым медведю была эта тропа и он не раз по ней проходил, то ли более сильный соперник вытеснил его из обжитых мест, но болото в том, самом узком, месте простиралось километров на десять, и стлань занимала едва ли не половину этого расстояния.

Далее без происшествий преодолели мы остаток болотного пространства и оказались в вершине Черемшанки. Вымотали нас и рям, и болото, и первые завальные леса между Черемшанкой и Полугаром. Кое-как осилили мы вершинные увалы и гари и вышли на какие-то развалины по левому берегу Черемшанки. Широко открылись леса на запад и север, а над речкой, на правой ее стороне, возвышалась сплошная стена хвойников.

Вечерело. Вместе с потухшим солнцем уходило в изумрудные дали и мягкое дневное тепло. Нужно было искать место для ночлега. Развалины на увале, через сырой лог, нас не прельщали, и мы поставили палатки на яру, неподалеку от удобного спуска к воде. Несмотря на усталость, работали все: кто ставил палатки, кто готовил дрова на костер, кто хлопотал над костром, а кто-то готовил ужин.

Намаявшись за день, спали крепко, но я просыпался пару раз от лая привязанного рядом с палаткой Кучума. Просыпался, но не вставал, понимая, что где-то неподалеку бродит медведь: только на этого зверя так злобствовал пес. Вероятно, тот медведь, с болота, не мог простить нам свое отступление – он же хозяин тех мест, и разведывал, кто да что. Но я знал, что, слыша собаку, зверь не подойдет близко к палаткам, и не волновался.

Рассвет был веселым и ярким. Над тайгой плыл особый, присущий только ранней осени, настой воздуха, каждый вдох которого распирал грудь. Играло по окоему сиреневое марево. Переливались дробящиеся в густоте ветвей радужные цвета затопляющего тайгу света.

Оператор не пропускала случая снимать: и особо привлекательные места, и широкие пейзажи. Мы, кто был свободен, помогали ей как могли. Надо отметить, что за все время нашего похода никто не сделал даже малейшей попытки как-то подвалить к женщинам. Они были для нас равными. Спали между нами и никаких тебе непозволительных поступков.

Новый день – новый поход вниз по Черемшанке. Увалы, урманы. Валежник и заросли. К вечеру прошли ее устье. Заблестели плесами петли Ягыльяха, просматриваясь кое-где между лесных отъемов, и почти в сумерках мы вышли к его берегу – обрывистая крутизна метров двадцать. Внизу переливы быстрых речных струй. Кое-как нашли подходящее место для спуска к воде. Там и сделали привал с ночлегом.

Лишь на четвертый день без особых происшествий добрались мы до Нижнего Кулая. Нашли зимовье Ивана Усанова, но оно было брошеным. Позже я узнал, что у Ивана умерли жена и две дочери – он и покинул обжитое место, куда-то подался в другие края.

Но внизу, в заводи, уткнувшись носом в траву, стояло два обласка. Один, который получше, я и облюбовал себе, оставив на всякий случай записку и денежную купюру. Если Иван вернется – то поймет что к чему, и сделает себе еще обласок, а нам было много сподручнее двигаться на двух лодках.

Там же, на Кулае, решили разделиться на две группы: трое по берегу, трое – по речке, а учитывая разницу в расстоянии, договорились, что та группа, что будет идти берегом, должна ожидать другую через условленное время, в каком-нибудь заметном месте, выставив определенный знак. И, поскольку плыть на обласке никто не согласился, конкурентов у меня не оказалось. Единственное, что меня огорчало: нельзя было взять с собой Кучума. На обласке – опасно: кинется за каким-нибудь зверем и опрокинет верткую лодчонку. В байдарке вещей ворох, нет места. Пришлось отправлять собаку с сухопутной группой. Горестно, тревожно, а что поделаешь. Утешало лишь то, что в группе были опытные люди и не новичок в охоте – Генка Челядинов. На том и решили. На байдарке за мной пошли оператор Катерина и Вовка Бажин.

И что это за чудо – таежные речки! И в какие только испытания ни кидают они отчаянных смельчаков, пытающихся открыть их тайны и красоты!

Чуть ли не каждая излучина, распахивая новые и новые, непохожие друг на друга, творения природы, встречает человека каким-нибудь сюрпризом. То давнишние топляки, навечно завязшие одним концом в речном дне и пытающиеся вырваться наверх, поднимают свой тяжелый торец к самому раскату вод и, таясь в тихих струях, могут вмиг разбить лодку; то перехлест валежника с хворостом и наносами напрочь перегораживает речку, стремнина которой лишь бурлит где-то под таким завалом; то перекат растягивает русло вширь, заиливая частокол молодого ивняка, готового всосать в свои дебри все, что плывет. Гляди да гляди, работай веслами да работой. Хотя особенно не наглядишься, не разинешь рот, находясь все время в напряжении; не налюбуешься сменой береговых пейзажей; необычностью лесных красок; сочетаний береговой крутизны с разбегом пологости. Лишь воздух, прохладно-сладкий, распирающий грудь, освежающий каждую клеточку тела, всегда доступен. В каком бы состоянии вы ни прибывали. Воздух, а с ним и запахи, которых не счесть, не передать словами. Их можно только осязать, чувствуя, как с их потоками как бы уносится что-то ваше: душа ли, сознание, нечто иное – то ли ввысь, к распростертому бездонной голубизной небу; то ли в таежные, зашитые мохнатой хвоей дебри. И так минуты, часы, дни…

Где-то к обеду решили причалить и подкрепиться. Я, придерживая обласок, поплыл у самого берега, приглядываясь к плотным зарослям кустов и береговому гребню, и вскоре нашел довольно пологое место, к которому мы и причалили. Ожидая, когда вползет на отмель байдарка, я кружил посредине речки, выписывая на обласке замысловатые петли, и оператор решила снять мои фокусы. К тому же неподалеку от намеченного для отдыха места Ягыльях делал крутой поворот, возле которого, на высоком яру стояло три могучих кедра. Красиво, романтично! Пытаясь поймать столь эффектный кадр, оператор заторопилась: одной ногой она ступила на отмель, а другой еще стояла в байдарке – и только нацелилась снимать, как байдарку потянуло течением от берега. Не удержавшись на столь необычном шпагате, оператор вместе с аппаратурой свалилась в воду. Вовка едва успел ее схватить за воротник куртки. Но купель получилась полной – с ног до головы. Подоспел и я, помог. Вытащили и Катерину, и ее аппаратуру. Но вода и летом-то в северных речках холодная, а в конце сентября и вовсе остывает ночами. Вижу, посинела наша Катерина и губами не шевелит. Накинул я на нее бушлат и кричу: «А ну, иди в палатку и раздевайся!» Вовка быстро ставил палатку. «Да ты что, Толя!» – едва выговорила она. «Раздевайся, мать твою так! Иначе сами разденем! Силой!» Влезла она в палатку, и минут через пять сырую одежду оттуда подает. «Давай фляжку со спиртом», – говорю Вовке. Мы брали немного спирту на всякий случай. Скажу честно – на крепкое питье в тайге как-то не тянет. То ли какие-то силы включаются в душе человека, напоминая ему об опасности опьянения в гибельных местах, то ли подсознание сдерживает ненужные чувства, но это так. По крайней мере, такое не раз наблюдалось в моей практике.

Вовка замотал головой, когда я ему предложил натереть Катерину спиртом. А мне не до стыда, не до каких-то эмоций – человека от неминуемой простуды спасать надо Вломился я в палатку, а пострадавшая лежит полностью голая на животе, лишь слегка прикрывшись моим бушлатом. И начал я натирать ей тело от шеи до пяток. До красноты, до чувствительного разогрева под пальцами. А потом таким же образом и другую сторону тела проработал и приказал горе-оператору залезть в спальник. Потом горячий чай и крепкий сон между нами. Утром она была бодра и здорова, даже ни разу не чихнула.

Дальше – больше, пошли такие завалы, такие перехлесты валежника с берега на берег, что маята началась несусветная. Надо было полностью разгружать байдарку и переносить берегом все вещи, пробираясь сквозь невероятную чащобу – столетний валежник с молодняком. Кое-где приходилось и топором работать, и не раз, и не два. Перетащив пожитки за три-четыре раза, мы с Вовкой часами гнулись под сырой байдаркой, валясь с ног и отдыхая от горячего запала. Вот где спасал чудо-воздух! Иногда на обход по берегу какого-нибудь завала уходило полдня и даже больше. А сколько там было глухаря! Как сорок! А стрелять почти не приходилось – все время с грузом да с топором, а отлучаться специально время не позволяло, да и почти безнадежно без собаки. Так мы и двигались: то по течению, обходя, иногда впритирку к береговой кручей, нагромождения валежника поперек речки; то свободно отдаваясь вольной воде.

И опять крутояры теснили воду к отлогому сбегу рыхлого песка, зияя темными норами бобровых жилищ, коронованные протыкающими небо пихтами или кедрачами, а то и вовсе плешивые. В седловинах между ними то густо темнел ельник, то сухостой с кудрявым подлеском, затканный малинником и смородиной, будылками старой крапивы и камыша… Редко вплетался в тихое журчание бойких водяных струй щебет или вскрик какой-нибудь птицы – тишина, оцепенение на многие и многие километры. Лишь река жила в вечной подвижности нескончаемым бегом светлых напористых струй. И все – ни одной теплой живности. А это, несмотря на неповторимость и постоянную новизну уплывающих за нескончаемые повороты реки берегов, утомляло, топило полнотой впечатлений, душевного осветления и умственной ленью.

Дня через четыре мы встретились с нашей береговой группой. Хватило и им горячего до слез. Местами от берега, в глубь тайги, тянулись такие дебри, такой бурелом, что пройти его и не мыслилось, и нашим спутникам приходилось отклоняться далеко в сторону, и не всегда удачно. Иной раз гари и колодники утопали в болотных окраинах с опасными топями, и чтобы их пресечь, устраивались гати, на возведение которых уходили дни. Топоры зазубрились о твердую древесину, руки омозолились.

На общем совете решили один день полностью посвятить отдыху. Наловили рыбы: в основном щук да чебаков, Мне посчастливилось поднять на ближнем болоте, куда мы ходили за клюквой, выводок тетеревов и дуплетом взять парочку чернышей.

Как незабвенно сидеть вечером у костра! Волшебство пожирающего сухую древесину огня, разговоры, шутки, маловероятные рассказы. А над чернотой тайги осветленный купол неба: то малиново-оранжевый, то желтовато-зеленый, то блекло-серый. А россыпь искрящихся звезд! Не то кому-то мигающих, не то соревнующихся друг с другом на яркость. А если помолчать, прислушаться, то с разных сторон потекут таинственные звуки, тихие-тихие, настораживающие, похожие на вздохи уставшего в дневном шуме леса, или на шепот каких-то невиданных существ. И все это: перепляс жаркого пламени, игра рассеянного света в глубинах леса и над головой, задушевные разговоры, запахи и звуки – погружают в такую благодать, в такое умиротворение, в которое едва ли можно окунуться в иное время и в иных условиях.

На одной из ночевок будит меня Катерина, толкая в бок, и прерывающимся голосом шепчет: «Там кто-то ходит!» А мы как ели, так и оставили чашки, кружки, котелки у палаток. Слышу – бренчит наша посуда, да громко так. Малый какой зверюшка – норка там или соболь, не в состоянии столь яро шевелить нелегкие котелки. Отогнул я край палатки – кострище шает красными углями, а вокруг темень непробивная. Вижу – два зеленых глаза на меня нацелились в неподвижности. Как бы зависли над тем местом, где мы ели. Ружье в палатке, под боком, дотянуться до него – секундное дело, но старик Сысолятин учил меня никогда не стрелять в то, чего не видишь. Вспомнил это и не шевелюсь – мало ли кто это может быть, и зеленые огоньки будто пристыли к какому-то ближайшему дереву: явно любопытствует кто-то, хотя и видит меня. «Ну, – думаю, – раз этот невидимка ничего не предпринимает, то пусть себе лазит по пустым котелкам». И говорю громко, чтобы своих успокоить: «Хрен я забил на всякие там шумы – я спать хочу!» Закрыл я палатку и завалился на свое место. Но, как ни странно, посуда наша после этого не бренчала, а я, признаюсь, в напряженном ожидании пролежал не меньше получаса. Все думал – не тронет ли палатку тот пришелец? Но нет – обошлось. Даже глухарь, которого я добыл днем на песчаной отмели и не взял с обласка, остался нетронутым. А следы возле обласка, на песке, были. Вроде медвежьи, хотя сыроватый песок их исказил и затянул.

Дней через десять, отпетляв по речным извилинам с полтыщи верст, мы достигли устья Ягыльяха и причалили к берегу в том месте, где Васюган подпирает его своим крутым коленом. Поднялся я на гребень обрыва по узкой впадине и увидел дымок костра. Понял – наши. Еще при последней встрече мы условились ожидать друг друга на этом перепутье. Здесь, по всем известиям от охотников и жителей Васюганья, ближе всего подходила к правому берегу реки лесная дорога, идущая от поселков Моисеевка и Зеленкино, некогда стоявших на речке Чертала, самому верхнему притоку Васюгана, к Новому Васюгану, и нашей береговой группе надо было переправляться на другой берег.

Снова весь день отдыхали, радовались, что все идет благополучно, все здоровы и бодры, хотя и изрядно измотаны, что набрались мы впечатлений и нагляделись на красоты природы на долгое время. Одно огорчало – кончались сухари: не рассчитали мы по неопытности их расход, а без них еда не еда.

Утром, благополучно переправив наших путников на другой берег, мы отчалили на быстрых струях Васюгана дальше. Понесло нас крутым течением и быстрее, и напористее, хотя и опаснее. Того и гляди захлестнет на перекате крутой волной или снесет к яру, на глубину, где водовороты злее, и не так просто устоять против них на обласке с низкими бортами. Да и байдарке в таком случае несдобровать. Вот и гляди да гляди. Не мешкай – работай веслом. Одно стало легче: река не чета Ягыльяху – шире и полноводнее, не под силу никаким завалам. Они хотя и не исчезли, но не дотягивались от одного берега до другого, и всегда находилась возможность проскочить опасное место. Ввиду чего и отпала необходимость переносить берегом вещи и байдарку, ломиться в адском изнеможении через вековые колодники и заросли молодняка. Время потекло быстрее, речные изгибы участились. Реже и реже встречались мы со своей сухопутной группой. К берегу причаливали лишь на ночлег, в сумерках, в доступных местах: где-нибудь на спаде крутояра, в седловине увала и обязательно вблизи хвойных великанов и сухого валежника. Если была свежина – застреленный на песчаной отмели глухарь или рябчики, которых я иногда заставал, причалив где-нибудь в логу, у ельников, варили на костре суп-кондер. Если ни рыбы, ни дичи не было – обходились сухим пайком и чаем, но костер все равно разводили всегда.

А вокруг непробудные леса. Даже с высоких мест не видно было далей, зашторенных темными урманами. Угрюмость, дикость, первобытность, подавляющая мощью и непреодолимостью. Чужеродными и ненужными были мы в том мире, живыми песчинками среди торжества природы…

Быстро, в размахе круговоротов и стремительного напора стрежневого течения, проскочили мы устье Егольяха – последнего крупного притока Васюгана перед конечной целью нашего путешествия – поселка Новый Васюган. Я часто оглядывался назад, на тяжелую нашу байдарку, которой управлял Вовка Бажин. Мне-то, выросшему на Иртыше, где и течение во много раз сильнее, и вольный размах реки гораздо шире, прошедшему уроки владения лодкой в промысловой рыбалке и научившемуся чувствовать воду, этот напор был нипочем, а вот за Вовку я тревожился. Ну, что поделаешь: втроем на байдарке мы не умещались, а обласком Вовка и вовсе не владел – враз опрокинется. А это больше, чем опасно: вмиг сведет ноги в холодной воде, закрутит в утробу водоворота, да еще и топляк попадется на тот случай, и, считай, гибель – даже помочь не успеешь.

Но бог миловал, изо дня в день шли мы Васюганом без особых помех.

* * *

Как-то вечером, едва мы начали устраиваться на ночлег, я услышал визг собаки, да какой-то зажатый, будто кто-то бьет собаку и пасть ей зажимает. Перво-наперво мелькнула мысль о Кучуме. Но то было на другой стороне: наши шли правым берегом, а приглушенный визг доносился с левого. Вряд ли даже сильный пес Кучум отважился бы без особой на то причины переплывать такую немалую речку, как Васюган. Выскочил я на самый край обрыва и вижу на другом берегу лайку, тощую-тощую. Стоит и на меня смотрит. Не раздумывая, прыгнул я в обласок и стал тихо, едва шевеля веслом, подаваться поперек реки. Собака стоит, не убегает. А у меня в кармане только крошки от сухарей. Приближаюсь к берегу медленно-медленно, глаз с собаки не спускаю. Кинул перед ней крошки на землю, а она давай хватать их вместе с травой. Тут я и зацепил доходягу за шкирку – и в обласок. Одной рукой веслом управляю, другой – собаку держу за шиворот. Одолел стремнину, причалил к берегу и на стан. Спутники мои только удивляются: откуда псина и как я осмелился ее поймать? Нашел я веревку, привязал собаку к дереву, а потом набросал в кипяток хлебных крошек, вытряхнув все мешки из-под сухарей, остудил разбухшее месиво и отнес псу. Как он ел, вернее – жадно хватал, жрал! Больно было смотреть, но больше я ему ничего не стал давать – опасно с голодухи.

А мы сварили рябчиков, которых я подстрелил на ручье, недалеко от стоянки, и нацелились спать. Я решил рискнуть – отвязал пса, а он тут же лег, никуда не уходит, на меня посматривает – значит, признал за хозяина. По стати, еще там, на другом берегу, я сразу определил, что собака охотничья, стоящая, и решил взять ее с собой, а там видно будет. И мои предположения оправдались: с первых же речных разворотов пес показал себя промысловиком. Он сидел в обласке спокойно, как дома на диване, зорко поглядывал по сторонам. Из-за крутого мыса вдруг показались две высоченные лиственницы. И на одной из них, на самом нижнем суку, сидело три глухаря – прямо по нашему курсу. Удобно. Опустил я весло, поднял ружье и выстрелил – один глухарь грузно упал в реку. Не успел я и слова произнести, как пес прыгнул в воду и поплыл, догоняя уносимую течением добычу. Он быстро настиг птицу и, держа ее за шею, потянул к берегу, на покатую отмель, словно понимал, что в обласок ему влезать опасно. Когда я тоже уткнулся лодкой в песок, пес, встряхнувшись несколько раз, запрыгнул в нее сам, оставив глухаря на песке. Дотянувшись до мошника веслом, я притянул птицу к себе, а собаку похвалил. Его глаза вроде бы осмысленно заблестели…

На стоянках пес, хотя и облаивал белок, но не азартно, с ленцой, словно сознавал, что добывать их еще рано – шкурка невыходная.

Где-то через день после этих событий я услышал тарахтение лодочного мотора, и вскоре из-за поворота выплыла огромная, похожая на баржу, дощатая лодка, доверху нагруженная каким-то скарбом. Из-за вещей едва виднелся человек, а рядом с ним собаки. Я сразу понял, что это охотник и, скорее всего, забрасывает в какое-то свое зимовье необходимые для промысла снаряжение и продукты. Едва мы с ним поравнялись, как пойманный мною кобель ловко сиганул в лодку-баржу и давай драть там привязанных собак.

«Соболь! Соболь! – заорал охотник. – Ты откуда, нельзя! Нельзя!» – И веслом по худой хребтине пса.

Понял я, что собака ему знакома. Разговорились. Это был Митька Сарата, русский, из ссыльных. Вернее, ссылали когда-то его отца, а Митька так и присох в тайге. У него в вершине речки Налиминки зимовье на сваях.

«Моя собака, – говорит. – Потерялся еще в апреле месяце, когда я за клюквой ходил на болото. Ждал его, ждал и уплыл домой. Думал – пропал где-нибудь, а он вот выжил…» – Дал нам Митька на радостях хлеба, молока и двинулся вверх по Васюгану, к нужному ему повороту. А мы без происшествий добрались до Нового Васюгана. Оттуда – самолетом в Омск.

Карта с туристическими маршрутами была составлена и даже продавалась, но не слышал я, чтобы кто-то отчаялся пройти тем путем, а мне еще пару раз пришлось покорять Васюган – так складывались обстоятельства. Но об этом позже…

2

В глухих сибирских урманах, в труднодоступных местах и в водоохранных зонах еще сохранились кедрачи. Еще шумят они могучими вершинами, вынашивают удивительные плоды – шишки с чудо-орехами, в которых природа заложила немало полезного, дарящего особую силу не только человеку, но и любой живности: птице, зверю… А сколько кедра извели беспредельными вырубками?! Неизвестно! Об этом остается лишь гадать да глубоко сожалеть.

Но не каждая осень бывает урожайной на орех. Примерно раз в три года увешиваются длинноиглые кедровые ветки продолговатыми, с коричневыми чешуйками, шишками, и тогда устремляются в кедрачи и люди, и звери, и птицы. В такие годы как-то по-иному поднимается природа: больше становится молодняка у птиц и зверей, сильнее заявляет о себе все, что связано с ними в едином биологическом потоке. Это оживление – некий толчок, ощущает и человек. Бессознательно ли, занимаясь каким-либо промыслом, или как-то иначе связаный с лесом.

* * *

Не счесть, сколько сезонов я шишковал по разным местам, но один из них запомнился особо. Шишка в тот год уродилась отменная. Заключил я договор с Тевризским госпромхозом на сдачу ореха. Собрал бригаду из семи человек. Решили проверить кедрачи в вершинах Аю и Большой Урны. В те времена договориться с вертолетчиками было проще: чем больше они часов налетывали – тем лучше. А тогда в вершине речки Кедровой, притоке Урны, Димка Федоренко охотился. Я и решил завернуть на Кедровую. Вершина ее находится севернее истоков Большой Урны, за Урнинским болотом, поближе к верховьям Малой Урны, что за большой отногой того же болота. Места там не представляемо дикие! От Тевриза до них, если прямиком, километров сто будет, а через урманы и болота – раза в два с лишним больше. Из города Тары – даже лететь на «вертушке» больше часа.

Только сверху можно доподлинно представить размах нашей тайги, ее бесконечность и безбрежность. Речки и речушки, опушенные хвоей, болота с рассыпанными в бесчетности озерами самых разных размеров и форм, с островными лесами, релками…

Прошли мы над деревней Атиркой, Князевкой и речкой Кыртовкой – к ее устью, на Туйск, размашистый поселок на левом берегу Туя. От него по-над Укратусом, северным притоком Туя – в вершину Кедровой. Кедрачи там кондовые. Глянул я сверху на них, а они синие, синие от недавно дошедших до спелости шишек. Кричу вертолетчику: «Зависай!» А он: «Где? Кругом лес да болото. Утонете…» Сделали небольшой круг, и я заметил на речке островок. Ясно, что он намытый, твердый. Снизились над ним, повисли: трава по пояс, а над ней старые бревна от бывшего сплава торчат. Я, рискуя попасть на какой-нибудь незаметный в траве сутунок или пенек, спрыгнул первым, и удачно. За мной – еще трое. Остальные – давай наши вещи скидывать. Лопасти вертолета туго гнали ударный воздух, и казалось, что его вихри вот-вот оторвут нас от земли и кинут куда-нибудь в топи. Разгрузились. Дунул взрывной волной оглушающего рева вертолет и взмыл в сторону. Пару минут, и он скрылся за лесом. Но на островке не поживешь, и, повалив между ним и берегом несколько елок, мы перетаскали все наши вещи под два раскидистых кедра. Возле них настелили площадку из тонкого кругляка, набросали хвойных веток и поставили палатки. В стык к палаткам натянули шатром толстую пленку, и под ней очистили место для обработки ореха. Вешки на другой стороне реки поставили, чтобы по ним ориентироваться, куда выходить из кедрачей. В общем, устроились неплохо, и погода была, как по заказу: теплая, солнечная и тихая. А жить нам предстояло почти до средины октября – без малого полтора месяца. Условную норму решили держать высокую: один мешок чистого ореха на каждого человека в день – это пять мешков шишек. Урожай был такой, что хватало падалицы. Ее только и брали. Собранные шишки стаскивали в бурт…

Где-то уже в конце сентября возвращаюсь я к палаткам и вижу – вешки на заходе нету. Что за ерунда? Приостановился, снял с плеча ружье, взял наизготовку. Тут из-за деревьев Санька Лаврушин показался. Переглянулись, поняли друг друга – и тихонько к стоянке. Видим балаган, палатки. Печка не топится. Санька отвернул край полога – мужик какой-то сидит незнакомый, обросший, грязный, а по данным аэропортовских диспетчеров, никого в эти места не забрасывали. Пешим ходом зайти – вряд ли возможно.

«Ты кто? – спрашиваю. – Откуда?» – А сам все держу ружье наготове – мало ли что: кругом на сотни верст тайга глухая, и в неохотничий сезон только какой-нибудь лихой человек может в ней блуждать.

«Из Тевриза, – говорит хрипловато, – три недели назад залетел с бабой орех брать, продукты кончились, баба в Тевриз подалась…»

У меня сердце екнуло: «Как в Тевриз?! До него километров двести с гаком! Болота непроходные!»

А он глаза прячет, бурчит: «Она местная – все тут знает, дойдет».

Чувствую, что-то не то, но продолжаю дознаваться: «А ты откуда?»

«Из города», – отвечает.

«Как залетели?» – интересуюсь: поскольку диспетчера об этом не знали.

«Знакомый летчик-наблюдатель на вертолете нас забросил…»

Понятно стало: тогда леса контролировались на пожарную опасность, и пилоту ничего не стоило сделать небольшой крюк под видом проверки подозрительного дыма. Ясно, что человек перед нами был в тайге случайный. Из тех, которые, начитавшись или наслушавшись всевозможных россказней, подкачав силенку, считают себя способными свернуть горы, преодолеть все, и забираются, порой бездумно, в самые опасные места, куда нормальный человек может попасть лишь от безысходности, и не редко гибнут. А чаще всего в таких случаях поднимается суматошная тревога, тратятся немалые средства и время на их поиски.

«Когда баба ушла?» – спрашиваю дальше, надеясь, что это не серьезно: поссорились из-за чего-нибудь – она и решила его проучить, побудет в лесу и вернется.

«Больше недели назад…»

Мысли о возвращении ушедшей женщины сразу отпали. На душе стало скверно – дело-то выплывало нешуточное: из этих мест не то что какая-то баба – опытный охотник в одиночку не выйдет. А как сообщить? Связи никакой. Вот и думай – ломай голову.

«А ваш вертолет когда будет?» – сдерживая голос, продолжил я выяснять что к чему.

«Договаривались на середину октября…» – снова едва внятно буркнул нежданный гость.

«Договор – это еще не факт. К нам-то зачем пришел? – вмешался в разговор Санька. – Чего хочешь? Где живешь?»

«Живу в балагане, на берегу, отсюда часа полтора ходу. Услышал вас в лесу и пришел следом. Пятый день живу на одних орехах и клюкве».

«А то, что баба твоя пропала, тебя не тревожит?» – выкрикнул я. Меня начинало раздражать его явное безразличие к происшедшему. Именно из-за таких вот подонков, как этот, и происходят всякие трагичные случаи.

Он заерзал, забегал глазами.

«Чего с ней может случиться? Выйдет…»

«А, может, ты сам что-нибудь тут сотворил и врешь о том, что она ушла?!» – начал я напирать на него.

«Зачем бы это?» – дернул он плечом и отвернулся.

«Почему же тогда не ушел вместе с ней?» – снова спросил Санька.

«У нас там, на плотике, у болота, три мешка орехов приготовлено, и мешок клюквы. Я и остался вертолет ждать…»

Вроде все походило на правду, хотя и с натяжкой: какое-то сомнение все же беспокоило меня, и я решил кончать разговор.

«Ждать свой вертолет будешь в охотничьей избушке, – принимаю я решение. К тому времени, я уже нашел зимовье Димки Федоренко: всего-то километрах в восьми оно было от нашей стоянки. – А ближе к условному времени поддержишь дымный костер, чтобы видно было сверху, где тебя брать…»

На том наше общение и закончилось. Наказал я его покормить, дать немного продуктов и отвести в зимовье. Наказать-то наказал, а сам все терзался: человек где-то в беде. Что делать? Что предпринять? Искать ушедшую женщину бесполезно: она за неделю, если не сгинула где-нибудь в болотной топи или на хищного зверя не наткнулась, могла забрести куда угодно – ищи-свищи. Санька Лаврушин предложил выходить в Тевриз через Урнинское болото и поднимать тревогу, но на это бы ушло не менее десяти дней, как раз то время, через которое должен был прибыть наш вертолет. И, как ни прикидывай, получалось одно – ждать…

Работы у нас было невпроворот: давить из шишек орехи, провеивать их – и десять дней прошли быстро. Прошли, а вертолет не появился. Еще три дня его ожидали, как было условлено, и после этого поняли, что наша договоренность с пилотами по каким-то причинам срывается. Сразу стал вопрос, что делать? Продукты были на исходе, отпускное время у многих – тоже, ореха навалили больше двухсот мешков, а до ближайшего селения идти да идти, в две сотни километров не впишешь, да к тому же еще никто из всей нашей группы с тех мест не выходил. И получалось, что через болота и урманы ориентировка одна: компас да карта. Санька Лаврушин говорит мне: «Пойдем вдвоем через Урнинское болото. На той стороне, в вершине Большой Урны, я найду свою избушку, а там места знакомые…»

Легко сказать – да нелегко сделать: целый световой день шли мы через болото: кочки, трава по пояс, топи, вода… Но к вечеру добрались до стенки – сплошного хвойного леса, а дальше не знаем куда двигаться. Решили заночевать в подходящем месте, сухостоину свалили, костер развели, по сухарю съели – больше ничего не было: чтобы идти налегке, я даже ружье в палатке оставил. Кое-как перекоротали ночь. Утром прикидываем, куда двигаться, и слышим рокот. Вертолет! А мы в стенке. Пилоты нас не могли увидеть. Давай гнать назад, на болото! Да разве за вертолетом угонишься! Снова ломали ноги в горелом валежнике, задыхались в вязких моховищах, мытарились между кочек, по воде… Пока добирались назад, вертолет улетел, забрав троих человек и часть мешков с орехами.

Выяснилось, что нас уже искали, облетывая верховья Аю и Большой Урны, где мы и уславливались шишковать. Про то, что мы на Кедровой, кроме вертолетчиков, забросивших нас в те края, никто не знал. И случилось так, что они были в срочном порядке отправлены на Таймыр, а в спешке забыли сообщить, что высадили нас в другом месте. Когда нас не нашли ни на второй, ни на третий день в верховьях Аю и Большой Урны, в городе забили тревогу: еще бы, семь человек пропали где-то в тайге! Лишь после того, как запросили Таймыр и нашли тех вертолетчиков, все стало ясным…

Вторым рейсом вертолет привез нам кое-какие продукты, снова загрузился мешками с орехом и взял еще двоих наших шишковиков. Я не полетел, категорически заявив, что, пока весь орех не вывезут, тайгу не покину. А его было еще на несколько рейсов. Со мной остался Юрий Петрович – из бывших военных летчиков, подполковник. Пока то да се, решили мы с ним срубить сайбу, на всякий непредвиденный случай: вдруг опять какая-нибудь заковыка? Мы-то, пусть помучавшись, рано или поздно все равно выйдем к людям, а орех звери и птицы растащат. На все: на постановку сруба и перетаскивание мешков с орехами ушло у нас пару дней. Зато в таком амбарчике орех мог храниться хоть до весны, и никакому зверю, а тем боле птице, там его не взять.

Холода стали накатываться с северов, и мы, протопив печку, отлеживались после всех мытарств в теплой палатке, отсыпались. Два раза я выбирался на охоту, да без толку – за время шишкования мы наделали много шума – зверь и отошел. Да и птица откочевала. Скажу сразу, не больно сладко жить в глуши после месяца тяжкого труда, без какой-либо цели, да еще в ожидании – как-то ущербно, серо и кисло… А в это самое время искали пропавшую женщину и вертолетами, и пешком – с охотниками и собаками. Димка Федоренко как промышлявший в тех краях и знавший лучше всех местность в проводниках был, но все безрезультатно – женщину не нашли…

Перед последним рейсом совсем захолодало – снег выпал. Прилетели мы в Тевриз, сдали оставшиеся орехи, получили неплохой расчет, и с Юрием Петровичем направились в столовую. Идем с ним по площади, обросшие, дикие, а навстречу какая-то полупьяная компания мужиков и женщин. Плюются в нашу сторону, галдят: «Убийцы! Убийцы!» Я вначале растерялся, ничего не понял, а потом сообразил, что, видимо, тот, городской подонок, что-то наплел, какую-нибудь байку сочинил про нас и свою пропавшую напарницу. Так и оказалось: вызывали нас после в милицию, расспрашивали, да поняли, что мы ни при чем. И против того прохвоста ничего у них доказательного не оказалось. Думай, как хочешь, прикидывай, а человек пропал. Ни слуху ни духу – ни тогда, ни после…

Глава 4. В иных краях

1

В Москве охотники тоже общаются по интересам, и на выставке охотничьих собак я узнал, что один из членов клуба «лаечников» уезжает работать за границу и по тому случаю продает элитного кобеля западносибирской лайки. Взыграла душа – вот где может быть удача! И я немедля поехал по названному адресу, имея в кармане рекомендательное письмо от председателя клуба.

Это был крупный и злобный пес, великолепного экстерьера. Я как увидел его, так и возрадовался – такой собаки ни в родном городе, ни в глухих таежных местах не довелось встречать.

«Если бы не эта долгая работа в чужих краях, куда въезда с собакой нет, никогда бы с ним не расстался, – с грустью глядя на пса, в ярости кидающегося на сетку вольеры при виде чужого человека, признался его хозяин. – От сердца отрываю и отдаю тебе лишь по рекомендации. Береги Улана, а сможешь подход к нему найти – преданнее собаки не будет. Сейчас, кроме меня, он никого не признает, даже хозяйку…»

Расставание было тягостным: хозяин не сдержал слез, обнял пса, чмокнул в нос, и пес лизнул ему губы. А когда надели на Улана намордник и отдали мне поводок, пес перестал злобствовать, словно понял, что у него теперь новый хозяин.

В самолете Улан вел себя спокойно, лежал у моих ног. Недолгое время перелета – три часа, и вот родной город.

«Не собака – картинка!» – посмотрев на Улана оценивающим взглядом, заключил отец.

А пес, глухо зарычал, напрягся.

«Ну-ну, показывай характер». – Отец повернулся и пошел к себе.

Я подтолкнул Улана в вольеру и едва успел снять с него ошейник – Улан лязгнул зубами, зацепив руку. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Чувствуя боль и горячую струйку крови, я не стал резко отдергивать руку, а держал ее полусогнутой.

«Чего ж ты, гад, делаешь, – тихо произнес я, – я же к тебе со всей душой, а ты что творишь…»

Медленно-медленно разжались зубы у пса, и я вынул из пасти руку. Кровь текла по запястью, капала на землю.

«Ну вот, ты и узнал вкус моей крови и помни его всю жизнь, – твердо произнес я, строго глядя на пса. – Это было первый и последний раз, помни и всегда защищай меня». – И, возможно, с того случая, того момента и признал Улан во мне хозяина.

Шло время, пес брал еду только от меня, и только ко мне выказывал свое расположение. Больше никого из домашних Улан не признавал и ни к кому не проявлял ни малейшего интереса.

Это был лучший пес из всех, которых я знал и имел. Хоть по красоте, хоть по работе, а он шел на любую дичь, на любого зверя; хоть по преданности, уму и послушности. Вспомню про него, закрою глаза – вот он, стоит, как живой. До шерстинки знакомый, свой. И потерял я его с болью в сердце, со слезами…

2

Вряд ли найдется человек, который не мечтал бы побывать в незнакомых краях, в другой местности, других условиях, не пожелал бы увидеть иные пейзажи, иных людей, иной мир… А если такой человек еще и наделен особым стремлением к бесконечному познанию природы, то его и вовсе не отвернуть от той или иной возможности соприкоснуться с тайной новых естественных форм, величием неведомых пространств…

В далекой Читинской области, ныне Забайкальском крае, огромном, как немногие европейские государства, пробивает между горных хребтов Кодар и Удокан свой путь к реке Олекме, впадающей в великую Лену, крутая речка Чара. Талые воды с ледников хребта Кодар сливаются буйной речушкой в два соединенных друг с другом озера, из которых – Большое Леприндо и питает Чару. А по другую сторону Кодарского хребта сбегает в Чару речка Сень, образуя в своем среднем течении живописное озеро Ничатка, чем-то похожее на знаменитое Телецкое, что на Алтае, только в миниатюре: длинное, около пятидесяти километров и узкое – не более двух километров по всей ширине, глубокое, со скальными берегами.

В шестидесятые годы прошлого века в долине, что тянется вдоль реки Чары, был всего один более-менее многолюдный поселок Чара, который являлся и центром Чарского района. Добраться до него можно было лишь самолетом. Места глухие, малоизученные, привлекательные для туризма…

* * *

Тянуло меня не только в свою глушь – хотелось повидать и другие места, далекие, и особенно горные, поскольку я сам – человек равнинный и гор не видел. И, когда предложили мне принять участие в экспедиции по разведке нового туристического маршрута для наших омских туристов, да еще и в Забайкалье, я соблазнился.

Намеченный туристический маршрут должен был начинаться от поселка Чара на одноименной реке, и через Кодарский перевал выходить к озеру Ничатка. Места там труднодоступные, безлюдные, и редко кто бывал тогда на том озере – поскольку добраться до него в одиночку невозможно, а гурьбой в тайге не ходят…

Собралась нас группа из семи человек. Руководителем был назначен кандидат в мастера спорта по туризму, знающий, требовательный человек. Готовились к походу основательно, не торопясь, но с душевным трепетом, и в начале сентября вылетели из Омска в Читу. Я взял ружье и Улана. Несколько часов лета, и мы в Чите. Около часа просидели в аэропорту, и на другой самолет – Ан-2, до Чары.

Летели невысоко, медленно. Внизу сразу же начались горы, частью покрытые лесом, опетленные речками, а частью каменно-голые, и чем дальше мы летели – тем выше и мрачнее они становились. Непривычно было видеть среди моря зелено-желтых красок залитые снежной белизной вершины, проплывающие под самолетом в опасной близости. Иногда казалось, что вот-вот не выдержит высоты исходящий гулом мотор легкокрылой машины, и мы врежемся в очередной наплывающий на нас горный пик, и тогда замирало сердце, притаивалось дыхание. Но опытные пилоты обходили скалы слева или справа, и они грозно отступали, оставаясь позади. В туманной дали синела горная тайга, и блестели на солнце то снега или льды, то редкие озера, меняющие цвет в зависимости от освещения: когда солнце оказывалось почти перед нами, озера искрились серебристой рябью, но стоило самолету чуть-чуть изменить курс, как вода в них становилась то синевато-свинцовой, то молочно белой. А сколько красок заливало тайгу! Разве это передашь словами? Тут и густо-зеленая, почти до черноты, хвоя, и нежная зелень, тронутая желтизной в лиственных лесах, и слабо коричневые луга впритык к снеговой линии, и тени: темные, синие, зеленовато-голубые…

Летели почти столько же – сколько на скоростном лайнере до Читы, совершая несколько посадок прямо на простых площадках в горах. Плоская поляна, бочки с горючим по обочине едва обозначенной среди мелкого щебня взлетки, и все – никаких строений, никаких диспетчеров или смотрителей. Пилоты сами заправляли баки горючим из этих бочек, завезенных на какой-то технике, возможно, еще зимой, по снегу, и летели дальше. Выходили и мы размять ноги, осмотреться и отдохнуть от неумолчного гула самолетного мотора. Вокруг поднимались в синеву высокого неба темные горы, непривычные для человека, живущего на равнине, загораживая не только горизонт, но и окоем. А в одном месте приземлились в какой-то пустынной округе километров пять – семь в диаметре. Ровные и плоские пески, и все: ни тебе камней, ни деревца, ни травинки-былинки. Чудно! Даже подумалось: ни радиация ли в этом круге среди гор? С нами из Читы летел в Чару геолог. Тогда еще не строили БАМ, но нужные изыскания уже проводились. Он и говорит: «Чего только нет в этих горах: и медь, и вольфрам, и серебро, и золото, всего и не перечесть, да как взять? Планируют железную дорогу протянуть. Вот тогда и можно будет осваивать эти горы…»

Два дня мы пробыли в Чаре – большая деревня со смешанным населением: в основном русские и якуты. Уже тогда там местные власти ввели сухой закон: водка продавалась только по пятницам и только по одной бутылке на семью. Как-то пошли в магазин. Не успели подняться на крыльцо – топот, пыль: смотрим, подъехала на олене якутка – олени там у них вместо мотоцикла тогда были – в штанах, кухлянке, хотя тепло, солнечно, и в магазин. Зашли и мы. Продавщица начала выставлять на прилавок туалетную воду в круглых пузырьках, да много, а якутка смахивает их в кожаную, красиво расшитую сумку – и на улицу. Прыгнула на оленя, и только пыль закружилась от копыт. «Пьют, – со вздохом поведала нам продавщица. – а что делать? Я не имею права отказывать в покупке – не водка же…»

Когда мы стали расспрашивать местных людей о тех местах, куда намеривались пройти, они только глаза отводили или почесывали затылок. «Ничатка? Это далеко, на другой стране…» По карте, что была у нас, от Чары до верховьев речки Сень всего-то с полсотни километров получалось, и там, вдоль реки, до озера – еще столько же. К истокам Сени мы намеривались добраться дней за пять, и если повезет, если Сень мало порожистая, спуститься по ней на плотах в озеро Ничатка. Назад – вдоль реки, пешком…

На третий день мы направились к первому перевалу через хребет Кодар. Пустынно и дико, как-то тревожно и уныло было. Взгляд нечем порадовать: кругом гари от недавних пожаров, камни. Мертво и безжизненно. Но со свежими силами мы шли ходко, хотя и по едва приметным тропам, и за день подобрались к первому перевалу на Кодаре. Палатки поставили на одной из ровных площадок, среди скудной травы и легкого стланика. И едва успели поужинать, как плотная ночь накрыла окрестности. Я не медля влез в спальник и тут же заснул. Улан улегся рядом, за стенкой палатки, и его присутствие успокаивало: в случае какой-либо опасности пес всегда подаст голос.

Утро было зябким, ярко-красным, глубоко-светлым, и мы, позавтракав, двинулись на перевал. Скажу, что ходить в горах хотя и тяжко, но не труднее, чем по топкому болоту, кочкарнику или задавленному валежником лесу. Правда, без привычки душа замирает у каждой провальной расщелины, а тем более у края глубокой, залитой туманной чернотой пропасти. Шли цугом – один за другим, с тяжелыми рюкзаками. В них было все: и продукты, и палатки, и спальные мешки, и необходимые вещи… А у меня еще и ружье. На всякий случай я шел последним, а Улан замыкал шествие. В горах и ему было не по себе, и пес даже не пытался отвернуть куда-нибудь в сторону.

К полудню, в лучах ослепительно-белого солнца, прожигающего густую синеву чистого неба, заблестел слюдяными разводьями близкий ледник. Пахнуло холодком, зыбкой влагой, и я, не сдержавшись, скинув рюкзак, побежал к нему в радостном изумлении, неотвратном восторге. Такое вряд ли где увидишь: яркое солнце, тепло, прозрачно и лед… Забрался я на лед, шероховатый и белый, как сахар, стянул куртку, рубаху и замер в неповторимом блаженстве, чувствуя, как теплые лучи солнца словно гладят мою обнаженную спину. И другие, побросав рюкзаки, устремились на ледник. Один Улан с подозрением подошел к нему и стал принюхиваться…

Под вечер, спустившись в долину, мы увидели два рубленых дома, о которых нам рассказывали еще в поселке. Это было что-то вроде временной лечебницы возле сероводородных источников. В Чаре говорили, что зимой возле этих источников и небольшого озерка, которое они образуют, весь снег истоптан следами диких зверей – такова их лечебная сила.

Мы, оживившись, спустились к домам. Добротно срубленные, просторные и светлые, с кроватями и постелью, они вмиг напомнили об оставленной нами цивилизации и были словно из другого мира. В одном из домов оказался древний старик. Про него нам тоже говорили в Чаре. Привезли его к источникам дальние родственники почти недвижимого, умирать, а он через полгода на ноги поднялся, ходить начал, да так и остался жить в одиночестве, охраняя лечебницу и лечась. Кто-то из молодых и сердобольных родственников периодически, раз в месяц, забрасывает ему продукты. Как он нам потом рассказывал: в основном сухари да картошку с капустой, иногда – соленую рыбу. Было старику восемьдесят шесть лет… Возле домов стояла добротная баня на две половины: мужскую и женскую. В каждой – ванны для принятия процедур, песочные часы. Ну чем не лечебница! Залез я в одну из ванн, набрал лечебной воды и просидел минут пятнадцать: разморило в теплой воде, да после тяжелого перехода, а потом сердечко прихватило, затискало. Хотя я и был здоров, как бык. Вот тебе и сероводород. Я-то не знал, что принимать ванну надо определенное время.

Дед, что жил в лечебнице, кое-что рассказал нам про озеро Ничатку. Был он там давным-давно, в молодости, вместе с известным тогда в тех краях охотником. Тяжело они в те места добирались, едва не погибли, а когда пришли – изумились красоте и безбрежности озера. О том, как и где шли, дед не помнил. Оставили мы ему немного продуктов и двинулись дальше…

Весь следующий день шли долиной, поросшей кустарниками и редкими куртинами жесткой травы. А когда поставили палатки и улеглись отдыхать, один из наших мужиков вдруг кричит: «Олень! Олень! Стреляй!..»

Ружье у меня всегда под боком. Выскочил я и вижу – недалеко от палаток олень ходит. Да так спокойно, безбоязненно. Приложился я и выстрелил ему по лопатке. Взбрыкнул олень и бежать. Успел я еще раз ему вдогонку выстрелить, и все – исчез олень где-то в кустах. А тот, что сказал про оленя, снова кричит: «Их тут много, ой-ей…» Оглянулся я и обомлел: по другому берегу речки их двигалась темная масса, тысячи оленей! А далеко-далеко людей разглядел. Понял, что эти олени домашние. Немного струхнул: как же – домашнего оленя подстрелил. Но дело сделано, не поправишь. Вышли из палаток почти все наши, ждем. Подъехало двое якутов на ездовых оленях, с седлами. Седла расшитые, сбоку их – сумки такие же, любо-дорого… Разговорились. Они оказались передовыми пастухами. Где-то далеко, позади, двигалось все их стойбище. Я тогда еще не знал, что олень, в которого стрелял, убежал, и решил признаться в своем неразумении: все равно найдут рогача – неприятности будут, а они смеются: «Надо было другого стрелять…»

Мы разговаривали, а оленье стадо текло и текло вдоль долины, бессчетное и бесконечное. Про озеро Ничатка пастухи слышали, но не бывали там – оленю туда хода нет – идут они привычной, освоенной невесть когда «дорогой отцов», идут туда-сюда, нагуливая совхозных оленей… Утром подошло все их кочевье, целыми семьями: с детьми, стариками, домашним скарбом… Пришлось нам переходить на другое место: олени бродили везде, оправлялись: вонь, моча – ступить негде. Здесь же ребятишки чумазые, босые, бегают – того и гляди олени затопчут…

Расположили они свои чумы на том месте, где стояли наши палатки, а мы отошли повыше, за границу кустарников, на россыпь мелких камней, решив один день отдохнуть, и, если возможно, запастись мясом у пастухов. Улана я привязал, чтобы не схватился с их собаками. Когда мало-мало упокоилось все, устроилось, пошли мы вести разговор про мясо. «Спирт есть? – спрашивают. – Тогда договоримся, а иначе делов не будет…» У нас с собой было три фляжки со спиртом на всякий случай – одну и отдали им. Мигом был накинут аркан на рога одного из ближних оленей, и минут за десять они его разделали. Мы с руководителем остались наблюдать, что будет дальше, а остальные пошли к палаткам, подсаливать и коптить мясо: за один-два присеста его не съесть даже семерым мужикам, а свежим не сохранить…

У пастухов появился большой медный чайник. В него вылили все из фляжки, и несколько пузырьков той зеленой туалетной воды опорожнили, и все в один круг. А было их, взрослых, человек пятнадцать, считая женщин и стариков. Хотя стариками они только выглядели. Когда я спросил у одной из женщин, сколько ей лет, она сказала, что тридцать пять, а я бы, по нашей мерке, дал ей все шестьдесят. Пьют они, смеются над нами, почти все беззубые, красноротые, мясо кусками глотают… От дальнего чума подошел к нам мужик. Вижу, русский. Оказался ветеринаром. Вместе с семьей он кочевал с пастухами за совхозным стадом оленей – наблюдал за животными и при необходимости лечил. Окончил он Иркутский специализированный институт. От него мы узнали, что стадо движется вдоль долины с марта месяца в сторону совхоза, расположенного где-то в предгорьях хребта Удокан. «Вы, – говорит, – больше спиртного пастухам не давайте: напьются и скандалят, бьют друг друга, а то еще и с мочей беды наделают». Не понял я насчет мочи и переспросил. «Олени дуреют от запаха соли, – пояснил он, – затоптать могут, коль мочу унюхают, поэтому все и мочатся прямо в чумах, в лохань, а по пьянке любой из них может пустить струю где угодно, где приспичит…»

«А из лохани куда мочу девают?» – не все понял я.

Ветеринар улыбнулся: «А никуда. Пастухи в ней шкуры выделывают. Заметил, какая красота получается? Я, например, лучшей выделки не видел…»

Тут одна баба выскочила из общего застолья, прыг на оленя и понеслась куда-то. Никто и головы не повернул в ее сторону, а она не удержалась в седле и кверху ногами с оленя, да прямо на валун. И снова никто не поднялся проверить, что с ней, – могла ведь и убиться.

«И что удивительного, – тоже с неким безразличием наблюдая происходящее, продолжил ветеринар, – едят одно мясо, хотя кругом разной ягоды сколько угодно, особенно голубики. Живые витамины. Не берут…»

Позже, возвращаясь назад, мы побывали в том совхозе. Стоят дома рубленые, просторные, светлые, и все пустые – не живут в них пастухи. Бери – не хочу. Но местная учительница, снимая у кого-то квартиру, сказала, что русскому человеку получить такой дом невозможно – нужны бумаги за подписью руководителей района…

Как-то остановились мы возле какого-то ручейка. Начали палатки ставить, а наш руководитель отошел метров на сто и давай спиннинг кидать. Я ему говорю: «Кого тут ловить? Ручей – воробью по колено, все видно до дна. Какая здесь может быть рыба?» А он только улыбается и молчит. И вдруг, после какого-то очередного заброса, мгновенной тенью мелькнула из-под валуна немелкая рыбина и схватила блесну. Хариус! Я сам занимался промысловой рыбалкой, какой только рыбы ни ловил, какой ни пробовал, но хариус по-своему отменен. За какой-то час рыбак натаскал его на добрую уху. С наслаждением похлебали горячего… Наелись и уснули накрепко. Особого опыта ночевки в горах ни у кого не было – даже у нашего руководителя. Проснулся я ночью от чувства чего-то мокро-холодного. Хвать руками – вода! Зажгли фонарик – в палатке все плавает. Выбрались наружу – кругом темень, а вокруг палаток вода плескается, валуны ворочает, катится с таким гулом – будто море заштормило. Поняли, что наша речушка разлилась, разбушевалась, и давай сниматься в свете фонариков, суматошно карабкаться выше. «Где-то в верховьях речки дожди проливные выпали, – предположил наш руководитель, – вот она и взыграла. Я слышать об этом слышал, а вот видеть не приходилось…»

Спать больше не пришлось – все было мокрым. До утра прыгали и бегали, согреваясь, и кое-как пережили мучительную ночь. А когда из-за гор выплыло огромное, будто из раскаленного железа, солнце, и тепло от него стало ощутимо опахивать наши бледные лица, радость полыхнула в глазах каждого из нас, и силы прибавилось…

Весь день сушились, а с рассветом двинулись дальше – ко второму перевалу. Поднимались долго, трудно, с одышкой и остановками, а когда увидели впереди широкие языки блестевшего на солнце ледника, оживились. Я по-прежнему шел замыкающим и заметил, что Улан стал каким-то вялым, невеселым. «Заболел что ли?» – спрашиваю его, а он только хвостом махнул, а глаза без привычной искорки, грустные. «Терпи, – говорю, – переживешь, пройдет. На Васюган ходил в большей маяте и все перенес, и тут выдержишь». Говорю, а сам понял, что пес, в самом деле, нездоров. Видимо, подхватил какую-то болезнь в пастушьем стойбище. Тревожно, жалко, а что делать? Пастухов с ветеринаром не догнать – два дня прошло. За это время они откочевали на приличное расстояние. Да и вряд ли группа могла согласиться менять маршрут из-за болезни одной собаки. И сразу потерял я как-то интерес и к задачам экспедиции, и к окружающей природе, и к происходящему…

Сфотографировались мы на леднике, отдохнули и стали спускаться в долину. Улан совсем ослаб – лег и не идет. Скулит только. Да разве я мог бросить друга, пусть четвероногого? Взвалил я его на спину поверх рюкзака и понес. А идти опасно: кругом расщелины, камни, острые выступы, крутизна. Не раз приходилось лезть среди скал на карачках…

Ближе к полудню подошли к седловине – ветер свистит в скалах, давит на уши, крутит одежду. Глянул я вниз, и в голове зазвенело – глубина распахнулась, что даль туманная, дух захватывает, а спускаться надо. Иду замыкающим, клонюсь на спину так, что пес кое-где за камни задевает. В ногах тугая дрожь, но держусь. Почти до половины спустились, и то ли я не туда наступил, то ли пес дернулся и лишил меня равновесия, но скользнули мои ноги по осыпи, и полетел я вниз головой вместе с Уланом. Собаку сразу сорвало с рюкзака, а я кубарем по мелким камням. Даже мысли на какое-нибудь действие не успели сработать, страх не охватил сердце – сильный, до отдачи в плечах, рывок остановил мое падение. Почти оглушенный, не чувствуя многочисленных ссадин и ушибов, приподнял я голову и увидел, что рюкзак зацепился за какую-то чахлую сосенку. Скосил глаза – далеко внизу лежит Улан. Екнуло сердце, вмиг почувствовал я и боль в местах ушиба, и горечь во рту, и услышал голоса своих спутников, доносившиеся откуда-то сверху. Осторожно переместился поближе к спасительнице-сосне и ухватился за ствол руками. А перед глазами веревка змеилась. С ее помощью и вытянули меня наверх…

Судьба, что ли, тогда сыграла свою роль или простая удача, совпадение, но не будь той единственной на всем склоне сосенки, за которую мой рюкзак зацепился – переломался бы я на камнях, а, возможно, и вовсе бы погиб.

Тут уж я, не обращая внимания на свои ссадины и ушибы, впереди всех стал спускаться к Улану. Ощупал его – цел, только нос сухой, горячий, и взгляд тусклый, почти безразличный. Взвалил я его снова на спину, и дальше вниз. Душу больше за Улана, чем за себя закрутило. Оглянулся – а кругом заросли голубики. Все так и горит синевой.

Там мы и остановились на отдых. Надо сказать, что такого количества и такой силы ягод я не видел после даже на глухих сибирских болотах.

Ели мы голубику до отвала, до оскомины, до синевы губ…

Пересекли долину – вдалеке озеро какое-то забелело, не обозначенное на нашей карте. Подошли ближе, смотрим – палатка на берегу стоит. Это в таком-то безлюдье, в глухомани! Удивительно, но факт. С осторожностью подошли к палатке – сидит в ней дед – якут, сурка-тарбагана ошкуривает. Даже виду не показал, что растерялся. Будто бы возле его палатки люди ежедневно туда-сюда ходят. Кое-как удалось разговорить старика. От него мы узнали, что в палатке ютятся четыре семьи. Все они оленеводы-частники. Живут у озера постоянно. Про то, как пройти к озеру Ничатка, старик умолчал. Сказал только, что до него один день ходу.

Двинулись мы дальше вдоль озера. Озеро небольшое, с полкилометра в диаметре. Вероятно, потому его и не было на карте-пятиверстке. Вода в нем прозрачная, как слеза, обжигающе-холодная. Решили разделиться, чтобы найти наиболее легкий проход к Ничатке. Одни пошли вдоль долины, другие верхом, по отрогам хребта. Мне, с собакой на плечах, легче было идти не по горам.

Замешкался я как-то на одном из поворотов и через кусты заметил двух человек на верховых оленях. Ехали они по нашим следам. За плечами у них виднелись карабины. Подозрительным мне показалось это скрытое преследование, но до поры до времени я никому про свое открытие не сказал и продолжал идти сзади, оглядываясь в тех местах, где кусты были реже. Преследователи держались на определенном расстоянии: не приближались и не удалялись, но продолжали ехать за нами. На всякий случай я зарядил картечью ружье. Оно было одно на всю группу.

Пока я пытался покормить Улана – он к тому времени отказался брать еду – и возился с ружьем, группа свернула за крутой поворот скалистого берега, и я решил срезать расстояние: разулся и пошел через речку. Вода в ней холоднющая – ступни почти сразу потеряли чувствительность. Хорошо, что речушка та была не больше десяти шагов в ширину. Когда обувался, вновь заметил стоявших за кустами седоков на оленях и подумалось: «Вот грохнут тут, в безлюдье, всех нас и ищи-свищи. Позариться-то есть на что. Одни палатки для них большая ценность…» Мысли пришли, встревожили, и волей-неволей пришлось все время оглядываться…

К вечеру обе группы сошлись, и я рассказал всем про наших преследователей.

«Видимо, боятся, что мы их оленей тронем, – предположил руководитель. – На всякий случай придется ночами дежурить, по очереди. На больную собаку надежды мало…»

К утру я занемог, чувствую: температура под сорок – горю весь. Кое-как поднялся, но в ногах дрожь, в теле – слабость. Куда идти? И руководитель забеспокоился, решил дать всем один день отдыха. На том и сошлись. Мои спутники отыскали неподалеку от стана ровную, как стол, каменную плиту и разожгли на ней костер. Часа полтора прокаливали плиту, а потом смели гарь, поставили на нее палатку и положили туда меня в спальном мешке. Думал, спекусь: спину жгло до нетерпения, пот в сто рядов лился, перед глазами какая-то кутерьма с краснотой плыла, галлюцинации, но, понимая, что иного выхода одолеть болезнь не будет, решил выдержать все. В той жаре, в том болезненном угаре, не заметил, как уснул. Да так до утра и проспал, как убитый. Утром температуры будто не бывало, а похлебав горячей ухи, я и вовсе почувствовал себя здоровым.

В непредвиденных остановках было потеряно с неделю, а лишние дни – лишний расход продуктов, и у нас замаячила угроза нехватки съестного: мы брали с собой припасов в строгом расчете на количество людей и дней – лишнего на плечи не возьмешь. Как говорится: в походе и иголка тянет. По прикидке, до озера Ничатка оставалось еще не менее дня хода. Туда-сюда, и с учетом короткого отдыха выходило около трех дней. Оказаться в каменных лабиринтах без еды было слишком рискованно. Стали совещаться – и при сложившихся условиях почти никто не решался идти дальше. Последнее слово было за руководителем. «Жизнь дороже туристической тропы, – сказал он, выслушав каждого. – Да и основную, самую трудную, часть маршрута мы проделали. Возвращаемся!»

Назад двигались бодро – будто силы прибавилось. Да и дорога, если так можно выразиться, была теперь знакомой: те же перевалы, те же кручи, те же долины, те же остановки, дни и ночи. Лишь миновав хребет Кодар, мы решили срезать путь и свернули поближе к Удокану, к центру оленеводческого совхоза «Красный Север». Добрались мы до него без особых происшествий, и как раз на подходе к поселку закончились продукты.

Поселок встретил нас нежилой тишиною. Большая улица в добротных рубленых домах, контора с красным флагом на коньке. У конторы, на крыльце, сидела старая седая якутка, курила трубку и что-то пела или бормотала, не разобрать: у-яя, у-яя… Рядом с ней пристроилась девочка и тоже с трубкой. Кругом никого – пустота. Стали спрашивать, что да как, про магазин, людей, а она свое: у-яя да у-яя. Пошли вдоль улицы. Я, как всегда, сзади. На плечах Улан. Никого, будто все вымерли. Так и прошли мы до конца деревни. Уже на задворках из кустов выскочил какой-то черный пес – лайка, и увязался за нами: то ли Улана на моей спине учуял, то ли приблудный какой. Попытался я его отпугнуть – не тут-то было: отбежит немного – и снова к нам. Скорее всего, собака потерялась, отбившись от оленеводов или какого-нибудь охотника. Двигаем дальше по едва приметной дороге. Вдруг черный пес, бежавший сзади, кинулся к дереву рядом с обочиной и давай лаять. Пригляделся я – белка притаилась на одном вершинном суке. Понял, что пес рабочий, и загорелся взять его с собой. «Пусть, – думаю, – бежит, а там видно будет…» Недалеко отошли мы от совхоза, когда сзади машина запылила. Диковинка – да и только! Шофер оказался из какого-то соседнего колхоза, ехал в Чару, и посадил нас в кузов. Долго, несколько километров бежал за нами черный пес, а потом отстал. Взять его в кузов я побоялся: Улан, хотя и больной, но от свалки не откажется – я знал натуру лаек, тем более – характер своего пса. А куда ему, больному, против здорового противника? Жаль, но потерянный пес так и остался в тайге.

В Чаре мы почти не задержались. Вовремя попали на читинский рейс и через долгую болтанку на Ан-2 прилетели в Читу. Там – сразу в аэропорт. Билеты у нас были взяты еще в Омске в оба конца. Сели в самолет, а он пустой. Сидим, ждем вылета. Заходит бортпроводница и объявляет, что рейс откладывается до следующего дня. Мы, поняв, что причина задержки рейса в отсутствии пассажиров, подняли шум, и немалый. Так и летели до Иркутска одной нашей группой…

Все обошлось, кроме одного: Улан у меня отошел дня через два после нашего возвращения. Никакие ветеринарные потуги не помогли. Уходил он со слезами на глазах. Пес плакал, и я плакал… После – неделю пил…

Глава 5. Лайки

1

Тяжел и опасен труд охотника-промысловика, но более опасен и изнурителен промысел для его собак. Не измерить того расстояния, которое пробегают они по лесам даже за один охотничий сезон, не говоря о годах. И по лесам, большей частью заснеженным, в немалые морозы, на грани риска, постоянного настроя на поиск, злобу, борьбу, при скудном питании и даже голодовке. Все это быстро сжигает здоровье собаки, а с нею и силы. Охотнику редко приходится годами промышлять с одними и теми же лайками. Кроме физического износа, немало иных причин, по которым они гибнут: кто, не проявив достаточной прыти, угодит под лапы или копыта зверя; кто поранится или покалечиться в лесной чаще, а бывают и такие, что уходят далеко от хозяина и теряются: замерзают ли, нечаянно угодив в какую-нибудь ловушку; со зверем ли хищным встретятся; к человеку ли не доброму попадут… В тайге всякое бывает. Кроме того, есть у собак и неизлечимые болезни…

* * *

Уже зная все это, я решил организовать в Омске секцию лаек, чтобы самим вести породу, взяв за основу собак из московских питомников. В это время, в городе, редко у кого имелись рабочие лайки, да и то не чистопородные и без документов. На первой областной выставке охотничьих собак участвовало всего одиннадцать лаек, и все были без паспортов.

В городском обществе охотников эту идею одобрили и поддержали. Секцию официально зарегистрировали. Я стал председателем. И дело пошло…

Я уже говорил, что первой моей собакой, привезенной из московского питомника, была Вьюга. От нее повелось немалое потомство. Но я, не имея достаточного промыслового опыта и опыта натаски лаек, не дал ей должного направления. Макарыч, хотя и покладистый был человек, но с хитринкой. Три года водил меня вокруг да около промыслов. «Ходи, – говорил, – в наших лесах: вокруг Пролетарки – добывай рябчиков, косачей, глухаря. Чего еще тебе, городскому охотнику, надо?» А меня эти «птички» уже не волновали. Пострелял я их за три года предостаточно, потушил волнующий азарт. Но куда без закрепленного участка пойдешь? Да и без договора, без лицензии попробуй сунься промышлять. Свои же охотники и сдадут охотнадзору. Строго было. Лишь на четвертый год Сысолятин смилостивился надо мной, разрешил промышлять на своем исконном участке – то ли незаурядного охотника разглядел во мне, то ли по каким другим причинам. Вот тогда я и привез еще из того же московского питомника молодого пса Кучума. Его я уже воспитывал по всем правилам таежной охоты. Кое-что сам познал, кое-что увидел и услышал, а кое-что и прочитал. Но наибольшее воздействие на его становление как рабочей собаки оказало раннее участие на промысле в паре с Вьюгой. И это был лучший пес первых лет моих таежных скитаний, которого я натаскал сам. После я много вязал Кучума с собаками из нашей секции, и от него пошло большое потомство.

А Вьюга испортилась. Оказалась воровкой. Как-то в один из сезонов погнали мы соболя. А лес густой, плотный. Зверек, почувствовав, что собака его настигает, пошел верхом: летит с одного дерева на другое, но Кучум не отстает, и я напариваю спину в погоне за ценной добычей. Знаю, что соболь не куница – долго не напрыгает поверху: нырнет с лапника в снег, чтобы спрятаться в любом из завалов, тут его и достанет Кучум. В крайнем случае зверек может затаиться в вершине какого-нибудь дерева. Тогда я его достану пулькой из винтовки. Бегу, слушаю, а сам отмечаю, что Вьюги нет. Голос подает один Кучум. В чем дело? Непонятно.

Взяли мы с Кучумом того соболя: выкурили из дупла старой, упавшей на валежник пихты. А время к вечеру. Вернулся я к тому месту, откуда соболя стронули, и давай следы разбирать. Вижу, Вьюга заложила большую дугу, назад потянулась. Пришел в зимовье, а она виляет хвостом и голову гнет с виноватым видом, в глаза не смотрит. Сразу понял, что дело не чисто. Обошел избушку – в одном месте стенка подрыта. Земля-то еще крепко не застыла – только-только снежком ее притрусило. А у меня все продукты были в избушке. Сайбу я тогда еще не поставил. Она и стащила целую головку сыра. Часть съела, а часть запрятала под дерево. Да и раньше я ее замечал в шкодливости. А в тайге воровство – злейшее преступление. Раз начала собака пакостить да хитрить – толку не будет. Вывел я ее за избушку и застрелил…

А Кучум умер от чумки. После него я привез из Москвы Улана, о нем я уже рассказывал.

Потом были собаки молодые: Ангарушка и Князь. Песик был толковый, заметный, но мне не довелось с ним поохотиться: в шесть или семь месяцев заболел он чем-то, может, энтеритом, тогда этой болезни еще не знали, и отошел. А Ангара уже в восемь месяцев брала соболя. Уходил я как-то с Тегуса, а Леха Слинкин, промышлявший вместе со мной ловушками – своих собак у него не было – оставался до конца года, и попросил у меня Ангарушку. Подумал я: «Мужик он надежный, охотник добрый, пусть покрепче натаскает Ангарушку. А ему говорю: если что с собакой случится, я тебя где угодно разыщу… Оставил ему суку – и не пожалел. Леха с Ангарушкой за три недели больше трех десятков соболей взял! Для него удача, и для собаки добрая школа. Сколько я с нею после добывал соболей – на память не сосчитать. Она спасла меня и от медведя на испытаниях. Да завистники отравили…

Потом у меня был Юкон – добрый кобель. Но больше по тому времени запомнилась Найда – русско-европейская лайка Саши Болотского – охотника из нашей секции. Попросил он меня натаскать молодую собаку – самому ему и некогда было, и опыта натаски недоставало. Отдал он ее мне на два сезона. В первые же дни охоты кинулась Найда к раненому соболю – он и впился ей в мочку носа. Визгу было на всю тайгу. И так, и сяк собака вертелась, а зверек держался мертвой хваткой и ни в какую. Пришлось разжимать зубы хищника ножом – с порванной мочкой собака – не собака. После этого Найда затаила дикую злобу на соболей: все бросит, если свежий след соболя найдет. А где только она их не отыскивала! Уму непостижимо! Брать в зубы больше ни белку, ни соболя не решалась, но упускать ни одного зверька – не упускала. По три-четыре соболя я с нею добывал в день. Два года довелось мне промышлять с Найдой. Уникальная была собака. Уговаривал я Сашку продать ее мне – ни в какую: уперся, и все. Забрал он Найду: хозяин – есть хозяин, а толку должного не дал. На охоту он почти не ездил – был привязан на заводской работе: слесарил, а какой у слесаря отпуск – три недели. За это время не напромышляешь. Да и угодий своих Болотский не имел. Найда стала у него убегать из дома, бродяжить, да так и сгинула где-то.

Тут, у Генки Кандаурова после его смерти собака осталась.

Здоровый мужик был, а напала на них с товарищем во время рыбалки, у озера, кучка шпаны, избили до полусмерти. Он так и не смог оклематься после этих побоев.

Я и забрал его лайку – Тынду. Была она от собак хантейских кровей. Сейчас лаек с такой древней наследственностью нет: это мечта любого охотника-промысловика. Я все время хотя бы что-то близкое к тому искал – все напрасно. Работница была эта Тында, не передать! Послушная, преданная – до самопожертвования. Диплом первой степени имела по пушному зверю. Тринадцать лет прожила у меня Тында и потерялась. Охотились мы еще по чернотропу на косуль, а в загоне кроме них кабан оказался. Тында и ушла за ним. Сколько ни звал, ни искал: и пешком, и с другими собаками – не объявилась.

Я взял Кукшу щенком, с родословной от моих собак. Вырастил, натаскал – работала добротно. От нее родилась Тюля…

Если перечислять всех собак, которые прошли через мои руки и промысел, вряд ли это будет интересным. Вот сейчас у меня доживает свое Туман – зверь, а не кобель. Почувствует кровь – свирепеет. Как-то в вольере, при испытаниях по кабану, разорвал зверю пах. Вцепился в него, и что только мы ни делали, даже палку в ход пустили – все напрасно – не могли оторвать от истекающего кровью дикаря. Так и пришлось прирезать кабана, купленного специально для натаски лаек.

А созданная мною секция лаек работала активно. Собрания всегда проводили. Планировали вязку собак. Натаску. Щенков отдавали только в достойные руки. Старались вести породу. А самое главное, почти ежегодно, а иногда и по нескольку раз в год мы устраивали различные испытания лаек: по белке, по кабану, по медведю.

Началась чехарда с перестройкой, сменилось руководство в областном обществе охотников, и я ушел из секции. Постепенно секция захирела. А ведь было время, когда мы участвовали во всех региональных и республиканских выставках и выставлялись неплохо: многие наши лайки завоевывали различные дипломы как по экстерьеру, так и по полевым испытаниям.

Я тогда приобретал зверей для натаски, где только мог: в охотничьих хозяйствах других областей, в зоопарках, цирках и просто у охотников. Покупали мы их на деньги, собранные в складчину. Теперь и складываться почти некому, а в самый пик становления секции только активных охотников было у нас не меньше двух десятков.

Каких только курьезных и опасных случаев ни пришлось пережить при натаске собак в полевых условиях! Особенно при травле медведей.

На первые испытания мы купили медведя в зоопарке.

Не побереглась одна из уборщиц клеток, и медведь оторвал ей кисть руки, и случай его нападения на человека был уже вторым. Держать такого зверя на показ людям запрещено, и обычно от них избавляются различными способами, хотя конец у всех у них один – умерщвление.

Тогда только начали закладывать базу по натаске собак в охотхозяйстве Питатском. Кроме живописного места там еще ничего не было. Погрузили мы медведя вместе с клеткой на машину – и в Питатское. Съехались туда и охотники из нашей секции со своими лайками, чтобы испытать их по живому медведю, и немало знакомых, и просто любопытствующие. Были среди них и женщины. А что: лето, тепло, выходной день, – зрелищно. А у нас всего две собаки шли по медведю: мой Тегус и Дик – Болотского.

Натянули мы между двух берез толстую проволоку, на нее цепь посадили с ошейником. По жеребьевке расставили по периметру поляны охотников с ружьями и собаками. Вдалеке, метров за сто, палатки. Многие приехали с семьями, с ночевкой.

Осторожно, с помощью палки, набросили на морду медведя ошейник, потянули за цепь, сдвигая дальше, и как-то не заметили в напряжении, что короткий загривок зверя выше затылка.

Вовка Фокин залез на одну из берез, невысоко, чтобы судить испытания, а экспертом по натаске был Борис Лукашов, тогда единственный в области. Я дал всем команду приготовиться и открыл клетку. Медведь выскочил из нее и тут же стал пятиться назад: скорее всего, опешив от незнакомой обстановки. Вижу, ошейник у него сползает с бугристого загривка на голову и падает. Тут же кричу: «Медведь отвязался!» Как все рванули в разные стороны! Мужики с ружьями, как потом выяснилось, раньше баб у палаток оказались. А эксперт Лукашов упал в траву и затаился.

Медведь тоже не сразу понял, что освободился от привязи, и замер на какое-то время, изучая, что к чему. Моего Тегуса и Дика держал на поводках Сашка Болотский метрах в пятидесяти от медведя. Дрались они на свободе друг с другом насмерть, но на зверя шли дружно и вязко. Я кричу ему: «Спускай собак!» Дело-то нешуточное. Зверь есть зверь, что он предпримет в следующий момент – неизвестно. А за все в ответе буду я – старший в этих мероприятиях. Кобели и насели на медведя. Давай его рвать со всех сторон. Зверь даже не оборонялся – сразу к дереву.

Стояла одна береза чуть ли не посредине поляны. На нее хотел вначале залезть Вовка Фокин, да хорошо, что сучки оказались высоко, и он устроился в другом месте. Вот бы была картина: встреча с медведем на дереве!

Зверь прыгнул на эту березу, а собаки вдвоем вцепились ему в зад и давай ссаживать. Рык. Рев. Крики. Но медвежья сила – не чета собачьим, даже двум. Стряхнул он кобелей с себя – и в крону. Там и затаился. А нам такой оборот дела ни к чему – нам надо других собак натаскивать. «Давайте веревку!» – кричу. Кто-то из охотников принес веревку. Сделали петлю, и я хотел накинуть ее на голову медведю. Да он сообразительным оказался: одной лапой за дерево держится, а второй петлю с себя смахивает. И так несколько раз. Я тогда Юрке Артамонову приказываю: «Руби березу!» А он – жалобно так: «Ты что, Михылыч, он же на меня прыгнет!» Схватил его за шиворот, тряхнул: «Руби, а то твою собаку сниму с испытаний!»

Тяпает Артамонов дерево, а медведь еще крепче уцепился за ствол и никаких признаков беспокойства не проявляет. Я наготове с ружьем стою, на всякий случай.

Минут через десять дерево падает вместе с медведем, но зверь так и остался сидеть в сучьях. Боялся собак, а им как работать? Начал я его палкой шпынять – бесполезно. Пришлось идти на крайность, хотя я и не одобряю такие эксперименты над животным, пусть даже зверем. Но охотники с собаками ждали, и они деньги свои вложили, покупая медведя. И все это впервые, непривычно. Вынул я нож из чехла и ткнул медведю в ягодицу. Рев. Сучья вразлет. Кровь. Близкая пасть разъяренного зверя. Но я, идя на эту крайность, знал, что собаки меня не подведут. Тут же повисли на нем: Тегус и Дик, вцепившись в пах. Он резко развернулся – и к группе березок, стоявших в двадцати шагах от нас. Да не тут-то было! Собаки частыми хватками за бока стали тормозить его.

Но Тегус и Дик не раз были проверены на такой травле. Они себя уже показали. Надо было и других собак испытать. На краю поляны стояли со своими лайками другие охотники. Но как рисковать? Зверь свободный. Тогда я принимаю решение выстрелить медведю в зад, чтобы несколько его обездвижить. Зверь рявкнул и присел. Оттащили мы Тегуса с Диком, и я дал команду пускать собак. Забегали вокруг него лайки, затявкали, зарычали, щетинясь, но чтобы приблизиться к зверю, рвать его – ни одна не отважилась. Поглядели, оценили каждую, и я решил не мучить больше зверя, поднял ружье и выстрелил ему под лопатку. Медведь еще прополз в агонии несколько метров и затих. Когда его разделали, то увидели разорванное пулей сердце. И если пишут или говорят, что на медведя с ножом кто-то ходит – выдумки, никогда не поверю…

2

А с первым кабаном тоже не все гладко вышло. Тогда еще нигде в России не проводились испытания лаек по кабану. Приобрели мы здоровенного секача снова в зоопарке. Озверел он, стал опасен, неуправляем. Нам его и продали вместе с клеткой за двести пятьдесят рублей. Деньги по тем временам хотя и не очень большие, но и немаленькие.

Поехали мы на ту же поляну. Посидели вечером у костра, поговорили о том, о сем, но больше об охоте и кабанах. Разные случаи вспомнили, которые или где-то слышали, или где-то читали. У костра, да после рюмашки, каких только историй не наслышишься! От жутких до смешных, и все рассказчики клятвенно уверяют в их достоверности. Но даже зная, что кто-нибудь из приятелей уж чересчур заливает, все равно слушаешь со вниманием, потому что костер, дикая природа, светлое, ничем не загроможденное небо, навивают особый настрой, который в иных условиях никогда не затечет в душу.

Переночевали мы в палатках и приготовились к травле. Расставил я охотников с лайками на номера, а сам с ружьем к клетке. Клетка у кабана узкая, сделанная так, чтобы зверь не мог в ней развернуться. Я решил привязать кабану за ногу веревку метров десять длиной, а за нее – деревянный потаск, чтобы ограничить ход зверю. Как поведут себя собаки, ни разу и духа кабаньего не нюхавшие, не ясно. Еще примут его за домашнюю свинью, а лес рядом: кабану до него минута ходу – потом ищи его свищи в зарослях. Да и вряд ли собаки, если и кинутся вдогонку, враз остановят секача.

Подняли мне дверку немного. Я и стал вязать веревку к задней ноге кабана, а он это почувствовал и как даст копытом – даже дверку погнул. Хорошо, что по руке не попал – покалечил бы. Отбежали все от клетки, и я полностью поднял дверку. Как он оттуда вылетел! Даже толстая деревянная чурка, привязанная в качестве потаска за другой конец веревки, взыграла над травой. Кабан чуть-чуть дернулся назад и пошел к лесу. Но на его пути оказались небольшие кустики ивняка. Потаск и зацепился за них. Веревка запуталась – зверь остановился. А нам надо спускать собак только на бегущего кабана. Они не должны его осаживать, как медведя, рвать, а только сдерживать. Вскинув ружье наизготовку, я приблизился к кабану и стал освобождать потаск, не переставая коситься на черную громадину, то и дело порывающуюся бежать. Только распутаю немного веревку – снова зацеп. И так раза четыре. А собаки на поводках рвутся в атаку, встают на дыбы, оглушают рыком и лаем. У Лехи Камелина был пес Таган, красавец, с родословной от моих собак. Он и сорвался с поводка и за кабаном. Еще одна собака поддержала его. А Леха, на всякий случай, побежал в противоположную сторону, к лесу. Бежит, а сам голову повернул – глаз с поляны не спускает, где его Таган и еще одна сука вокруг кабана вертятся. Бежал, бежал да и врезался в дерево, стоящее в некотором отдалении от основной опушки. Букреев, кинолог из охотобщества, после, у костра, смеялся: «Рубанул Леха лбом березу, отскочил от нее, как мяч, и запах поплыл по поляне тухленький…»

Я дал команду спускать всех собак. Закрутили зверя лайки, все же отличив дикий дух от домашнего. Поставили. Рвут за бока. Разъярились. И тогда я решил дать кабану вольную, чтобы настоящая травля получилась, изловчился и перерезал веревку. Секач и рванул – будто подброшенный пружинами. Но собаки почувствовали свою силу, уверенность, еще злобнее насели на него, и зверь стал кидался на них с приоткрытой пастью. В какой-то момент в кольце собак образовалась прореха. Кабан и воспользовался этим – кинулся к лесу. Допустить свалку в зарослях я не мог – в чаще, собакам труднее увернуться от острых клыков секача, и кто-то из них мог бы попасть под его удары, а это в наши планы не входило: мы проверяли собак на вязкость по этому зверю. Поднял я ружье, взял упреждение и выстрелил. Визг. Кабан закрутился на месте – позже у него оказалась перебитой нижняя челюсть. Собаки снова на секача. А он потерял ориентир от боли, развернулся и на нас с Лехой. Да так стремительно, что я едва успел прицелиться и выстрелить – зверь упал тяжелой тушей чуть ли не под ноги. Мне даже показалось, что земля задрожала. Оглянулся, а Лехи за спиной нет – он на березе. Как туда залез – непостижимо: ствол дерева метра на четыре совершенно без сучков – голый. На что только ни способен человек в диком страхе…

* * *

Того, черного медведя мы купили в цирке. Чем-то не стал он устраивать циркачей: то ли не поддавался должной дрессировке, то ли перестал слушаться своего укротителя. Жил он в вольере у пчеловода тепличного комбината, и все ждали дня испытаний. Без меня их проводить не решались.

В середине декабря я вышел из тайги. Погода стояла не сибирская – дождь брызгал, а после него снежок выпал, легкий морозец загулял. Пошел я к вольеру, а рядом с ним, под снегом, оказалась небольшая кучка соломы. Запнулся я об нее, и медведь едва не загреб меня лапой через решетку. Здоровый был зверюга, но тощий. Кормили-то его так себе – лишь бы жил.

Договорились использовать для испытания поляну возле старого омшаника, за городом. Мы с Борькой Прядкиным приехали пораньше, осмотрелись, пустили собак, а они юзом-юзом: под снегом везде лед. Опасно в такой ситуации травить, но все охотники оповещены, и уже съезжаться начали, решили рискнуть – в тайге тоже всякое может быть.

Привезли клетку с медведем на санях, выгрузили посредине поляны. Канитель, разговоры. Подождали, пока все собрались, бросили жребий, расставили охотников с собаками по периметру поляны. Все… А с нами напросился кинооператор с телевиденья. Поглядел я на него и подумал, что зря пошел на уступки и взял этого оператора: аппаратура у него громоздкая, в объемном кожаном футляре, куда с ней снимать бешеную травлю медведя? Да еще вольного – без привязи. Риск, да еще какой! А ответственность за все – моя. И, чтобы иметь телевизионщику хоть какую-нибудь моральную поддержку, я его и нашего фотографа-любителя Ходаренко поставил рядом, причем строго наказал: ни в коем случае не пытаться бежать, если вдруг что-нибудь случится.

Убедившись, что все идет по задуманному, я стал на лыжи и принялся накатывать лыжню от клетки с медведем до небольшой площадки, отделенной низким переносным ограждением от общего пространства, за которым в целях безопасности и нужно было находиться во время травли. В руках у меня ружье, которое я взял вместе с папковыми патронами, снаряженными пулей, у одного из наших охотников. Лыжню я катал для того, чтобы успеть как можно быстрее отъехать от клетки, после того как будет открыта ее дверца. Для подстраховки неподалеку от меня стоял Борис Прядкин с двумя собаками: моей Ангарушкой и его хваленым чисто белым псом Соболем.

Прокатал я лыжню, открыл распашную дверцу – и скорее на свою площадку. Слышу, кричат: «Михылыч, медведь за тобой бежит!» Оглянулся, а зверюга этак неторопливо двигается ко мне. Стрелять? Тогда никакое испытание собак не состоится. Да и что подумают обо мне другие охотники? А у меня в руках шестигранный штырь, которым запирали дверцу клетки, поднял я его и навстречу медведю, да как крикну: «А ну, пошел! Пошел!» Зверь остановился, помедлил немного и назад, в клетку, – но только на какой-то момент: быстро выскочил из нее и стал озираться. Я кричу: «Спускайте собак!» В горячке, еще не погасив злобу, те кинулись гурьбой медведю навстречу, а он как рыкнет да привстанет на дыбы. Собаки и в разные стороны – смелость их сразу испарилась. А первым из них рванул мимо охотников «медвежатник» Соболь. И тут, вопреки моим наставлениям, вышло все наоборот: Ходаренко и оператор как увидели, что медведь, отогнав собак, остался свободным, так и бросились в бега, да в разные стороны. Зверь, ясно, кинется за тем, кто убегает, и ему почему-то больше фотографа понравился кинооператор. Проскочил он мимо меня, в пяти метрах, и за беглецом. А тот бросил кожаный чехол на снег, положил на плечо увесистую камеру – скорее интуитивно, чем сознательно: когда жизнь в опасности, тут не до заботы о ценных вещах – и засеменил дальше. Медведь и накинулся сперва на кожаный футляр, давай его рвать в клочья. А оператор был в валенках. Поскользнулся он на льду какой-то бывшей лужи, присыпанной снегом, и упал на спину. Все это близко от меня – шагах в пятнадцати. Зверь бросил футляр – и к оператору. Я на лыжах – к ним. Ангарушка рядом. Но стрелять опасно – все в резком движении: зверь лапами рвет человека, а тот отбивается от него ногами. Чтобы отвлечь медведя на себя, я стрельнул вверх. Повернул зверь голову в мою сторону и стал приподнимать оператора левой лапой. Я ему в эту лапу и выстрелил. Бросил медведь оператора – и на меня. Открыл я ружье, чтобы мигом перезарядить, и похолодел: донышки у патронов отлетели, а бумажные трубки остались в патронниках – новые патроны не всунешь! Попытался выковырнуть хотя бы одну из них – не получается, а зверь рядом. Вонючим его дыханием потянуло. Тут Ангарушка, словно почуяв беду, запрыгала перед медведем, залилась лаем, отвлекая его от меня. А я стал пятиться к группе березок, стоявших неподалеку, продолжая попытку освободить патронник от прилипшей к металлу бумаги. Ковыряю ногтем в стволе, а краем зрения вижу, что оператор ползет – встать не может. «Оттащите человека подальше!» – Кричу. А тащить некому – все разбежались, и даже те, которые стояли с ружьями.

Фотограф Ходаренко суетливо старался влезть на дерево, но только скользил по стволу без сучков. Я ему: «Убью, хохол, если не поможешь человеку!» А сам к березам клонюсь. Медведь лапами старается подхватить Ангарушку, да она увертливая. Тут Борька Прядкин подбежал с ножом. Я быстро одну трубку выковырнул и вставил новый патрон. Теперь мое взяло: навел мушку на зад зверя и, поймав момент, выстрелил в крестец. Медведь сразу осел. И, словно угадав его беспомощность, многие собаки кинулись к зверю, начали хвать его за бока. Тут уж я быстро зарядил оба ствола и стал смотреть, как идет травля. А сам вроде тяжелым-тяжелым стал, словно на меня навесили пудовые гири – сказалось крайне острое напряжение. И как-то медленно, не искрометно, проявились мысли собственного осуждения: ведь знал, что папковые патроны могут подвести, обрыв донышка при большом заряде пороха у таких патронов неминуем – это их общий недостаток. И что бы было со мной, если бы не Ангарушка?..

Глава 6. В купели дикой природы

1

Лишь на четвертый сезон Макарыч признал меня как стоящего охотника и разрешил охотиться со своим сыном Валеркой. А у Сысолятиных было заведено неписаное правило – заходить в тайгу по очереди, не в одно время. Первый сезон я промышлял с Валеркой на Веселеньком. Подвез нас на лошади, сколько было возможно, его брат Вовка, а там пехом, как обычно. Был конец октября. Погода чудная. Решили – пока чернотроп, ловушки ладить.

Соболь лучше всего на мясо рябчика идет. Разрубишь рябчика на шесть частей и каждую из них с помощью проволоки подвешиваешь на конец наклонной жердины, а на жердину, ближе к приманке, капкан, и тоже его мягкой проволокой вяжешь, да с таким расчетом, чтобы пойманного и свалившегося с жердины зверька ни птица, ни зверь не могли достать. В этом смысле ловушка с очепом еще надежнее, но более опасная: если в такую ловушку попадет собака, что иной раз случается, то погибнет – даже из капкана первого номера ей не вырваться. Мы такие ловушки не делали. Надо сказать, что добывать поздней осенью рябчиков не так просто. Иной раз и сам их не ешь, а на приманку оставляешь…

Как-то раз возвращаемся вдвоем с Валеркой с путика, дождь пошел. И только выбрались на профиль – так у нас называют таежную просеку, слышим, мои собаки залаяли недалеко, и явно на белку. Ноги отяжелели, что березовые сутунки, не до промысла – быстрее бы до избушки добраться да отдохнуть. Но знаю, что собаки мои вязкие, так просто свое дело не бросят, а где их потом искать. Подошли с Валерой к кедру, стукнул он топором по стволу – белка и себя выдала. Я приложился и свалил ее с вершины пулькой. Свалить свалил, да она, падая, застряла в развилке. Как мы ни старались – все напрасно: висит себе на сучке и не падает. Валерка снял тужурку и полез с шестом на дерево. Пока он добирался почти до середины дерева да спихивал белку, затемнело, и дождь усилился. Валерка и говорит: «Пойдем в зимовье Димки Федоренко до нее в два раза ближе, чем до нашей избушки. По путику ее найдем, Я его капканы видел…»

Осенью темень жуткая, хоть глаз коли. Прошли по путику какое-то расстояние и потеряли его, начали крутить и решили: пока еще совсем не потерялись, идти назад, к профилю. Но лес есть лес: черные стволы, что каменные колоны, а вверху непробивная вязь веток. Где север, где юг – неизвестно. Зажгли фонарики, а что толку: свет от них бьет в деревья, кидает разводья теней и еще хуже дезориентирует. Не знаю, как я заметил бледную протяжку где-то вверху, слева, и понял, что это потухает небо над просекой. По ней и пришли в зимовье глубокой ночью – мокрые и уставшие до изнеможения. Кое-как растопили печку, стали сушиться и незаметно уснули.

Очнулся я от громкого лая где-то перед избушкой, растолкал Валерку. Прислушались. Все три собаки исходятся в злобе. Кучум, мой пес, ярится недалеко, Вьюга – в лесу, а Валеркин кобель с другой стороны избушки. Слышим – кто-то по крыше ходит. Притаились. Хотя мы и не из трусливых, а жутковато. Кто да зачем? Кусты затрещали, и лай переместился в сторону. По поведению Вьюги, удравшей в лес, я предположил, что это медведь. Она медведя боялась. Говорю Валерке: «Ты стань к печке, а я открою дверь и со своим ружьем, – тогда у меня был отличный «парадокс», – в угол. Если кто сунется в избушку – тут я его и положу…» Я, конечно, не имел в виду человека. Взял ружье наизготовку, распахнул двери – темень. Слышу, кто-то сопит почти рядом. Вьюга! Сука! Как я ее не шлепнул – нервы-то на взводе были. Тут и кобели наши замелькали в отблесках света от дырок в печной дверке. Уже не лают. Цыкнул на них и затворил двери. Утром встали – снегу навалило по щиколотку. Кто к нам ночью приходил – осталось загадкой.

2

Течет с востока в Иртыш долгая река Демьянка, уходя от болот западного Васюганья в глухие таежные леса и густо собирая в свои воды все таежные речки в округе на сотни километров. Вершина ее почти упирается в истоки Егольяха, самого западного притока реки Васюган, а устье приходится в середину русла Иртыша между Тобольском и Ханты-Мансийском. Один из первых вершинных притоков Демьянки – Тегус, берет начало из восточной отноги Урнинского болота. Вершина его, что птичья лапа, состоит из речек: Малый Тегус, Средний Тегус, Большой Тегус и четвертый «палец» – речушка Еловая. Все они сливаются в единое русло – Тегус, почти в одном месте – с разницей в полкилометра. Чуть ниже их слияния, на правом берегу Тегуса, охотничья избушка. Кругом таежные урманы: частью заболоченные, а частью высокие, гривные, по релкам; хвойные, в основном сосновые вперемежку с березой и осиной. Нередок и кедр с литвенницей… Леса кончаются всего километрах в десяти от берегов Тегуса по правой и левой его стороне и тянутся вдоль них, в северном направлении, обширные болота с десятками и сотнями безымянных озер и озерков, большей частью непроходимые, дикие, глухие…

* * *

Места на Веселеньком стали скудеть, как-никак, а одиннадцать лет отпромышлял я в том районе, и мы с Валеркой Сысолятиным решили налаживать промысел в верховьях Тегуса. Первый раз залетели на Тегус втроем: я, Валерка Сысолятин и Леха Слинкин – охотник из Красноярского края, переехавший жить в нашу Омскую область, в Тевриз. По слухам, мы знали, что на Тегусе стоит большая охотничья избушка, поднятая кем-то еще лет тридцать назад. Залетели к ней на вертолете и сразу начали подновлять избушку, топтать путики: я – для себя, Леха – для себя. Валерка решил ходить по очереди то со мной, то с Лехой.

Зимовье было хотя и старым, но сработанное когда-то добротно. Место удачное: внизу река с удобным спуском к воде и заливными лугами, рядом – вековые сосны и одинокие кедры; на северо-восток – прекрасное клюквенное болото, на запад – брусничный бор, глухие урманы. Всего и не выскажешь. Промышлял я в тех местах шесть лет, и ни разу нас не забирали вертолетом – все пехом. А до Тевриза идти километров двести, да еще и через два рукава Урнинского болота. Позже мы освоили другой путь: на Пролетарку, до нее километров сто. Выходили из леса обычно часа в четыре ночи, чтобы засветло пересечь Урнинское болото. Иначе беда: ночевать на болоте негде – сыро и дров нет. А болото на переходе с десяток километров шириной, кочковатое и местами топкое. Ходили, мучились, но стоило: добывали не только белок, но и соболя, и достаточно. В один из сезонов я с Найдой по три-четыре соболя в день брал…

В первый год мы осваивали угодья. Я брал продуктов на неделю и уходил своим путиком километров за десять-пятнадцать от зимовья. Леха с Валеркой в другую сторону от меня. Встречались в избушке в условленное время. Была договоренность: если кто-то не появится в назначенный день – искать. Это сейчас всякие средства связи придуманы, а тогда ничего не было – ходили на свой страх и риск. Примерно через пару недель я еще одну избушку нашел в вершине Большого Тегуса, ближе к истокам речки Укратус, подделал ее, на что ушло немало времени, и остаток отпуска провел в тех местах.

В тот первый год едва договорные обязательства с госпромхозом выполнили, а в следующий сезон полетели на Тегус вчетвером: я, Валерка и Вовка Сысолятины и Леха Слинкин. Восемь собак у нас было. Прилетели, а Вовке негде жить – в избушке вчетвером не поместишься. Решили рубить ему избушку в вершине Малого Тегуса. Я шел строго по компасу, а ребята за мной теску гнали. Нашли высокое место у речки, стали лес валить, ошкуривать, сруб ставить. Каждый вечер возвращались в основное зимовье, а утром опять на новое место. Двенадцать километров в один конец. Туда-сюда – четвертак, и каждый день. Тропу набили по наиболее удобным местам. По краю заваленной колодником гривы, с полкилометра от нашей тропы, уцелел от давнего пожара островок плотного пихтача. Всякий раз, когда мы проходили мимо этого островка, моя молодая собака Ангарушка подозрительно посматривала в ту сторону. Валерка как-то и говорит: «Похоже, какой-то зверь там обосновался. Вдруг берлога? Давай, я со своими собаками туда сбегаю, проверю, что к чему. От них никто не спрячется…» – «Ну, иди, – говорю, – если еще ноги несут…» Я присел на колодину, жду. Над окоемом золотистая пелена. Дальний лес в оранжевой короне, размытой вечерней позолотой. Тихо, мирно. Воздух – грудь распирает. Усталые мышцы – наливаются приятной истомой. В душе – светлее и покойнее, чем в дремлющей округе. Скоро вернулся Валерка: «Нет там никого и ничего, пустыня…» Нет – так нет. На том и закончилось наше охотничье любопытство. Наше, но не собачье: Ангарушка так и вела себя подозрительно все то время, пока мы ладили зимовье. Три недели ушло у нас на его поставку, а в конце октября прошли дожди и подморозило. По лесу звон и хруст пошел, какая охота. Стали брать клюкву, а Вовку обязали печку топить – просушивать новую избушку: лес-то сырой шел на сруб… И как раз в это время собаки загнали на дерево рысь. Валерка из карабина свалил ее. Огромный котище оказался. Еще живой был, сапог мне прокусил. После его шкуру выпросили у меня на ВДНХ, да так и «замылили» где-то. Обелил я его, а тушку на крышу зимовья забросил с расчетом собак кормить. А Валерка и выдал: «В деревне, – говорит, – многие рысье мясо хвалят, а мы из-за этой погремучки в лесу без навара болтушку хлебаем…» Я усмехнулся: «Ну-ну, лопайте, а потом я вас отстреливать буду…» Да разве эти пройдохи, коль что задумали, кого-то послушают: нажарили рысьего мяса, сидят, уплетают, да так аппетитно. А я пустым супом пробавляюсь. «Давай с нами, – подначивают они. – Вкуснятина – пальчики оближешь!..» Но я брезгливый – не притронулся.

А у нас установилась традиция: к Седьмому ноября собираться в основной – базовой, избушке и отмечать праздник. В тот сезон мы промышляли каждый на своем участке, по своему путику. Я с Валеркой обосновался в избушке по вершине Большого Тегуса, Вовка – в новой, только что срубленой, а Леха остался в основной. Взяли мы с пяток соболей и шестого ноября двинулись на общий сбор. На днях снежку подвалило. Валерка шел правым берегом речки, я – левым. К бревну через речку подходим – никаких следов. Белым- бело. По гребню бревна даже присыпка не тронута. Мои собаки первыми проскочили к избушке, навалились на Лехиных собак, еле разняли. Нас никто не встречает. Захожу в зимовье, вижу – в углу Лехина винтовка висит. Тюкнуло в голову – как же так: собаки здесь, оружие – тоже, а хозяина нету? Валерка поднимает корочку от хлеба – под ней малюсенькая бумажка от пачки сигарет. На ней нацарапано карандашом: «Ушли на медведя 4-го» – и все. Четвертого, а на дворе шестое истекает. Тревога в душе еще больше зашевелилась. Глянул под потолок над нарами – моего карабина нет. Всякие нехорошие мысли полезли, а что делать? Где их искать? Ночью да по мертвой пороше – без каких-либо следов все равно ничего не определить. Вскипятили мы воды, помыли в тазу головы, причинные места – и за стол. Только наладились есть – собаки залаяли. Вижу в окно: Леха с Вовкой двигаются, несут что-то тяжелое. Отлегла от сердца тревога. Вышли им навстречу. Залопотали, заговорили они наперебой друг другу. Понятно было одно: взяли они берлогу, и как раз в том островке пихтача, который проверял со своими «отменными» собаками Валерка. Шкуру и основную часть туши оставили в наскоро сработанном срубе, а окорока принесли с собой. Ну, туда-сюда, за разговорами, намыли медвежатины, и – в общий котел, варить свежину. Вовка рассказал: «Двинулся я на общий сбор, к празднику, а собаки пошли стороной, в направлении пихтового островка. Остановился я покурить. Слышу – лают взахлеб. Да злобно, с надрывом, с яростью. Я и понял, что на зверя наткнулись. Бегом к избушке за Лехой. Взяли твой карабин – не с нашими же пукалками идти на медведя. Вдвоем соревнуемся в беге – кто быстрее, а Лехины собаки учесали вперед, как уловили лай моих собак. Под вывертом старой сосны чаща навалена. Собаки вокруг бесятся. Послал я Леху ткнуть щупом в берлогу. Зверь и высунул голову…»

Запах вареного мяса до того расшевелил аппетит, что не выдержали ребята, потянули по увесистому куску из котла – и за брагу. Мы ее всегда заводили с ягодами к празднику. Я, понимая, что мясо еще не проварилось до готовности и есть его полусырым опасно, попытался их отговорить. Да что толку – сотрясать воздух. Сам терплю – жду, как мясо дойдет. А ребята песняка задают, да про то, как сотня юных бойцов на разведку ходила. Мало-помалу и я, умяв добрый кусок медвежатины и выпив кружку браги, присоединился к ним. Встреча праздника пошла по накатанной стезе. Но ребят, переевших мяса, да еще и частью недоваренного, выпивших изрядную дозу браги, к утру одолела неотвратная жажда. Давай они сырую воду хлестать, и опять мои опасения им по боку: докатились – окошко начало белеть, а двери в зимовье не закрывались – друг за дружкой бегали гуляки в наш примитивный туалет. Тропу набили.

Посмеялся же я над ними. Осунулись, побледнели, будто провели какое-то время в концлагере. День отлеживались, а потом я собрался к себе в избушку. Вовка и говорит: «Возьми меня с собой. Хочу поглядеть, как твои собаки работают…»

Пошли. Погода выдалась, как по заказу: морозец небольшой, тишина. Свежак под ногами неглубокий, мягкий, не хрустит, любой след на нем, как нарисован. А воздух! До того ядреный, что создается ощущение, будто им наполняется не только грудь, но и все тело. Идти легко и светло.

Собаки сразу азартно заработали, и пока мы шли до моей избушки – взяли двух соболей. Третьего собаки загнали на кедр уже на подходе к зимовью. Заметил я его в развилке, выстрелил, а он, падая, завис. Что делать? Говорю Вовке: «Лезь, иначе не возьмем…» Он и полез. Только добрался до первых суков, кричит: «Михалыч, не могу, приперло! Штаны изгажу!..» Кричит, а сам, быстро, что обезьяна, мигом вниз. И опять ко мне: «Расстегни штаны, Михалыч, руки окрепли – не осилю ремня…» Пришлось помогать…

* * *

В удачном промысле незаметно прошли отпускные дни. Нужно было выходить к людям. Засобирался со мной и Валерка. Вовка с Лехой оставались промышлять дальше, до Нового года им спешить было некуда. Взяли мы с собой медвежатины, две булки хлеба, рысью шкуру и раным-рано, еще по-темному, двинулись на запад. Урнинское болото – угробиловка, и мы решили пойти к вершине Кедровой, а от нее через верховья Урны выйти к истокам Аю, по которому давно исхоженными местами спускаться в заветную Пролетарку. Расстояние вроде одинаковое с известным путем, но переход через болото от Кедровой, слышали, покороче и полегче. Когда высветило, собаки, как обычно, подались вперед и скоро подали голос – соболя посадили. Валерка его из своей «тозовки» хлопнул. Соболь упал, да подранком, и прямо к Валеркиным ногам. Он и успел его ухватить раньше собак, а зверушка изогнулся и цапнул охотника за палец. Валерка хотел его стряхнуть – да так и спустил палец, чуть ли не до кости…

Я обдираю соболей через губу – сам освоил этот метод и многих охотников научил. Шкурка при такой обработке получается идеальной.

Пока возились с соболем, пошел снег. Да такими хлопьями, что ничего не стало видно. А мы уже миновали вершину Кедровой: к переходу через болото приблизились, а тут пурга. Сразу потерялись все ориентиры. Слышим – собаки где-то взлаивают. Да не в одном месте. Поняли, что они по болоту оленей гоняют. На их голоса и двинулись. А Валеркин кобель то ли занемог, то ли от старости: бредет впереди нас, мешается под ногами, и все тут. Нагоним его где криком, где пинком, а пес отбежит шагов на десять и опять за свое. Валерка даже, рассердившись, хотел пристрелить его из «тозовки», да я не дал. А тут сквозь снежную завесу вижу – прет на меня олень. Наклонил корону рогов чуть ли не до земли и летит напрямую, аж снег из-под копыт вихрится сильнее пурги. За ним – собаки. Очумел, вероятно, от страха зверь и ничего из-за снега не видел. Я сдернул с плеча свой «парадокс», нажал на собачку: бац – осечка, бац – осечка. Прошиб бы меня рогач насквозь, если бы не Валеркин ленивый пес – прыгнул он встречь оленю. Тот и сиганул в сторону. Миг – и зверь скрылся в снежном вихре вместе с погнавшимся за ним кобелем. Переломил я ружье – а оно не заряжено. Холодок прокатился по хребту. Не кобель бы – так и неизвестно что бы со мной стало. Спас он меня от мучений или даже гибели. Вот и выходило: я его отстоял от хозяйского гнева, когда Валерка схватился за винтовку, а он меня – от острых оленьих рогов…

Двинулись дальше по болоту. Вокруг один снег. Куда направляемся – неизвестно. Только компас указывал, где юг, где север, но это почти ничего не значило: мы чаще всего и почти всегда, выходя из урманов, ориентировались на лесные гривы и острова, на далеко выступающие мысы лесной стенки по горизонту, на отдельные деревья. По ним и держали нужное направление, которое постоянно менялось в зависимости от проходимости тех или иных мест, и компас в таком случае ничего не давал. Двигаться напрямик по болоту станет лишь неопытный человек, а промысловик, имея немалый опыт таежной жизни, пойдет лишь тем путем, который менее опасен и более легок. Он знает, не только где и как растут те или иные деревья, кустарники, но отличает по цвету и травы на опасных, или наоборот, безопасных местах. По полету птиц и их видам может определить, что находится в той или иной стороне…

Стало темнеть, а под ногами зачавкала грязная, слабо застывшая жижа, смешанная с падающим снегом. Валерка ходок слабый, начал отставать, а я нажимал, думая выйти на знакомый профиль, по которому надо сворачивать к вершине Аю. Да и хотелось заночевать в лесу, на сухом месте, у костра. На болоте не выдержишь зимнюю, пусть не очень холодную, ночь – переохлаждение возьмет свое… А Валерка все чаще и чаще стал исчезать в снежной пелене. Опасаясь его потерять, останавливался – ждал. Для него, а возможно, и для меня, потеря друг друга в такой кутерьме – погибель. В очередной остановке, пропуская Валерку вперед, ступил я чуть в сторону и провалился в няшу. В броднях сразу стало сыро, захолодело, ступни потянуло судорогой. И без того натруженные ноги и вовсе стали неподъемными. Совсем хана! Глянул на часы – третий час ночи, а мы вышли из зимовья в четыре часа утра. Почти сутки на ходу! Сколько еще удастся пройти болотом? Насколько хватит жизненных сил? И как-то спокойно, в безразличии стали тянуться мысли о возможном конце. И так просто, так обыденно – без остроты. Понял я, что это смертельная усталость лишает меня какого-либо телесного и духовного сопротивления, но не мог стряхнуть навалившийся груз бессилия. «Близок конец», – подумалось как-то вскользь и каким-то глубинным сознанием… И тут мелькнула искорка спасения: мы наткнулись на небольшой, метра на два в поперечнике, островок, посредине которого торчал огромный пень, а рядом, на болоте, стояло два сухих дерева. Кричу Валерке: «Руби сухостоину, пока я выскребу из бродней жижу…» А снег лепит и лепит. Вокруг островка зыбун трясется. Притулился я на пень, свечу Валерке фонариком. Затюкал он топором по высушенной до стальной крепости древесине. Тюкал-тюкал и заплакал. «Не могу, – говорит, – сил нету, и палец укушенный рвет болью…» Ноги у меня совсем задубели. Кое-как поднялся – и за топор. Бились, бились – свалили эту сухостоину, а она на соседнее дерево упала. Валерка и вовсе раскис: «Подыхать нам тут, и все…» А я губу прикусил, в глазах мельтешит что-то: не то снег, не то какие-то мушки – и долблю, долблю топором по дереву. Кое-как срубили и вторую лесину. Я подсунул ее под пень и запалил. Загорелось сухое дерево, зарадовал сердце огонек пламени, и злая темень плотно подступила со всех сторон. Вот-вот сожмется ее кольцо. Но огонек перекинулся на расщепленные края неохватного пня, и вскоре он начал тлеть, испуская благодатное тепло. Валерка почти никакой – притулился к самому пню, почти рядом с огнем, и головенку уронил на грудь. Я с трудом стянул с ног бродни – ступни отдались такой болью, что я невольно застонал. Кое-как пристроившись на сухостоину, я стал сушиться, прикидывая, что же делать дальше? Пень огромный – будет гореть до утра, тепло от него не даст замерзнуть. Но как спать? Кругом сырое болото. А вблизи огня – опасно: после такой усталости сон свалит намертво – загореться можно. Подумалось, подумалось, а иного выхода, как дремать на корточках, не было. Тут же непреодолимая слабость стала натекать в мое тело, веки поплыли друг к другу, смыкаясь, и сил не было их разнять, хоть спички вставляй. Но на каком-то миге движения они чуть-чуть отжимались друг от друга, словно некто заложил в них два разнополюсных заряда, не давая ресницам сомкнуться, а в эту щелку я видел и слабые язычки пламени, танцующие по всему пню с подветренной стороны, и темную, скукожившуюся фигурку Валерки, и длинные полосы летящего снега. Я словно застыл в таком состоянии без какого-либо движения… Прошло несколько часов в полусне, в полубреду, и в те же щелки между веками я стал замечать, как оседает пень, обливаясь синевой шаящих углей, как расплывается в изморози Валеркина фигура, как уплывает побелевшее от инея болото, открываясь глубже и глубже. И первое, что я осознал, это то, что закончилась пурга, и наплывает рассвет. Шевельнул плечами – боль затекших мышц стрельнула в тяжелые руки. Распахнул глаза и не без труда распрямился. Над болотом висел слабый туман изморози. Дали просматривались смутно. Перво-наперво посунулся к Валерке – не закостенел ли? После двух увесистых тумаков он вяло поднял голову и открыл глаза. От сердца отлегло – живой и невредимый, а расшевелить таежника – дело недолгое. Попытался сказать ему пару ободряющих слов, а губы зашуршали, как жесткая бумага, и получилось что-то неразборчивое. Напарник и вовсе неузнаваемо таращил на меня глаза, и каким-то полудиким взглядом озирался. «Подъем!» – скомандовал я и потянул Валерку за плечи. Он только головой помотал и, как чумной, – ни слова. Понял я, что холод пробрал его до костей. Выгонять надо простуду, а то через несколько часов она о себе заявит. Сгоревший до корней пень еще хранил горячие угли. Кинул я на них котелок, а в него сала медвежьего. Оно плавится быстро. Через несколько минут пощупал сало пальцем, смазал себе губы и прямо через край стал пить теплое, не вкусное до отвращения, но верное средство при простуде. Отпил половину, сунул Валерке котелок, а он замотал головой, губы сжал и отвернулся. Пришлось применять силу…

Пока разминались, нагоняли живинки в тело, совсем рассвело. Стали искать ориентиры. Видим, справа какой-то большой лес, а его не должно быть. Где мы? Говорю Валерке: «Давай обойдем этот лес, что-то, может, и прояснится». Иного решения не было: идти на юг без ориентировки – больше, чем опасно. Двинулись в направлении леса, а собак нет. Всю ночь они где-то пробыли, и скорее всего, на каком-нибудь сухом островке в виде того, что спас нам жизнь. В пургу, да на сыром болоте они просто нас не нашли. Но за них я не тревожился, знал по опыту – рано или поздно вернутся. Уходить им здесь некуда. А гурьбой собаки никогда не заблудятся.

Снежку подвалило за ночь заметно – идти стало труднее. Часа два-три мы огибали лес и заметили на взгорке балок. «Так это нашего Борьки речка! – узнал Валерка балок. – Он раньше бывал в нем со старшим братом Борисом. – Слева вершина Урны, мы ее прошли ночью и не заметили, Сейчас выйдем на пятый квартал, а там батина избушка добротная…» Прибодрились мы и, минуя балок, вышли на путик. По нему стали спускаться с крутизны к избушке.

Как отрадно после долгих и опасных мытарств прийти в жилище! Пусть тесное, почти примитивное, но жилище, где есть печка, дающая желанное тепло, есть нары для полноценного отдыха, есть стол, на котором можно нормально поесть… Правда, Макарыч, видимо, торопился домой: бросил избушку неубранной, даже на столе остались немытые чашки с недоеденной едой, в которых жировали мыши. Пришлось убираться, растопив предварительно печку. Пока занимались избушкой – появились собаки – все сохранные и не очень-то голодные. Видимо, заловили они где-то оленя, там и пировали, и отлеживались.

На другой день, под вечер, вышли к верховьям Аю. На подходе к речке, срезая путь, попали в кочку по пояс. Между кочками вода. Покрутили ноги, попотели. Я лишний раз убедился, что прямиком ходить по нашей тайге нельзя.

К речке попали в сумерках. Постучал я палкой об лед, а он гудит, как барабан. Вода в реке упала, и образовались пустоты – самые опасные ловушки для человека. Пришлось искать известный переход – бревно с берега на берег. Вышли к нему уже в темноте. Валерка двинулся по бревну первым. Я светил ему фонариком. И всего-то два-три шага осталось до другого берега, как Валерка не удержался на скользком от льдистого налета бревне, грохнулся на лед и проломил его. Орет, барахтается. Что делать? Бежать по бревну – туда же свалюсь, да и светить мне некому, а сам себе не посветишь, не потеряв равновесие. Выключил фонарик – и сразу густая темень погасила всякую видимость. Пришлось двигаться по бревну на ощупь, ползком. Слышу – кроет Валерка кого-то недобрыми словами и прибрежные кусты ломает – значит, выбрался. Кричу ему: «Свети! А то и я сорвусь на лед». Ударил луч его фонарика вдоль бревна, а впереди меня, посредине бревна, Валеркин кобель оказался. Стоит и скулит, лапы дрожат – боится идти. Мои собаки давно по льду перемахнули на ту сторону, а этот, видимо, и по льду бежать забоялся, запрыгнул передо мной на бревно – пока я гасил фонарь и пристраивался ползти на четвереньках. Что делать? Ситуация: собака в таких случаях непредсказуема. Вдруг сиганет назад или вовсе – на меня? А сил уже крепко держаться не осталось: вымотались за день в прибрежных кочках. Валерка зовет пса, ругает, а он ни с места. Я осторожно подобрался к нему почти вплотную, стал толкать в зад – бесполезно. «Отползи от него, – орет Валерка, – а то плохо видно, тебя зацеплю. Я его хлестану из винтовки». – «Не смей! – кричу. – Покажи ему что-нибудь похожее на сухарь и помани…» Надо сказать, что к тому времени у нас ничего съестного не осталось. Сутки, потерянные на болоте, сказались и на припасах. А Валерка: «Я сорвался с бревна у берега. Тут неглубоко, а ты на самой середине речки, если пес тебя свалит на лед – не выберешься! Там течение сильное…» Ничего себе – подбодрил. Хотя о том же и я подумал. «Все равно, – отзываюсь, – не стреляй. Делай, что я сказал…» А сам начал уговаривать пса ласковыми словами, подбадривать и тихонько толкать вперед. Что помогло кобелю преодолеть страх: мои ли уговоры или зов хозяина – трудно сказать, но он пошел, и я за ним пополз, и переход наш завершился благополучно.

Уже глубокой ночью дошли мы до дальней избушки на участке Макарыча. А она совсем маленькая. Я чуть дверной косяк плечом не вынес, пролезая в нее. Зажгли коптилку. Кое-как разместились, боясь лишний раз шевельнуться. Затопили печурку. На ней стояла кастрюля с давней, застывшей, лапшой. Разогрели ее и всю выскребли. Валерка расположился на дровах, возле печурки, чтобы просушиться – он так и шел мокрым от самой речки, а я скорчился на коротких нарах. Нагрелась избушка. Жарко стало, и с потолка закапало. А у меня сил никаких не осталось. Едва рукой шевелю, сгребая со скул холодные наплывы капель. Так и промучились всю длинную ночь.

Утро выдалось волглым, пасмурным. Решили идти полями, и, только выбрались на опушку леса – свежий след соболя. И как его собаки не засекли? Видимо, где-то стороной проскочили. А нам уже не до соболя. Силы на исходе, а до Пролетарки еще километров десять. Идем, молчим, каждый свою думку тянет, а скорее всего, их, четких, уже и не было. Только выбрались на покосы, видим – прет кто-то на лошади в санях. Обрадовались. По масти лошади узнали Гошку Алычанова, татарина. Он промышлял поблизости от Пролетарки и только днем, и на лошади: ночевать в избушках боялся. «Там шайтан!» – говорил.

Поздоровались. Он только из дома выехал. «Соболь видел?» – спрашивает. Мы ему про свежие следы и сказали. За это Гошка дал нам хлеба и довез до самой деревни. А у Макарыча баня наготове, будто чувствовал, что мы в тот день выйдем из леса. А вернее – суббота на дворе выстоялась. Мы-то счет дням потеряли. И какая это благодать, когда знаешь, что окружавшие тебя люди всегда рады твоему возвращению, и возвращению не простому, а особо опасному, когда на столе ждет сытая и горячая еда, а отмякшее под хлесткими ударами березово-пихтового веника давно не мытое, исстрадавшееся тело блаженствует! И вряд ли кто иной, кроме охотника-промысловика, да еще, возможно, геолога может почувствовать и душевно оценить эту благость…

3

И еще один выход с Тегуса до сих пор помнится. Тогда уже другую сторону товарищеской поддержки пришлось испытать. Забросили нас вертолетом до пятого лесного профиля втроем: я, Валерка и Николай Иванов. У Валерки на тот раз собак не было. У Меня: Тегус, Найда, Юкон и Ласка – молодая собака, взятая у одного из наших охотников для натаски. У Иванова – две собаки. Обе, как потом оказалось, нерабочие. От профиля до моей избушки в вершине Тегуса прошли пешком. Это не так далеко.

Обосновались. Промышляем. Иванов все поблизости от профиля ходил со своими собаками – боялся заблудиться. Взял он одного соболька, да и то с помощью моих же собак.

Пришло время выбираться из леса. А снегу к тому времени навалило по колено. Стали мы на лыжи, как обычно, в четыре часа утра, и двинулись строго на запад, чтобы с рассветом увидеть на той стороне болота стенку леса в вершине Малой Урны. Обычно, в ясный день, заметно лишь тонкую полоску на горизонте, будто кто карандашом прочертил по краю неба. На эту полоску и двигаемся. От Урны, через Веснянку, ищем вершину Кедровой, а с нее выходим в верховья Аю. Дальше – строго на юг, к Пролетарке.

Потянулись мы с Валеркой по очереди, топчем лыжами тропу. Иванов, ссылаясь на больное сердце, двигается сзади. За ним – собаки: по глубокому снегу они иначе не пойдут. А Найда была в положении и плелась после всех. С собой мы несли лишь еду да «тозовку». Кто топтал на лыжах тропу по глубокому снегу, тот знает, что это за адский труд. Лыжи валятся чуть ли не до земли. На них обрушивается снег. А под снегом то кочки, то валежник или горелыши, то крепкая, как проволока, трава. Ноги долго не выдерживают такого напряжения, немеют, схватываются судорогой. И не только ноги – спину ломит, по лопаткам жаркий пот плывет, шапка на голове преет… Валерка ходок неважный, и основная нагрузка падала на меня. «Потопчи хоть немного», – обратился я после очередного запала к Иванову. А он: «Не могу. Опасно. У меня ишимия…» Плюнул – и снова вперед до потемнения в глазах.

Вершину Малой Урны миновали к вечеру и уже в сумерках вышли к избушке на большой Урне. Избушку никто не посещал с самой осени. В дожди крыша текла, на нарах и на полу ошметки наледи. В окне нет стекла. Решили спуститься к балку. Это под увал, путь знакомый. В балке кое-как и перекоротали ночь.

Утром двинулись к вершине Аю. Отошли прилично. Хватились – Ласки нет. Собака чужая – я за нее в ответе. Последним уходил Иванов, и он должен был закрывать балок. Ласка молодая, неопытная – могла остаться в балке. Озлился я на Иванова: «Застрелить тебя мало!» – кричу. А он только глазами моргает. Отдал я им «тозовку», пушнину и налегке решил вернуться в балок – в надежде догнать напарников где-нибудь на подходе к избушке Макарыча, в верховьях Аю. И, как назло, отошел я от ребят километра на два – сидит на сосенке глухарь, да близко, а стрелять не из чего. Вовсе огорчился, и мысли потянулись какие-то невеселые. Что-то тревожило душу. Пришел к балку. Точно – он не закрыт, но Ласки там не оказалось. Ушла назад – в избушку. Двинулся туда, а это километров двадцать пять. Добро, что лыжню не замело снегом. Хотя и не совсем она была чистой, но все же идти по ней несравнимо легче, чем по целинному снегу. К вечеру дошел, а Ласки и там нет. По следам понял – побежала к основному зимовью. Видимо, придремала она в балке, а когда очнулась – нас уже не было: вот и понеслась, по глупости, на обжитое место. А туда идти одному без продуктов и оружья – гибельное дело…

Затопил я печку. Нашел на полке пачку чая и кусок старого, пожелтевшего сала. Встреченный глухарь как раз был бы тогда кстати. Но пришлось довольствоваться тем, что нашлось. Переночевал, а с рассветом стал догонять напарников. Весь день напрягался до изнеможения, и к вечеру, в сумерках был у Макарыча. «А они утром отчалили, – стал сокрушаться Макарыч, когда узнал про собаку, про мои мытарства и нашу общую договоренность: ждать друг друга. – Иванов все торопился – на работу вроде ему надо было срочно. Я и отвез их на лошадке до Федоровки…» От Федоровки до Тевриза ходили машины. Плюнул я, выругался и, подкрепившись у Макарыча, пошел на Бородинку – где пешком, где на попутках. Вечером был в Бородинке, переночевал в кочегарке на шлаке и в Тевриз… Дальше все обошлось без задоринки, но после того промысла какая-то капля горечи осталась в душе, и надолго. А за Лаской после сходил Валерка Сосолятин…

Глава 7. Егольях

1

Егольях! В самом названии этой небольшой речки – одной из многочисленных притоков Васюгана – улавливаются отзвуки чего-то древнего, таинственно-дикого, похожего на боевой клич. Течет Егольях строго с запада на восток, нигде не делая большой кривизны, петляя как бы вдоль некой просеки. Длина его от истока до устья в прямом измерении около сотни километров, а по руслу – неизвестно. Пробивается Егольях из того же болота, что и Большая Демьянка, текущая на запад. Истоки их довольно близки – не более десяти километров друг от друга. Только природа направила один слив на восток, а другой – на запад.

Как и все таежные речки, Егольях оброс многочисленными притоками: Ножевая, Березовая, Лосевая, Воронья и другие. Из них Воронья особо заметная. От истоков Егольяха и вниз по его течению – обширные урманы с преобладанием березы, осины и кедра, хотя немало имеется и деревьев других хвойных пород. Верховые, гривные и заболоченные леса плывут на север и на юг от Егольяха нескончаемыми волнами. Дико, безлюдно на сотню верст вокруг. Добраться в верховья Егольяха можно только на вертолете. Пешком или на какой-либо иной, не летающей, технике к ним хода нет…

* * *

Шесть лет я отпромышлял на Тегусе. Один сезон был особенно удачным: только собольих хвостов, как принято у нас считать, мы с Валеркой добыли на два плана. Но меня все время тянуло в другие места. Знакомое, изученное, пройденное и пережитое в избушках ли, на открытом воздухе, у костров, становилось привычным, обыденным. Из года в год исхоженные до каждого потайного уголка угодья меньше и меньше дарили восторга или, тем более, изумления, от которых бы трясло тело, трепетало сердце, не заряжали духом новизны или радостью открытий. И даже почти всегда удачные промыслы не приносили того удовлетворения, того душевного света, что охватывали меня в первые годы на Тегусе. И потянуло меня в иные края, к иным местам. Пусть менее богатым, но другим. Директор Тарского госпромхоза Владимир Александрович Смирнов, о котором я уже упоминал, предложил мне участок на речке Долгой, притоке Ягольяха. Участок привлекательный, тогда самый северный из всех участков по водоразделу между Иртышом и Обью. Я согласился. Договорились мы с Вовкой Домащенко промышлять на Долгой вместе. Целый день вез нас туда охотовед на танкетке. Кто ездил на этой гусеничной технике по гарям и болотам, тот знает, какое это мучение. А кто не испытал – тот вряд ли может представить жесткую, ни с чем не сравнимую тряску, при которой тебя постоянно кидает из стороны в сторону, подбрасывает и резко опускает… Ну, да ладно, нам не впервой терпеть – добрались мы до избушки на Долгой, а там уже Олег Савченко обосновался. Что делать? Не будешь охотника гнать. Решили назад двигать, к вершине Полугара, тоже притоке Ягольяха, но уже с восточной стороны. Там, у самой границы с Томской областью, находился один из промысловых участков, и не бросовый. Еще день потеряли, пока к нему двигались. Но невезуха, как и беда, в одиночку не ходит – и там уже сидел Вовка Семенов – из молодых охотников. Позже – классный промысловик! Пришлось его потеснить. Дальше на восток была еще одна избушка на самом краю ряма, окантовавшего крыло Васюганского болота. Места там неплохие, но едва открылся зимник, как по нему пошли тяжелые лесовозы. День и ночь – гул. Хотя и километрах в десяти от нас, но все равно слышно. А это не нравится ни птице, ни зверю. Да и мне…

На следующий год Смирнов говорит: «Есть один отдаленный участок в вершине Егольяха, но добираться туда трудно, только по воздуху…» А мне такой расклад по душе. Тогда вертолетчики летали более-менее свободно: им нужно было за определенное время определенные часы налетывать. Рыскали они по глухим местам: ягоду, рыбу, мясо, пушнину – где скупали по дешевке, где сами добывали… В общем, нашел я желающих отвезти нас на Егольях, за определенную плату, конечно. Угодья далекие, дикие, мне незнакомые. Одному туда соваться рискованно. Взял я с собой на первый сезон Вовку Медведева – охотника неопытного, ни разу не бывавшего в тайге, но горячо желающего заняться промыслом, и главное – имеющего собак. Полетели. От Тары туда больше часа лету. Гляжу вниз: синь синью. Тайга. Болота – то коричневые, то светло желтые, с гривами, релками, островными лесами. И во все стороны, бесконечно. Такое впечатление, будто вертолет не двигался, а стоял на месте. И вот внизу показалась знакомая по карте ветка верховьев Егольяха. Крутанулись – садиться негде, а зависать, чтобы нам было сподручнее высадиться, можно только над болтом. Стали выбирать подходящее место – поближе к лесу. А мне Смирнов говорил, что где-то в вершине Егольяха должна быть избушка. Давняя, поставленная в какие-то годы, уже неизвестно кем. Уговорил пилота сделать еще пару кругов, и на следующем развороте заметил избушку на краю леса. От болота до нее меньше километра. Пригляделись, вроде бы подходящее место для высадки заметили. Внизу трава стелется, кустики какие-то, а что среди них – неизвестно: и сухие валежины могут быть, и колодник… Но иного выбора не было – на лес не прыгнешь. Зависли. Выскочили собаки, и мы давай свои рюкзаки с провиантом и шмотками выкидывать.

Суетимся в горячей спешке, трепетном состоянии. Оглушающий рев мотора, закладывает уши. Воздух, раскрученный лопастями, бьет хлесткими ударами, валит с ног. Перед глазами, как в немом фильме, все в каком-то неправдоподобном круговороте. Даже не заметил, как вертолет потянуло вверх. Ощутил лишь ослабление воздушного напора, и, подняв глаза, увидел, как винтокрылая машина начала закладывать крутой вираж, удаляясь в просвет между двумя островами темного леса на краю болота.

Избушка оказалась хотя и древней, но еще пригодной для жилья: лишь кое-что мы потом подправили, подделали, обновили. Вещи таскали через кочку по пояс, а под ногами хлябь. Тонешь в нее и за кочки цепляешься. Такого облома я даже на Урнинском болоте не встречал. Ухайдакались, но на душе было светло. Еще бы – новые, давно никем не опромышляемые угодья! Хотя после нашел я место, где стояла чья-то палатка. Вероятно, томские охотники туда залетели, да, услышав нас, смылись.

А угодья и в самом деле оказались богатыми и зверем, и птицей. На болоте – стада северных оленей бродили; в лесу – белки и соболя мог не заметить только слепой. Глухари то и дело шумели крыльями, взлетая в чапыжнике. Рябчики, что воробьи, суетились в ельниках… После и лосей пришлось встречать, и медведей… А ягод на болоте, особенно клюквы – невпроворот.

Стал я осваивать новый участок. Вовка от избушки далеко не отходил – боялся заблудиться, да и страдал какой-то непонятной манией: ему все время казалось, что сзади него кто-то идет…

Ходил, охотился, стрелял… Вскоре нашел еще одну избушку, а всего приглядел и приготовил четыре места, где можно было при случае отлежаться. И основную базу, у первой избушки, обустроил: прежде всего, поставили мы с Медведевым сайбу на сваях для хранения продуктов и кое-каких необходимых для проживания припасов, соорудили перед входом в избушку навес, наготовили дров… Так, в работе, в знакомстве с местностью, неплановой охоте и прошло время. Возможно, самое чудное, вобравшее в себя и радость новых впечатлений, и торжество чувств первооткрывателя, и остроту охотничьего азарта: пожалуй, впервые я так удачно и много раз брал соболя не ловушками, а на ружье. И погода стояла, как по заказу: солнечная, бесснежная, с легким морозцем. Но все когда-то кончается. Прилетел вертолет, и мы попрощались с Егольяхом.

2

На второй год я взял с собой Геннадия Шмакова, давнего друга-поэта, охотника-любителя, но не таежника. Бывал он в тайге несколько раз, но все в ближних, обжитых угодьях. Да и то больше отдыхал, чем промышлял. Взял он двух собак: кобель у него был свой, а вторую где-то не то купил, не то выпросил. Поглядел я на этого охотника в Тарском аэропорту – смех: на ногах кеды «прощай молодость», ружье – двустволка двенадцатого калибра, ящик с патронами, и ничего съестного. Но, думаю, пусть летит, все веселее будет. Хотя и ответственно это для меня – неопытный человек в большом лесу – мало ли в какой переплет может попасть, а отвечать придется мне, организатору промысла, но где наша не пропадала. Уж больно долго и настойчиво упрашивал меня Генка взять его в тайгу. Погрузились на Ми-2, а места в том вертолете в обрез: кое-как устроились на мешках. Я посунулся поближе к кабине, чтобы показывать пилотам места, а Генка среди собак скорчился – сидит, прижатый к стенке, но терпит, молчит, не подает вида, что терпенья этого надолго не хватит. Добро, нешибко долго лететь.

Зависли в знакомом месте. Собаки вперед. Мы за свои вещи – давай их сбрасывать на землю, а Генкин сундук уперся во что-то в дверном проеме и ни туда – ни сюда. Пилоты торопят. Им висеть долго не выгодно – горючка улетает в два раза быстрее. Поднатужился я, выталкивая застрявший ящик, и располосовал себе руку о его жестяную обивку. Боль стрельнула к локтю, кровь потянулась ручейком по запястью, а Генка растерялся и вместо того, чтобы принять от меня кое-как протолкнутый наружу ящик, забегал туда-сюда. Тут еще мои собаки напали на его собак, и он кинулся их разнимать, да прямо к хвостовому винту. В такой ситуации и меланхолик закипит. А я и без того взрывной, вовсе рассвирепел – во всю горловую силу обложил Генку троекратно и тем спас его от смерти: голова его совсем близко была от вращающегося до едва видимого круга заднего винта вертолета. Кое-как, с нервами, жуткой опасностью, высадились. Давай таскать вещи к избушке, а у Генки на ногах боты, куда ему в няшу. Плюнул и приказал сидеть на бугре, принимать рюкзаки. А тут другая беда: сайбу свалил медведь, и, видимо, еще летом. Подгрыз столбы и свалил. Все, что в ней было: мука, макароны, крупы, сахар, сгущенка, лекарства в таблетках и пузырьках, керосин, охотничьи боеприпасы – кончил. Что мог – съел, остальное перемолол и перемешал с землею до непотребности. Хорошо, что кое-какие запасы мы взяли, на всякий случай, с собой, хотя я и не предполагал о вероятности такого разгрома. И повезло, что зверь в зимовье не проник, а то бы и там натворил дел.

Решил я уйти на дальнюю избушку – там промышлять и по возможности обеспечивать себя питанием. Говорю Генке: «Я пойду на север, за “косой” профиль и пробуду в другом зимовье дней десять, а ты живи здесь, ходи по бугру, вдоль речки, промышляй, охоться на рябчиков и косачей, но к избушке возвращайся до темноты, а то заплутаешь…» Взял я с собой пару булок хлеба, сухарей и за один день одолел лесные дебри к устью речки Березовой. По пути еще в известных мне местах ловушки ставил.

Прогрел я избушку, а ночью снег выпал. Да такой мягкий, чистый, что стерильная вата. Самое дело промышлять. Как говорят охотники: короткая или горячая пороша выдалась. На ней остаются только свежие, предутренние, «горячие» следы. Взял я в тот день, не считая белок, трех соболей. Четвертого, уже в сумерках, по возвращению к зимовью, собаки загнали на один из двух рядом стоящих кедров. Высоко. Хвоя плотная, густая. Стрелял я – стрелял, побуждая зверька выдать себя шевелением, а он никак не показывается. Дрогнет где-то там, на верхотуре, веточка в гущине хвои, я туда стреляю – да все безрезультатно. А собаки дуреют вокруг кедров. Кору грызут. Дострелялся я до того, что заряды кончились. Упускать такую добычу позорно, а что делать? Хорошо, что я нашел в мусоре, возле разграбленной медведем сайбы, мешочек с дробью и рожок с порохом и капсюлями. И ввиду ограниченности патронов стал носить их в рюкзаке. Давай я выковыривать ножом старый капсюль. Кое-как выскреб мягкий металл, загнал осторожно новый капсюль, натряс на глазок пороха, запыжил бумагой, которую всегда брал с собой на всякий случай – костер там подпалить или еще что, на нее дроби сыпанул – тоже приткнул бумагой, и снова запрокинул голову до ломоты в затылке. Понизу уже темнота поплыла, а небо еще светлое, на фоне этого света и стал искать хвою, которая заколеблется от перемещения соболя. Собаки, конечно, свое продолжают. А их у меня тогда три было. Глядел, глядел. В глазах зарябило. Еще пару раз долбанул обухом топора по одному из кедров. А он могучий, что дуб столетний. Ему этот удар, как слону дробина. Но все же прошла какая-то дрожь наверх: шевельнулся зверюшка, тронул хвою. Я и уловил тот момент, выстрелил. И радость – соболь оттуда поплыл по сучьям темным комочком. Цыкнул на собак – и вот он, нежно мягкий, еще теплый. Мех его – что лебединый пух. Остынет у соболя тушка, а мех так и будет хранить его пожизненное тепло. Стоит лишь к нему прикоснуться – и любой ощутит эту теплоту… Обрабатывать добычу было некогда: стемнело – скорее в зимовье. Но не прошел я и полдороги, слышу выстрелы со стороны базовой избушки – один, второй. Потом, через небольшой промежуток – еще два. Почти двадцать километров до тех мест, но по ветру да по речке их хлопки долетали. Затревожился я – что-то случилось? Не будет же Генка так просто палить из ружья в темноте? А куда в ночь сунешься? По ночным дебрям это расстояние не пройти. Радости от удачной дневной охоты как не бывало. Дошел я до избушки, натопил печку, обелил соболей, накормил собак, сам поел, и все в той не проходящей тревоге, в туманных предположениях, в горячечном полусне. Не на медведя ли наткнулся горе-охотник? А может, изувечился как? Заболел ли? А вдруг что-то худшее? Вдруг какие-нибудь недобрые люди объявились? Бывало такое в тайге: Борис Сысолятин – старший сын Александра Макарыча, был застрелен в верховьях Урны у своей избушки. Да так и не узнали, кто это сделал…

Утром я на лыжи и туда – на основную базу. По ходу смотрю свои ловушки, некоторые сломаны, вокруг – следы собачьи. Двигаюсь ближе к зимовью с осторожностью. Вижу – дым из трубы кучерявится. Отлегло от сердца: значит – напарник живой.

«Погнали собаки соболя, – стал рассказывать Генка, – я и не устоял перед соблазном добыть его – за ними. Лай, гон, круговерть. Кое-как посадили зверушку на одной сосенке. Я его и стрельнул. Огляделся – сумерки поднимаются. Небо с овчинку, а куда идти, не знаю. Давай по своим следам крутить и вовсе заблудился – накуролесили собаки много: по нескольку раз свой же ход пересекали. Да и не видно стало ничего. Вот я и подумал известить тебя выстрелами, на всякий случай, а сам решил двигаться в северном направлении, хоть до утра. Но часа через два повезло – вышел на путик, а по нему пройти к избушке не представило труда…» Послал бог напарника! Облегчил я сердце как мог, в ядреной ругани, а потом ему выкладываю: «Ты, – говорю, – пострелял “на всякий случай”, а я ночь крутил в тревоге душу и без сна на нарах мучился. До утра, как ты предполагал, никто еще в зимней тайге на ходу не выдерживал: усталость валит любого, а за ней сон начинает давить. Сейчас хотя и не так холодно, а все равно задубеешь. И запомни – мы в тайгу без фонарика не ходим. С ним бы ты следы не потерял…» Сидит, улыбается, чувствую – от него одеколоном попахивает. А у нас был с собой пузырек тройного одеколона. Поглядел – там половинка осталась.

Гена еще при мне после бритья всегда им освежался: нальет в ладони – неизвестно сколько, и на лицо. Вроде бы мажется, а сам губы тянет, сосет что-то в рот. Я это заметил, да разве за всем уследишь…

Хотел хватить его по шее, да весь заряд злой накипи вышел. Махнул рукой, выругался напоследок – и в тайгу, на путик. Уж больно завидная погода устаивалась…

Несмотря ни на что, промысел выдался отменный. В запарке, азарте, как-то не заметно поплыл конец декабря. Хлеба осталось две булки, других съестных припасов – в обрез, а вертолета нет, как нет. А у нас уговор с пилотами: если три дня, после установленной даты прилета, не будет машины – значит, случилось что-то неординарное, ожидать дальше – бесполезно. Говорю Генке: «Давай будем выходить на Новый Васюган. Оттуда самолетом в Омск…» А он что, как тот Герасим – на все согласен. Да толку от этого маловато.

Начали ладить нарты. Сшили для собак упряжь из ремней, нарезанных от старых бродней и кошмы. На все ушло с неделю. Уложились. Взяли оставшиеся продукты, пушнину, оружье, впрягли собак и двинулись. Я, как всегда, впереди на лыжах, топчу тропу. И всего-то с километр отошли от избушки, Генка не усмотрел за собаками, и они натащили нарты на лесину – лыжи пополам. А тогда я еще не умел делать полозья из сырого дерева. Это сейчас для меня не составляет особого труда в таежных условиях за пару часов изготовить лыжу, на которой можно идти. Нахожу подходящую березу, и только березу, обтесываю ее с обеих сторон, грею над костром и гну между двух лесин. Но все приходит с опытом – в то время его еще не было.

Покрутились мы вокруг нарт, повертелись. Дальше на них хода нет. И Генка заскулил: «Я с такой поклажей не пойду – сердце слабое, боюсь…» Меня и самого сомнения брали: ведь надо пройти тайгой где-то более полторы сотни километров, а зима стала разворачиваться в полную силу. Мороз окреп до тридцати градусов. Ночами у костра будет не сладко. А что делать? Жить в зимовье и ждать чего-то? Тоже не выход – продукты на исходе, добыть кого-то по глубокому снегу, когда собаки не идут – вряд ли удастся. Да и время поджимало. Надо было возвращаться домой. Говорю Генке: «Пойду один со своими собаками. Пойду налегке, чтобы быстрее добраться до поселка. Тебе оставлю часть провизии и пушнину. Живи, жди вертолета. Если машина придет раньше, чем через пять дней, летите на восток. Я услышу гул вертолета километров за десять и разложу костер. По костру вы меня и найдете. Не будет вертолета – я доберусь до Нового Васюгана, а там – в Омск два часа лету. Узнаю что к чему и прилечу за тобой. Тебе одному продуктов хватит дней на десять…» На том и порешили. Взял я еды, ружье – спаренную двадцатку и пошел. В тайге, через бурелом и снега, идти не то что тяжело, гибельно. Гляди да гляди. Чуть зазеваешься и можешь угодить или в какой-нибудь провал между вздыбленными вывертами корней упавших деревьев, или поломать лыжи о валежник. И то, и другое не менее опасно – из ямы можно не выбраться, а без лыж по глубокому снегу далеко не уйдешь. Да и без всяких происшествий протягивать лыжи в рыхлых заносах нелегко. Мышцы ног, в постоянном тугом напряжении, быстро деревенеют. Тело ощутимо наливается тяжестью, будто тебя медленно наполняет что-то вязкое, неотвратное…

На свежие силы не заметил, как отмахал до устья Березовой. Там, под высоким вывертом старого кедра, расчистив снег до земли и настелив на нее лапника, и переночевал, забравшись в спальник. Да еще и в окружении собак.

Потрескивали толстые сухие колодины от легкого пламени, текущего вдоль всей длины между ними, потрескивали деревья в лесу от ядреного мороза, да и ко мне пробивался холод – особенно с того бока, что был обращен в другую сторону от огня. Приходилось то и дело переворачиваться.

Еще до рассвета, нагрев в котелке чаю и пожевав холодного сала, двинулся дальше. Так и шел: днем в горячем движении по заваленному чащобой и колодником лесу, пробивая лыжами рыхлый снег, ночью – дремотный сон на хватающем за лицо морозе, у костра, на сухом экономном пайке. Но тайгу не обмануть. Постепенно, исподволь стала накапливаться усталость. Лицо зашершавело, глаза заслезились под опухшими от дыма и мороза веками. Руки огрубели. Где-то на четвертый или пятый день, в самые сумерки, попал в спелый строевой лес без сушняка. Крепко затемнело, а ни подходящего для нодьи валежника, ни сухостоин нет и нет. Иду, еле ноги передвигаю, а лес зеленый мачтовый тянется и тянется, и конца и края ему не видно. Сплошная темная стена впереди, и все. Силы на исходе. Вялость расслабила тело. И снова мне повезло: наткнулся на одинокий сухой кедр. Правда, почти в охват толщиной, но все спасение. Сбросил лыжи, а снегу по пояс. Обтоптал, обмял я его вокруг кедра и давай тяпать по сухому, крепкому, как железо, стволу. Топор звенит. В глазах темнеет, в висках молоточки постукивают, руки отваливаются в бессилии, а дерево едва поддается моим ударам. Тюкал я этот кедр часов до двенадцати ночи. От мороза деревья стонут, а у меня спина парит, индевеет. И кажется, что жгучие иголки этого инея прокалывают мою одежду насквозь, ощутимо впиваются в тело. Луна взошла, но мне все равно не видно, куда вершина клонится. Ветра понизу нет. От любого конечного взмаха топора кедр может упасть в короткий момент и отскочить не успеешь по снегу, если вдруг он навстречу рухнет – рубить-то его приходилось со всех сторон. Тюкну топором пару раз и гляжу – не поплыла ли на фоне погасшего неба вершина в какую-нибудь сторону. Уже и казаться стало, что дерево клонится на меня. Но все обошлось. Свалил я таки этот кедр. А после еще не меньше часа разрубал на части.

Переночевал. Полдня еще шел на восток и чувствую, что где-то, по всем прикидкам, должны быть томские охотники. Стал пересекать болотину, а по ней ветер лютый навстречу. Лицо стынет до боли, куржавеет. Глядь, свежий след соболя. Собаки сгрудились, поглядывают на меня. «Нет, – говорю, – ребята. Нам теперь не до него – выжить бы…» У самого еды почти не осталось, а собаки и вовсе три дня без пищи. Зашел в пихтач. Завечерело. Собаки ушли куда-то. После я узнал, что томский охотник, по прозвищу Цыган, видел моих собак и понял, что человек в угодьях объявился, но не вышел навстречу. А было до его избушки не больше трех километров. По его путику собаки и убежали.

Только раскочегарил нодью, слышу далекий лай. Мои лают. Я каждую свою собаку по голосу знаю. Решил бежать к ним, а то с голодухи куда-нибудь смоются – тогда ищи их свищи. Хотя глубокий снег не больно далеко их пустит, но на то они и собаки – найдут выход: по взгоркам, облысенных ветрами, будут шастать.

И откуда силенок прибавилось. Пробежал километра два. Слышу – лай вправо отклонился. Лают злобно, азартно. Снял ружье, зарядил нижний нарезной ствол пулей – и к ним. Темно, ничего не видно. Заметил только, что куда-то все под вывернутые дыбом корни злобятся. Подумал, что соболя туда загнали, хотя и сомневался – собаки на соболя совсем по-другому лают. Но кое-как оттащил их от колодника, успокоил. А у меня дисциплина среди собак железная – мои команды всегда выполняют. Вернулся к костру, привязал их к валежине поближе к себе и завалился спать. От усталости задремал крепко и не почувствовал, как руки поморозил. Утром выбираюсь из спальника, а пальцы болят, опухли. Вначале подумал, что обжег, а потом понял – холодом прихватило. Попил чаю и решил сходить к тому месту, где собаки ночью злобствовали. Отвязал Юкона с Тегусом, а они с ходу рванули по ночным следам. Чару повел в поводке. Слышу – опять мои собаки заярились. Понял – берлога! Соболь бы не сидел до утра – ушел ночью. Решил брать зверя. А что делать? Продукты кончились. Самому есть нечего, и собаки давно голодные. Понятно, в одиночку идти на медведя опасно, но я знал, что верные помощники меня не подведут.

Вырубил шест, заострил – и к корневому выверту. Собаки снег гребут. Рвут зубами валежник. Злобятся. Я медленно просунул щуп между наваленных сверху сучьев, глубже и глубже, пошарил им туда-сюда и наткнулся на что-то мягкое. Оттянул щуп повыше – и со всего маху в это мягкое. Снежная пыль, как от какого-то взрыва, валежник в стороны, и почти передо мною, в двух метрах, черная голова зверя. Даже собаки не успели вскочить на развалившуюся кучку валежника, как я вмиг сдернул ружье и выстрелил медведю в затылок. Тут уж собаки натешились. Зверь оказался небольшим – пестун, но черный-черный, с шелковистой шерстью.

Ободрал я медведя, собак накормил и два увесистых окорока вырезал. А тушу разрубил на части, завернул эти куски в шкуру и снегом засыпал, надеясь по возвращении домой сказать об этом вертолетчикам. Авось позарятся, заберут и мне что-нибудь подкинут.

Тут же развел костер и сварил себе мяса в котелке. Плотная еда как бы отрезвила: и видеть я стал лучше, и бодрость в теле появилась, и уверенность в себе. Прошел я с полкилометра и увидел ловушки чужие. В одной из них соболь висел. И сразу бросился в глаза путик. По нему пошел быстрее, и хоп – профиль со свежей лыжней. Прошел по ней с километр – избушка. Услышал моих собак хозяин, вышел навстречу – Цыган с Нового Васюгана. «Ты, – говорит он мне, – больной, что ли. Мы почти неделю не промышляем – мороз под сорок градусов…» Слушаю его с горчинкой, понимая, что он должен был еще прошлым днем меня встретить, а побоялся чего-то, ловлю эти мысли как бы задним сознанием, а на душе все равно посветлело – вышел, не пропал.

Наелся я супа с лосятиной и проспал почти сутки. А на второй день с Нового Васюгана прилетел вертолет – забирать лосиное мясо, что наготовили охотники на болоте для сдачи в госпромхоз. Уговорил я пилота забрать и медвежатину.

В тот же день я был в Новом Васюгане, а на следующий – в Омске. Тогда меня и огорчил и удивил Генкин поступок. Оказывается, вертолет прилетел на Егольях в третий день после того, как я ушел на Васюган, но Генка почему-то не сказал пилотам про наш уговор, и они прямиком ушли на Омск. Долго я не мог простить ему этого поступка, но при всей моей вспыльчивости и жесткости со временем отошел, а в последние годы, перед Генкиной смертью, мы снова подружились…

3

Многие из охотников-любителей, побывав раз в тайге, больше заходить туда не соглашались, и я чуть ли не каждый сезон проводил с новым напарником.

В тот год я залетел на Егольях с Виктором Гавришом – тоже охотником-любителем, ни разу не бывавшим в тайге. Зависли, сбросили вещи на плотик. А у меня традиция: прежде, чем перетаскивать вещи в избушку, отмечать удачное прибытие за столом. Взял Витька рюкзак и по набитой тропинке стал подниматься на взгорок. Я – за ним. Прошли каких-нибудь метров сто, слышу – Витька шепчет: «Михалыч, там кто-то идет!» Кто к нам в такой глухомани может идти? Пригляделся – три оленя двигаются вдоль окраины болота прямо на нас. И вертолет ведь грохотал недавно, и собаки лаяли, а вот – нарисовались, да близко. Я сдернул с плеча ружье и за дерево. Вот, думаю, повезло: только прилетели – и сразу мясо будет, да рядом с избушкой – далеко не таскать. Прицелился – и хлоп бородатому быку в лопатку. Зверь блеснул глазами в мою сторону и как-то неторопливо развернулся. Я ему во вторую лопатку – бац! Только мох из-под копыт полетел во все стороны, как понеслись олени по болоту. И тот рогаль, в которого я стрелял, впереди. Обидно и горько до зла: видимо, опять мне папковые патроны подсунули неизвестно какие! Выругался и Витьке: «А ты чего не стрелял? Пятизарядка за спиной!» А он смотрит растерянно, пожимает плечами. «Так я думал – одного хватит. Рядом ведь были…» Мне и вовсе неловко стало: этот охотник-любитель и влет, и на бегу любую живность стреляет, а я с двадцати шагов крупного зверя не свалил. «Мое оружье – винтовка, – попытался я объясниться, – а эти патроны мне дали…» Говорю и думаю: оправдывайся, оправдывайся – а если бы вместо оленя медведь был? Доверяй – да проверяй – незыблемое правило во всем, тем более в охоте.

Поднялись мы к избушке, привязали собак, а Витька снова мне: «Кажется, они опять идут…»

А тогда северных оленей на болоте было, что овец в отаре. Это сейчас их не стало. Как только появились снегоходы и другая техника высокой проходимости – так и повыбили их разные любители.

Хватаю я ружье – и снова по ряму на край болотины. Вот уже звери недалеко, ползу на четвереньках к огромному вывороту корней, колени мокрые, пот на лбу. Только утихомирил дыхание, приподнялся, а олени, как зафыркали и понеслись назад. В чем, думаю, дело? Меня они видеть не могли. Оглянулся, а Витька вышел на край болота и стоит во весь рост, смотрит. Ну как тут не заматериться?!

Ладно, стали таскать вещи в избушку. Видим – далеко по болоту движется другое стадо оленей. Потихоньку так, кормятся и бредут, растекаются в стороны, заходят в «пазуху», за лес. Витька загорелся: «Давай перехватим! Давай!» Мне-то не очень азартно заниматься оленями – не за ними прилетели, а он свое гнет, даже глаза заблестели. Ну, ладно. Беру я «тозовку», у него пятизарядка, и ходом по ряму. Бежим, еще не набрали силы после города, задыхаемся. Километра два отмерили. Пересекли ту «пазуху». Кедры сухие в навале друг на друга. Мы спрятались за один из них, смотрим. Стадо неторопливо приближается. Передний бык наткнулся на наши следы, зафыркал и туда-сюда по одному месту. А с ним и все стадо заволновалось. Я начал с «тозовки» щелкать, слышно – попадаю. Да разве крупного зверя сходу свалишь маленькой пулькой? Кричу Витьке: «А ты чего зыришь?! Стреляй!..» Он тогда вскинулся и с пятизарядки: бах, бах, бах… Олени в разные стороны по болоту. Только брызги полетели. На месте ни одного не осталось. Я Витьке: «Ты в кого стрелял?» «В кучу, – говорит, – они один к одному бежали…» Вот тебе и стрелок…

Вышли на край болота, видим – вдалеке один олень идет и падает, идет и падает. «Подранок! – кричит Витька. – Зацепили! Бежим!» Глянул на него с усмешкой: «Буду я по болоту жилы рвать. Куда он теперь денется. Сейчас придем в избушку, попьем чаю, возьмем собак, и все дела…» Так и поступили. Но с ходу найти зверя не удалось. Часа два лазили по болоту. Следов свежих много: собаки в растерянности. Уже к вечеру, умаявшись, слышим – Тында залаяла. Мы туда. Подходим, стоит бык, возле него собаки крутятся. Я взял у Витьки пятизарядку, подошел поближе к зверю – метров на пятнадцать, и выстрелил. Олень упал, задрыгал ногами, собаки на него. Думаю, заденет какую-нибудь копытом и изувечит. Схватил «тозовку» и в ухо быку. Все – затих. «Ну, вот и мясо. Повезло в первый день…» Витька стоит, небольшой, в очках, какой-то жалкий, и мне: «Михалыч, а что у него одного рога нет?» Глянул – и точно. Пуля отбила один рог.

Обработал я добычу. Перетаскали мясо в избушку, залили водой с уксусом. Я всегда его брал шашлыки делать. А сам у потрохов и копыт, оставленных на болоте, четыре капкана поставил. На другой день приходим – три соболя в них попалось. Этот хищник, если кровь почует, обязательно на нее прибежит, и другие за ним потянутся. Вариант беспроигрышный.

Известный на весь наш Север охотник-промысловик Витька Федоренко начинал подкармливать соболей еще за месяц до промыслов. Добывал лося и поднимался вдвоем с женой на лодке от устья Аю по своему участку. В приметных местах он оставлял не взведенные капканы и на каждый из них клал кусок мяса. Соболи и сбегались на эти приманки со всей округи. А, как только начинался промысел, капканы взводились – ясно, что привыкший к подкормке соболь шел в ловушки без всяких предосторожностей…

На другой день пошел я смотреть капканы. Тында вперед убежала. Слышу – заскулила, ковыляет ко мне. На задней лапе – капкан. «Ты что ж, – говорю, – дурочка, в капкан-то залезала?» Скулит, смотрит жалобно. Она в общем-то знала капканы и всегда их обходила. А тут – на тебе. Освободил ей ногу – и к ловушкам. В одном капкане соболь придушенный. Понял я, что случилось. Видимо, зверек еще живой был, Тында и кинулась на него и залетела задней ногой в другой капкан, спрятанный рядом.

Ну ладно. Стали мы промышлять. Несколько соболей взяли. А через пару недель снег выпал. Морозцем потянуло. Я решил идти на дальнюю избушку, поднимать путики. Двигаемся гуськом: я, как всегда, впереди, Витька – сзади. А олени заходили с болота в лес, весь снег избит, истоптан, ловушки чуть ли не все сломаны. Оглядываюсь на Витьку, а тут лесина, я запнулся о нее и упал. Смотрю, сзади олени откуда-то несутся. Может, собаки их стронули. И на Витьку. Кричу ему: «Стреляй!» А там прогалина между кустов небольшая, как он успел выстрелить – один бык и завалился. Снова нам мясца подвалило, и недалеко от избушки, шибко не упираться, перетаскивая.

Навалились мы на шашлыки из того мяса, что было в уксусе заквашено, и у меня живот расстроился. Надо промышлять, а я бегаю беспрерывно туда-сюда. Сяду соболя обдирать и не выдерживаю. Неделю мучил меня этот понос, и я подумал, что заболел дизентерией. Таблеток – никаких, трав – тоже. Мучаюсь, дело не дело. А мне зачастую по промыслу сны вещие перепадали. Напарники, что охотились со мной, часто спрашивали по утрам, что мне снилось. Если баба голая – соболь будет железно, если полковник – тоже, а в тот раз, на дальней избушке, даже проснулся раньше времени. Перед глазами еще не потухло странное видение: три обнаженные женщины, в шерсти, бегут куда-то, а над ними два ворона летают. Витьке говорю: «Я такого еще никогда не видел…» Посмеялись – и на путик.

Собаки залаяли. Стоит сухой высокий пень. Тында наверх лает, а остальные снизу роются. Непонятно. Я постучал обухом по высохшей до звона древесине – никого. Говорю Витьке: «А ну, поднимись, посмотри сверху, что там». Подсадил его, и только Витька заглянул в пустое нутро пня, как оттуда вынеслись три белки. Он с этого пня кувырком – вот тебе и три волосатых бабы из моего сна! А Витька не ушибся и мне в ответ: «А где два черных ворона?» – «Это мы с тобой»…

Охотимся. Время идет. Близятся дни выхода из тайги. Я предлагаю Витьке сходить к томскому охотнику – Саньке Михневичу. Угодья его по соседству с моими – на речке Горелой. Там много осинника, и много лосей. Санька, промышляя пушнину, попутно мясо заготавливал – за ним обязательно вертолет присылали: неплохо подстраховаться и узнать, на какое число это намечено. Вдруг уговор с нашими вертолетчиками каким-то образом сорвется, что ни раз бывало, тогда можно будет улететь в Новый Васюган, а оттуда – в Омск.

Двинулись к устью Горелой рано – километров двадцать пять идти, в день только-только можно уложиться. В декабре светового времени с воробьиный поскок. Дорога туда мне знакомая. Хоть и напрягаемся, но и собак слушаем. Выбрались на «профиль». До Санькиной избушки осталось пару километров. Хоп – собаки загнали на пихту соболя! Я из винтовки попал ему в голову, а он застрял в развилке. Да на самом верху! Давай я стрелять в эту ветку, надеясь ее перебить. Раз десять выстрелил – бесполезно. А в таком случае зло во мне поднимается – пулей уже никуда не попаду. Забираю у Витьки пятизарядку – уж с нее-то трудно смазать. Бах, бах – четыре раза отгрохотал, а Витька мне так спокойно: «Михалыч, последняя пуля осталась. Больше патронов нету, а нам еще обратно идти». Присел я на колодину, чтобы успокоится, а время не терпит. Дело к вечеру, час, полтора, и темнота наплывет. «Будем рубить!» – решаю. Жалко дерево, да иного выхода нет. Бросать добытого соболя не только в убыток, но и нельзя по таежному поверью: удача навсегда отвернется. А я таежные законы уважаю – есть в них своя истина, проверенная годами. Пойдешь поперек – все: лес упрямства никому не прощает…

Взялись мы за топоры. Рубим, рубим. Собаки вокруг вертятся, посматривают вверх. Набиваю ладони о топорище, а сам думаю: «Упадет пихта – сколько снега взорвется, где будешь искать этого соболя…» Но начатое дело продолжаю, как бы по инерции. Топоры звенят от крепкой древесины. Удары по рукам отдаются во всем теле. Кое-как, в ядреном запале, дотюкали толстенный ствол – пошла в наклон пихта. Еще пару ударов, и она, ломая все перед собой, рухнула, как бомба. Снегу поднялось столько, что собак не видно. Подождали, пока он осядет, и давай искать соболя. Все излазили, до земли прощупали, собаки извертелись – нет зверька и все тут. Отлетел, видимо, он при ударе куда-то. А куда? Где? Оглянулся – а метрах в двадцати стоит мой молодой пес Аяврик и держит соболя в зубах. Вот тебе и первогодок. Забрал я этого соболя – и на лыжи.

Пока выходили на Санькин путик – затемнело, а следов нет. Собаки, все четыре, рядом бегут. Вот и визир. От него до избушки меньше километра, и обычно Санька, возвращаясь с охоты, всегда выходил на него. Лыжни нет. Вокруг чистый снег. Понял я, что Санька по каким-то причинам в этот сезон не промышлял.

Осталось до избушки метров двести. Собаки заволновались, забегали и как рванут в сторону, и сразу залаяли взахлеб. Из-за деревьев черная громада нарисовалась. Лось! Я выхватил у Витьки пятизарядку и давай палить. А он дослал в накопитель патроны с картечью. Тот, единственный, пулевой, оставшийся от стрельбы по веткам, вновь оказался последним. Ясно, что такую махину, как лось, картечью враз не свалишь. Рванул зверь в лес. Собаки за ним. Минут пять прошло, слышим – залаяли. И на одном месте. «Все, – говорю, – поставили!» Бросили мы на снег рюкзаки и прямиком на лай. Прибежали. Собаки крутят на месте лося, а он заметно на переднюю ногу припадает – значит, ранен.

Подкрался я шагов на пятнадцать и выстрелил зверю в шею. Лось упал, но еще не замертво – может любую из разъяренных собак ударить ногой, а это смертельно. Снова пришлось стрелять зверю между ушей. На том и закончилось все.

Когда стали разделывать лося, то заметили, что картечь от первых моих выстрелов прошила ему лопатку во многих местах. Обречен был зверь.

Из Витьки помощник почти никакой. Так, где одну ногу подержит, где другую. А я был в штормовке – я всегда, если не шибко холодно, надеваю свитер, а на него штормовку, так легче ходить. Работая внаклонку, волей-неволей обнажаешь поясницу. А я вспотел, когда бежали на лай, и ветерок стылый потянул в ночь. Чувствую – спину леденит, а останавливаться некогда: задубеет туша на морозе – тогда ее ничем не возьмешь. Костер хотя и горел, но толку от него немного: так – светил мало-мальски – и то ладно.

Часа три я возился с лосем – до полноты ночи. Огонь трепетал в костре. Собаки рядом вертелись. Отмахну пласт брюшины, кину – они хватают. Разложили мы куски мяса по снегу, присыпали сверху и пошли в избушку. Дрова рядом, заготовлены еще в прошлую осень. Сухие, отменные. Давай мы печку топить. А избушка настыла без хозяина, много нужно тепла, чтобы ее прогреть. Но худо-бедно переночевали.

Утром я поглядел, а молодой Аяврик обожрался, идти не может. Давай мясо на Санькину сайбу таскать Вертолет за нами прилетит – заберем. Двадцать пять километров для той машины не расстояние. А таскали как: положишь в рюкзак кусок килограммов на тридцать – и пошел. Тут я и добавил еще к ночной простуде холодных процедур: мясо за ночь замерзло и стылым камнем спину утюжило.

Перенесли все мясо и решили возвращаться в свою базовую избушку. Глядь, а молодой кобель обожрался и идти не может, раздуло его пузырем. Маялись, маялись с ним, я и говорю Витьке: «Пошли, оклемается – прибежит. Лыжня накатана, не заплутает…»

Ушли, а на другой день я все же решил сбегать за Аявриком. Мяса, думаю, там на ногах и голове много осталось, пока не сожрет все – не придет. По накатанной лыжне двадцать пять километров для таежника не расстояние. Прибежал туда – лежит. Стал звать с собой – ни в какую. Валяется на снегу, и все тут. Задело меня. Привязал его на веревку, палкой, палкой – бесполезно. А я прибежал весь мокрый. Мне надо было костер разжечь и остыть у костра, а я давай растапливать печку в промерзшей избушке, чтобы чаю вскипятить, и добавил холодного душа спине. Напился чаю, и кое-как на веревке, да из-под палки довел пса до своего зимовья. Двигался медленно и еще подпростыл.

К вечеру я занедужил. Спину стало разламывать, ни согнуться, ни разогнуться. Понял – дело серьезное, а у нас питание к рации село. Что делать? Решаю, пока еще совсем не скрутило, сходить в верховья Демьянки, на участок Василия Пакуса. Охотник серьезный. У него могла быть исправная рация. Я приблизительно знал, где находится его основная избушка, и указывал Виктору направление, а сам, по готовой лыжне, двигался сзади. Шел, как заводной, стиснув зубы. В глазах то затемнение, то огонь. Собаки нет-нет, да и взлаивали где-то, но не до них было.

К полдню миновали долгий лесной отъем, огибающий истоки Верхней Демьянки и вышли к самой его оконечности. Там, у мыса, увидели избушку. Подъехали. В порог воткнут топор – значит, Василий закончил промысел и ушел. Рация и у него оказалась неисправной.

Назад я плелся сам не свой. Даже не смотрел по сторонам. Перед глазами только Витькина спина да лыжня. Кое-как добрались до своей избушки. Натопили печку пожарче, и я стал спину греть. Ощущение такое, будто кожа на пояснице от жара коробится, а боль внутри все шевелиться, стреляет в разные стороны, хотя и не так остро, как на холоде. Витька кричит: «Михалыч, паленым пахнет, спечешися!» А я терплю. Зато ночью было несколько спокойнее. Днем снова приступы боли. Иной раз корежило так, что губы прикусывал, чтобы не взвыть.

В таких муках прошло дня четыре. Время перекрыло условленное число залета «вертушки». О выходе на Васюган в таком состоянии нечего было и думать: идти больным за сотни верст – значит, идти на верную гибель. А у нас закончились сухари. Хотя и говорят: мясо есть – с голоду не умрешь, но после нескольких дней питания одним мясом наступает такой на него отврат, что силой пихай в рот – не запихаешь.

Понимая, что рано или поздно нас все равно хватятся и пришлют вертолет, говорю Витьке: «Сходи на Демьянку, где мы были, там возьмешь в сайбе у Василия сухарей – и назад. Будем ждать помощи – сколько сможем. Про нас знают многие, в том числе и директор госпромхоза. На погибель не бросят…» Витька поежился, поежился и закрутил головой: «Не, Михалыч, не пойду я один – рискованно: вдруг снег выпадет? Заблужусь. Да и тебя в таком состоянии бросать нельзя…» Был в его словах здравый смысл, но и без хлеба, на одном мясе тягостно. Сколько еще придется жить в зимовье – неизвестно…

И снова мы двинулись к Верхней Демьянке вдвоем. Снова, и намного сильнее, захомутала меня болезнь. Еле на ногах держался. Мысли одни: не упасть, дойти. Тело тяжелело до неподъемности, по нему боль роилась. Но был еще какой-то резерв моих возможностей – дошел. Взяли мы сухарей, сколько положено брать из чужих припасов в экстренных случаях, и назад.

Еще несколько дней прошло в томительном ожидании, в болезни. Я слабел и слабел. В груди стало покалывать, мысли нехорошие появились. По натуре я оптимист, никогда не сгибался под любыми обстоятельствами, а тут нет-нет, да и о худшем стал подумывать: «Что там внутри у меня завязалось – неизвестно? Хватит ли сил организму бороться с недугом? Успеет ли прибыть вовремя помощь?»

В таком угнетенном состоянии подкатил конец года. Нашли мы с Витькой последний брикет киселя в наших запасах, заварили его и встретили Новый год. Даже песни попели. И вроде легче мне стало: боль будто притаилась, слушая наши разговоры, веселые песни, воспоминания о прошлых застольях на Новый год…

И погода устоялась чудная! Мягкий снежок закрыл все застаревшие следы, все темные пятна, повис хлопьями на лапах хвои и на ветках. Ну чем не новогодние гирлянды! Мороз не ощутимый. Тихо, сонно. Первобытно…

Еще дня через три Витька занес последний кусок мяса – есть больше нечего, кроме небольшого запаса сухарей. А в сайбе, подле избушки Саньки Михневича, чуть ли не туша нашей лосятины. Снова надо становиться на лыжи и идти на Горелую.

Через прошивающую боль, непреодолимую муку дотащился до избушки, а там заколотилось сердце как никогда. Даже в захлебе самого тяжелого бега не било оно в ребра упругим мячиком. И слабость растеклась по телу, ноги задрожали. А та, давняя боль в спине, и вовсе закрутила по пояснице вензеля каленым железом.

Витька заволновался, забегал, закрутился. «Все, – пересиливая боль, как можно спокойнее прервал я его суетню. – Давай прогревай избушку – будем здесь ночевать». Сказал, а сам кое-как добрался до нар и прилег.

Где-то через полчаса-час уловил какой-то рокот. Вначале подумал – грезится. Приоткрыл веки, послушал – нет, гул реальный и все сильнее и сильнее становится. Крикнул Витьку, а вместо него в дверях другой Витька появился – Червяковский. Вмиг пронеслась какая-то сторонняя мысль – спасены! Ну, разговоры: как да что, да откуда.

Оказывается, он проехал в нашу базовую избушку на снегоходе от самого Васисса, по болоту, с напарником. Никого нет, а печка еще теплая. По лыжне они и отыскали нас.

Положили меня на нарты, зацепили их за снегоход – и назад тихим ходом. Только выбрались на болото – снова гул. Вертолет! А день хмурый, куржаком все засыпало. Сверху весь лес в таком случае, как одно заснеженное поле. Но пилот уже знал мою точку, Вышел прямо на нее. В салоне: директор госпромхоза Смирнов и медсестра. Она сразу вкатила мне два укола – и на носилки.

Поднялся вертолет и в Тару. Там уже ждала нас скорая помощь. Меня в больницу, а я во всем таежном, закопченный, в старой одежде, в чирках. Волнения – никакого. Да и боль поутихла после уколов. А за Витькой уже брат Вовка приехал на машине, ждал нас. Витька со мной до самой приемной дошел. «Пока я то-се, – наказываю ему, – сдай пушнину в госпромхоз и забери в город собак…»

Рассказал я врачу все по порядку и про понос после оленьего мяса не утаил. Смотрю – еще один доктор явился. Поговорили они, и в коридор, зашептались, а дверь оставили приоткрытой. Мне все слышно. «Надо его в инфекционное отделение, – говорит тот, что пришел. – Видимо, у него брюшной тиф…» Заиграло во мне несогласие. «Э, – думаю, – не вылечат они тут меня, а угробят…» И тихонько шасть из больницы. На машину к Вовке – и на автовокзал. Купили мне билет, и я решил позвонить Смирнову. «Ты где? – спрашивает он. – Тебя уже милиция разыскивает…» Рассказал, что да как, и в город. А там уже секретарша растрезвонила всем, что меня везут, замерзшего.

Дома посоветовался с женой – она врач, и в больницу, сдавать анализы.

Вечером звонок. Открываю – стоят мои охотники, и глаза у всех округлились. Оказывается, они, поверив слухам, решили выразить моей жене соболезнование. Сашка Болотский даже предлагал венок купить и с ним заявиться. Да решили вначале узнать, когда похороны…

Стоят, растерялись. Я им: «Чего стали? Проходите…» Они и рассказали про свой конфуз. Радость, разговоры. Ну а после выпили за общее здравие…

4

В один из сезонов напросился со мной в большой лес, как я зову свой участок на Егольяхе, художник Владимир Иванович Тумашов. Год был урожайный на ягоду, и я решил залететь в угодья пораньше, чтобы побрать клюквы на сдачу в госпромхоз, да и себя не обидеть. Вышли мы на болото в самое клюквенное место, а там все исхожено медведем. По следам, оставленным на грязи, я понял, что лакомилась ягодой медведица с медвежатами. Иметь дело с медведицей при лончаках – опасно: зверь с малышами непредсказуем. Но и уходить с освоенного болота, искать ягоду где-то в другом месте только из-за того, что звери там набродили, неразумно. Пришлось таскать с собой карабин на всякий случай. Но с неделю мы брали ягоду без происшествий.

К концу октября я добыл одну белку, чтобы определить состояние меха. Мы всегда, независимо от календарных сроков, твердо устанавливающих дату открытия промыслового сезона, прежде чем начать промысел, отстреливали одного, двух зверьков на пробу. Если мех оказывался выходным – начинали охотиться, если нет – ждали, несмотря на то что официальная дата открытия охоты уже наступала. Взятая белка была еще не с совсем дошедшей остью, и я решил, пока есть время, вести новый путик. Взяли мы продуктов на несколько дней и пошли правой стороной Егольяха, к устью речушки Ножевой.

Идем себе в радость. Я затеси делаю на деревьях, Владимир Иванович кое-какой валежник с путика убирает, ветки кустов заламывает. Погода солнечная, с легким морозцем. На хвое и ветках иней блестит, переливается перламутром. Каждое дерево свою песню поет. Свои звуки гонит в пространство. И только человеку кажется, что лес застыл в настоявшейся тишине. На самом деле это не так: лес поет, но нам не дано слышать эту песню. Вернее, дано, но не всем, а лишь тем, кто может воспринимать ее не ухом, а душой. В гармонии с природой и воздух, чистый, бодряще холодный, что родниковая вода, отзывчивый на любой тонкий, даже кажущийся, звук. Он распирает легкие до беспредельной глубины, до сладкого замирания. Взгляд, обостренный прозрачностью воздуха, благостно плывет и плывет от залитых солнцем искрящихся, задернутых легким маревом радужных оттенков лесных пространств, к широкому окоему, залитому тончайшей лазурью. Плывет и не может остановиться, сосредоточиться на чем-нибудь едином. Так притягательны все краски позднего осеннего леса, и нет в нем чего-то особенного, что фиксировало бы взгляд – красота его цельна и разорвать ее, даже мысленно или бессознательно, невозможно.

Две ночи провели у костра. Обычно чернота осенних ночей до того густеет, что кажется при любой мало-мальски заметной вспышке пламени, на особо сухих сучьях, она боязливо отпрыгивает от освещенного костром места. С такой вот ночью была вторая наша ночевка, уже перед выходом на бугровой лес. Мы почти задремали, когда собаки вдруг сорвались со своих лежек, вблизи костра и начали злобно лаять в ту самую непробивную черноту. Причем, не покидая освещенного места. Обычно, так собаки лают на незнакомого человека, и я насторожился: откуда в такой глуши мог появиться человек? На всякий случай придвинул карабин поближе к себе, а Владимира Ивановича предупредил: «Сейчас какой-то гость к нам пожалует…» Прицыкнув на собак, сразу замолчавших, прислушался, но даже веточки не хрустнуло в залитой сажевой теменью тайге – в ушах лишь слабо-слабо шумело. Кто мог так осторожно ходить в непроглядном ночном лесу? Какой такой человек или зверь? А ведь собаки на всякие там простые шорохи лаять не будут?! Тем более так злобно. Шли минуты напряженного ожидания, а никто не появлялся. «Возможно, медведь где-то неподалеку шарился, – размышлял я, – хотя зверь обычно побаивается огня. Да и собаки бы не выдержали, по-другому бы себя вели, активнее?..» Просидев с полчаса в таком размышлении, мы решили спать. Пусть кто-то там ходит-бродит – собаки все равно предупредят о возможной опасности. Но, ни ночью, ни утром ничего не случилось. Та ночная собачья тревога, со злобным лаем, так и осталась для меня загадкой.

На обратном пути почти на том же месте, где случилось ночное происшествие, собаки куда-то исчезли. Двигаться дальше без них я не стал: просто так собаки меня не бросят – что-то их задержало. Мы повесили на сучья рюкзаки с оставшимися продуктами и стали прислушиваться, двигаясь по спирали. Минут через десять я уловил едва различимый лай где-то на юго-западе и сказал об этом Владимиру Ивановичу. «Надо идти – просто так они лаять не будут…» Налегке мы, где на карачках, где прыгая и балансируя по колодинам, пробрались через завалы сухого леса и вышли на какую-то опушку. Вижу, все три собаки сидят возле елки и потявкивают. Даже зло на них поднялось: из-за какой-то там белки мы столько чалились! Поднял я винтовку и выстрелил в хвою – на самой верхней ветке мелькнуло что-то темное. Соболь! Выстрелил в ту хвою еще раз. Соболь и нарисовался на самом конце ветки. Я прицелился ему в головку и хлопнул. Миг – и всегда желанная добыча в руках. Осмотрел зверушку – шерсть добрая, значит – пора начинать промысел. Когда говорят, что кто-то там белку бьет в глаз, не верьте. Чепуха это самая настоящая. В кроне дерева чаще всего почти на самой вершине, глаза у белки не увидишь. Стреляют зверька обычно в голову, и пулька нередко прошивает ее как раз или через глаза или рядом с ними. Этим и создается неверное представление о меткости стрельбы.

Не так обрадовал добытый соболь, как то, что пушной зверь выкунел, и наступала самая жаркая, самая отрадная пора – промысел. Повернули назад, к оставленным рюкзакам. Но не прошли и половины пути, как собаки снова зачелночили в чащобе, унеслись куда-то вперед, а вскоре и залаяли. Опять соболь! Забрался в дупло наполовину сломаной сухостоины. Стучал Владимир Иванович по ней топором, стучал, а зверушка хитрым оказался – сидит себе внутри, не высовывается. Будто знал, что я его с винтовкой наготове поджидаю. Собаки заливаются лаем, скребут когтями ствол сухостоины, а он в пол-охвата толщиной, и до верхушки – места давнего облома не достать. Решили рубить сухостоину. Сперва напарник потел, а я стоял с винтовкой в руках – авось не выдержит соболь оглушающего стука и высунет голову наружу – в дупле-то при таких ударах наверняка гул стоит, как в пустой бочке. Затем я принялся тяпать крепкую, высушенную многолетним солнцем, древесину, а Владимир Иванович караулил зверушку. И, как часто бывает, везет новичкам: не перенес соболь адского грохота, высунулся. Владимир Иванович и стрельнул по его округлой головке. И то ли попал, и соболь свалился назад мертвым, то ли промазал и окончательно загнал зверька в дупло. И от того, и от другого легче не стало: сухостоину, бесспорно, надо было валить на землю. Одно утешало – стреляный соболь не мог больше выкинуть какой-нибудь фортель. Так оно и получилось: отбив руки о топорище, взмокнув до горячего пота, мы все же свалили сухое дерево и достали из дупла уже неживого соболя. Но радость наша была преждевременной: вернувшись к рюкзакам, мы увидели, что они разорваны и валяются на земле. Не иначе как медведь порешил и наши рюкзаки, и наши продукты. Это не только огорчило, но и встревожило. «Давай будем двигаться к базовой избушке, не отдыхая, насколько сил хватит, – предложил я Владимиру Ивановичу, – а то как бы зверь там не похозяйничал. Да и встречаться нам с медведем сейчас опасно – с одной малокалиберной винтовкой от него не отбиться». И мы, уже не обращая внимания на то, что собаки нет-нет да и ставили под выстрел белок, ходко лавировали в лесных завалах. Уже в сумерках мы подошли к избушке. Глядим – дверь распахнута, а она была лопатой подперта. Лопата со сломанным черенком валяется рядом. Полкосяка изгрызано. Но собаки прошли к зимовью спокойно – значит, зверя в избушке и поблизости не было. Внутри зимовья все находилось на своих местах. Только проводку зверь всю сорвал и на улицу выбросил. Владимир Иванович решил сходить за водой, пока еще не совсем стемнело – спуск к речке крутой, извилистый, в темноте там голову свернешь. Он пошел, а я стал собакам и себе варево готовить. Пока то да се, густо затемнело, и вдруг собаки подняли лай, повернувшись в сторону туалета, стоявшего отдаленно у дерева. Я схватил штуцер и отвязал собак. Они в лес. Слышу, треск пошел. Пришлось бабахнуть пару раз вверх. Стрелять в темноту, в сторону треска, я воздержался – мало ли кто там вломился в чащобу. Собаки быстро вернулись. Я Душмана и молодого Зыбу привязал, а Кукшу оставил на свободе. Она всю ночь тявкала, спать не давала.

Утром я сам стал спускаться к реке, за водой. Вижу, в одном месте, под обрывом, медвежьи следы и шерсть. Спина захолодела – это зверь тут таился, как он только на Владимира Ивановича не кинулся?! Вероятно, сбежал из своего укрытия, как только мы начали подходить к зимовью. Не стал я говорить напарнику о том, что увидел, и пошел к туалету. И там медвежьи следы. За туалетом стоял зверюга – нас караулил. Там его и учуяли собаки, подняли лай. Прошел я к сайбе. На столбах погрызы. Да столбы у меня наполовину жестью обиты, а повыше – железные штыри в них заколочены. Медведю жесть и штыри не под силу оказались. Капельки крови я кое-где разглядел. «Теперь этот зверь не оставит нас в покое, – заключил я, рассказав о своих наблюдениях Владимиру Ивановичу. – Не понравилось «хозяину», что мы появились в его владениях. Теперь кто кого: или мы его, или он нас. Будь, что будет, но завтра надо начинать промысел. Пойдем на запад, в сторону верховьев Демьянки. Там у меня стационарная палатка с печкой, раскладушками, вся заделана кошмой. В ней ночевать лучше, чем в избушке…» На том и остановились, а наутро выпал снег. Легкий, пушистый, он едва притрусил землю. Милое дело для промысла…

Перешли мы пойму и по увалу поднялись в ельник. Собаки забегали, заволновались, принюхиваясь. Я насторожился, наблюдая за их поведением, и решил сделать круг. И точно – за нами шел медведь. На снегу было четко видно его когтисто-косолапые следы. Затревожился я – положение складывалось не лучшим образом для начала промысла. «Скорее всего, конец нашей палатке, – предположил я. – Этот медведь явно рассержен чем-то и будет пакостить до тех пор, пока не ляжет в берлогу или не столкнется с нами…» Взял я на поводок Душмана – пес был отменный, никого не боялся, под медведем побывал, а соболей, белок брал только так, без промашки. В общем, шел и на пернатую дичь, и на любого зверя.

Проскочил я с ним по медвежьим следам с полкилометра и вернулся: махнул медведь на другую сторону речки через такой завал, что ноги на нем сломать проще простого. Душман все поглядывал на тот берег, и я присматривался к угрюмым ельникам по-над взлобком, но ничто не нарушало сонный покой ушедшего в зиму леса.

Пока дошли до палатки, добыли несколько белок и одного соболя. Захолодало. А палатка, как я и предполагал, оказалась разорванной. Печка раскурочена, выброшена в кусты. Кое-как заделали огромные прорехи лапником, присыпали снегом и переночевали.

Утром направились в дальнюю избушку, на север. Там охотились с неделю. И охотились неплохо. Одних соболей, не считая белок, брали в среднем по два хвоста в день. Но и там, когда мы удалялись от избушки далеко к западу, за путик, в сторону нашей изорванной палатки, нет-нет да и встречали медвежьи следы, но дальше, к северу, к избушке в вершине речки Ножевой, зверь не приходил. Вероятно, граница его владений оставалась южнее нашего путика.

Два раза мы возвращались в базовое зимовье, а к концу ноября окончательно в нем обосновались. Медвежьи следы исчезли, и я предположил, что зверь где-то залег в берлогу. Соседство неспокойного хищника меня не устраивало. Неизвестно, что выкинет этот «хозяин» тайги в следующее лето или в начале сезона. Скорее всего, это он в прошлую осень свалил у меня сайбу возле первой избушки. Посоветовавшись, решили искать берлогу и брать зверя. Больше всего топтался он в тех местах, где стояла палатка, и я предположил, что где-то там он и сделал себе берлогу. На промысле каждый день дорог, но я все же решил потратить день-два на медведя.

Для поиска берлоги мы выбрали ясный морозный день и направились в сторону палатки. На следы промысловых зверушек мы не обращали внимания – решили лишний раз не шуметь. Собак я с поводков отпустил, чтобы быстрее двигаться, и они убежали в сторону истоков Демьянки.

Мороз. Ветер. Поземка навстречу. А через болото идти километров пять-шесть. Чтобы согреться, двигались в напор, из последних сил. Волосы под шапкой и спина покрывались мокротой, а грудь и бока стыли от пробивного ветра. Горело лицо, зябли руки…

Часа через два вышли к ряму. Стало тише. На низких сосенках огромные шапки снега. Чуть заденешь какую-нибудь лапу, и на голову обрушивается лавина снега. От его жгучего проникновения за шиворот спасали башлыки. Но все равно приятного мало. С полчаса шли по затененному низкорослой хвоей ряму, то и дело уклоняясь от плотного лапника и выкручивая лыжами вензеля, чтобы не зацепить какую-нибудь валежину, присыпанную снегом. А их в ряму чуть ли не на каждом шагу. Сухолом такой, что того и гляди или лыжу сломаешь, или напорешься.

Стали пересекать профиль, слышу, где-то далеко собаки залаяли. Вначале Душман затявкал, а потом молодые, в два голоса. Душмана не стало слышно. А я верю только Душману. Пока он не начнет лаять – с места не тронусь. Остановились. Слушаем. Владимир Иванович не выдержал: «Пойдем на лай, а то спину коробит от холода». Не успел я ему ответить – из-за деревьев вывернулся Душман. «А ты тут чего делаешь? – кричу кобелю. – Лаял, лаял и сюда прибежал». Он возле нас покрутился, чуть-чуть помедлил, повернув голову в сторону лая и рванул на махах вдоль просеки. Его поведение озадачило. Владимир Иванович тронулся было за ним, но я поднял руку: «Тем молодым собакам я не верю. Пока Душман не подаст снова голос – будем ждать. Лишний раз выламываться по ряму не желаю…»

А мороз вроде бы крепчать стал. Даже небо, рваными клоками высвеченное над рямом, было каким-то бледно-серым, будто примороженным к чему-то, более высокому, находящемуся там, за этой серой пеленой. Наплывы солнечного света в прорехах между лапами маломощных сосен отливали медью, бросая на их молочно-белый покров сине-зеленые тени, и казалось, что все стыло и мертво в этом диком, задавленном снегом лесу. Но далеко-далеко бились живые голоса, то громче, то тише, но несмолкаемо-зовуще. «Я замерзаю, – снова не выдержал мой напарник. – Давай будем двигаться».

Прошло минут пятнадцать, как ушел на лай Душман, а голоса его все не было слышно. Я и сам лишь терпел холодный обмет стынущего тела и махнул рукой: «Давай потихоньку, чтобы согреться…» Не успели мы пройти профилем и сотню метров, как послышался голос Душмана. «Кого они там загнали? – размышляю вслух. – Поди, соболя? Да он сейчас на болоте держаться вряд ли будет. Это по осени, когда ягода, которую он с удовольствием поедает, еще можно застать соболя в ряму. Я в прошлом году добыл трех в этих местах…» – «А вдруг они на берлогу наткнулись?» – высказал предположение Владимир Иванович. «Да ну! – говорю. – Какая может быть берлога на болоте, сыро?»

С полчаса пробирались мы сухоломом к собакам. Хоп – след соболя и поперек его два собачьих – погнали зверька. «Что я говорил? – обращаюсь к напарнику. – Сейчас проволочной петлей живого соболя поймаем. Сосенки-то низкие. Он в двух метрах будет сидеть. Накинем ему петлю на голову, и все. На базе отменные испытания проведем…» А моток мягкой проволоки у меня всегда с собой в кармане.

Загорелись затеей. Ломимся дальше. Снег с лапника попадает на лицо, тает и тут же ледком схватывается. Успевай смахивать. А руки стынут. Ноги немеют до судороги…

Не меньше часа пробирались к собакам. Уже близко их лай. Смотрю, молодой Зыба бежит нам навстречу, и вижу впереди что-то большое, белое. Возле этого белого собаки беснуются. Ближе, ближе. Осталось метров пятнадцать. А это нечто вроде копны сена, присыпанной снегом. «Откуда тут копна?» – мелькнула мысль. И тут на самом верху этой «копны» показалась медвежья голова. «Так это берлога!» – высверкнулась догадка. А руки сами собой сдернули штуцер с плеча. В такой ситуации нередко все решают мгновенья. От первого выстрела пуля взметнула снежок рядом с головой зверя. Медведь присел. То ли со сна понять ничего не мог, то ли собак испугался. Я стал к сосенке, приложился точнее – бац! Голова зверя посунулась на край гнезда. Собаки наверх, злобствуют. Я подбежал поближе и в третий раз выстрелил под ухо. Медведь осел, заваливаясь в сооруженное им гнездо. Пар пошел оттуда…

Сколько охочусь – больше такой берлоги не встречал. Натаскал зверь сушняку на кочки, настелил на него багульника и вокруг загородил все валежником, сучьями, закидал тем же багульником. Получился какой-то кокон диаметром метра два. Занесло его снегом, и чем не берлога? Но как залез в нее медведь, не повредив шаткую кучку валежника? Как закрывался? Как спал? Сидя? Чудеса – да и только.

Пришлось разрубать топорами все это сооружение, чтобы вытащить из него добытого зверя. Внушительный медведь был. Пока его обдирали да разделывали, накатились сумерки, а до избушки о-го-го сколько. Перетаскали мясо на лед небольшого озерка, накрыли шкурой – и в ночь, назад. Утешало одно – я знал дорогу напрямик, через болото. Пройти по ряму, от тех мест до его края, нам оставалось совсем немного.

Ветер к ночи утих, и вроде помягчило. А когда мы выбрались на болото, пошел снег. Снова все заслонила белая, движущаяся стенка, пришлось идти почти наугад, по компасу. И снова лыжи, проваливаясь глубоко в рыхлый снег, бились то о замороженные до каменной твердости кочки, то о колодник, спрятанный в кустиках багульника. Ноги от постоянного напряжения деревенели. Силы таяли. Шаткое наше движение в густом, быстро падающем снеге, казалось нереальностью, сном.

Лишь во второй половине ночи вышли мы к базовой избушке, упластавшись до изнеможения. Зато какая благодать нас ожидала! Натопили печку, наварили медвежатины, наелись до отвала, напились обжигающего чая – и на нары. Разве можно сравнить с чем-то тот глубокий, проникающий в каждую клетку тела, отдых? Такое блаженство, такое физическое и душевное удовлетворение – вряд ли можно испытать при каких-либо других условиях, иных обстоятельствах…

Через день за нами прилетел вертолет.

5

Был и второй вынужденный выход к Новому Васюгану.

Залетели мы на Егольях с опытным охотником Николаем Соколовым. Удачно отпромышляли, а обещанного вертолета за нами нет как нет. Сидим в избушке, доедаем последние продукты. Недели за две до этого добыли лося. Мяса – сколько угодно, а хлеб с сухарями закончился. Не шибко аппетитно есть одно мясо без хлеба. Спасала крупа – супы варили. Да и привычные мы к неполноценной еде. И погода выдалась теплая. Морозов ниже десяти градусов не было за все время промыслов.

Прождали вертолет неделю после условленного срока и решили выходить к Новому Васюгану. Еще дня три ладили нарты. И опять та же история, что была тогда с Генкой Шмаковым: едва добрались до дальней избушки – нарты сломались. Я говорю Николаю: «У старой палатки есть лист железа. Я схожу за ним. Тут километров восемь. Согнем этот лист наподобие салазок, и будут нам нарты…» Так и сделали – неплохо получилось, но день потеряли. Наметили добираться до первой избушки Саньки – охотника, соседа, томского промысловика. Двинулись на восток по компасу. Мы идем впереди, топчем дорогу, а собаки по нашему следу нарты тянут. На нартах кроме всего палатка с печкой, чтобы можно было ночевать более-менее сносно в любом месте, где ночь застанет. Как шли, повторяться не буду: те же муки, о которых уже говорил не раз, те же условия. Только опасности прибавилось: болота почти не застыли – дышат, речки ходуном ходят под плохо окрепшим льдом, в промоинах и отдушинах. Ломимся, парим спины. На третий день добрались до Санькиной избушки, а он в тот год почему-то не промышлял. Необжитая избушка, холодная. Но переночевали, взяли из сайбы немного сухарей и двинулись дальше, спустившись на речку. Решили, хотя и намотаются на наши ноги лишние километры, зато собакам легче тащить по чистому месту нарты. А они, в любом случае, наши спасители.

День прошел без происшествий. По светлому да при солнце хорошо все видно. Дело к вечеру, а нам никак подходящего для ночевки места не попадалось. Как ни крути, без костра не обойтись, а для него хороший сушняк нужен. Затянули мы движение и не заметили, как сумерки зависли над речкой, тени поползли от берегов на заснеженный лед, затушевали опасные места, и не разглядели мы среди них потемневший от воды снег – вкатились на лыжах в воду. Хорошо, что это была лишь вода, выступившая на лед, а то бы нырнули в промоину, и кто знает, чем бы это закончилось.

А собаки уже измучились. Еще день-два такого хода, и они лягут. Решили бросить нарты из листа железа с палаткой и печкой, и идти дальше одной упряжкой, меняя собак. Периодически отдыхая, они вполне могли выдержать остаток пути даже без еды.

Прошли еще с полчаса в темном речном желобе и увидели белесый уклон пологого берега, густо зашитого поверху сушняком. Самое подходящее место для ночлега.

Вдвоем у костра спать гораздо сподручнее, чем в одиночку: один спит – другой костер поддерживает, дежурит. Затем места меняются. К тому времени я освоился спать на тонких жердинах, уложенных одна к одной на коротких бревешках и застеленных лапником. Сзади таких своеобразных лежанок делается высокая стенка из плотного лапника. От нее не только отражается тепло, идущее от костра, но и ветер не так проникает к лежанкам. Одно в данном случае не вызывает радости: на сооружение всех тех удобств требуется немало времени, а его чаще всего и не бывает. К тому же усталый, до дрожи в ногах, охотник не всегда найдет силы для такого обустройства ночлега. Но мы, хотя и уматывались в пласт, напрягая всю волю, делали себе и лежаки, и стенку, и костер. Добрый отдых сохранял жизненную энергию, позволяя двигаться дальше, тем более что все продукты у нас закончились и голод стал донимать сильнее и сильнее, а тут еще холода усилились.

Утром, в мутноватом свете наплывающей холодной, в изморози, зари, с трудом поднимая собак, потряхиванием за ошейник, вновь двинулись по речному льду. Но не успели мы миновать один из крутых поворотов реки, как собаки рванули от нас вместе с нартами. Мельком я заметил в снегу глубокую борозду наискось руслу и понял: выдра прошла. Кинулись мы за собаками, и Николай едва успел схватиться за нарты, тут и я подбежал, уперся в полоз. Всего-то метров пять-семь осталось до чернеющей, густо парящей на морозе, полыньи. Еще бы пару секунд, и собаки бы вместе с нартами ушли под лед, туда, куда ушла выдра, так взволновавшая их.

И весь тот день был неудачным: по руслу пошли завалы, и чуть ли не один за другим. А это такое нагромождение хвороста и бревен, что перейти через него, даже на карачках, невозможно. Приходилось выбираться на берег, обходить завалы по не менее завалежинному лесу, через чащобу и колодины. Да и крутизна берега в иных местах выдавалась такая, что глянь наверх, и шапка свалится. И это все с нартами, собаками по глубокому снегу, перетаскивалось большей частью на своем горбу…

Где-то в полдень на седьмой или восьмой день наших мучений выметнулся из-под одного из завалов соболь, прямо перед нами, и наверх, на обрыв, да не удержался на рыхлом снегу, заскользил назад. А разве могли собаки, даже измотанные многодневным тяжелым ходом, упустить такой момент, остаться спокойными к столь близкому появлению самого азартного для них зверька? Рванули они за ним, сбили меня нартами с ног – я шел впереди и топтал тропу. Сами с наскока вымахнули наверх, а нарты зависли – вот-вот рухнут вниз вместе с собаками. А падая в упряжи, сумбурной кучей, собаки наверняка покалечатся. Скорее интуитивно, чем сознательно, выхватил я нож, всегда висевший в ножнах на поясе, и перерезал постромки. Нарты, перевернувшись, рухнули с массой снега на лед, едва не зацепив меня, а собаки ушли на бугор. Слышим – визжат, тявкают. Что-то не то, и я кое-как стал карабкался наверх, весь вывалившись в снегу, а там еще кухта с кустов колючая, льдистая брызнула на лицо, сыграв искристой радугой на солнце. На скулах от нее поплыла влага, и щеки вмиг закуржавели – стынь стынью. Вижу, постромки от упряжи зацепились за сучья сухолома, и держат собак. Они и взвывают. А соболя и след простыл. Высвободил я своих, надежных: Юкона и Чару, а остальных придержал, потянул вниз по уже пропаханной мной тропе. Навстречу Николай в помощь. Кое-как спустились. Но упряжь частью осталась, а частью оборвалась на сучьях почти в клочья. Пришлось отпустить и остальных собак, сняв с них шлейки. Они и махнули снова наверх. Накинули мы оставшиеся ремни на плечи и сами потянули нарты, обходя злополучный завал узким промежутком между торчащими во все стороны бревнами и берегом. Только обогнули мысок, смотрим – на бугре один-единственный кедр стоит, а по нижнему, голому его суку соболь ходит. Вот незадача – у меня к «тозовке» один патрон остался. Замерли. Я, недолго мешкая, вскинул винтовку и целиться. Целился, целился, что со мной никогда не бывало, даже глаза стало застить. Понятно: патрон-то единственный, промажешь, и все – соболь только хвостиком помашет. Слезинки проклюнулись у переносицы, застыли в лед. А соболь, будто издеваться начал надо мной: то столбиком приподнимется, то боком повернется и замрет. Бац я его, наконец, и попал – пусть не выпендривается перед охотником. И вот он, корона пушных зверей – соболь, мягкий, теплый! Его бы обелить, хоть что-то бы собакам досталось, а руки, как крюки, задубели и даже за пазухой не отогреть. Решили костер ладить. Хотя и рановато, да надо. Добро, и место подходящее нашлось быстро. Сделали все как всегда. Потрескивали сухие сутунки в долгой нодье. Игриво плясали языки пламени от костра, причудливо отражаясь на плотной стенке из лапника. Ядреное тепло отгоняло холод, наплывающий из потемневшего леса.

Натопили мы снега полный котелок. Взболтали в кипятке крошки от сухарей. Сами похлебали и собакам оставили.

Николай вызвался сторожить костер первым. Я залез в спальник: «Гляди, – говорю ему, – сильный огонь не разводи, сгорим…» И как в воду глядел…

Снится мне чудный сон. Будто я хожу летом по пляжу. Ноги жжет от горячего песка. Солнце в спину печет. Да так, что невмоготу. Терпел, терпел и проснулся. Огонь перед глазами. Дымище. Горим! Растолкал я в горячке уснувшего Николая, дал ему пару затрещин – и в снег: тушить фуфайку, полплеча отгорело у нее, и со спины зияла прореха. Другой верхней одежды ни у меня, ни у Николая с собой не было. Повезло еще, что бродни только чуть-чуть затлели, а то бы и без обуви остался, а это в тех условиях гибельно.

Как спасаться от холода? Мороз крепчал и крепчал с каждым днем. Зима будто проснулась, наверстывала упущенное время. Гнала с северов лютый холод за то послабление, что тянулось чуть ли ни месяц.

Хватились, а иголок нет, потеряли где-то. Добро, проволока осталась. Отрезал я от рюкзака клапан и вместе с ним стянул кое-как дыры на фуфайке. До утра прокантовались. А на рассвете снова на речку – тянуть нарты. Собаки с нами. Ослабли без еды, плетутся кое-как. Да и снега кругом набило, чуть ли ни на метр, особенно в береговых кустарниках, куда им подаваться.

Идем – угрюмые, с невеселыми мыслями, тяжестью на душе. Голодные. А тут еще мороз крепче и крепче. У меня спина и правое плечо леденеют. Да и Николай, вижу, сдавать стал – закваска у него не та. Хотя девять дней и ночей на холоде, в тугой запарке, в недоедании, не каждый выдержит. То, рыбацкое детство, институт физкультуры, хоккей влили в меня незаурядную силу и выносливость, укрепили дух, высоту надежды, что не раз подтверждалось в сложных условиях таежного промысла. Часа через два наткнулись мы на замерзшую лунку. Кто-то лед продалбливал, чтобы брать воду из лунки. Глядь – тропка наверх снегом присыпанная. Я карабин взял и полез на взлобок. Еще не поднялся на его макушку – увидел верхнюю часть буровой. Я выше. Смотрю – за кустами чернеет балок. Крикнул Николаю и юзом вниз. Обрадовались мы удаче. Давай волочь наверх нарты. А там целая база бурильщиков: балки, вышка, трелевочный трактор, цистерна с соляркой. «Все, – говорю Николаю, – здесь будем день отдыхать. Тот, второй, балок похож на баню. Если все там целое, натопим, помоемся. А то мы два месяца немытые. От нас дух на пять верст по тайге идет…» Подчалили мы к первому балку, а он закрыт на внутренний замок. Пришлось выставлять стекло. Николай помельче меня, пролез через окно вовнутрь – открыл двери. Пахнуло нежилым.

Огляделись мы, и, первым делом, стали искать что-нибудь съестное. Нашли на полке пакет вермишели и кусок объеденного мышами старого сала. Быстро разожгли печку, бросив в нее какую-то тряпку, намоченную в солярке. Обрезали на сале мышиные погрызы и сварили вермишелевый суп с салом. После голодухи и такая еда показалась фирменным ресторанным блюдом. День зимний короток, отдыхать некогда. Солнце катится по черным зазубринам далекого, за увалом, леса. Ветерок жжет скулы, стоит лишь повернуться к нему навстречу. Таким же образом, как и печку в балке, с помощью солярки, взятой из цистерны, раскочегарили и печку в балке-бане, а воды нет, ведер или какой-либо другой тары – тоже. Нашли среди хлама старый мешок и давай в него нагребать снег и таскать в бачок, установленный в бане. Нагрели воды, и смешно получилось: кипяток есть, а холодной воды нет – бачок-то в бане один. Решили вначале снегом натираться, а потом – горячей водой поливать друг друга из черпака. Снег заносили в балок в том же мешке, по очереди, накинув на голое тело фуфайку, и то холод просто жег тело, сжимал будто тисками. Но все же помылись. Пусть без мыла, не особенно чисто, но верхний слой грязи с себя содрали. Спали в ту ночь, как убитые. Ни тебе холода, ни какого-нибудь беспокойства. В тепле, на нарах, застеленных матрасами. Правда, свет в балке мы поддерживали коптилкой, наскоро сделанной из тряпочного фитиля и консервной банки, валявшейся под столом. А утром сморкались сажей, а лица и так потемневшие от костровой гари и мороза, и вовсе стали почти черными.

Уже солнышко заглянуло в окно, когда мы проснулись. И так все веселым, ласковым показалось, будто бы и не было десяти дней убийственного пути, холодов и риска.

Попытались завести трактор, чтобы на нем двигаться по пробитой танкеткой дороге – не вышло. Полез я на вышку, оглядеться. Может, кого-то или что-то удастся увидеть. Да куда там: руки сразу окоченели – железо набрало такого холода, что лестничные ограждения мигом схватывали голицы, стоило лишь едва к ним прикоснуться. Пришлось оставить эту затею. «Двинемся по проторенному пути, – подбодрил я Николая, снова как-то потухшему, невеселому. – Думаю, через день два мы выйдем к поселку…»

Это только сказать легко – день, два, а как их пройти без пищи в лютый мороз измотанными до крайности? Хотелось бы мне сейчас поглядеть на того туриста, кто преодолел бы наш путь от вершины Егольяха до Нового Васюгана в самый разгар зимы. Пусть с продовольствием, с палатками и другими удобствами.

Еще в начале сезона мой кобель покрыл суку Николая Сайму, и она уже затяжелела. Стала отставать. Шла, шла сзади и скоро мы начали терять ее из вида. Николай обозлился, да оно и понятно, как ни крути, а нервы каждый день напряжены, и это напряжение изо дня в день накладывается друг на друга – выход ее неминуем. «Я, – говорит, – сейчас ее пристрелю, чтобы не задерживала движение…» Я его кое-как отвернул от такого решения: «Ощенится, – доказываю, – догонит…» В разговоре о собаке мы и уловили отдаленный гул. Остановились, слушаем. На лицах глупые улыбки неосознанной радости: раз гудит – значит, какая-то живая душа движется, люди. И минут через пять вывернула из-за кустов танкетка. Затормозила. Дверца водителя отрылась: «Вы откуда такими головешками?..» Объяснили, а он не верит – смотрит подозрительно. Из кузова еще четыре мужика вылезли, давай расспрашивать. Кое-как удалось доказать, что мы никакие не браконьеры, ни шатуны таежные, а промысловики из Омска. Накормили нас буровики, напоили чаем из термосов. Они на работу ехали. От них мы и узнали, что до Нового Васюгана не больше тридцати километров осталось. «Столько прошли, а это расстояние по пробитой дороге пройдете. Тем более на сытый желудок, – напутствовал нас их старшой, – а нам возвращаться не резон…»

В густых сумерках мы пришли в поселок. А там у меня друг – охотник жил – познакомились давно, на одном из промыслов. Идем к нему, а навстречу милиционер. Мы не обратили на него особого внимания, а он остановился, оглядывается. «Ты, – спрашивает, – Канушин?» Остановились и мы. «Да, – отвечаю, – а откуда вы меня знаете?» – «А тебя уже неделю ищут. Из Тары звонили, интересовались…»

Как после выяснилось: на заводе меня уже похоронили – замерз, и все тут. И директор госпромхоза Смирнов забил тревогу: с вертолетчиками начал договариваться. Хотя искать зимой пропавшего в тайге человека, когда чуть ли каждую неделю падает снег и метет пурга, почти бессмысленно.

Пришли мы к Вовке, а он хотя и обрадовался, но вида не подал, говорит сходу: «Смирнов мой телефон каждый день разбивает, а я его утешаю: не беспокойся, говорю, надо будет, Канушин и до Салехарда дойдет и уцелеет…» Позвонил я перво-наперво Смирнову, а потом домой. Вовка помог нам разоблачиться и погнал в баню…

На другой день загрузились в Ан-2 и в Омск. Летим, а в самолете холодина. Смотрю, один парень в ботиночках, так и этак корчится. «Ноги мерзнут?» – спрашиваю. Он кивает: «Не то слово…» – «Снимай ботинки и прячь ступню в собачий мех». Собаки наши тут же, возле скамеек, в одном клубке, лежали. «А они не укусят?» – «Не бойся…»

Так собаки и грели наши ноги до самого Омска, и так состоялось наше очередное возвращение домой.

… А история с отставшей Саймой получила свое продолжение. После нас, уже в январе месяце, заехал на мой участок Витька Червяковский. Заехал на снегоходе. Промышлял. А когда вернулся, рассказал мне: «Иду по путику, вижу – какое-то животное впереди мелькнуло. Передернул затвор карабина, пригнулся, сделал пару шагов вперед и разглядел среди подлеска собаку. Удивился – а она в капкане, тощая. Но, видно, недавно попалась – иначе бы замерзла. Освободил я ей лапу – и в зимовье. Недели две она лежала в избушке, не могла ходить, а потом выправилась. Я ее привез в Тару. Щенки от нее пошли добрые…» Из разговора я понял, что это была Сайма. Каким-то образом прожила она в зимней тайге не меньше месяца. Трудно поверить – но факт…

Что же касается удач, о которых я не стал говорить, были они и у меня. Но разговор про них как-то не ложится на душу: все это обычное, знакомое, изведанное многими охотниками-промысловиками. А главной своей удачей считаю тот особый настрой, те особые силы, которые подарила мне судьба, проведя через крещение таежным промыслом и окунув в то редкое состояние, когда и тело, и душа, что ружейный курок, находятся на постоянном взводе. Говоря современным языком – прибывают в охвате не проходящего экстрима. И вряд ли какое-то иное занятие может держать человека на грани долгого балансирования между опасностью и надеждой. Но жить тихим растением, цветя и тихо, медленно увядая, я не могу, не хочу и не стану. Через год мне будет семьдесят лет, но я постоянно, в октябре, вылетаю в большой лес, в свои заветные угодья. И только неестественные силы могут перекрыть мне этот путь. А сам я нахожусь в твердой решимости летать туда до тех пор, пока где-нибудь под кедром или сосной не опрокинусь в бессилии на спину и в последний раз утону взглядом в чистоте глубокого неба, уносясь к нему тайным облаком.

* * *

Почти тридцать лет отпромышлял я в тех первозданных местах, и с той поры ежегодно, за редким исключением, начиная от средины октября и до конца года, провожу в дорогих сердцу угодьях. Имея в верховьях Егольяха обширный дом с баней и хозяйственными постройками, четыре избушки на разных путиках, я до сих пор не бросаю промысел, хотя и занимаюсь им больше для души, а большей частью просто отдыхаю, набираясь сил на дальнейшую жизнь, на добро и светлую радость…

Глава 8. Сезон на Егольяхе

1

Много раз приглашал меня в свои таежные владения Анатолий Канушин, но крайняя занятость никак не позволяла мне выкроить из повседневной текучки целых два месяца. Чаще всего как раз к исходу года накапливались всевозможные недоделки, без которых двигаться по жизни дальше вряд ли разумно – у каждого своя судьба, свой путь. Да и сам я не могу обрекать себя на долгое созерцание природных красот, простое познание промысловых премудростей, вряд ли необходимых мне теперь, на склоне лет.

Последние годы скрашивает Анатолию одиночество в таежной глуши художник Тумашов Владимир Иванович, человек, увлеченный природой, глубоко и трогательно ее любящий, несущий людям ее свет через свое творчество. В один из промысловых сезонов на Егольяхе он, по настоянию Анатолия, вел дневник, в котором подробно описывал почти все дни, проведенные в тайге. Восторгаясь мудростью, глубокими промысловыми навыками, знаниями природы и трудолюбием Анатолия, он с горечью отмечает неотвратное угасание пушного дела.

Накопленный десятилетиями богатейший опыт старых охотников некому передать: не тянется молодежь в крайне тяжелую и опасную профессию, не горит душой за бережное отношение к дикой природе, не тяготеет познавать ее красоты, спрятанные в недоступных краях, восторгаться ими, осветлять себя. Теперь иные ориентиры, иные ценности…

Общий фон этих записок органично воссоздает ту обстановку, тот духовный настрой, которые незримо присутствуют на протяжении всего промысла. Благодаря тонким штрихам, которые художник сознательно или случайно отразил в них, ясно вырисовываются образы и незаурядного промысловика, и самого пишущего, что является весомым довеском к рассказам Анатолия Канушина.

2

30.09… Летим на высоте 150–200 метров. Внизу хвойные леса, болота. Красиво. По триангуляционной вышке Михалыч нашел нужное место для промежуточного приземления. Опустились, не выключая двигателей. Михалыч выпрыгнул, принял некоторые вещи и, уложив их на давно сделанный плотик, вновь забрался в салон вертолета. Летим дальше. Через некоторое время зависли над землей. Внизу – болото, не сядешь. Торопливо разгрузились окончательно, и вертолет ушел назад.

Из Омска вылетали в непогоду, а встретила нас тайга удивительной тишиной при ярком солнце. Мы с Михалычем в болотных сапогах добрались до кромки леса на крутом берегу речки, через которую был перекинут мосток из толстых жердей. На горке – зимовье.

Красота неописуемая! Лес вокруг могучий. Высокие, стройные пихты и кедры, старые, не в один охват; березы, тоже прямые, мощные – верхушки их поднимаются выше хвои. А воздух! Я сразу ощутил, какую прелесть я вдыхаю.

«Гляди, – показывает мне Михалыч, – дверь избушки открыта, и топор в порог воткнут – это значит, что охотник в этом сезоне покинул избушку». Осмотрелись. Все находилось в том порядке, какой оставил Михалыч год назад. Убедившись, что ничто не нарушено, мы принялись таскать с болота вещи. Под ногами крупная клюква. Хотя и кисловатая, но вкусная. Ел бы да ел.

В первую очередь, перенесли продукты и необходимые вещи. Канистры с керосином, всякие железки, кастрюли остались на плотике. За два часа до темноты решили протопить печку, чтобы прогреть избушку. Стало тепло. Вечер ушел на приготовление ужина и постели. Я лег на нары поверх одеяла, но со временем глубже и глубже подлезал под него…

1.10… Встал с рассветом. Не спеша приготовили завтрак и принялись валить деревья, чтобы поднять потолок на пару венцов – надоело наклонять голову в низкой избушке. У меня маленький, но очень острый топор, у Михалыча топор большой, увесистый. Он посмеивается над тем, как я тюкаю крепкую древесину. Но пока у меня получается неплохо. Большим топором я бы быстро растянул кисти. А так – все мне по руке.

Свалили три лесины. Обтесали четыре бревна.

После обеда управились с еще одной пихтой. Из нее вышло два бревна на длинную сторону избушки. Михалыч, посмеиваясь, говорит: «Так и быть, я возьму себе толстую часть, от комля, а ты теши вершину. Хочу посмотреть, как твой хваленый топор поведет себя на сучках…» Я пренебрег его замечанием и бодро стал тесать бревно, невзирая на сучки. А после обеда, когда Михалыч стал валить еще одну пихту, я попробовал своим топором помочь ему. Топор, конечно, рубил, но плохо. Легок. Нужно было широко размахиваться, чтобы сделать подходящий улар. Михалыч и говорит: «Зимой твой топор будет отскакивать от замерзшего дерева, как от железа. Сучки у пихты не рубят, а сшибают обухом. Они отлетают легко, как сосульки. А лезвие сразу на них зазубрится…» Глянул я на свой топор и ахнул: две широкие щербины выкрошились…

3.10… Ходили на болото с нартами-корытом за мхом для прокладки между бревен. По ходу ели клюкву. Мох дергали руками, в голицах, и до вечера сделали несколько ходок. За ужином долго решали, как будем поднимать верхние венцы с крышей, чтобы подвести под них два ряда новых бревен.

5.10… Мы привезли с собой домкрат. С его помощью и с помощью чурок подняли венцы с крышей. Был момент, когда крыша немного поехала, но, уперев домкрат в ближайший кедр, мы выправили положение. Михалыч расширил окно и вставил новые косяки. Пока проконопатили все стыки, стемнело, но работу мы закончили.

Ужин решили сделать легким: помидоры, огурцы свежие, болгарский перец, лук – славный получился салат с подсолнечным маслом! После: квашеная капуста со свежей строганной морковью – мое фирменное блюдо. В конце ужина – крепкий душистый чай.

Михалыч стал штопать свой пододеяльник, слушать радио, новости. А я вышел за избушку, поднял голову: звезды, что брызги расплавленного золота на дне колодца! Попытался найти Большую Медведицу – не удалось: кедры и пихты слишком плотно стоят друг к другу и загораживают почти все небо.

Перед сном Михалыч сообщил, что утром двинемся к палатке, что находилась в лесу, на том месте, где оставили часть груза при посадке вертолета. Провел со мною тщательный инструктаж, показал карту, место, где находится палатка, проверил мои часы, компас, фонарик…

9.10… Трое суток провели в палатке, приспосабливая ее к зимним условиям. Перенесли к ней все вещи, оставленные на плотике. Проложили от палатки новый путик. Я участвовал в этом впервые: вместе с Михалычем делал засечки на деревьях. Вернулись к палатке другой дорогой…

12.10… Утром пошли к малой избушке. Душман два раза облаивал дуплистые деревья, но в них никого не оказалось. На подходе к избушке он снова стал лаять подле высохшей осины. Надрубили мы ее снизу и через образовавшееся отверстие пустили в дупло дым от подожженного можжевельника. Соболь и нарисовался вверху. Михалыч снял его выстрелом из малокалиберной винтовки. Первый соболь в этом сезоне. Радостно. Михалыч изливает мне свои богатые знания – его так и распирает от обилия промыслового опыта. Я добросовестно слушаю, хотя и знаю, что вряд ли мне все эти тонкости пригодятся.

Глубоко жалею о том, что у нас нет видеокамеры. Какие бы захватывающие моменты можно было снять! Сколько пейзажей, натурных сюжетов, практических приемов, редких навыков проходит перед глазами, наяву, на живой дикой натуре! Каждый привал – готовая картина удивительной природы. Лес почти не тронут заморозками. Зелень сочная, с голубизной. Лист золотисто-желтый. На болотах гамма красок от разнообразия увядающих трав и кустарников. Тона в основном теплые, рыжеватые… А какие композиции складываются на привале, у костра! Огонек под котелком, ружья, рюкзаки, красавицы-собаки, пляшущие тени из вязкой темноты между деревьев, яркие блики на медных стволах сосен…

Ближе к обеду, в заболоченной долине, перешли по бревну нашу речку. Там, у истоков, она шириной метра два, но трехметровой палкой дно мы не достали.

13.10… Весь день конопатили мхом малую избушку. Подсыпали на потолок земли, а вечером слушали радио.

14.10… Проверяли путик от малой избушки. Шли полдня до самой гари. Там пообедали и вернулись назад, подновляя ловушки.

Ночью залаяли все три собаки: Душман – первый добытчик по белке и соболю, будет лаять хоть день, пока дождется хозяина; Кукша – соболятница и Зыба – полуторагодовалый пес – все красавцы и всегда в работе – залаяли неизвестно на кого. Хотя Михалыч, не позволяющий им подавать голос без причины, и определяет по манере лая, белка ли это, соболь ли на дереве или в корнях, большой ли зверь или птица, но и он высказал недоумение. Добро, что лай вскоре прекратился.

Своих верных помощников и друзей Михалыч держит в строгости, и собаки слушаются его с первого слова. Я не могу их не только кормить, но и гладить. К человеку они неагрессивны. Даже, когда я по приказу Михалыча отнимал у какой-нибудь из собак добытую белку, она не проявляла признаков враждебности. Добычу его собаки не рвут, а лишь прикусывают и по окрику хозяина оставляют. Отличившаяся собака получает вознаграждение: кусочек хлеба, сухарь или еще что-то – неважно, лишь бы со стороны хозяина ей было оказано внимание.

Михалыч каждый день варит собакам ведро комбикорма с картошкой, добавляя в него пачку маргарина. Остудив варево до комнатной температуры, он раздает еду каждой собаке в отдельности. И спят они каждая в своем углу. «А мясо, – спрашиваю я, – им положено?» А он: «Мясо не повредит, но его пока нет. Вот сваренную тушку первого соболя поделил всем поровну…»

Возле избушки собак не видно и не слышно, но когда мы в пути – они активно бегают в поисках дичи.

15.10… Сегодня пришли от малой избушки в зимовье. Погода отличная: солнечно, и днем на градуснике, прибитом у входа в избушку, плюс десять градусов. Ночью ложатся легкие заморозки.

Весь день прошел в пути. Поправляли ловушки. Добыли еще одного соболя. Через речку прошли по срубленному тут же дереву.

Михалыч снова сделал мне замечание по поводу того, что я слишком легкомысленно отношусь к присутствию где-то в наших угодьях медведя. Когда я собирал клюкву на болоте, то сам видел свежие следы зверя. Еще года два назад я бы забоялся, запаниковал, впал бы в тоску, но теперь считаю, что на все воля божья. Я лишь на некоторую толику волен изменять свою судьбу. Все чаще молю Всевышнего дать мне ума и силы, чтобы я не наделал глупостей. Михалыч подшучивает: «Ты, – говорит, – везучий. Погода стоит отменная. Обычно в это время такое ненастье поднимется, что выходить из избушки не хочется…»

16.10… Ночью было минус четыре. На болоте иней, как снег. Ветер. Сыплет мелкая крупа. По небу несутся фиолетовые тучки…

После обеда проконопатили внутреннюю стенку. Михалыч, нагрев воды, вымылся. Мне тоже пора…

17.10… Сегодня у Михалыча день рождения. Отметили. Много было воспоминаний. Сороковые, пятидесятые, шестидесятые годы – пора детства и юности. Мне эти воспоминания интересны. Иное время, иные люди…

18.10… Позавтракав, пошли другим путиком, поднимая ловушки и заряжая их вонючей приманной – проквашенной смесью мяса и рыбы…

19.10… Ходили вольной охотой, то есть без тропы, но придерживались кромки леса вдоль речной поймы. Весь день сыпался снежок. Стало видно следы зверей. Температура – минус пять градусов.

На привале Михалыч читал стихи, а я угадывал, чьи. В горячих разговорах потушили костер и пошли дальше, и я только через несколько минут почувствовал, что оставил где-то винтовку. Пришлось возвращаться. Михалыч, хотя и поворчал – мыслимо ли в самом начале промысла остаться без основной винтовки, но он демократичен – простил. Мне снова повезло: на снегу было видно наши следы – по ним я и отыскал винтовку. А вот Михалыч когда-то искал свою, тоже нечаянно оставленную, чуть ли не целый день.

Вечером, после ужина, готовились к прямому переходу к палатке. Выкроили из большого тента, лежащего на нарах, полог для палатки, собрали продукты и необходимые вещи…

20.10… Дошли до палатки без происшествий. Кукша куда-то исчезла. Михалыч услышал ее далекий лай и пошел в ту сторону. Но собака перестала подавать голос, и он вернулся. Подвесили изнутри палатки полог. Поужинали простой картошкой – я забыл в избушке масло и сало. Получил от Михалыча внушение. Но чувствую себя прилично. Правда, в резиновых сапогах начинают мерзнуть ноги. По совету Михалыча сделал себе фартук, чтобы снег скатывался с куртки, не попадая в отвороты сапог.

В эти дни часто слышим по отголоскам в лесу, как летят на юг лебеди. Михалыч ожидает скорого наступления настоящих холодов. Но вечером передали по радио, что ночью ожидается нулевая температура, а днем будет плюс пять – значит, еще несколько дней можно ходить в резиновых сапогах.

Замесил тесто и испек хлеб – получилось…

23.10… Сегодня вернулись от палатки. Душман остался там. Михалыч сказал, что он придет. Старый стал, видимо, приболел. Кукша с Зыбой выгнали соболя из леса в рям, и нам пришлось через кочки и сухолом пробиваться на их лай…

Михалыч подстрелил соболя, и сейчас его обдирает, а я пишу дневник при свете керосиновой лампы, после обильного ужина и долгих дискуссий на социально-нравственную тему. Слушаем радио, в динамике которого четко раздаются голоса политдеятелей, и прикидываем, как жить дальше…

25.10… Два дня прошло, как мы вернулись от палатки, а Душман так и не пришел «Вот негодник, – возмущается Михалыч, – небось залез в палатку и спит себе на моем пуховом спальнике…» А я забыл в палатке бутылку растительного масла. Решили снова идти к палатке, унести трубу и колено к печке, жесть, асбестовое одеяло, продукты…

Шли медленно. Михалыч все прислушивался – не лают ли собаки. Но было тихо.

Душман точно оказался в палатке. Натопили печь – стало жарко. Михалыч разрешил Душману как занемогшему спать в палатке, а когда я выходил ночью на свежий воздух, он забрался на мою постель – пришлось потесниться. Но мы только мешали друг другу на узкой раскладушке. Михалыч проснулся – прогнал Душмана, и он, съев остаток своей пищи, всю ночь околачивался вокруг палатки.

На обратном пути вышли к болоту, и открылась живописная картина: лес, как отрезали от чистого пространства – могучие кедры со стволами, больше похожими на каменные колонны, будто остановились перед какой-то преградой, плотно сомкнув темные кроны, а впереди бескрайний разлив солнечного света по уходящему за горизонт болоту.

26.10… В лесу открылась сказка, глядя на которую, я понял, почему человек украшает елки под Новый год цветными гирляндами: это все взято от природы. Бесконечное множество кристалликов льда повисли на осеннюю паутину и мерцали в искаженных лучах солнца разноцветными огнями. На тонких ветках берез бриллиантовые иголки инея. Слабый ветерок сдувает их с самых высоких сучьев, и они, медленно падая на землю, то вспыхивают, то гаснут холодным пламенем. И все это искрится и сверкает на фоне синего-синего неба!

Ходили по путику, но впустую. Вечером сшил себе для чирков чулки из синтепона. Просидел долго, хотя и валился с ног от усталости. Лег спать поздно, а Михалыч все возился, шумно работал, пел песни, слушал радио, но мне это не мешало.

28.10… С утра пошли на малую избушку. Идем неторопливо, слушаем собак. Часто спорим: лают или не лают. Приходим к единому мнению. Много времени эти разговоры не занимает, так как я, на правах обучаемого, не так жарко отстаиваю свое мнение и не лезу со своими советами до тех пор, пока меня не спросят. Так я решил сразу, и это лишь помогает делу. Михалыч крутой, резкий, но не пренебрегает моим советом в сомнительной ситуации. Обычно иду сзади, несу «тозовку» и топор, любуюсь природой, не переставая восхищаться красотой леса.

И вот лай впереди. Сворачиваем в рям. Быстро идем по глубоким мхам. Жарко!

Собаки загнали на большую березу соболя. Высоко, в сетке тонких веток, мечется зверек. Он явно ищет подходящее место, чтобы перепрыгнуть с голой березы в защитную хвою. Собаки злобствуют у корней дерева, рвут и грызут их. Поодаль Михалыч, поменяв свое ружье на «тозовку», спокойно целится в соболя. Какая картина! Синее небо. Серебристая сетка веток. Темный зверек в них. Стерильно белый ствол березы на фоне плотной зелени хвойного леса.

Выстрел – зверек замирает, но через мгновенье нелепо цепляется лапами за ветку и повисает на ней. Еще секунда, и соболь, медленно сползает по веткам, все еще шевелясь, затем как бы срывается и, быстро скользя по упругим сучьям вниз, падает на снег, прямо под ноги собакам. Душман не сильно придавливает его зубами, словно убеждаясь, что зверек мертв и не сможет убежать. Кукша пытается нести добычу хозяину, но молодой Зыба мешает ей. И только громкий окрик Михалыча прекращает это ненужное соревнование. Собаки поощряются. Соболь укладывается в рюкзак.

Двигаемся назад по своим следам. Мне почему-то жалко соболя. Особенно стоит перед глазами тот момент, когда он, пытаясь задержаться на ветке, цеплялся за нее передними лапками.

Мы продвинулись далеко вперед, а собаки подали едва слышный голос где-то позади. Оставляем рюкзаки на тропе и возвращаемся. Миновали место обеденного привала, переправу через пойму и углубились в густой лес. Дальше и дальше. Наплывают сумерки. И вот на пересечении просеки, называемой в тайге профилем, и окраины поймы, у трех рядом стоящих деревьев – кедра и сосен, замечаем лающих собак. Я поочередно стучу обухом по стволу деревьев, но Михалыч не видит зверька. Ругается. После нескольких выстрелов наугад, в хвою крон, принимаем решение идти назад по своим следам до главной избушки. Быстро темнеет. На место пришли уже в полной темноте. Я рад, что еще одну ночь буду спать в большой и теплой постели. Еще бы – широкие нары, накрытые палаткой, матрац, стеганое одеяло, простыни, подушка и все прочее…

30.10… Поднялись рано и налегке пошли по знакомому следу. Весь день двигались в сторону гарей и второй избушки. Наткнулись на свежие медвежьи следы. Михалыча они встревожили: зверь почему-то не залег в берлогу до снега – это не совсем нормально…

Добравшись до избушки, пошли за водой вместе: Михалыч – с ружьем, я – с ведрами. Ружья занесли в избушку. Михалыч учил меня пользоваться ружьем и винтовкой и сердился на то, что я, прожив полвека, не умею ни того, ни другого.

Легли спать. Ночью Душман нет-нет да и ворчал на кого-то и даже лаял. Михалыч не проснулся. Уснул вскоре и я…

31.10… Ходим по путику и в нескольких местах встречаем медвежьи следы. Михалыч говорит, что это опасно. Если зверь не боится человека – значит, он его преследует, и велел мне повесить винтовку на грудь, а топор держать в руках. Ситуация серьезная. Перешли пойму – след медведя опять на нашей тропе…

1.11… Переночевали в большой избушке. Комфортно. Отношения с Михалычем ровные, доверительные. Какого-либо недовольства друг другом, раздражения не было. Михалыч считает, что будем охотиться, как охотились, ходить, как ходили, бояться медведя – позор для промысловика.

Для меня, конечно, лучше, если бы зверь ушел с нашего участка или залег в берлогу – пусть себе живет. Но, если же он будет преследовать нас, встану рядом с Михалычем. Страха и тревоги нет.

4.11… Все прошедшие дни охотились, но безуспешно, и решили передохнуть. Встали поздно, почти к обеду. Приготовили еду. Наелись сами и накормили собак. Их теперь Михалыч не привязывает. Мало ли что…

Прибрались в избушке и вокруг нее. Обили снаружи дверь картоном и кошмой.

5.11… Свежий, пухлый снег облепил деревья. Погода мягкая и теплая – всего минус четыре… Иду за Михалычем, вооруженный до «зубов»: на груди – «тозовка», в руках – топор, на поясе – нож…

К обеду небо голубеет, появляется солнце, и все преображается. Красотище!..

Выбираем поваленное дерево, чтобы на нем можно было удобно посидеть. Разводим костер из сушняка хвойных пород. Такой сушняк горит без дыма и копоти.

Котелок на три кружки чая закипает обычно минут через десять. Заранее готовим бутерброды: хлеб с сыром и добротной копченой колбасой… Стерильный с запахом хвои воздух, прекраснейшие пейзажи!

Ближе к вечеру собаки облаяли могучую ель, плотно истоптав вокруг нее снег. Михылыч стрелял в крону раз двадцать, но зверек так и не объявился.

После ужина Михалыч стал составлять план работы и график соревнований в секции лаек, намериваясь провести их в конце декабря. Я – за свой дневник…

6.11… Первый соболь в капкане. Смотрю на него, уже застывшего, – симпатичный такой – кошечка кошечкой: лапки до колен длинные, а ниже – короткие, широкие и пушистые, благодаря чему он носится по снегу, как ветер; морда – широкая; ушки – кругловатые; глаза – строгие, с хитринкой; зубы – совершеннейший аппарат для поедания всего посильно живого. Хотя Михалыч сказывал, что соболь ест и ягоды, и кедровые орехи. Но на этот раз в желудке у соболя была только голубика и шиповник. Нет ореха – нет белки. Бескормица. Михалыч за все время добыл их только три.

На ветках, сбитых с макушек кедров, обильная завязь будущих шишек величиной с грецкий орех. Михалыч пророчит к следующему сентябрю большой урожай орехов, если только не будет сухой весны и слишком жаркого лета. Уже весной, определив это каким- то образом, прикочуют сюда белки, чтобы успеть вывести потомство. Появятся и птицы. Они и сейчас есть: кедровки, кукши, дятлы, клесты, поползни, какие-то мелкие птички – но их немного. А рябчика добыли только одного за все прошедшее время. Раньше, по словам Михалыча, их было, как воробьев. Что до глухарей, то видели лишь их следы.

Недалеко залаял Душман. Михалыч сердится: «Старый обманщик. Опять, наверно, нашел нам пустую осину с дуплом…» И не хочет идти к нему. Но около Душмана уже все собаки.

Кедр, а на нем соболь. Мечется с ветки на ветку. Михалыч долго ловит его на мушку и снимает одним выстрелом.

Вышли к болоту, и собаки куда-то исчезли. Долго слушали, но лая не было. По следам Михалыч установил, что они погнали оленей. Напрасная трата времени. Так просто северного оленя на обширном болоте не взять.

В сумерках вышли к палатке. Срубили сушину, наготовили дров. Ямка, в которой брали воду, замерзла. На чай таяли снег…

7.11… Традиционный праздник. Приготовили себе роскошный, по таежным понятиям, обед. Отдыхали. Жаль, что не работает рация. Обычно у промысловиков в этот день великий треп – ведь все рации настроены на одну частоту…

8.11… Весь день бродили по путикам. Добыли двух соболей и, сделав огромную петлю, вернулись. Последние километры я шел на «автомате» – вымотался и отупел.

А лес великолепен. Пойменный простор, залитый вечерней зарей, необыкновенно красочен. Любуюсь и чувствую, что этот дикий уголок становится для меня родным…

Нагрел большую кастрюлю воды – собрался мыться. Михалыч одобрительно кивает.

9.11… Ясно и ветрено. Минус двадцать градусов. Готовим зимнюю обувь. Бахилы. Чирки. Стирались.

10.11… Вышли на лыжах испытать чирки. На болоте накосили собакам сена, а то им холодновато в своих будках. Солнечно. В затишье, на мостках, у речки тепло, хоть загорай, а поднимешься наверх – ветер так и прошибает. Двигайся, а то замерзнешь.

Небо. Лес. Снег. Удивительно красиво! Сказка для художника! Михалыч торопит меня с работой. Но пока рисовать просто некогда. А в суете не хочу начинать: плохое начало не высветит доброго конца. Пока я обдумываю темы и композиции будущих этюдов. Нужно настроиться, чтобы вышло что-то серьезное. Долгий перерыв в работе не приносит ничего хорошего. Надо бы вначале хотя бы просто рисовать – вернуть руке память творчества, а потом уже переходить к маслу. Но опять же – напряженка со временем…

11.11… Зачистили для мостков несколько лесин. Заскучал по дому. Как там? Переживаю…

Михалыч наколол дров впрок. Сварил собакам кашу. На ужин приготовили молочную лапшу – из сухого молока. Слушали радио, песни…

12.11… На лыжах вышли к болоту. Солнечно. Тихо. Красота! Даже не хотелось возвращаться в лес. В лесу в любой день сумрачно. Только расположились обедать под низкорослыми сосенками, как собаки подали голос. Да дружно, азартно. Пришлось бросить все и бежать на лай.

В густых кронах оказался соболь. Михалыч не сразу снял его. Подраненный зверек долго цеплялся за ветки и застрял в нижних сучьях. Вырубил жердину и спихнул его оттуда. Хорошо, что завис зверек невысоко, а то бы пришлось валить толстое дерево, на морозе крепкое, как железо. Бывало и такое…

Вечером пекли лепешки.

14.11… Михалыч придерживается промысловых традиций и вчера – тринадцатого – на охоту не пошел. Зато сегодня выбрались в лес ни свет ни заря. Долго двигались по проложенной тропе. А когда взошло солнце, Душман подал голос. Михалыч приложил палец к губам и забрал у меня малокалиберку. А мне захотелось разглядеть, на кого лает Душман. Совсем близко и прямо над тропой, на высокой березе, пристроилась какая-то большая черная птица. Выстрел. Птица тяжело захлопала крыльями и, пролетев метров пятьдесят, снова уселась на дерево. Второй выстрел – и она увесистым комом свалилась на снег. Быстро бегу к Михалычу. Глухарь! Впервые вижу эту древнюю, отливающую фиолетово-зелеными тонами оперения, птицу. Любуюсь, подняв за шею, и чувствую ее немалый вес. А Михалыч, перестрелявший не один десяток глухарей, видит в нем свое: «…Теперь есть мясо и нам, и на приманку. Завтра пойдем на дальний путик заряжать ловушки…» А я мечтаю сделать из великолепного глухаря чучело, чтобы постоянно иметь нужную натуру перед глазами…

15.11… Медвежьи следы продолжают попадаться нам в разных местах. Тревожно. Михалыч решил поставить на одном из путиков, при выходе с болота, табличку с предупреждением о шатающемся медведе, так как с соседнего участка к нам где-то в это время должен прийти охотник Николай, принести рацию. Заметив и прочитав табличку, он будет осторожен. Минус четырнадцать. Солнечно. Погода для охоты самая подходящая.

Вечером аккуратно снял с глухаря шкуру вместе с перьями и упаковал ее в полиэтиленовый мешок, чтобы, заморозив, сделать дома чучело. Потроха и часть мяса разделили для приманки на мелкие кусочки. Каждый кусочек перевязали тонкой и мягкой проволокой, чтобы подвесить над капканом. «Если Душман или медведь не наткнутся, – посмеивался Михалыч, – то соболям что-нибудь и достанется…»

На ужин: квашеная капуста с растительным маслом, и глухариный бульон с сухарями.

Михалыч на моей плотной бумаге написал две таблички: «Коля, будь осторожен! На участке ходит шатун. 15.11… Канушин».

16.11… Поднялись рано и двинулись в сторону болота. По ходу стали заряжать приготовленными приманками ловушки. В запарке подошли к месту обычного привала. Только сняли рюкзаки – лай всех трех собак со стороны глубокого мыса. Налегке заторопились на лай. Но пока пробирались через валежник – лай прекратился. Однако Михалыч не остановился, продолжал ходко мять лыжами снег. И снова лай, но не так активно. Рвемся через рям напрямую. Кочки и низкорослые сосенки. Я едва поспеваю за Михалычем. Но он все же уходит от меня, и вскоре слышу его сердитый окрик на собак. Подхожу. В руках у Михалыча соболь. «Вот так, без единого выстрела, – радуется он. Молодцы собаки. Это наверняка Зыба его догнал и словчился схватить…» Никогда бы не подумал, что собака может поймать ходящего соболя…

На выходе из болота прикрепили гвоздями к деревьям обе предупредительные таблички.

Южный ветерок. Мгла. Редкий снег сверху. Не холодно… Вечером сварили большую кастрюлю борща с глухариным мясом. Из расчета на завтрак…

17.11… Тепло. Около ноля. Сверху сыплется не то крупа, не то мокрый снег с дождем.

Михалыч рассказывает сон: видел многих наших друзей, разговаривал с ними. Я спрашиваю: «Привет от меня не передавал?» «Нет, – говорит, – забыл». Потом пошевелил лыжами и добавил: «Какого-то полковника незнакомого видел. Это наверняка к удаче: соболь будет…» И точно – в одной из ловушек висел замерзший соболь.

Дальше шли таким чапыжником, ветроломом, корягами и чащей, что я накрутил себе поясницу не хуже, чем спортивными обручами, и был мокрым до майки…

Михалыч слушает репортаж о финальном матче по футболу между командами «Спартак» и «Алания». Я заканчиваю писать и буду читать книгу…

18.11… Ноль градусов. Погода вчерашняя, акварельная. Собаки активно челночили по лесу, но так никого и не нашли…

Постирав пропитанное потом белье, ужинали полураздетые. Салат из моркови (уже кончается) и квашеной капусты. Клюква с сахаром. Варенье…

19.11… Решили устроить день отдыха. Сварили картошки. На дворе сырая погода. С крыши избушки закапало. Михалыч волнуется. «Такая погода может испортить охоту…» Пообедали бульоном с сухарями и глухарятиной. Я завел тесто на лепешки. Вечером буду их печь. Долго дискуссировали с Михалычем о душе…

20.11… С темного неба сыплется мокрый снег. Михалыч сомневается в целесообразности охоты в такую погоду, но все же собирается идти в лес.

Двинулись по путику, проверяя ловушки. В одной из них нашли соболя. Пока Михалыч настораживал ловушку, я отошел недалеко и увидел пеструю птицу с хохолком. Тихо сказал об этом Михалычу. А он: «Раз видишь – стреляй. Только подойди поближе…» Но едва я двинулся – птица юрко перелетела на другое дерево. Михалыч тоже увидел ее, и потянул к себе винтовку. Тук – осечка. Он передернул затвор – из патронника вылетела пустая гильза. Рябчик, а это был он, сорвался с голого сука, и мигом скрылся за деревьями.

Михалыч выругался – и на меня: «Ходишь по тайге с пустой винтовкой, а если бы это был не рябчик, а кто посерьезнее?..» Я согласился с его критикой, но стал прикидывать, как это в патроннике оказался пустой патрон, когда мы чуть ли не каждый вечер чистим оружье?..

Вечером занес винтовку в избушку, тщательно протер тряпкой выступившую влагу и заглянул в ствол. Просвета не было. Понял – там сидит пуля, выпавшая по каким-то причинам из патрона. Сказал об этом Михалычу. «Возьми проволоку и выбей ее…» А мысленно я поблагодарил рябчика, вовремя слетевшего, – неизвестно, чем бы все закончилось, если бы был произведен повторный выстрел…

Отменно поужинали. Михалыч попросил исправить грамматические ошибки в положении об испытании собак. Попутно выслушал его рассказ о планах на будущее относительно базы. Михалыч мечтатель, но мечтатель реальный. Он смело претворяет в жизнь задуманное, и многое у него получается. Вот бы себе так!..

21.11… Снова каплет с крыши. Старый снег почти совсем съело, но немного подвалило свежего. Сыро. Ветер. Решили идти по путику пешком, в резиновых сапогах, намотав на ноги побольше портянок.

Собаки неактивны – нет свежих следов. Прошли немного и вымокли. Залипла шерсть и у собак. Решили вернуться…

После ужина считали дни до прибытия вертолета. Прикидывали – сколько осталось продуктов, слушали по радио новости…

22.11… Прямо какая-то природная аномалия – температура плюс один градус, и это почти на исходе ноября. В пойме на лед вышла вода. Какая уж тут охота. После обеда выкопали несколько кедровых саженцев на испытательную базу Михалыча…

Вечером варили гречневую кашу…

24.11… Немного подморозило, и Михалыч опасается, что собаки по тонкому насту поранят ноги. Поверх наста ночью натрусило немного снежка. Идти на лыжах отменно.

Заметили следы соболя, и скоро Душман подал голос. Долго шли лесом. Миновали почти весь квадрат, а это три километра. По цивилизованным понятиям, недалеко, а в тайге каждая сотня метров дается с крайним напряжением.

Вверху шумит ветер. И если присушиться – можно услышать любую музыку. Каждое дерево поет свою песню.

На высокой сосне – соболь. Дальше – дело техники. Михалыч повеселел. У Душмана на ноге появилась кровь, и он трусит с нами рядом.

25.11… Долго слушали собак. Я стал зябнуть. Вчера надевал спортивную куртку и взмок в ней, а сегодня пожалел, что не взял ее – ветерок пробивает до костей.

Заметили следы зайца. Михалыч комментирует: «Раз появился заяц – значит, соболь уходит из этих мест…»

Залаяли собаки. Двинулись к ним по тропе. Высокий кедр, возле него все три лайки. Михалыч покрутился вокруг дерева и начал ругать своих помощников – соболь каким-то образом ушел от них.

После обеда мы едва прошли с полкилометра, как со стороны поймы послышался лай всех трех собак. Михалыч решил двигаться напрямую. Завалы. Гарь. Поваленные друг на друга деревья. Толстые их стволы можно только перелезть. Молодой подгон вяжет ноги. Вымотались вдрызг и наконец подошли к трем голым подгоревшим стволам осин, возле которых бились в лае собаки. Долго простукивали обухом тяжелого топора каждый ствол – бесполезно. Зверек так и не вышел. Рубить, просушенные до барабанного грохота стволы в охват, бессмысленно. Покаялись, что потеряли и много времени, и много сил. Дойдя почти до полного изнеможения, ни с чем вернулись в избушку.

26.11… Ночью стоял туман, а под утро лег на деревья мохнатым куржаком. Лес стал сказочным. Любую лапку хвои, словно прорисованную на белой бумаге, видно до каждой иголки. Легкие полутени в глубине крон сбегают синеватыми разводьями к ярко-зеленому «фартуку» нижних сучьев. В просветах между деревьями – бирюзовое небо. Все это напоминает гравюры старых немецких мастеров. Эх! Сесть бы с мольбертом и писать, писать это великолепие! Но «труба» зовет.

Собаки лаяли несколько раз, но все тщетно: соболь по насту легко уходил от них. Проваливаясь, собаки не могли развить должной скорости бега, вот и результат.

27.11… Решили двигаться на север – в малую избушку, на несколько дней. Уложили в рюкзаки продукты, вещи. Приготовились.

28.11… Весь день шли к избушке. Собаки стараются шибко не бегать по насту.

Охоты никакой.

29.11… Прибирали в избушке, готовились к охоте…

30.11… Собаки лаяли где-то на гари. Долго пробирались к ним, обходя непроходимые завалы старого и обгоревшего леса, зашитого молодым подгоном. И снова одинокий ствол дуплистой березы. Вдоль ствола щель. Михалыч зажег бересту и просунул в щель. Ничего. Только взялся он за топор, стукнул пару раз, и соболь вылетел наверх. Михалыч кричит: «Зыба, соболь!» Но зверек прыг с дерева на снег – и мгновенно под валежину. Собаки кинулись за ним – да куда! Голые сучья, что пики, не подступиться. Но они все же ушли за ним дальше. Михалыч сокрушается, но тут же говорит: «Вроде соболюшка была. Пусть гуляет. На следующий сезон приплод даст…»

Собаки вернулись только утром. Михалыч накормил их и дал день отдыха…

1.12… Соболя подняли недалеко от тропы. Подошли. Собаки лают в корень старого ствола усохшей осины с метр в диаметре. Под стволом пустота. Прорубили дыру. Кукша туда влезла, как в печку, а соболь по дуплу ушел вверх. Забили паз. Михалыч поджег бересту и послал меня ловить тот момент, когда покажется на сломе соболь. Я отошел шагов на пять от дерева, а зверек прыгнул через огонь мимо Михалыча черной молнией – и на снег. Но Зыба тут как тут – хвать соболя, а он его за нос. Визг, скулеж. Но добычу Зыба не отпустил. Тут и Кукша подоспела на выручку. Вдвоем они придушили зверька. Михалыч рад, говорит: «Хорошая примета – соболь в первый день зимы…»

После ходили до сумерек. Собаки убегали далеко. Михалыч звал их, постукивая обухом топора по сухим дуплистым лесинам – далеко слышно…

2.12… Снова охотились вдоль поймы, но безуспешно. Собаки ходили долгими кругами. Лаяли едва слышно, но Михалыч, зная местность, не решался туда идти – слишком далеко и почти непроходимо. Зыба вернулся весь мокрый – где-то попал в воду. Мы тоже промочили ноги – несколько раз провалившись через какой-то лед. Зыбу пустили ночевать в избушку, обсушиться.

3.12… Вернулись в базовое зимовье. Солнечно. Минус десять. Как-то веселее стало на душе. Да и медвежьи следы исчезли, вероятно, зверь все же залег где-то в спячку.

Вышел к речке, на мостки, и долго любовался открывшимся пейзажем, ощущая себя крохотной частицей огромного, неохватного сознанием, мира. Малой живинкой, духовно связанной и с этим вечно дремучим лесом, и находящейся за сотни километров цивилизацией. Ощущение было настолько пронзительным, что душа будто осветилась каким-то особым неземным светом…

5.12… Вчера весь день отдыхали. Михалыч жаловался на боли в спине. Я занимался всевозможными мелкими делами.

Выбрались на самый длинный путик. Ловушки пустые, и собаки никого не загнали. Михалыч хмурится, а я спокоен. Промысел меня волнует меньше всего. Главное то, что я увидел и запомнил. Вряд ли где еще можно соприкоснуться с этим чудом.

Перед обедом вынули из ловушки соболя. Собаки ушли далеко. Михалыч заставляет меня слушать. Но ветер в вершинах приносит любые звуки, в том числе и лай разных оттенков, но я решил говорить Михалычу лишь про то, что услышу наяву. Душман с нами. В какой-то момент он навострил уши и побежал назад. Остановились. Еле уловили редкий, но отчетливый лай Зыбы. Чуть правее солнышка. Двинулись напрямую и уперлись в гарь. Душман уже у собак и лает, как колокольчик. Впереди такая «ломь», что мы рискуем покалечиться. Долго и опасно проходим по гари чуть ли ни километр.

Снова сухая осина без верхушки. Михалыч обошел дерево и сказал, что зверь в дупле. Но на стволе нет никаких трещин или пробоин. Рубить дерево бессмысленно. Решили возвращаться. Михалыч извинился перед собаками, что не может достать загнанного ими тяжкой погоней зверька. Устали до полной дрожи в ногах. Михалыч быстро переоделся: он сильно потеет и всегда сразу переодевается, вернувшись с охоты.

Вышел на берег, полюбовался нежно-золотистым закатом солнца. Жаль, что такого заката никогда не увидишь в городе. Михалыч говорит, что до прибытия вертолета осталась неделька. Но не велит считать дни – он суеверен, и я его поддерживаю.

После ужина слушали стихи Цветаевой…

6.12… Минус пять. День пасмурный. Низкие тучи плывут чуть ли не над самыми верхушками леса. За ночь выпал небольшой снежок, но следов соболя не видно.

К полудню дошли до палатки. Сделали привал, пообедали. И едва тронулись, как Кукша и Зыба подали голос. Михалыч привязал Душмана к будке, чтобы не мешал молодым, и заспешил на лай.

Погонял нас соболь от дерева к дереву да через колодины, но все же мы его взяли.

Учился топтать лыжню – теперь сушу тельняшку и собираюсь мыться…

7.12… Сильный ветер. Хмуро, но не холодно. Обошли почти всю знакомую часть поймы. Снова в гарях подал голос Зыба. Хорошо, что недалеко.

Мощный хвойный ствол. Кора обгорела, и породу угадать трудно. Собаки разгребают снег под корнями. Михалыч ударил по стволу обухом, и тот загудел, как медная труба. Прорубили отверстие и запалили бересту. Никого. Вероятно, собаки нашли место, где соболь ночевал, но ушел.

8.12… Утро пасмурное, с ветром. Легкий морозец. Условились проверить ловушки по короткому путику и с вечера начать подготовку к возвращению в город. Пошли без лыж.

Михалыч решил в последний раз взять с собой Душмана. В следующем году он уже на промысле не будет – стар. Зыба и Кукша убежали вперед, а Душман остался с нами. Трусил рядом. Но, когда издалека, через лесные шумы долетели до нас отзвуки лая, бросился бежать в том направлении. Дальнейшее было привычным. Я лишь стал прикидывать – по каким еще неиспытанным дебрям придется нам лазить, и покорно двигался за Михалычем. Те же огромные, словно застывшие осьминоги, выверты корней упавших деревьев, молодая лесная поросль в сушняке и ломаные, разной величины, пни. Но, как говорится, скоро сказка сказывается. С полчаса пробивались через плотный лес, пока отчетливо не услышали голоса лаек. Даже я уловил, что лай какой-то особый. Так они еще ни разу не изводились в злобе. Михалыч послушал и тихо сказал: «Берлога!» Прошлась по моему телу едва ощутимая оторопь, но вида я не подал, легко с нею справившись. Гляжу на Михалыча: на что он решится? Глаза у бывалого охотника всегда с прищуром, как бы таящиеся под веками, несколько приоткрылись, блеснули каким-то особым блеском. «Будем брать!» Легко сказать: брать. А как это сделать? Из меня медвежатник никакой. Но я понимал, что Михалыч надеялся не на меня, а на верных собак. Он приказал мне отойти в сторону и прислониться к дереву, чтобы стать не особенно заметным. «Сними рюкзак, взведи затвор винтовки и держи топор в руках», – распорядился он, а сам сдернул с плеча ружье, которое носил с собой все дни охоты и стал медленно двигаться среди деревьев. Постоял я минуты две и тоже тихонько двинулся – любопытство подавило благоразумие. Вдалеке, у кучи валежника, плотно занесенной снегом, изводились в лае все три собаки. Михалыч поднял ружье, но я никак не мог понять, в кого он целится, и сделал пару шажков в сторону. Широкий пласт снега на куче валежника вдруг медленно съехал с толстой колодины, обнажая под ней темную щель, и в этой щели закачалось какое-то сероватое пятно. Миг – и я различил округлую голову медведя. Посунувшись пару раз туда-сюда, зверь вынырнул из своего убежища почти наполовину и попытался поддеть лапой прыгающую перед ним Кукшу.

Я никак не запомнил свое состояние в эти мгновенья и не хочу кривить душой. Даже время как бы замедлилось в моем восприятии. Казалось, что все происходит в каком-то замедленном темпе. Лишь после, мысленно представив каждое движение зверя, собак и Михалыча, понял, что тогда пролетело не больше пары секунд.

Резко ударил в уши хлесткий выстрел. Медведь грудью лег на край сухолома, будто ему кто-то сверху стукнул колотушкой по затылку, и той же лапой, которой пытался поддеть Кукшу, продолжал загребать снег. Второй выстрел, и он затих. Собаки, тесня друг друга, с визгом и рыком кинулись шерстить убитого зверя, а Михалыч, оглянувшись, поманил меня рукой и неторопливо перезарядил ружье. Короткая пробежка, и я около него. Краем зрения успел заметить в снежном развале ярко-красную змейку, ползущую от головы медведя. «Готов!» – как-то слишком обыденно сказал Михалыч, будто не завалил опасного зверя, а отрубил голову домашнему петуху. «Так просто?» – удивился я. Он усмехнулся: «И хорошо, что так обошлось. А ты ждал ярости, борьбы? Это он собак побоялся. Высовывал голову, изучая обстановку. Я ему и послал под ухо две пули. Без собак к берлоге лучше не подходить…»

Едва-едва, с помощью жердей, используемых в качестве рычагов, выволокли зверя из берлоги и, поработав топорами, расчистили небольшое ровное место. Медведь оказался огромным. Если бы он поднялся на дыбы, то был бы выше меня. Невольно вздрогнул, представив себя в его лапах. Но особо фантазировать было некогда: Михалыч велел шевелиться, принести рюкзаки. Пока зверь еще теплый и светло – его надо было разделывать.

Взяв медведя за лапы, кое-как, опять же с помощью жердин, перевернули его на спину и принялись за неприятную работу.

Завидно ловко работал Михалыч ножом. Я лишь в качестве ассистента бегал вокруг распластанной туши. Держал то одну ногу, то другую. Кое-что подрезал своим ножом по указке промысловика. Оба испачкались в крови, но не до осторожностей. Зимний день короток, успевай – лови момент. Ножи быстро затупились. Нашел в рюкзаке немного наждачной бумаги – она и выручила. Мороз был сиротский, и теплая кровь парила на воздухе. От сырой туши неприятно пахло. Где-то в глубине подсознания робко шевелилось чувство жалости. Но за суетой быстро ушло.

Управились с разделкой зверя уже в сумерках. Разрубив тушу на подъемные части, перетаскали мясо на край леса, где может зависнуть вертолет. Накрыли его шкурой и закидали снегом. Я привязал к верхушке небольшой сосенки окровавленную тряпку. До профиля сделали зарубки, и уже в полной темноте добрались до избушки…

9.12… Весь день упаковывались в мешки, готовясь к встрече вертолета, перетаскивали вещи в пойму, на плотик и долго дискутировали по поводу вчерашней охоты, моральной состоятельности убийства большого зверя. Прибрались в избушке, спрятали картофель в погребок под избушкой. Михалыч оживился и сказал, что если вертолет не прилетит до двенадцатого, то пойдем заряжать ловушки и будем промышлять дальше, до Нового года. Запас продуктов позволял нам это, а мяса теперь могло хватить и на больший срок – и на еду, и на прикорм…

Чтобы не прозевать вертолет, весь день провели на улице. Приготовили дров для костра, который намеревались развести у плотика, чтобы пилоты сразу сориентировались, где мы. Вечером устроили помывку, а то от нас так несло медвежатиной, что самим было противно…

10.12… Пилоты нас не подвели. Вертолет прибыл вовремя. Спокойно погрузились, Долетели до оставленной у профиля медвежатины. Все забрали, включая шкуру. И вот я дома, дописываю недописаное и размышляю о том, что в памяти моей осели события лишь одного промыслового сезона, а ведь у Михалыча их было не меньше трех десятков! Сколько видано – перевидано, пережито!.. Вот бы развернуть все!.. И тут же – пока не отошел духом и телом от впечатлений и немыслимых физических нагрузок, гоню отвратные мысли о следующем сезоне. Но глубоко-глубоко в душе что-то начинает щекотать меня – снова поеду.

Эпилог

Еще крепок в свои немалые годы Анатолий Канушин. Еще нет-нет да и охватит его промысловая горячка, потянут таежные путики, осветлит душу звонкий собачий лай, встряхнет, пробьет током тепла от добытого соболя. И снова горячий чай с травами перед темным, занавешенным таежной хмарью окном, на котором плывет светлое пятно от керосиновой лампы, широкие нары, застланные под матрасом лапником, дух от которого не проходит месяцами. Темные углы зимовья, по-своему таинственные и притягательные, хранящие личные тайны охотника-промысловика. А самое главное – тайга, с ее вечной новизной, нескончаемыми просторами, ласкающими взгляд, с опасностями и радостями.

Чтобы за долгий, девятимесячный, срок не утратить духовную связь с естественным природным биополем, поддерживать в душе определенный настрой, таежник с особой любовью создал впритык к своему гаражу просторный вольер, в котором живут целые стайки диких птиц: щеглы, снегири, синицы, клесты, кедровки – всех и не перечесть. Тут же декоративные курочки, утки… В отдельном помещении его страсть – голуби, и только дорогих, элитных пород. За глухой стенкой гаража нет-нет да и потявкивают незабвенные помощники охотника – лайки. Их три. В небольшом прихожем помещении гнет спину от доброй ласки хозяина, тая хитринку в глазах, черный кот Егор. А вдоль вольера округлился небольшой скверик, на котором осветляют взгляд редкие цветы, бьет небольшой фонтанчик, декоративно обустроена скамейка для отдыха. Все ухожено, прибрано…

За неоднократное посещение этого своеобразного уголка я ни разу не видел, чтобы Михалыч – так его называют друзья, пребывал в состоянии апатии или, тем более, лени. Он постоянно куда-то торопится. Что-то ему надо сделать, чего-то он не успевает, что-то планирует, кого-то ждет, ищет, поругивает или хвалит – непрерывное движение ума и духа. Ко всему этому Анатолий хотя и отошел непосредственно от дел, связанных с сохранением региональной элиты западносибирских лаек, но постоянно следит за ее состоянием, помогает организационно и финансово проводить полевые испытания собак по белке, кабану, медведю… Содействует благоустройству базы. И что удивительно, нежданно-негаданно накатившаяся перестройка не пошатнула Анатолия Канушина ни духовно, ни морально, ни социально. Успел он организовать кое-какой так называемый малый бизнес и успешно ведет его, более-менее обеспечивая материально и свою жизнь, и жизнь близких ему людей, позволяя себе претворять в реальность те замыслы, которые необходимы ему для жизненного равновесия. Находит промысловик время и для любительской охоты, начинающейся обычно на пару месяцев раньше промыслов, и на посещение матчей большого хоккея, и на поиски редкого огнестрельного оружия для своей коллекции… И дай ему Бог долгие силы на все это.

Живая душа

К добру гребись, а от худа шестом суйся.

Беда вымучит, беда и выучит.

Пословицы

Глава 1

1

Оглядев в последний раз закуток, Яков плотно затворил двери и завалил вход соломой, чтобы не дуло.

Вдали, за бескрайним полем, тянулись по небу длинные наплывы закатных красок, с двух сторон охватывая пространство. Стлался низом устойчивый ветер, нагоняя из темных далей обжигающий холод и вороша верхний слой рыхлого снега.

Яков, отворачиваясь от ветра, проскочил в овчарню. В полумраке избушки он увидел Таисью, поившую ягненка из пузырька с соской; овец, сбившихся в кучу поодаль; длинный шесток, усиженный курами; и двух больших серовато-белых птиц в углу.

– Да не поддавай ты, не поддавай, шмуленок! – без зла ругалась Таисья. – Больше все равно не будет, а пузырек выбьешь.

– Как лебеди? – спросил Яков, вглядываясь в темноту овчарни. Поздней осенью он поймал двух нелетных лебедят и привез домой, спасая от гибели.

Таисья распрямилась, вырвав из губ ягненка соску, и он запрыгал вокруг нее, тычась мордой в юбку.

– Как всегда, – с усталой веселостью ответила она, отстраняя ягненка ногой. – Только кормов мало осталось.

– Выписать надо.

– Рассунет тебе управ. – Таисья подтолкнула Якова плечом к выходу – пора было закрывать овчарню, и он попятился в бледный дверной проем.

– Куда денется? Уговорю.

– Ему бы шкурок ондатровых на шапку, и весь уговор.

– Не мели, – спокойно сказал Яков, – ты меня знаешь. – Он глядел, как Таисья задвигала щеколду, и загораживал ее плечом от ветра.

– То и говорю, что знаю. Упрямых начальство не любит. – Она пошла мимо, к избе.

– Захвати пилу! – крикнул Яков. – Надо дров подрезать – вон какая холера дует.

У сырых березовых хлыстов, притянутых трактором еще в, начале зимы, стояли козлы. Щепа да опилки желтели вокруг них. Яков ухватил верхний обрезок и потянул на себя. Промерзший насквозь, он был, как свинцовый, и Яков почувствовал боль в спине. Под лопаткой. Эту боль он ощущал всегда, поднимая что-нибудь тяжелое, с того самого времени, как пробил ему грудь щербатый осколок душманской мины. Выписывая Якова домой, военврач сказал, что сделал все возможное, но рваные мышцы надо беречь, не утруждать… Яков понял его правоту сразу, как только вернулся в родную Приозерку – в крестьянстве нет легкой работы, и он часто мучался ночами от жгучей рези в спине.

Козлы жалобно скрипнули промороженными крестовинами, слегка качнулись под тяжестью бревна, но устояли.

– Темнеет, – сказала, подойдя, Таисья, и поколоть не успеешь.

– Успею, еще с полчаса будет видно.

Пила тоненько взвизгнула, отскакивая от стылой древесины, но Яков удержал ее, и свежие опилки брызнули на утоптанный снег.

– С этими дровами недолго протянем. – Таисья дергала за ручку пилы энергично – Яков это чувствовал. – Холод и холод, каждый день по три охапки сжигаем.

– Ничего, – успокоил Яков жену, – сухих на разжигу хватит, а этих привезем. Лошадь своя – никому кланяться не надо…

Из переулка полыхнул свет автомобильных фар, осветил весь двор, дровник с поленницами и потух. У ворот остановилась машина. Яков услышал, как хлопнула дверца, и распрямился.

– Кого-то принесло, – недовольно сказала Таисья, тоже выпрямляясь.

– Может, из управления, – ожидая, когда откроется калитка, предположил Яков.

– А мне все равно. – Таисья взяла пилу. – Пилить-то еще будем?

Яков махнул рукой и пошел к воротам.

– Гляди там, осторожней! – крикнула вдогонку Таисья. Время неспокойное настало – можно было нарваться и на месть браконьеров. Были подобные случаи на слуху.

Тихо открыв калитку, в ограду заглянул незнакомый мужчина в собачьих унтах, длинной шубе и норковой шапке.

– Кого надо? – грубовато спросил Яков, поняв, что приехали не из их управления, а со стороны, и наверняка с какой-нибудь просьбой.

– Вы Яков Петрович Земляков? – Мужчина осмелел, заметив, что во дворе нет собаки.

Яков сразу понял, каким будет разговор: Гамаш – старший охотовед заказника – нередко распихивал своих знакомых по участкам егерей.

– Говори, – сдержанно сказал Яков.

– Пройдемте в машину, а то холодно.

Яков мог до мелочей предсказать, что будет дальше: посадят на лучшее место, предложат выпить, закусить, а потом начнут выпрашивать охоту.

– Незачем, – опять сдержанно ответил он, приглядываясь к незнакомцу. Якову показалось, что он уже где-то видел этого человека.

– Не на ветру же нам стоять. – Мужчина шагнул за калитку.

«Узнать надо, что за люди, – подумал егерь, – как-никак, а в заказнике, мало ли что…» – Он тоже вышел за ворота, и, словно по мановению волшебной палочки, перед ним распахнулась боковая дверка микроавтобуса. Из салона потянуло теплом, запахом вкусной еды и пороховой гарью. Яков это уловил четко, чего-чего, а уж пороха он нанюхался.

– Заходите, – пригласил из салона худощавый, с бородкой мужичок, сидевший напротив дверей. Справа, на сиденье, Яков увидел еще одного, полного, почти круглого с маленькими глазками.

– Присаживайтесь, – пригласил и он, махнув рукой на свободное место у столика. Тот, что выходил из машины, женственно красивый, влез на сиденье рядом с шофером.

– Как насчет коньячка, товарищ егерь? – спросил бородатый. – Немножко, для сугреву? – В его глазах Яков уловил насмешку и отвернулся.

«Ясно, что за птицы прилетели. – Он, хмурясь, оглядывал шикарный салон иномарки. – И уже кого-то стрельнули…»

– Вы откуда ехали? – начал спокойно Яков. Высокомерие этих людей его не трогало.

– У Сергея Ивановича были, – худощавый взял со столика бутылку и стал наливать коньяк в посеребренный рожок.

– Кого же стреляли в заказнике? – Яков старался не глядеть на богатую закуску, тяжелый чеканенный серебром рожок. Накрутившись на морозе, он проголодался, и бутерброды с красной икрой, аппетитное мясо с прослойками жира, золотисто подкопченное, дразнили его, тонкий запах коньяка кружил голову.

– Да сороку, – быстро ответил толстяк, – ружье пробовали.

– У Сергея там несколько куропаток серых прижилось, не их ли?

– Как можно, товарищ егерь? Они же в красной книге, – короткая рука с почти детскими пальцами уже держала перед лицом Якова рожок с коньяком. – Примите от души, двадцать лет выдержки. Раритет.

Егерю нечасто приходилось пить дорогой коньяк, тем более такой старый, есть элитную закуску. Бородатый, хитрый и проницательный, угадывал это и соблазнял:

– Лимоны вот, бастурма особая…

Яков медленно отвел маленькую руку бородатого.

– Вот что, мужики, охотиться на своем участке я не разрешу, не старайтесь, кем бы вы ни были. Пусть Гамаш у себя там что угодно творит – это на его совести, а за свой участок я отвечаю, и никто мне не указ – раз заказник, то замок.

– У Гамаша одна голая степь и лисьи следы проходные, – пробурчал толстяк, недовольно хмурясь.

– И у меня то же самое будет, если я стану делать охоту друзьям да начальству, – ответил Яков, хотя и знал, что таких людей не убедишь словами.

– Да ну, Яков Петрович, – повернулся к нему тот, что сидел впереди, – пару зайцев, и все, – не велика потеря.

– Вы одни, что ли, такие? – Яков досадовал, что зря тратит время с этими людьми: на дворе темнеет, а надо еще дров наколоть, с живностью убраться, да и душа в тепло просится.

– А может, и одни. – Бородатый щурился в недовольстве. Категоричные заявления простого егеря его явно раздражали.

– Ну-ну, избранные, значит. – Яков не терпел высокомерия, и досада его тяжелела.

– Угадал…

В это время распахнулась дверь – в салон заглянула Таисья и поняла все.

– Давай-ка домой! – приказным тоном позвала она.

Яков сразу ослаб, в груди у него будто пружина разжалась, в ушах зазвенело.

– В общем, я все сказал. – Он отмахнул рукой. – И не вздумайте хитрить! Снегоход на ходу, поймаю – разговор будет другим.

2

Непривычно большая луна еще висела над лесом, а из-за озерных крепей, забитых сугробами, из глубокого и чистого разрыва на краю неба уже шел тонкий и нежный свет. Он белил и без того белые снега, и дали от этого казались близкими, как в окулярах бинокля. Мороз жег и стягивал кожу лица даже под специальной маской, и Яков гнулся за ветровое стекло, ловя слабое тепло от двигателя. Снегоход шел, качаясь, как лодка на крутых волнах, подминал под гусеницу рыхлый, вымороженный до хрупкости снег. Обычный, каждодневный рейд по угодьям, обычная морозная заря, но никогда еще не было так, чтобы одно утро походило на другое, день на день… Поэтому всегда с затаенной радостью, с охотой, петлял егерь по своему участку: с полей – на озеро, с озера – в леса, из лесов – на болото… Километры и километры. Одолевал их Яков лишь к вечеру, возвращаясь домой глубоко продрогшим, усталым и голодным, но душевно удовлетворенным – в заказнике все было спокойным – дикая жизнь шла своим чередом.

Крупные следы пересекли поле, и Яков сбавил ход. «Лисовин из тальников проскочил, – понял он – Спугнул, что ли, кто его с лежки?» На своем участке Яков каждый год оставлял всего пару лисиц, добывая на пушнину приблудившихся, заходных и своих – лишних – в самом начале зимы, не ожидая, когда они поразбойничают в угодьях, пошерстят, пусть даже немного, зайчишек, косачей и куропаток. Лисица – зверь опасный и как хищник, и как носитель бешенства, и неконтролируемый их развод губителен для многой живности, поэтому Яков и знал каждую из них и в «лицо», и по походке… «Проверить надо, в чем дело», – решил он, отклоняясь от выбранного направления.

Снегоход, задираясь «носом», поднялся на сугробы, и бескрайнее пространство застывшего озера открылось впереди, Яков поехал тише, поглядывая по сторонам, убеждаясь – нет ли еще каких-нибудь непривычных следов. Он знал, что зимой, в ясные морозные дни, вряд ли кто из людей полезет в озеро за ондатрой: друг браконьеров – ненастье. А вот зверь какой мог появиться. В прошлом году Яков долго гонял матерую рысь, пока не выдавил из заказника. Проще было бы пристрелить ее, да считал, что и этот зверь в ближних борах нелишний. Природа стала, как поношенные штаны: одно латаешь – другое рвется…

Над камышами полыхнули первые ослепительные лучи солнца, и вроде теплее стало от них и веселее.

Пересекая озеро краем, Яков шел на большой скорости. Даже стеганые штаны с наколенниками из кожи пробивал встречный ветер, а руки в специальных рукавицах зябли.

Впереди лежал огромный лесной массив, в котором держались лоси, косули и зайцы, тетерева и куропатки… Именно этот лес, расположенный на самой границе заказника, чаще всего и привлекал браконьеров.

По широкому полю Яков проскочил быстро и у первого отъема сбавил скорость, заметив взрыхленный снег. «Ясно. – Яков сжал челюсти. – На вездеходе лазили, и, скорее всего, недавно, перед рассветом, неужели вчерашние “гости”? – Он двинул снегоход вдоль провальной колеи и, обогнув длинный выступ из осинника и березняка, увидел гонный след лисицы. – Вот почему лисовин в озеро кинулся. Они его обрезали, а в камыши не сунешься – сугробы в два метра…» Проломы от гусениц вездехода легли между ивняковых зарослей и следом лисицы. «Обрезали ходко, а почему-то не взяли, дали уйти в озеро?» – Яков повеселел и озадачился – не бывало еще такого, чтобы браконьер пожалел подставленного под выстрел зверя. Он вынул бинокль и приложил к бровям резиновые насадки окуляров. Лес встал темным частоколом, но никакого движения егерь не заметил. «Скорее всего, гул снегохода услышали издали и не решились стрелять».

Снегоход, рыкнув выхлопом, пошел на опасной скорости вдоль проломленного вездеходом следа. Из-под гусеницы полетели снежные вихри, крутясь сзади и сбоку, нахлестывая егеря по ногам…

Когда на краю степи задымилась трубами Подстепка, Яков понял, что «гости» точно оттуда, от Гамаша, и, вероятнее всего, те, что приезжали вечером. «Настырные, – вскипал он гневом. – Из большого начальства, видно, не привыкли к отказам, не испугаешь их, не усовестишь…»

Он специально поехал по «горбатой» приречной улице, чтобы все его видели. Слухи в деревне расходятся быстро, а это и надо было Якову: раз егерь ездит – значит, заказник охраняется как надо, и всякая шкода в нем не пройдет.

Гамаш жил за речкой, у березовой рощи, чуточку на отшибе от остальных дворов, и, миновав мосток, Яков увидел большой зеленоватый дом, наполовину скрытый высоким, тоже зеленым, забором. Он бывал у старшего охотоведа, в новом доме и удивлялся, как только поднял такую махину Гамаш: одних только комнат с полдюжины, надворные постройки из калиброванного бруса, баня с парилкой и сауной, теплица, карпятник, сад, пасека… Всего и не показал егерям Гамаш, хотя они ему и помогали вселяться. А ведь приехал из города с одним чемоданом…

След вездехода уходил под самые ворота. Яков заглушил снегоход и торкнулся в калитку. Сразу же злобно залаяли две собаки. Одна тоненько, часто, с остервенением, другая – басом, лениво и редко. Калитка оказалась запертой, и он долго жал кнопку звонка. Где-то далеко хлопнули двери, и вскоре раздался недовольный голос:

– Кто там?

Яков узнал Гамаша.

– Открывай, Серега, Земляков.

Калитка распахнулась – в ее проеме нарисовался Гамаш без шапки, в накинутой на плечи дубленке. В глубине ограды, под навесом, Яков успел заметить вездеход и вчерашний микроавтобус.

– Чего ты? – Гамаш был невысокого роста, чернявый, крупнолицый, с большим носом горбинкой и глубоко впалыми глазами. Губы его влажно блестели. «От застолья оторвал», – мелькнуло у Якова.

– Приехал по следу вездехода прямо из заказника. Лисицу там гоняли.

– Ну а я что могу сделать? – сразу понял его Гамаш. – Новый Глава района с большими гостями из города приехал, куда попрешь? Я их вчера к тебе направил, думал, что ты сообразишь отвертеться как-нибудь, прошвырнешь их по пустым местам вдоль границы, а ты не понял меня.

«Значит, я не ошибся насчет высокого начальства», – сразу вспомнив, где видел человека с бородкой клином.

– Какие пустые места вдоль границы, Серега? Заказник есть заказник.

– Да ясно, что заказник. – Гамаш поморщился. – Но мы все же под начальством живем. Начни залупляться, и полетишь вверх ногами. На наше место толпа сбежится. Похитрей как-то надо быть.

Яков изрядно промерз и, глядя на сытого, из тепла, Гамаша, начинал злиться. «Вот барин, даже в дом не пригласит, ну хотя бы в прихожую…»

– Мы же с тобой давно договорились, что на мой участок ты своих блатных совать не будешь. – Егерь едва себя сдерживал.

– Они такие же мои, как и твои. Да и сколько они там лишнего захватили? – Гамаш старался говорить примирительно – Одно поле, и не взяли ничего.

– Для них, выходит, законы не писаны? – гнул свое Яков.

Гамашу становилось холодно, да и надоело ему упрямство егеря.

– Закон, Яков Петрович, что дышло, куда повернешь – туда и вышло.

– Думаю, что отошли времена поворачивать-то. – Яков попытался усмехнуться, но губы у него занемели, и усмешки не получилось.

– Время покажет. – Гамаш потянул на себя калитку. – Извини, некогда спорить, меня ждут. В управлении разберемся, если что. – Калитка вмиг захлопнулась, стукнул железный засов.

– Прохвост! – крикнул Яков и пошел к снегоходу.

* * *

Обогнув приграничный к заказнику лес с другой стороны, Яков увидел след трактора и снова забеспокоился. Что делать трактору в заказных угодьях? Сена и соломы там нигде нет, дрова не пилят – ясно, что не с добром в дальние тальники кто-то прокатился. «Это другого сорта хищники – мелкое шакалье. Влетят, хапнут – и назад, прятаться в каком-нибудь дворе…» – травил душу Яков.

Совсем близко оставалось до родной Приозерки. Погреть бы рассеченную шрамом спину на печке, унять боль под ложечкой горячими щами, полежать чуток. Да не выходило.

Колея от тяжелого трактора тянулась кромкой леса, очерчивая его изгибы. У большого талового куста Яков увидел глубокие человеческие следы и остановился. Под кустом темнела лежка зайца. Видно было, как беляк выбросился из-под снега, вспугнутый гулом трактора. Поперек его длинных прыжков прочертила смертоносные линии дробь. Долгая ложбинка с ярко-красной капелькой крови объясняла все: тут заяц упал, тут его и поднял человек, выскочивший из кабины…

Яков газанул, и снегоход рванулся, как норовистый конь, разбивая округлым передком рыхлый снег…

Трактор К-700 он увидел между опушкой леса и тальником. Те, в кабине, тоже заметили егеря, потому что вдруг резко отвалили от леса и понеслись в степь, к дороге. В этот момент Яков думал только об одном – догнать браконьеров – и гнал снегоход на полном газу. «Только бы не вылететь из седла на какой-нибудь кочке! – мотались у него беспокойные мысли. – Только бы усидеть да удержаться!»

Проскочив далеко вперед, егерь резко развернулся, преграждая трактору путь. Несколько мгновений, пока там, в кабине, пытались его объехать, Яков лавировал, направляя снегоход «лоб в лоб» с трактором, и лишь когда расстояние между ними сократилось шагов до десяти, остановился. «Если что, кувыркнусь с сиденья», – едва успел подумать он, как желтая громадина заслонила и лес, и небо… Гул мощного двигателя сотряс воздух, снег, самого егеря, его машину. Яков глядел на медленно надвигающийся передок трактора, напружинившись, готовый в любое мгновенье сорваться кубарем в снег. Он понимал, что сидевшие в кабине браконьеры, вряд ли решатся на худшее, зная, что одно дело – застрелить зайца в заказном лесу, другое дело – искалечить человека, и остановили трактор в метре от снегохода. Яков даже ощутил пахнувшее соляркой тепло, исходящее от огромной машины.

Боковая дверца открылась. Из кабины высунулся крепкий парень с крупным и широким лицом. За стеклом виднелся второй, постарше.

– Что, дядя, жить надоело? – крикнул он. – Под трактор лезешь.

Яков увидел струйку теплого воздуха у его рта и подумал мимолетно: «Там у них комфорт, не то что у меня на снегоходе…»

– Давай-ка ты ружье без лишнего разговора, – спокойно осадил он крикуна.

– Чего ты мелешь? Какое ружье? Мы деляну смотрели.

– Это ты мелешь – в заказнике никаких делян не может быть. – Поняв, что трактору не пройти, не задев снегоход, Яков соскочил с сиденья и едва не упал – так затекли ноги, простуженные еще в афганских горах, но удержался и шагнул к кабине. Дверца захлопнулась. За чистым, блескучим от солнца стеклом были видны ухмыляющиеся лица браконьеров. «Теремок, – останавливаясь возле огромного колеса, подумал с шутливой горчинкой егерь. – Тук, тук – кто в тереме живет? Хоть гранату бросай, и то выдюжит. У них там тепло, будут себе сидеть, а я на морозе дуба дам. – Он оглядывал трактор, мирно и мощно рокочущий трехсотсильным двигателем. – Номеров нет, сняты видимо, попробуй угадай, – откуда они. Ручка на дверце убрана. Все предусмотрели, шакалы. – Егерь зачем-то потрогал теплое колесо и крикнул так, чтобы услышали в кабине: – Ну ладно, братцы-кролики, все равно я вас достану, не мытьем – так катаньем». Яков вернулся к снегоходу, оседлал его и, дав газу, направился к лесу. Он не оглядывался до тех пор, пока не завернул за кусты. «Пусть едут, – спокойно решил егерь, – я этот трактор теперь до каждой царапины помню, в любой деревне найду. Не за сто же верст они сюда приехали…» Перед глазами у него мелькнул широкий «лоб» трактора, вмятина на правом крыле, заметный порез шины…

Едва заметными прогалинами егерь углубился в леса. Рокот движка снегохода стал как бы сильнее, снег мягче и сыпучее. Набитые заячьи тропы пересекались во всех направлениях, уходя в непролазные тальники. «В сугробах там днюют, – с теплом в душе подумал о беляках Яков, – понаделали норы в снегу и спят себе без забот. Ишь, как облупили макушки, – радовался егерь, оглядывая голые, похожие на кости, сучья осин, поваленных еще в начале зимы для прикормки зайцев и косуль. – Надо будет еще подрубить…» Он направил снегоход мимо двух кормушек с сеном и вениками, к сосновому подросту. Следов стало заметно больше. Кроме заячьих троп, потянулись во все стороны, вихлясто прочерченные, следы косуль, куропачьи наброды, мелкие стежки горностаев и колонков, более крупные проскоки куницы. Тут и там виднелись лунки тетеревиных ночевок. Все эти проявления лесной жизни словно согрели Якова – ему стало как-то теплее, а возможно, причиной тому было отсутствие ветра в плотном лесу.

Тут из-под валежника выскочил крупный беляк и без особого усердия поскакал в чащобу, вспугнув днюющих в снегу тетеревов. Яков заметил их быстрые силуэты, исчезающие в полете за сосняком. Совсем близко сорвались из кустов белые куропатки, затрепетали крыльями. Егерь даже перестал думать о недавних неприятностях, согревая душу наплывной радостью.

* * *

До перекрестка дорог Яков доехал незаметно, греясь мыслями о недавно виденном в большом лесу, и остановился в раздумье. Вправо, у самого горизонта, едва виднелась большая деревня Сосновка, слева, за дальней лесопосадкой, Казанка – бывшая центральная усадьба их развалившегося совхоза. В ней Яков почти всех знал в лицо, знал, что и теперь там глава дисциплину держит. Сам крепкий фермер, и мужики у него не будут по полям на тракторе кататься, дорогую горючку жечь. И в Сосновке два фермера узду держат – не забалуешь. «Скорее всего, те наглецы из Гороховки, – решил егерь, – извечно ахавая та деревня. Мужики в ней блудливые, на руку нечистые… Проверю! Тут напрямую полчаса ходу…»

Перевалив дорогу, обозначавшую на карте границу заказника, Яков сразу заметил разницу между угодьями общего пользования и охраняемой территорией. Ни одного следочка какой-либо живности не было видно на чистом, почти первозданном, снегу, ни одной птицы не промелькнуло где-либо, сколько он не оглядывался по сторонам, держа снегоход на умеренном ходу. Даже сороки куда-то подевались. «Вот она – декорация к дикой жизни, будто все вымерло. Глаз не моргнет от чего нибудь живого…» Однажды Яков был в городском театре и теперь не редко сравнивал искусственную красоту декораций с пустыми лесами. Километр за километром оставлял егерь по лесостепному простору, но везде было пусто и уныло.

Гороховка вынырнула из-под леса первым двором, и Яков решил проехать к бывшей машинно-тракторной мастерской задами. Там еще занимался кто-то ремонтными работами, и можно было по-тихому поговорить с глаза на глаз о залетном тракторе.

Оставив снегоход в бурьянах, он, утопая в снегу до колен, подобрался к мастерской с тыльной стороны. Ворота здания были закрыты, и Яков толкнулся в залоснившуюся от мазута дверь. Синий дым от сварки висел внутри помещения. Яркие лучи солнца били в квадратные окна, печатая их на бетонном полу. Егерь, жмурясь, оглядывал тракторы, стоявшие у стены. Знакомого среди них не было. Посреди пола что-то делали двое. Яков подошел к ним, поздоровался.

– А есть у вас К-700? – спросил он, как бы между прочим.

Мужики переглянулись.

– А что?

– Да надо мне выяснить одно дело.

– Ты начальство, что ли, какое? – заметив его егерскую форму, не очень дружелюбно задал ответный вопрос сварщик.

– В степь ходил кто-нибудь? – переспросил Яков, крепя голос.

– Кого-то наряжали за сеном, не помню…

«Наверно, – попал в точку, – решил Яков и направился к выходу. – Прокатился кто-то по заказнику, прежде чем сено брать, и теперь, путая следы, свернул где-нибудь на старый волок. Ждать их надо в сеннике. – Яков передернул плечами – он изрядно прозяб, и уже невмоготу было терпеть стужу. – У кого бы покоротать пару часов? – прикидывал он, перебирая в памяти знакомых в Гороховке. – К леснику, что ли, Мишке Дедову завернуть. Он мужик свойский?..»

* * *

– …Хлопотная у нас с тобой работа, Яш, – угощая егеря, сочувствовал ему Дедов, – каждый день в поле: и в жару, и в мороз, и в непогоду. У тебя вон хоть техника есть: летом мотоцикл, сейчас – снегоход, а у меня на все сезоны старая лошадка…

Тепло деревенской избы и горячий суп разогрели Якова, и он, потягивая крепкий, заваренный на травах, чай, глядел на узкое, клином, лицо Дедова, сухое, носатое и большеротое и старался поддерживать разговор, хотя его неудержимо потянуло в сон. «Сейчас бы прикорнуть на часок, а не пустой разговор вести, – гуляла потаенная мысль, – поднялся-то до зари, и все на холоде…»

– Кому-то и ее надо делать, – млел в благе Яков. – И зря ты думаешь, что на снегоходе добрее, чем на лошади. В санях спокойно и не ветрено: завернись в тулуп и лежи, она сама тебя повезет. А снегоход – железо, им управлять надо.

– Так быстрее зато. – Дедов поднял крышку самовара, поглядел, много ли еще в нем кипятка и добавил: – На лошади сейчас по глубокому снегу до леса полдня добираюсь.

– Куда тебе торопиться? – Яков пил чай короткими глотками, степенно. – Лес не убежит, не улетит, не то что звери и птицы. Да и сколько тебе там делян смотреть – раз два и обчелся. Невыгодно из-за них технику гонять.

– У тебя, конечно, участок дурной, – согласился лесник, – на лошади и за пару дней не объедешь. И живность караулить надо.

– Я еще и подкормкой занимаюсь, – напомнил Яков, – осинки валю, кормушки сеном и вениками заряжаю, и пушниной занимаюсь по разнарядке. Летом – опять же заготовка того самого сена в добавок к своему хозяйству, гнезда, солонцы, всего и не упомнишь на вскидку, только поворачивайся. И охрана. Дело приходится иметь не только с деревенскими, но и с городскими браконьерами, а там попадаются такие волки, что и пистолет вынимаешь. И подстрелить могут.

Дедов долил себе заварки в кружку, почесал плохо выбритую щеку.

– И у меня, Яков, не только объезд. Видел, сколь елочек и сосенок в угодьях посажено? Там и моя работа. И с лесом беда – рубят втихую, продают, и никакой управы. Что я один сделаю против них?

– Я ведь тоже один, а в заказнике порядок.

– Ты не сравнивай. – Дедов махнул рукой. – Там у тебя что брать? Зайчишку драного или в лучшем случае козу, в которой тоже нет особого интереса. А у меня тайные лесорубы деньгу имеют, и немалую. А сейчас за деньги и убьют, не дрогнув.

Яков решил, что не стоит тянуть подобный разговор – и так все известно, думано-передумано.

– Спасибо, Михаил, за привет и угощение. – Он поднялся из-за стола. – Мне пора.

– Пей еще – воды не жалко. – Дедов улыбнулся. – Так, говоришь, молодые усатые и мордатые? – Он поднял лицо, как бы вглядываясь в дальний угол. – Рогачев недавно проезжал по деревне со своим напарником, поди, их работа. Мне они тоже насолили – не раз через хвойные посадки на своем тракторе шастали. Видеть не видел, но знаю, что больше некому. – Дедов засуетился, убирая со стола. – Давай их вместе прижмем. Ты меня сзади посадишь – и к логам, туда, где сено берут. Может, и заяц еще у них в кабине.

Яков помедлил, обдумывая предложение лесника.

– Туда не стоит. Они снова в кабине запрутся. Их надо в сеннике у фермера караулить.

– И то правда. – Дедов стал одеваться. – А ты слышал, что какой-то предприниматель выбивает в лесном управлении выборочную рубку в Долгом лесу?

Егерь глянул остро:

– Как это в Долгом? Он же в заказнике? И, считай, самый крупный.

– Заказник на птах и зверушек, а лес никто не заказывал и спелой древесины в нем много.

– Так без леса птиц и зверей не будет. – Известие явно встревожило Якова. – Это их дом. Давай я твою избу раскатаю. Будешь ты жить на голом поместье? Куда только областное начальство смотрит?

– А оно будет в доле. – Дедов похлопал Якова по плечу. – Так что делай выводы.

– Ты-то сам что думаешь? – потянул тот его на откровенность.

– Я человек маленький – лесник. Надо мной начальства один другого выше, и все о своем кармане пекутся, как прикажут – так и делай.

– Прикажут, заставят! – Яков поджал обветренные губы. – Ты свое скажи. У тебя у самого-то в душе что-нибудь осталось, или все по лесам выветрил?

Дедов не обиделся, как-то смешно шевельнул подбородком.

– Я могу сказать, да будет ли толк? Против властей не больно повоюешь.

– А ты не бойся, несмертельно…

Перекидываясь словами, они вышли на улицу. Холод сразу окатил лицо, и Яков прикрылся рукавицей, ожидая, пока Дедов запрет на замок двери.

– Щекочет, язви его. – Лесник никак не мог повернуть ключ в висячем замке. – По ранешным бы временам прихлопнул двери и пошел. Теперь вот морозь руки, возись с замком. А не запрешь – бомжи последние шмотки заберут и шкафы очистят. Вот дожились…

Снегоход завелся легко, и они покатили вдоль улицы. Снег все искрился и голубел в теневых местах, жгучей пылью бил в лицо.

– Держи вон к бывшей кузне, – крикнул Дедов, – заедем под сарай, чтоб никто не заметил! Сенник фермерский рядом, в весовой, у моей племянницы, подождем их…

Оставив снегоход в затишке, они прошли в маленькую конторку.

В тесной коморке сидела за столом молодая женщина. В углу краснел проволочной спиралью электрический «козел».

– Можно к тебе, Вера? – спросил Дедов, сторонясь к стенке, чтобы дать войти Якову.

– Дверь закрывайте! – крикнула она и тут же спросила: – Чего ты, дядя Миша?

– Рогачев еще не приезжал? – Дедов посунулся к учетчице.

– Не-е.

– Мы подождем его у тебя, а то на улице люто.

– Натворил что-нибудь? – Она листала какой-то журнал.

– Было дело, – уклонился от прямого ответа лесник.

– Мне не жалко, ждите, только сесть не на что.

– Постоим. – Дедов шагнул в угол. – Как Валерка-то, все закладывает?

– А то не знаете? – Вера наклонила голову.

– Слыхал, отличились. И ты тоже хороша, на людях выставляться.

– Надоел он мне с выпивкой, дядя Миша, хуже собаки. – Лицо у нее вдруг стало злым. Яков даже заметил, как нехорошо сверкнули ее глаза.

– Я говорил, говорил. Порода-то ихняя известна.

– Теперь-то что с тех разговоров…

Сквозь промороженные стенки и узкую раму проник тугой рокот трактора. Ощутимо задрожал пол под ногами.

– Вот и Рогачев едет. – Вера закрыла журнал, как-то посветлев лицом.

– Ты заслони собой окошко, чтобы не заметили! – кинул ей Дедов, сильнее вжимаясь в угол.

Вера отбросила весовую скобу на весовой планке, у окна. Рычаг с гирькой пошел вверх. Записав нужное показание, она махнула рукой трактористам.

– Проезжайте!

– Теперь, Яков, нам пора, в сенник въехали. – Дедов посунулся к дверям. Ты, Вера, пригласи их к себе, в весовую, начни что-нибудь выяснять. Мы вначале спрячемся за стенку, а как они войдут сюда – трактор осмотрим.

– Это зачем все? – не поняла его Вера.

– Надо, племянница, надо, после расскажем. Сейчас некогда.

– Ну ладно, – кивнула она, с неохотой, – задержу, коль надо.

От обилия света на миг потемнело в глазах, холод дохнул в лицо. Яков, пригибаясь, шагнул следом за Дедовым, за угол, и прислонился спиной к глухой стенке. Слышно было, как в сеннике рокотал трактор, лаяла где-то собака и беспокойно стрекотала сорока. Короткая тень прятала их. Дальше, в нескольких шагах, снег блестел, а под стенкой отдавал незаметной на первый взгляд синеватостью, будто залитый обратом. Именно в обрате – этой отсепарированной от всех жиров жидкости, наблюдал Яков похожую, растворенную в белизне, синеву.

– Эй, Рогачев! – услышал Яков Верин возглас. – Идите ко мне. Что-то у вас вес с ходками не сходится.

Послышались оживленные голоса. Хлопнула дверь конторки.

– Ты побудь здесь, – тихо сказал Дедов, – а я к трактору сбегаю.

Он скрылся, и Яков вдруг вспомнил своих детей: сынов – Ивана и Петра и дочь Александру. Тяжело пришлось поднимать их после ранения. В чужой стороне не шибко развернешься с хозяйством или достойной работой – там своих желающих пожить в достатке предостаточно. Только и оклемались, как в Союз вернулись. Петр пошел по стопам отца – пограничник, офицер, служит на Дальнем Востоке, дочь – работает доктором на Урале, а Иван закрепился в своем городе. Разлетелись, разъехались, бросили деревню. У егеря тоской жулькнуло сердце. «А сколько пришлось жилы рвать, готовя их к жизни! Теперь вот одни в старости. Только друг на друга с Тасей и надеемся…»

– Здесь все, не ошиблись! – Перед Яковым возник Дедов, оборвав и его мысли, и его нежданную тоску. В одной руке он держал двуствольное ружье, в другой – зайца. – Пойдем в конторку!

Отворив двери, Яков оказался лицом к лицу с усатым парнем и на миг растерялся. Он знал, что сила у него еще есть, отмахнется, если что, но надолго ли ее хватит. А этот, крепко сбитый, наглый, даже не моргнул, только глаза его сузились. У стола разогнулся другой, тоже неслабак. Но егерь справился с легким замешательством и даже усмехнулся.

– Не ждали небось? Думали, все шито-крыто? Можно еще в заказник нырнуть. – Он полез в сумку за бланками протоколов, шевельнул вроде нечаянно кобуру с пистолетом. – От Землякова еще никто не уходил безнаказанно. Сами это учтите и другим передайте.

Парень резко толкнул его в сторону и кинулся в двери. Но их заслонил Дедов, с ружьем и зайцем в руках.

– Сопротивление бесполезно, сдавайтесь! – крикнул он не то шутя, не то в испуге.

– Вы знаете этих людей? – спросил Яков у Веры, делая вид, что незнаком с учетчицей.

Вера замешкалась, переводя взгляд то на парней, то на Якова.

– Повторяю вопрос, – гнул официальщину Земляков. – Знаете или нет?

– Так это Борька Рогачев и Андрей Шилов. – Она все еще ничего не понимала.

– Дура! – крикнул усатый, подаваясь к столу.

– Но, но, остепенись, – придержал его плечом Яков, – а то хуже будет. Сейчас оформим протоколы как положено по закону, распишитесь – и кто куда.

– Не буду я нигде расписываться. – Усатый явно нервничал. Еще бы, хитрили, хитрили, радовались, что отделались легким испугом – и на тебе: влипли, как кур во щи.

– А этот отказ только повысит штраф. Я в твоей росписи сильно и не нуждаюсь. – у меня вон свидетель есть – лесник, тоже на государственном посту. Достаточно того, что он распишется…

* * *

По небу пошла хмарь, потащила за собой ночную мглу. Обрамленное позолотой пространство над угольно-черным лесом таяло на глазах, и казалось, оттуда из него рвется свирепый ветер, натягивая на небо беспросветные тучи и разгоняя понизу жгучий холод.

Загнав снегоход в гараж, Яков едва встал с него, так велика была тупая боль в коленях и ступнях. Очутившись в помещении, даже в неотапливаемом, он ощутил вдруг, что нещадно промерз и вконец устал за день. Напряженное тело колотила мелкая дрожь, ноги казались непривычно тяжелыми, как будто унты были со свинцовыми подошвами, и, едва поднимая их, Яков двинулся через ограду к дому.

Навесы и сарайки хранили тот обычный порядок, который не заметен для постороннего глаза, но всегда приятен хозяину. «Опять Тася одна управлялась по хозяйству, – с сожалением и даже некоторой жалостью подумал Яков, подходя к крыльцу, – опять наломалась. Изведу бабу с этой работой и себя вдобавок. – Мысли эти пронеслись быстро, с перескоком, с душевной тревогой и осознанием вины. – А как бросить заказник? На кого оставить? На Гамаша? – Он стал обметать забитые снегом унты. – Нет, я дождусь пока таких охотоведов, как Гамаш, повыскребут из природоохранной системы, тогда и на покой уйти не совестно…»

– …Закоченел, губы не шевелятся! – кинулась к нему Таисья. – Это надо же целый день просидеть на мотоцикле, как сорока на колу! Угробишь последнее здоровье. – Она потянула с онемевших плеч Якова форменный полушубок. – И чего ты так бьешься за этот заказник? Свет, что ли, он для тебя в окне?!

– Свет, мать, свет, – согревался телом и душой Яков, – после тебя только.

– Доездишься, хватишь чахотки, – притворно ворчала Таисья, снимая с мужа отсыревшие унты, – кто будет за тобой ходить? Звери?

– Ты, мать, ты…

Этот полусерьезный-полушутливый разговор был глубоко понятен и Якову, и Таисье. Он успокаивал их, держал в той душевной близости друг к другу, к которой они привыкли за долгие годы совместной жизни и без которой ни он, ни она не представляли своих отношений, да и не могли жить.

– Где все же пропадал день-деньской? У меня руки отсохли таскать воду скотине.

– А в Гороховку ездил на чай к одной, – пошутил Яков.

– Видно, что с чаев вернулся, – усмехнулась Таисья, – закостенел весь.

– Браконьеров следил, мать. В заказнике напакостили. – Яков прилег на диван. – Потом ловил.

– А мне все переживание. – Таисья понеслась в кухню, загремела посудой. – Кончал бы ты эту работу. Пенсионер уже. Дома делов хватает.

– Потерпи маленько. – Яков чувствовал, как тело наливается теплотой, как мягко уходит из него усталый гуд, и блаженствовал. – Вот наладится все как надо, с добром, по законам и уйду.

– Когда это будет? – шумела на кухне Таисья, разговаривая через открытые двери. – Сколь ждем обещанного блага, а оно, как рыба из ладони, куда-то все ускользает. И конца и края не видно неразберихи. Голову потерять можно. Они ведь, эти браконьеры, и подстроить что-нибудь могут.

– Шибко-то не подстроят: от Гамаша были – начальство какое-то, а начальство только по работе насолить может – переживем. Сегодня гороховских с лесником прищучили. Пощелкают зубами, да на том и съедут. Я ведь при исполнении, если что, и вооружен.

– Ну вот, видишь! Ты тут свою правоту доказывал, а Гамашу на нее наплевать – он кучеряво жить хочет.

– Долго не накучерявится, обстригут. – У Якова смыкались веки, и он проваливался в небытие.

Таисья еще что-то говорила, но Якова уже накрыл тяжелый сон.

3

Улица синела предрассветной мглой. В небе, над избами, пробивались языки зоревого расплава, и по настывшим узорам у рамы, по дыму из чьей-то трубы, Яков решил, что день будет умеренно морозным и тихим.

– Сегодня в лес поедем на лошади, – крикнул он Таисье, глядя в окно, – сена завезем в кормушки да осинок подпилим! Вот только в фермерскую контору схожу.

– Зачем туда-то? – Таисья появилась в дверях комнаты. Лицо ее было еще полусонным, чуточку одутловатым.

– Хочу озадков для прикорма выпросить. В займище давно не обновлял кабаньи кормушки, а в сарайке у нас всего пару мешков осталось. Их бы для лебедей сэкономить. Разговаривал я с Гамашом на эту тему – он посоветовал искать комбикорм у нас в районе, по деревням. Обещал прибавку к премии, если что выгорит.

– Жди, рассунет тебе Пискунов. У него среди зимы снега не выпросишь, а ты захотел комбикорма, – не одобрила его намерений Таисья.

– Испыток – не убыток, – отпарировал Яков.

* * *

Когда он вышел на улицу, стало совсем светло – белый день. Солнце пряталось где-то за редкими тучками, и мороз поутих, потому что холод и солнце зимой рука об руку ходят.

Улица, одна-единственная, некогда длинная и ровная, а теперь куцая, в «шрамах» брошенных усадьб, была пустынной и тихой. Яков всегда с горькой болью смотрел на ту часть деревни, где вместо бывших дворов зияли обширные пустыри, и не раз вспоминал деревню совхозную, большую и добротную. С первых лет развала Союза резко изменилась судьба Приозерки. Стоявшая на отшибе, в стороне от больших дорог, она сразу стала хиреть и разъезжаться. Отсутствие работы, хоть какой-то культурной отдушины, закрытие школы, клуба и библиотеки – стали роковыми для молодежи, и все, кто стремился к нормальной жизни, подались в город. Вместо коренных приозерцев, связанных друг с другом житейскими узами, родством и дружбой, поплыла к ним перелетная шелуха, разбавила и размыла основу деревни, сломала ее устои, сложившиеся за века. По-иному пошли отношения между людьми, по-иному они стали относиться друг к другу, по-иному воспринимать такие понятия, как совесть и честь, и дальше, и больше.

– …Ну а тебе что? – спросил управляющий объединенным фермерским хозяйством Пискунов, когда Яков присел на свободное место у стены, дождавшись окончания разговора начальства с работниками фермы. – Опять за лебедей пришел просить?

– И за них, и за других, – шутливо отозвался егерь. Он знал, что Пискунов – человек настроения и важно подыграть ему вовремя. Их разделяли по возрасту всего два года, но, в общем-то, малое это время спасло Пискунова от участия в афганской заварухе, а за год боевых действий пять простых лет дают. Оттого и неимоверно разошлись их дороги по жизни, растворились духовно. Пискунов относился к тем людям, которым в свету были деньги и весомый доход, неважно, каким путем и какой ценой добытые. Он и раскрутился всякими правдами и неправдами в кооперативной паутине, подгреб под себя несколько фермеров, объединил в одно целое, став единоличным управляющим. Егерское дело он считал несерьезным. – Ну, давай, давай, выкладывай что к чему. – Пискунов поджал тонкие губы. Глаза его сразу потеряли насмешливый блеск, стали холодными и почти бесцветными.

– У протоки твои люди с базы начали навоз валить. – Яков заметил, как выпрямился молодой зоотехник, работающий у Пискунова по найму. До этого он сидел за столом, небрежно развалясь. – Оно, конечно, удобно – рядом. Но, судя по сырой осени и по высоте снега, что накатало за зиму, вода весной будет высокой и смоет этот навоз в протоку, а наши мужики в ней рыбу ловят, воду многие берут для хозяйственных нужд. Надо бы прекратить это делать.

– Что еще? – Пискунов держался официального тона, хотя в молодые годы вместе с Яковым ходил в клуб на танцы, тягал штангу в спортзале, подрабатывал летом в совхозе.

– С пяток мешков озадков надо на кормушки в заказнике.

Пискунов хлопнул по столу ладонью и хмыкнул, кинув взгляд на зоотехника.

– Во загнул! А чем я своих коров да свиней кормить буду? Не скажешь?

– Не надо финтить, Егор Иванович, я ведь знаю – сколько у тебя в хранилищах этих озадков. – Яков тянул улыбку на губах. – Там еще прошлогодние преют.

Пискунов нахмурился.

– А ты чужое не считай – свое выращивай.

– Так у каждого божьи дела. – Егерь демонстративно развел руками. – У тебя хлебная задача, у меня – природоохранная.

– Говорить ты мастак, в ступе пестом не поймаешь, я ведь не один здесь хозяин, все подотчетно.

– Да я куплю, – раскрыл карты Яков, поняв, что на простую выручку надеяться нечего, а за плату бы дали.

Пискунов обернулся к Васину, кладовщику, сидевшему в углу.

– Выручим, что ли, государственного работника? Продадим ему озадков.

– Так за деньги почему не выручить? – отозвался тот.

– Отпусти, только из той кучи, что в дальнем углу.

– Э, так дело не пойдет, – возразил Яков – он знал, что в дальнем углу старые озадки. – Я вам плачу деньги за нормальный комбикорм, а вы мне хотите источенные мышами озадки подсунуть.

– Ты же просил озадков, – поднял на него жесткие глаза Пискунов, – теперь поворачиваешь на комбикорм, а это разница.

– Мне хоть то, хоть другое, лишь бы в доброй кондиции.

– Ладно, – отмахнулся Пискунов, – коль за деньги, отпусти ему тех, что сам выберет, – приказал он Васину, – и все – разговор окончен. У меня дел выше головы. Еще вот в райцентр надо ехать…

– Как все же с навозом? – не спешил уходить Яков.

– Бульдозер отремонтируем и подберем, – ввернул свой интерес зоотехник.

– К паводку успеете?

– Обязательно, – с усмешкой заверил молодняк.

– Ты мне сейчас и отпусти озадков, – обернулся Яков к Васину, – а то в угодья надо ехать – время не терпит.

– Не-не. – Васин поднял короткую руку. – Открою как положено. Я еще не завтракал.

– Так по пути же. – Яков старался поймать его взгляд. – После и распивай чаи.

– Отпусти! – жестко сказал Пискунов. – Триста метров идти.

– Хода не дают, – пробубнил Васин и направился к дверям.

Яков – за ним.

Утро было все таким же тихим и слепым. Сплошная серая пелена затянуло низкое небо. Заметно смягчился мороз. Якову это изменение погоды в радость. «Не будем сопли морозить с Тасей, как в лес двинем, и бурана пока не предвидится…»

– Все дай да дай, – кидал слова через плечо Васин, шагая по тропке от конторы к складу, – хоть бы отблагодарил как.

Яков усмехнулся в воротник.

– Чем же я тебя отблагодарю? Я же не бизнесмен?

– При чем тут бизнес? Шкурок бы ондатровых дал на шапку. У тебя в озере этих зверьков полно, а я в кроличьей дранке хожу. – Васин и не оглянулся, побрякивая связками ключей.

– Так эти зверьки, как ты говоришь, не мои, а государственные, народные, значит, – гнул Яков под дурачка. – У народа и спрашивать надо.

Васин понял его насмешку.

– Ты мне тут балду не разыгрывай, – повысил он голос. – Кто там, в камышах, эту ондатру учтет? Тем более, что ты ее все равно по разнарядке ловишь. – Васин открыл двери склада. – В общем, хочешь получить добротный комбикорм – гони шкурок на шапку.

Якову вдруг так захотелось стукнуть Васина между бегающих глазок, что он едва сдержался.

* * *

Долго и трудно пробирались Земляковы в угодья. Глубокий снег прессовался под возком сена, и Яков то хватался за лопату, окапывая сани, то толкал возок сзади. Игренька – крупный, упитанный мерин – весь взмок, оброс в пахах желтоватой пеной. Да и сам Яков вымотался до дрожи в коленях, пока они развезли и распихали по кормушкам сено.

А Таисья раскраснелась, как-то помолодела. Яков приглядывался к ней с приятным удивлением. «Есть еще цвет-то, – радовался он, – не все жизнь выпила. – И тут же он подумал о себе, изрядно жульканным этой самой жизнью. – Жили вроде вместе, а старимся врозь…»

– Теперь подвалим осинок, и все! – как выдохнул он, засунув последнюю охапку сена в очередную кормушку.

– А себе будем пилить? – видно было, что и Таисья обрадовалась обозначенному концу мытарства по лесу.

– Поближе к деревне, в березняке, на деляне, чтобы мерину меньше тянуть нагруженные сани, не запалиться. – Он дернул раз-другой шнур стартера бензопилы, и она завелась.

Мягкая осина пилилась споро. Острые, хорошо отточенные зубья пильной цепи кромсали ее без особого усилия. Так же, как и утром, было умеренно тепло и пасмурно. Спокойно и дремотно стоял лес, высоко обсыпанный снегом. Лишь изредка падали с веток комья снега, не то в силу дальнейшего изгиба сучьев под их тяжестью, не то от близкого дрожания воздуха, вибрирующего от выхлопа бензопилы.

Ложились деревья друг на друга, перехлестываясь, не достигая снега, топорщили зеленые сучья с мягкой корой – любимой пищей зайцев. Яков специально направлял осинки падать крест-накрест, чтобы налетные метели не засыпали вершинки прежде времени, и лакомилась их корой живность до полного объедания.

Рокот сильного мотора Яков услышал даже через тарахтение бензопилы и распрямился. Лес заплывал чужим ему гулом и запахом. По санному следу бойко катился снегоход. За рулем Яков разглядел Гамаша.

– Начальство едет, – сказал он Таисье, выключая движок бензопилы. – Оправдываться будет.

Гамаш остановился возле саней, заглушил мотор. Стало тихо до звона в ушах. Мерин, укрытый старым одеялом, попятился, косясь на незнакомого человека, натянул повод.

– Ну-ну, спокойнее, – послышался хрипловатый голос Гамаша. И вот он рядом. Поздоровался. Рука у него была большой и мягкой, как недолитая теплой водой грелка. – Я вижу, ты своих зайцев совсем закормишь. – Сероватые глаза охотоведа глядели весело. – Решил вот объехать твой участок, поглядеть, как дела идут, поучиться. Зверье все к тебе уходит, будто магнитом их тянет. Вроде бы все егеря делают то же самое, а уходят.

– Причина понятна, – отозвался Яков, – их у меня никто не тревожит.

– Отдохни, Таисья Иванова, – обратился к ней Гамаш, – а мы пойдем пошепчемся.

«За своих блатных сейчас колотиться будет», – понял его Яков и шагнул следом.

– Ты не серчаешь, что я тебя прошлый раз не пригласил к себе? – Гамаш остановился у снегохода.

Яков усмехнулся:

– Серчай, не серчай – поезд ушел.

– Не мог я. – Гамаш будто целился большим носом в грудь Якова, глядел куда-то ему в кадык. – Сам знаешь: начальство – застолье у них свое.

– Да я не о том, Серега. – Яков нахмурился. – Дело не во мне, зачем ты их по заказнику водишь? Что люди скажут? Думаешь, утаишь шило в мешке?

Гамаш отмахнулся.

– Пусть у них голова болит за это. Я человек подчиненный: приказали – повел.

– Тебе же доверили охранять заказник. – Яков все пытался заглянуть Гамашу в глаза, но не мог – низковат был охотовед, – а ты что делаешь?

– Попробуй откажись. – Гамаш сплюнул на снег. – Они быстро управу найдут. Таких, которые им не подчиняются, держать не будут.

– А ты испугался? – Яков понимал, что Гамаш хитрит, хотя и прав в чем-то.

– Не то слово, Яков Петрович. Как хочешь, крути-верти, а на мое место всегда нужный человек найдется.

– Ты ведь не пробовал давать отмашку всем этим любителям охот в охранных местах, – Яков остывал от работы, начал ощутимо чувствовать холод.

– Другие пробовали – не получилось. Чего зря повторяться? – Гамаш, видимо, уже пожалел, что затеял этот нелегкий разговор. – Все равно плетью обуха не перешибешь. А жизнь нас рассудит. – Он повернулся и медленно пошел к снегоходу.

– Жизнь-то жизнью, – произнес ему вслед Яков, – только ты на мой участок не лезь. Я тут сам разберусь кто да что. Знай: любого застукаю – протокол будет.

Рокот мотора вновь сотряс воздух. Гамаш прыгнул в седло снегохода и покатил в сторону опушки.

– Чего ему надо? – спросила Таисья, вглядываясь Якову в лицо.

– Да по работе, – решил он не тревожить жену.

– За тех самых начальников печется? – догадалась она.

– И за них, – не стал хитрить Яков.

– Я его что-то боюсь.

Яков увидел неподдельное беспокойство в глазах Таисьи и грубовато обнял ее.

– Волчок он добрый, но когда-нибудь обломает зубы. – В душе у Якова что-то каталось без боли, без четких ощущений, тревожило. Он был уверен, что Гамаша, при его связях и положении, вряд ли кто зацепит. Только егерям бы и взять его совместно за «жабры», да загреб их охотовед под себя, каждый у него на каком-нибудь крючке, соблазнов-то не счесть, где уж там трепыхаться.

На выезде из леса, у болотины, Яков заметил чьи-то крупные и свежие следы и соскочил с саней. По рисунку хода и форме следа он сразу определил, что в тальники прошел лось. «С дальнего болота прибыл, – обрадовался егерь зверю как пополнению в своем хозяйстве. – Там сейчас их промысловики отстреливают, вот он сюда и подался». Яков знал, что в заказнике не раз появлялись лоси. Один рогач больше года держался, но ушел в более глухие места. Постоянно и оседло этот пугливый зверь в южной лесостепи не жил.

– Сохатый примахал, – возвратившись, поделился радостью Яков. – Как раз на наши спиленные осинки двинулся. Прижился бы – так и помолиться можно. Все лишняя голова в заказнике.

– Маловат лес-то для него, – усомнилась Таисья, – не остановится – дальше двинет.

– Куда дальше-то? Дальше озеро и степь.

– Видно, прижали в сограх крепко, коль к нам подался.

– Вездеходов всяких стало много, от них не уйдешь. Нет зверям покоя. Даже в заказниках. И нам нервы мотают…

* * *

С чувством приятной усталости, с умиротворенностью в душе подсел Яков к столу, берясь за газету. Он выписывал «Вестник охотника и рыболова» и любил читать некоторые статьи. Особенно поднимающие природоохранные проблемы. К рассказам же «бывалых» охотников он относился скептически – много в них было от лукавого.

Таисья хлопотала у плиты, разогревая еду.

В темную дверь комнаты виден был светлый экран телевизора. Шел концерт, и Таисья его слушала.

В это спокойное время кто-то тихо постучал в окно. Ставней у Якова не было. Сквозь двойные рамы он увидел Дедова, маячившего рукой, и встал.

– Кто это там? – спросила Таисья.

– Лесник из Гороховки что-то маячит, пойду калитку открою.

– Чего ему надо?

– Зайдет – скажет. – Яков накинул на плечи полушубок и вышел.

На ночь они всегда запирались на задвижку. Всякие люди находились в столь неспокойное время: и во дворе пакостили, кто из надежды поживиться чем-нибудь у дотошного егеря, а кто мстил за твердый догляд в заказнике.

Дедов шагнул из-за ворот.

– Здорово, Петрович! Обрадовать тебя хочу.

– Так заходи в дом, поужинаем, – не дал договорить ему Яков, – Таисья как раз на стол готовит.

– Негода. Ночь, видишь, наступает, а мне еще до дома десять верст киселя хлебать. Лошадь устала, не больно разгонишься.

– Пошли, пошли! – Яков почти силой потянул Дедова на крыльцо, и тот, поняв, что сопротивляться бесполезно, или решив все же немного отогреться в избе, нырнул в темный дверной проем.

– Вроде мне пока удалось отвести рубку от Долгого леса, – раздеваясь, не утерпел Дедов, – так что радуйся.

– Совсем, что ли? – сдержанно спросил Яков, подставляя к столу табуретку.

– Огаркину рощу будем пилить выборочно.

– Знаем мы эту выборку. Что там останется после того, как тяжелая техника покатается, – валежник да щепки. Но, ладно, и на том спасибо. – Яков потянул Дедова к столу.

– Сегодня сено возили с дальних покосов, – все торопился высказаться лесник, – так шофер говорил, что свежий след лося видел. Будто бы в заказник прошел.

– Я тоже видел. – Яков встревожился. – Трепанулся, значит, при народе. Завтра вся округа будет знать про лося – гляди теперь да гляди. Кое у кого темные мыслишки появятся.

– Да ну, кто на это пойдет? – усомнился в таком развороте дел лесник. – Лось – не заяц. За него и пришпандорить могут годика три.

– На добрые дела охотников негусто, – стоял на своем Яков, – а на темные – хоть отбавляй.

Таисья принесла большой чайник с кипятком, чашки, сахар, поставила на стол.

– Кипяток готов, сейчас я заварку с чагой сделаю. Пейте на здоровье…

4

Яков увидел сорок издали. Они сидели на кустах и деревьях, кружились, и только из-за гула мотора он не слышал их стрекота. Тревожное, глухое предчувствие подкатилось к нему. «Не зря слетелись. Это уж точно – гульба идет на чьих-то костях. – У егеря сильнее заколотилось сердце. – И малым тут не пахнет. Небось кто-то косулей пощипал…» Он даже привстал над сиденьем, так ему захотелось побыстрее въехать в эти густые тальники и узнать причину сорочьего сборища. Снегоход тряхнуло, и Яков увидел глубокие борозды, разметавшие снег.

– Вот и варяги! – поворачивая снегоход под углом, сказал он сам себе вслух. «Свежий след. Поземкой только чуть-чуть затянуло. – Егерь приглядывался к рисунку борозды, пытаясь определить, что за техника их оставила. – Похоже, что на большой машине проехали. Неужели лося кончили?!» В груди у Якова даже погорячело, боль кольнула под лопатку.

Сороки, заметив приближение человека, забеспокоились, заметались над кустами. Откуда-то из гущины леса поднялись две большие черные птицы.

– Черный ворон, черный ворон, – прошептал Яков в горячке, – ты не вейся надо мной… – Он свернул в широкую прогалину и стал на тихом ходу пробиваться в глубь леса. Справа и слева потянулись густые ивняки, а перед машиной вскоре встали березы. Дальше хода не было. Яков заглушил мотор, и сразу же в уши ударил беспокойный сорочий стрекот. Егерь спрыгнул с сиденья и на всякий случай расстегнул кобуру пистолета. Сонно стояли кусты, отягощенные снежными комьями, мягко и бесшумно взметался снег из-под унтов. Продравшись через частый молодняк, Яков вышел на поляну и заметил на ее краю рваный след лося. Он наклонился, разглядывая сквозь снежный намет темные пятна, и его окатило холодом: кровь! Стало ясно, что через поляну шел раненый зверь. Застывшая кровь темнела непрерывной дорожкой рядом со следом, а в некоторых местах растекалась широкими разводьями.

Лось брел здесь из последних сил. Якову представилась вся картина браконьерства: выгнали зверя на опушку, прямо на машину, и расстреляли из карабинов. Лось – зверь сильный, пробитый пулями, он рванулся назад, в кусты, и пропахал через эту поляну. Чуть дальше Яков увидел и глубокие следы, оставленные людьми. Он вынул пистолет и осторожно, озираясь по сторонам, двинулся через поляну. «Кто-то навел, – трясясь в нервном ознобе, решил Яков. – Слишком уж все правильно рассчитано. Не Гамаш ли поработал с начальниками?..» Завернув за кусты, он остановился. Вверх взметнулась сорочья стая, оглушив Якова неистовым стрекотом, а его глазам открылась испятнанная следами и кровью прогалина. Возле кучи валежника егерь увидел то, что осталось от лося: шкуру да конечности ног с копытами. Враз обессилев, он повалился спиной на упругий ивняк. «Не уберег я тебя, – сжимая в руке пистолет, мысленно твердил Яков. Волков много – я один…»

* * *

Проехав вдоль опушки леса с полкилометра, Яков понял, как убили лося. Следы охоты еще не закрыла легкая поземка, и по ним егерь прочитал все – больше и больше уверяясь в том, что в заказнике были люди, хорошо знающие угодья, и ушли они совсем недавно. «На часок бы пораньше, – переживал Яков, – накрыл бы на месте. Провозился с этими озадками, а браконьеров упустил…»

Напрямую, через леса, погнал он снегоход в сторону деревни и за увалом, в низине, сквозь белесую муть, разглядел вездеход с будкой. Машина шла по глубокому снегу с надрывом, медленно, как трактор, и Якову не составляло труда нагнать ее. Развернувшись перед машиной, он остановился. «Как в воду глядел!» – бухнуло в сознании егеря – за ветровым стеклом он увидел Гамаша с шофером и разозлился. «Ну, я вам покажу, где раки зимуют!»

Яков еще не успел сойти с седла снегохода, а из кабины уже выскочил Гамаш.

– Твоя работа?! – Земляков швырнул ему под ноги облупленную голень лося с черным, как вар, копытом.

Тот сразу все понял и полез за пазуху.

– Читай! – сунул он Якову какую-то бумагу.

Это была лицензия на отстрел лося в соседнем районе.

– Все понятно?

Яков медленно сложил документ.

– Нет, не все. Соседний район вон где, за тридцать верст, и в заказниках такие документы недействительны.

В это время приподнялась матерчатая шторка на одном из окошек будки, В просвете мелькнуло бородатое лицо, и тут же открылась дверка.

– В чем дело, Сергей Павлович? – спросил кто-то. – Почему стоим?

– Да егерь тут мой, Земляков, дорогу преградил, говорит, что наша лицензия в заказнике недействительна.

В снег из будки лихо ухнул тот, в унтах, что заходил в ограду к Якову в приметный вечер. Он слегка кивнул, здороваясь.

– Все правильно. Но этого лося мы подняли не в заказнике, а далеко, и ранили. Он сюда и ушел на махах. Так что мы только отстреляли подранка с разрешения старшего охотоведа.

Яков вспомнил ровный и спокойный ход лося, замеченный прошлым вечером и понял, что этот человек нагло врет – такой след мог оставить только здоровый зверь.

– Раненых животных, как известно, надо добирать хоть где, – продолжал незнакомец, – все равно пропадут.

– Обязаны были меня предупредить. – Яков повернулся к Гамашу, все еще держа лицензию в руках. Он старался запомнить фамилию того, на кого был выписан документ, но его все время отвлекал разговором этот, в дорогих унтах.

– А зачем лишняя суета и беспокойство? – Гамаш тянул в улыбке тонкие губы. – Тебе мало хлопот, что ли? Каждый день кувыркаешься на своем драндулете.

– Ишь ты, сердобольный какой! – Егерь злился, понимая, что опять ему не зацепить этих людей на крючок, опять они выкрутятся – попробуй теперь докажи, что лось не был раненым. – На моем участке стреляли – на моем, а со мной не согласовали. Как это понимать? – не отступал Яков.

– Понимай, как хочешь. – Гамаш хмурился. Видно было, что показное спокойствие дается ему с трудом. – Думаю, что как старший по должности я вправе решать такие вопросы один. В конце концов, ты у меня работаешь или я у тебя?

– В таких случаях нужен свидетель, который бы подтвердил, что лось ранен. – Яков не мог решить, как действовать дальше – забрать лицензию или нет. – Акт составлять положено.

– Свидетель вон в кабине сидит, а если тебе важна бумажка, давай напишем, – ничуть не растерялся Гамаш.

Мужчина в унтах глядел на Якова с холодным прищуром. Глаза у него ничего не выражали.

«Этих на заглотыш не поймаешь, – думал свое Яков. – Этим нужен тройной крючок. Нарушение, по их словам, получается плевое. Они от него, как от мухи, отмахнутся. Только время убью и обгажусь…»

– У меня, Серега, не такая уж бумажная душа, чтобы задним числом акты сочинять. – Он протянул Гамашу лицензию с грустной усмешкой. – Валите отсюда, и не дай бог нам еще в заказнике встретиться, прищучу. А прав ты или нет, пусть в управлении разбираются. Я обязан о каждом таком случае сообщать в охотинспекцию.

– Да отруби ты ему, Сергей, мяса! – крикнул из окна бородатый.

Гамаш взглянул на Якова вопросительно, но тот отвернулся и тяжело пошел к снегоходу.

* * *

Поземка все зыбилась над полем, заваливая неровности и заметая все следы. Ровные ленточки от лыж и гусеницы снегохода едва обозначались через ползучие струи снега. Рытвины от колес автомашины тоже округлялись, а уж следы наглого разбоя в заказнике и вовсе исчезали. «Вот и шито-крыто все, – с глубоким огорчением тянул мысли Яков, – будто ничего и не было. Кто-то ублажился, а одним зверем стало в природе меньше…»

Глава 2

1

Больше суток дул жесткий западник. Море гудело и трепыхалось, По отмели хлестали водяные космы, накрывая песок лоскутами пены.

Лебеди спрятались под каменным козырьком и сидели, прижавшись друг к другу. Укрытие и неподвижность помогали им бороться с голодом и непогодой. Птицы чувствовали, что ненастье скоро кончится, и терпеливо ждали.

Надвигались сумерки, почти неотделимые от земли. Засунув голову под крыло, самец дремал той удивительной дремой, на которую способны только птицы. Он и с закрытыми глазами рефлекторно видел все, что их окружало, слышал тончайшие изменения в адской какофонии звуков. Слух – это единственное, на что могли надеяться птицы в этой опасной темноте.

Самка забилась глубоко под нависшие камни, но и ее лебедь чувствовал, улавдивая трепетание каждого перышка.

К середине ночи ветер вдруг упал, перестало гудеть море, и лебедь поднял голову. Он ощутил одному ему понятную перемену, услышал зарождение нового, северного ветра, ветра с далекой родины, и заворочался в беспокойстве, оскальзываясь широкими лапами на камне. Иной, почти не ощутимый ветер звал его в полет.

* * *

Внизу было непривычно бело, но лебедь, по контурам, по заметным ему признакам, угадал родное озеро. Радость, означавшая конец тяжелого перелета, вырвалась из груди птицы: лебедь прокричал мягко и нежно. Сделав несколько кругов, птицы опустились прямо на сугроб в камышах.

Стоял редкий туман. Он поднимался от сырого снега, и зарождаясь в нем, и разрушая его. Со всех сторон доносились какие-то шорохи, шлепки, вздохи, но лебедь знал, что это звуки идущей по степи весны, и не тревожился. Утомленные и голодные птицы некоторое время сидели неподвижно. Быстро светало. Острый взгляд лебедя различал каждую камышинку поблизости, каждый зигзаг извилистой протоки, покрытой снегом. Он знал, что в конце ее, на торфянике, стоят ивовые кусты, на которых теперь вытаяли мохнатые почки, мягкие и вполне съедобные в это трудное время. Медленно, шаг за шагом, он стал подаваться в сторону этих кустов, увлекая за собой самку.

К неодушевленным звукам утра прибавились и звуки живые. Где-то азартно стрекотала сорока, далеко-далеко пробовал бормотать тетерев. От ближней деревни тоже стало больше шума.

В кустах снег мягко пружинил, и даже широкие лапы птиц чуть-чуть проваливались, оставляя заметные отпечатки.

Самка с жадностью склевывала почки с веток, а лебедь ни на миг не забывал об осторожности. За кустами, в крепком заломе камыша, было и постоянное их гнездо – большая куча из года в год наваливаемых друг на друга стеблей тростника и травы. Но в прошедшем году какой-то человек, проникший на озеро ночью, расположился на их гнезде и растоптал в темноте яйца. Лебедка отложила вторую кладку, но время было потеряно, лебедята не поднялись на крыло к отлету, и пришлось их бросить. Таков неписаный закон природы – нужно спастись, чтобы позже продолжить род.

Туман уползал, открывая чистое голубое небо, и лебедь опять не удержался от восторга, закричал протяжно и сильно, заходил вокруг самки, клювом расправляя ей перышки.

* * *

Лебедь услышал людей издали: их приглушенные голоса, хлюпанье воды под ногами или под лодкой ясно различались в предрассветном воздухе – и насторожился. Появление людей в глухом углу озера, да еще в такое время было опасным.

Прошло несколько дней, как лебеди обосновались в заветном для них месте. Весна растопила снег на высоких берегах, и он скатился водой в камыши. Не выдержав напора талой воды и солнечного тепла, расползлись по камышам и рыхлые сугробы. Широкое водное пространство кольцом опоясало озеро. Лишь лед на «море» – огромном центральном плесе – и на его заливах оловянно белел, еще мощный и твердый.

Лебеди стали летать на открывшиеся в полях проталины и пастись там. Особенно долго кормилась лебедка. Она начала кладку яиц, и ей нужно было набираться сил для насиживания.

Редкие голоса людей с каждой минутой приближались, и лебедь бесшумно соскользнул с края гнезда в воду. Проплыв с сотню метров, он побежал, гулко шлепая по воде перепончатыми лапами. Несколько взмахов сильных крыльев – и лебедь взлетел. Издали заметил он в камышах две темные фигуры, и дал тревожный сигнал самке. На втором круге лебедь увидел, как и она – белой лодочкой нырныла в камыши, направляясь на открытую воду. Сделав еще один круг, подальше от опасного места, он догнал поднявшуюся в воздух лебедку, и они потянули на далекое жнивье.

* * *

– Опять, видно, на старом месте поселились, – заметил лебедей один из пришидших, пробуя ногой дно. – Тогда я, приняв в темноте их гнездо за ондатровую кучку, не заметил закрытые травой яйца и раздавил.

– Не бросили, значит, – отозвался второй, сидевший в надувной лодке. – Поди и на яичницу нам приготовили. Я еще ни разу не ел яичницы из лебединых яиц.

– Может, и приготовили – время. А место там для стоянки доброе: камыши кругом плотные, и это гнездо, как копна сена, – влезешь и сиди, отдыхай!

– Мы сюда не отдыхать пробираемся – ондатру ловить надо. А отдохнем, как назад без приключений выгребемся. Была бы деревянная лодка – давно бы на месте были, а эту того и гляди об лед располосуешь.

– С деревяшкой ты бы от леса не дотопал. Яшка Земляков бы взял тепленького.

– А здесь не возьмет?

– Здесь – нет. Куда ему все озеро проверить. На вертолете только, а его егерям пока не дают – на нашу радость.

– Ну как там? – Сидевший в лодке, глянул через борт.

– Глубоко. Воды больше, чем в прошлом году. Уже выше колен. В сапогах не пройдем.

– А ты уверен, что в рукаве есть ондатра?

– Даже и говорить нечего. Все ж заказник. Только бы добраться до протоки, а то я уже взмок весь…

2

«Кто это в такую рань гарцует? – заметив за огородами верхового, озадачился Яков. – Никак Мишка Дедов на своем Гнедке?» – Он воткнул вилы в одонок сена и облокотился на изгородь.

Небо над деревней заливалось яркими красками. Снизу, от горизонта, плыли алые тона, оттесняя вверх янтарный пояс, который зеленел и голубел по краю, соприкасаясь с синевой над другим краем деревни. Было до того тихо, что Яков слышал удары лошадиных копыт о прихваченную ночным морозцем землю. «Откуда здесь он?» – терялся в догадках Земляков, наблюдая, как Дедов въезжает в узкий переулок.

– Любуешься утречком? – крикнул лесник издали. – А в озере ондатру шерстят.

Яков насторожился. Он знал, что Дедов зря языком чесать не будет, и лошадь галопить тоже.

– Кто шерстит? – Яков распрямился, понимая, что тревога не напрасна, и с нею пришла опасность.

– А я почем знаю? – Лесник подъехал к самой изгороди. – Нашлись какие-то.

От вспотевшего мерина потянуло потом, и Яков мельком отметил, что нагрелся тот в неблизкой дороге.

– Где был-то? – Он ласково похлопал по сырой шее мерина.

– Ездил места смотреть. Скоро посадку сосняка проводить надо. Вот я и решил поутрянке сбегать, пока не развезло. Днем на моем одре там не пролезть, снег да грязь.

– Ну и что? – Яков знал привычку Дедова потянуть с главным в разговоре, потомить душу.

– Хрен на что. Я все ближе к лесу держался – там проталин больше, – Дедов отпустил поводья и сидел свободно, отдыхая, – и только миновал старую деляну, гляжу – у озера идут двое, тащат что-то длинное, наверно, лодку. Далеко от меня, не разобрать, а они тут же в камышах скрылись.

– Понятно! – В душе у Якова поднималось что-то неприятное, то, что отравляет настроение исподволь, незаметно. – Значит, днем пошакалят, а выходить будут ночью.

– За ондатрой, – утвердился Дедов. – Что еще сейчас в озере делать?

– Да ясно, – согласился с ним и Яков, раздумывая. – Придется мне весь день в приозерном лесу подежурить, мимо они не пройдут. Раз оттуда заходили, значит, и выходить буду в том же направлении.

– Лебеди в одном месте слетели, – добавил лесник.

– А вот эта ориентировка уже точнее – значит, в протоку между плесами пошли. Вот там, на выходе, я их и встречу.

– Один, что ли, пойдешь? – удивился Дедов.

– Ну а с кем? Работа у меня такая: ждать да догонять.

– Так и оглоушить могут.

– Могут, а засупонивать таких залетных надо, чтоб знали, кто в заказнике хозяин.

Дедов наклонился к шее лошади, подбирая поводья.

– Я тебе помогу, – вдруг заявил он.

Яков покачал головой:

– Что же ты все время будешь рисковать со мной – вдруг что случится?

– С тобой одним, значит, не случится, а вместе случится? – Дедов усмехнулся.

– Мне по долгу службы приходится пластаться, а ты тут при чем?

– Я ведь тоже обязан охранять природу, – стоял на своем лесник. – В прошлый раз вон как удачно получилось.

– Там случай имел отношение к лесу, а тут озеро.

– Хочешь – не хочешь. – Дедов потянул на себя повод, намереваясь уезжать. – А я все равно подъеду. – Тронув мерина каблуками, он резво отвалил от изгороди.

Яков хотел крикнуть ему вслед, чтобы не тратил зря время, но немного промедлил и опоздал – лесник уже вымахнул в переулок.

* * *

От деревни тянуло дымком – кто-то топил баню в неурочное время, а в камышах стояли сырость и запах таявшего снега. Прозрачная, с желтизной, вода в протоке темнела на глазах, отражая однотонное небо. Дальше трехсот метров ничего не было видно, и Яков полагался больше на слух. Он знал, что выбраться бесшумно из озера невозможно, и сторожил каждый звук. «Рано те двое не покажутся, – прикидывал егерь, – хотя и долго не выдержат – холодает, а в озере, в той промозглости, на воде и вовсе дрожжи продавать придется: пойдут, как только плотно затемнеет…» Он сидел на колодине. Когда-то кромкой озера прошелся сокрушительный пал, испепелил росшие в одиночестве деревья, и немало таких колодин лежало в займище. Чуть в стороне, незаметный среди камышей, стоял, привязанный к такому же горелышу, Игренька. Яков взял его не без колебаний. Он боялся, что мерин в неподходящую минуту зафыркает или заржет и испортит все его тайные задумки. Но от верхового никакой ловкач не убежит, пользуясь темнотой, а сам Яков догоняльщик неважный. Пришлось рискнуть.

На другой стороне протоки затаился в камышах Дедов, не видно его и не слышно. Настоял он на своем, приехал – не прогонишь. Нет у егеря такого права. Вот и притаились они вместе в тягостном ожидании.

Постепенно, потихоньку потянулись тревожные мысли. Яков стал четче осознавать, что люди в озере нахрапистые, шальные – на все могут пойти, и напрасно он уступил Дедову в его затее. И, чем больше он размышлял, тем неуютнее становилось в темнеющих камышах. Оседавшая сверху ночь ниже и ниже проникала в них, прижимая остатки зоревого света к самой воде и вытесняя из потаенных уголков протоки все светлое и теплое, накопившиеся за день. Яков почти ощущал, как остывала вода, а вместе с ней и его резиновые сапоги. Шерстяные носки с портянками уже не согревали ступни. И то ли для того, чтобы размять ноги, то ли с целью проведать Дедова он поднялся, шагнул раз, другой, прислушиваясь, и тихо пошел вдоль кромки камышей.

Темнота съела все слабые блики на воде, и уже иное освещение гуляло понизу, маскируя все под ночь.

Дедов сидел лицом к потухшему закату и не увидел, и не услышал подходившего Якова. В мутной зыби егерь разглядел в его руке сигарету и остановился. «Дымок-то в камыши тянет, – забеспокоился он, – как бы те, в озере, не унюхали». – Яков глядел на ссутулившегося лесника и, переступив с ноги на ногу, подшумел немного. Дедов обернулся, молча, не вставая, протянул пачку сигарет Якову, качнув ею пару раз. Тот погрозил ему пальцем и пошел назад, разговаривать он опасался: браконьеры могли быть близко – ищи потом ветра в поле.

В деревне загорелись огни. Они плавились бликами на близких разливах, а в небе светились зарева спрятанных далями сел. Когда-то в детстве, в такие же вот мягкие и влажные ночи, Яков любил выходить за ограду дома и слушать прилет птичьих стай. Запрокинув голову, он вглядывался в верховую тьму и представлял живой поток без берегов, течение которого обозначалось с юга на север шелестом и свистом утиных крыльев, приглушенным их говорком…

Но ушли времена великих и неистовых перелетов, живет лишь еще что-то робкое, едва уловимое, и то в тех местах, где пока бьются пульсирующей жилкой, ручейками умирающей реки караванные птичьи маршруты. И, хотя один из таких ручьев протекал через озера заказника, птиц не было слышно. Вместо мягких, как вздох, окрыляюще-тревожных звуков Яков уловил всплески осторожных шагов и застыл, тяжелея всем своим большим телом. Его внимание переключилось на эти вкрадчивые звуки. «Все же опасаются, волки, – с потаенным чувством отрады подумал Яков, – уважают мой догляд, хотя и не ждут меня здесь…» – Всплески стали четче, настойчивее. На протоке показалось темное пятно. Оно медленно приближалось. Яков тихо расстегнул кобуру ракетницы. «Пусть пройдут дальше к берегу, – решил он. – Там им некуда деться. – Егерь напружинил мышцы, ощущая тяжелые удары сердца. – Ошеломить надо сразу, испугать, чтоб легче брать их было в замешательстве…» Чужая война, короткая для него, но не забываемая каждой клеточкой тела, полыхнула жутким страхом ночной рукопашной схватки с душманами, болью порезанной о нож бандита ладони и погасла, оставив слабый шум в ушах. Холодно и остро воткнулась под сердце тревога. Яков съежился, поглядел на небо. Мирно светили звезды, и он, с зябкой осторожностью, с жаром в голове, стал медленно подвигаться на край займища.

Никаких звуков больше не было, и егерь понял, что те двое выбрались на берег. «Пусть радуются, идут в поле, – мелькали у него нескладные мысли, – я их верхом достану…» На какое-то время он словно забылся. Вся его сила, весь дух слились в одно желание – взять браконьеров. Даже перемещался Яков без лишнего движения и вздохов. Ломкие камыши обтекали его без шелеста, и вода под ногами не хлюпала. Большим темным пятном нарисовался на краю камышей Игренька. Узнав хозяина, он потянулся к нему мордой. Яков погладил его, лаская, медлил, боясь преждевременно спугнуть тех, которых караулил. «Юркнут назад, в камыши, и с концом…»

Прошло минут десять, как Яков поднялся с колодины, а показались они ему часом. И вот в груди у него будто сорвалось что-то. Резким махом Яков вскочил в седло и ткнул в небо ракетницей. Выстрел дернул руку, взорвал темноту и ослепил на миг. Яркий шипящий шарик стремительно взлетел вверх и там повис. В бледном его свете, в полукилометре от берега, Яков увидел двух человек, уходивших в поле. Конь шарахнулся в сторону от неожиданности, пугаясь трепещущих теней, но видел он это не раз и успокоился, затрусил в освещенное пространство, неуверенно, вяло.

Те двое как раз не растерялись и не остановились. Они тут же, вмиг, бросили на землю надувную лодку и кинулись бежать в разные стороны.

«С понятием волки! – закипал в гневе Яков и наддал мерина каблуками сапог. – Но и мы не ягнята! Не уйдете – поймаю!» Он погнался за тем, который был повыше и тоньше – толстяк далеко не уйдет. И, словно поняв хозяина, взял в намет и конь. Яркий шарик, теряя силы, медленно срывался вниз, и чтобы не дать затухнуть желанному свету, егерь, держась за повод уздечки с перехватом, кое-как перезарядил ракетницу. В момент он увидел, как человек, которого он настигал, остановился и вскинул что-то. Не отворачивая коня, Яков резко нырнул ниже гривы. Яркая вспышка ослепила ему глаза, грохот ударил в уши. Мерин, не то испуганный близким выстрелом, не то задетый зарядом, круто вздыбился, и егерь слетел с него, роняя ракетницу. Чудом увернувшись от задних копыт, он несколько раз кувыркнулся, бороздя коленями и локтыми влажную землю, и тут же вскочил, оглушенный, горячий, не чувствуя боли. В последних отблесках догорающей ракеты Яков увидел метнувшегося в сторону человека и кинулся за ним, резво, с невесть откуда взявшейся силой. В несколько невероятных прыжков он достал темную фигуру и вцепился во что-то, теряя равновесие. Свалившись вместе с беглецом на землю, егерь сразу почувствовал мощь и ярость этого человека. Но и у него будто удвоились силы: в короткой борьбе Яков очутился наверху, пытаясь завернуть руку браконьера за спину. «Где же второй? – мелькнула у него мысль. – Где Дедов?..» И в это мгновенье кто-то рванул его за руку грубо и жестко, заломил ее навыверт. Егерь напрягся, сопротивляясь, но боль вспыхнула искрами в глазах, резанула под лопаткой. «Вот он – второй!» – почти теряя сознание, отрешенно пронеслось у Якова, и тут же болевая острота ослабла, рука стала свободной.

– Не дрыгайся, гад! – услышал он знакомый голос. – Задушу!

«Это Мишка!» – понял Земляков.

От лопатки по телу пошел жар, слабость захлестнула егеря. Он здоровой, не потерявшей чувствительность, рукой достал фонарик из бокового кармана и включил его. Снизу, из-под башлыка штормовки, на него зло смотрел поверженный. Рядом, на коленях, стоял другой, запрокинув назад голову. За ним согнулся Дедов, натянув веревку, захлестнувшую шею браконьера. Скуластое лицо с усами Яков сразу узнал и сразу почувствовал, как уходит из тела дрожь, слабость и нездоровый жар.

– Рогачев?! – Он встал, бросив своего противника. – Мало, значит, я тебя наказал зимой. Жестче бы надо. Отпусти его, Миша, пусть теперь бежит. Дело сделано. Личность установлена – ты в свидетелях.

– Вот гады! – тресся в волнении Дедов. – Судить таких надо! – Он сдернул веревку с шеи Рогачева, и тот поднялся.

– Сам ты гад, – сказал он сквозь зубы, – чуть не задавил.

Яков, вновь насторожившийся, когда встал Рогачев, понял, что «бодаться» больше не придется, и посветил на второго браконьера.

– А это еще кто? – спросил он у Рогачева.

Рогачев молчал, отряхиваясь.

– Так это Митька Комов! – Лесник все еще горячился, все пылал гневом. – Недавно в Гороховке прибился. Отбывал где-то за пьяную драку и сейчас весь одеколон в магазине кончил.

– Заткнись, гнида! – вскочил худощавый и посунулся к леснику.

– Стоять! – резко выкрикнул Яков, выхватывая пистолет. Он его прятал в специально пришитом кармане кителя, за пазухой, чтобы быстро доставать в случае чего. – Не трепыхайся! Всажу пулю и не моргну.

Комов заскрежетал зубами, но пистолет на него подействовал.

– Дерьмо собачье! – обиделся Дедов, дрожа подбородком. – Еще и обзывается. Сейчас вот навтыкаю пинков, и ничего мне не будет.

– Нарезвились, субчики! – громко выкрикнул Яков, чтобы прекратить ненужную перепалку – возможная драка ему была не нужна. – Ондатру ловили со смешком, теперь плакать придется. Дело-то судом попахивает.

– Давай договоримся! – пробубнил Рогачев. – Ну, помяли мы друг друга малость, чесанули языками, ну и что? Мы тут свои.

– Ишь ты, родственничек, нашелся! – И боль, и зло, и чувство опасности прошли. Яков был спокоен и тверд. – Нет, хватит с вами цацкаться. Сейчас узнаем, что у вас в лодке и оформим все как положено.

– Мужик ты или нет? – продолжал гундеть Рогачев.

– А это ты у моей Таисьи спроси. – Яков обернулся к Дедову: – Возьми-ка, Михаил, фонарик и пошли к лодке.

– Поговорим все же, – начал и Комов. – Деньгу кинем – только без всяких там бумаг.

– А тебя я вообще мог обезножить, как зайца, за выстрел.

– Я над лошадью стрельнул, пугал.

– А мы, как видишь, не из пугливых.

– Лодку хотя бы оставил, – поняв, что егерь тверд в своих намерениях, попросил Рогачев.

– Ничего я не оставлю, все конфискую, и лодку в том числе, чтобы она тебя снова не тянула на браконьерство.

– Простил бы на первый раз, мужик, – сквозь зубы цедил Комов. Чувствовалось, что безвыходное, яростное зло бьется в его душе. – Гора с горой не сходится, а мы люди.

– Не надейся! – оборвал его Яков.

Дедов шел сбоку, чуть впереди, светя под ноги фонариком. Браконьеры сзади. Егерь не боялся повторного нападения. Узнанный браконьер, да еще при свидетеле, на это не решится – смысла нет.

– Извини, а, – вновь вклинился в разговор Рогачев, пытаясь в последний раз уговорить егеря. – Ну чего мы там взяли – два десятка зверьков.

– Матки покрытые среди них наверняка были, – начал считать Яков.

– А вот и ружье, – перебил его Дедов, высветив в старой траве двухстволку, и наклонился за ней.

– Ракетницу поищи, – попросил Яков, – где-то тут должна быть.

Свет колыхался, выхватывая из темноты кустики травы, солонцовые проплешины, мелкие лужицы.

– Вон и твоя ракетница лежит! – воскликнул Дедов.

Яков поднял ее и сунул в кобуру.

– Мы дальше не пойдем, – заявил вдруг Рогачев. – Нашего там ничего нет.

– Ну-ну. – Яков усмехнулся. – Хочешь выкрутиться – не получится. Нас двое, и мы оба на государственных должностях – нам вера. А протоколы в таком случае я завтра напишу на свежую голову. Вы же не ждали, не гадали со мной встретиться, ничего не спрятали. Все у вас в лодке. Бумаги я сделаю по совести, ничего не прибавлю. Так что можете топать домой, обрадовать своих близких.

– А может, все же договоримся?

– Сказал – нет, значит – нет! – как отрезал Яков.

– Ну ладно. Ты еще пожалеешь об этом! – отставая, со злом, крикнул Комов.

Егерь промолчал. Если бы ему травила душа каждая браконьерская угроза, то сердце его давным давно бы разорвалось.

Темнота отделяла людей друг от друга дальше и дальше. Только луч фонарика пробивал в ней конусный коридорчик.

– Я их еще в озере услышал, – стал рассказывать Дедов, – и на край подался, хотя ты и велел ждать ракету. Тут свет, пальба, крики. Я бегом. Вижу, один варнак под тобой бьется, а второй тебе руку корежит. У меня в кармане всегда жгут капроновый, я им толщину дерева замеряю. Им я и засупонил Рогачева…

Сбоку зачернела брошенная надувная лодка. В ней кроме весел и старого плаща лежали рюкзак и холщовый мешок.

Яков наклонился, поднял рюкзак и, повернув вниз горловиной, встряхнул его. На мягкое дно лодки вывалилось два полиэтиленовых пакета, вязаная безрукавка и большое белое яйцо.

– Опять лебедей разорили, сволочи! – с болью выругался Яков.

Дедов поднял яйцо. Оно было мраморно-белым, чудно-чистым.

– Назад верни, – сказал он. – Гнездо, поди, знаешь где?

– Не к чему. Птица свое нанесет, лишь бы гнездо целым осталось. А вот если его разорили, то лебедям придется новое строить. Осенью опять нелетные хлопунцы останутся. – Яков вывернул один из пакетов – в нем оказались ондатровые шкурки, аккуратно свернутые и плотно уложенные.

– Так поправить гнездо можно, – не обращая внимания на браконьерскую добычу, все еще переживал за лебедей Дедов.

– Бесполезно, – отмахнулся Яков, считая шкурки, – лебеди раньше меня его проверят и уйдут. Игреньку вон теперь надо искать. Тот, в самом деле, стрелял выше нас.

– Найдем. – Лесник присел на упругий борт лодки. – Поди, сено хрумкает на своем месте.

Яков, пересчитав шкурки и прикинув, сколько было отловлено ондатры, словно потяжелел раза в два. Его неудержимо потянуло вниз, и он без слов опустился рядом с Дедовым, едва не опрокинувшись назад из-за резкого прогиба лодки.

В темном однотонном небе вдруг послышался шум, мягкий, нарастающий, потом звуки: кэ-рр, кэ-рр…

Яков, вздрогнув, поднял лицо вверх, и выдохнул с тихой радосью:

– Шилохвость идет! – Все происшедшее как-то вмиг отошло далеко-далеко, показалось злым сном. В душе у него словно что-то повернулось, что-то доброе и светлое там обозначилось, задрожало созвучно этому шуму и голосам.

– Идет жизнь, идет! – произнес он вслух дрожащим от восторга, голосом и притих, слушая.

3

Все настойчивее и мощнее накатывалось с юга тепло. Небо наливалось удивительно нежной и сочной синевой, такой прозрачной, что взгляд тонул в ее глубине, а степь горела искрящимся блеском. На стыке той небесной сини и яркой желтизны все плавилось и текло в недоступную взору даль. Оттуда, из этих далей, тянулись за весной птицы, и живее и звучнее делалась лесостепь. И все это: чистые краски, затопившие ввысь и вширь пространство, нестройные голоса птиц, тепло колеблющегося воздуха – создавало свою гармонию весны, и каким бы ни был человек, слыша и видя все это, он становился радостне и добрее…

Домашние гуси уже высиживали яйца, а прожившие с ними всю зиму лебеди сиротливо топтались у маленького оконца овчарни, пробуя клювами прочность прозрачного стекла. По утрам, когда только-только брезжил рассвет, Яков слышал их глухие, протяжные, проникающие в самую душу крики, хлопанье мощных крыльев и тревожился, бросал долгие взгляды в заозерье, пытаясь определить близкую погоду. Он ждал того времени, когда можно выпускать лебедей без риска. Привыкшие к теплу и человеку, они могли не вынести стойких ночных заморозков и скудного корма. Да и торопиться не было смысла: молодая эта пара, а в том, что это пара, Яков был уверен, лишь года через три заведет любовные игры, и то, если окончательно сживется. Все же они из одного выводка, близкая родня вроде, а как в таком случае бывает в природе, егерь не знал. Для него это оставалось тайной. В одном он был уверен, что лебединые пары сходятся на всю жизнь и никогда не изменяют друг другу. «Вот бы людям и поучиться у них верности, – не раз думалось Якову, – а то стыдно даже думать, до чего дошли…»

Для егеря наступило самое горячее время. С рассвета до полуночи мотался он в угодьях, верша их охрану, то верхом на коне по степи, то на лодке по береговым плесам. Матерый лед все еще блестел на «море» влажной солью, не открывая голубого чуда.

С каждым днем теплее и теплее становился воздух, наплывающий на степь с восходом солнца, и Яков, чувствуя его, прислушивался к беспрестанному звону жаворонков, к далеким, звучным, как лесное эхо, голосам лебедей на озере, и радовался, как малое дитя.

* * *

Наклоняясь, чобы не удариться головой о стропилину, Яков стал теснить лебедей в дальний угол, отрезая им путь к окошку.

– Не пугай шибко-то, покалечатся! – крикнула от дверей Таисья. Жалея птиц, она отошла подальше, чтобы не видеть, как Яков будет накрывать их старым байковым одеялом.

За долгую зиму лебеди привыкли к Таисье, и она могла бы без особого труда переловить птиц и вытащить на телегу, но отказалась, переживая за них. В далеком детстве она всегда плакала, когда забивали домашнюю скотину, и эта тревожная жалость к животным осталась у Таисьи на всю жизнь.

– Некогда с ними цацкаться, – с напускной суровостью говорил Яков. – Не жар-птицы. – Он старался набросить одеяло на ближнего к нему лебедя. Но тот вдруг остановился, расправил крылья и зашипел, изогнув шею. – Ишь ты, шустрый какой! Защищается! – Яков попятился. – А ты еще сомневалась – самец это или нет…

Накрыв клетку одеялом, чтобы птицы не пугались, Яков пошел за мерином.

* * *

Пахло талым снегом и сухим камышом. Вода, затопившая озеро, светилась, как слеза. Сквозь нее видны были и тонкий частокол тростников, и густые островки старой коричневой осоки, и темно-зеленые, с зазубринками, бутоны телореза, и темные плешины незаросшего дна.

Яков толкался шестом, стоя на корме, а Таисья сидела рядом с клеткой в середине лодки. Деревянная плоскодонка скользила легко и бесшумно. По открытым береговым плесам плавали солнечные блики, причудливо менялись. Тихо и спокойно шелестел, вечно шепчущий чего-то, камыш, шумели и стонали в брачных играх лысухи, хохотали чайки, деловито и сдержанно гагакали гуси, и дико, утробно, с гулом на все озеро, токовала выпь.

– Хватит, пожалуй, – опуская шест в лодку, сказал Яков негромко, – с неделю подкармливать придется, так далеко будет плавать.

Таисья быстро утерла глаза концом полушалка, но Яков заметил ее движение.

– Чего это? – грубовато кинул он. – Мокроты вон полное озеро.

Таисья отвернулась.

– Жалко, всю зиму кормила, лелеяла…

– Не головы им отрубаем, а волю даем, – пожурил ее Яков. – Жизнь-то вон какая кругом бьет! Не то что в загонке…

Таисья понимала нарочитую строгость Якова, за которой он пытался скрыть свою душевную привязанность к лебедям, и еще больше распалялась, закрывая лицо платком.

– Брось нюни распускать! – приказал Яков, хмурясь. – Тень на плетень наводить. – Он, тужась, поднял клетку и поставил ее на край растекшейся, как блин, камышовой кучи. – Осенью опять будут хлопунцы, – как бы между прочим добавил Яков, откидывая крышку клетки. – Та пара, что разорили в протоке, наверняка новое гнездо затеет, поздний выводок даст.

– Лучше бы их не было, – сквозь слезы откликнулась Таисья. – Замучилась я. Всю зиму топаешь, привыкаешь, и все на ветер.

– Ясно, лучше. Да кто виноват в этом? Опять же человек…

Лебеди, обеспокоенные незнакомой обстановкой, притихли в клетке. Первым подался из нее самец. Он высоко поднял голову, огляделся и вдруг закричал протяжно, замахал крыльями, и где-то в глубине озера ему отозвался другой лебедь, потом еще и еще, совсем далеко. Под эту перекличку покинула клетку и самка.

– Как хочешь, Яша, я больше не могу так переживать.

Яков наблюдал, как осторожно шли по сплавине птицы, и радовался их свободе, будто его самого выпустили из какого-то плена.

– Можешь – не можешь, душа заставит, – ответил он Таисье.

4

Увязая в раскисшей земле, Яков обходил долгие разливы в низинах по сухим местам. Раскинутая на взгорках пашня широко охватывала приозерную степь. Насколько хватало взора, можно было видеть желтеющую стерню. Десятки лощинок блестели среди нее, и дикие утки мотались над ними туда-сюда. Для них на стерне был и корм, и вода, и укрытие. Не предвидя беду, птицы облюбовывали места для устройства гнезд. Уйдет вода, просохнет пашня и начнут ее обрабатывать техникой под сев, сметая все, что прижилось в стерне…

Третью шапку утиных яиц выносил Яков к телеге, с трудом, до дрожи в коленях, вытягивая ноги из цепкой, расквашенной земли, задыхаясь от жары и испарины. «Ну ладно, – пытался он думами отвлечься от звенящей в ушах усталости, боли в коленях, – этих я подложу в гнезда на озере, их там понаделано мною придостаточно, и почти все заселяются, а яйца куликов, жаворонков, другой птичьей мелочи куда девать? – Яков окидывал взглядом недосягаемый глазам охват пашни. – Тут не одна сотня гнезд…»

Игренька повернул голову в его сторону. Он уже обсох после тяжелой дороги.

– Вот видишь, сколько еще нашел, – как человеку, показал он ему шапку с яйцами. – Придется в Казанку двигать, к директору школы, учеников привлечь.

Мерин привык к разговору хозяина с самим собой и шевелил ушами, словно старался понять смысл сказанного.

Яков осторожно сложил яйца в специально прихваченную для этого корзину с мягкой ветошью на дне и, отряхнув шапку, нахлобучил ее на голову. Вправо искрился и дрожал в мареве Долгий лес, слева лежали степь и озеро. Подняв бинокль, егерь долго оглядывал окрестности. Желтовато-коричневая, слегка увалистая степь плавала в дымке испарений тихо и спокойно. Далеко, у размытой границы земли и неба, блестело на солнце озерное стекло. «Тихо, – удовлетворенно вздохнул Яков, – даже у Гамаша не стреляют, остерегаются. Все же мои разговоры и обращение в охотинспекцию подействовали. Не зря, значит, я нервы трепал и рисковал здоровьем…»

Над краем поля трепыхался в песне жаворонок. С едва уловимым захлебом, торопился он вылить свою страсть, то играл крыльями в причудливом полете, то косо вытягивал их в сторону, скользя к земле.

– Ишь, как перед самкой бьется, – любуясь им, обратился Яков к мерину. – Да тебе этого не понять. А все зря – при пахоте их гнездо землей завалят. – Еще, что ли, одну ходку по стерне сделать? – спросил он самого себя и с трудом двинул отяжелевшими ногами. Почти тут же, прямо из-под ног, вымахнула с диким криком белая куропатка, плеснув в стороны облачка пыли и тугого воздуха. Яков отпрянул на миг, схваченный за сердце холодком, и сразу увидел кучку густо-пестрых яиц на земле. «Перезимовала! – не рассердился он за мгновенный испуг. – И даже полное гнездо нанесла!»

Куропатку догнал в полете невесть откуда взявшийся куропач, и вместе они скрылись в тальниках. Яков оглядел гнездо. Оно было на самом краю пашни, в опасной зоне, на развороте техники. «Придется ветками обтыкать, – решил егерь, – и тракториста предупредить, как дисковать будет, чтоб осторожнее здесь крутился. Их, этих куропаток, раньше, как воробьев было. Но химия все съела. Теперь вот восстанавливать надо…»

В нагретой степи плыл очередной весенний день, тихий, яркий, с запахами подсыхающей земли, соломы, старой травы и распустившихся сережками тальников.

5

Несмотря на жар, плывущий над степью, весь птичий мир тревожно метался с разлива на разлив, поднятый с обжитых мест ребятами. За полдня школьники четырех классов в шесть заходов прошли цепью непаханное поле гектаров на четыреста. Они собрали несколько сотен яиц. Испачканные землей, усталые и краснолицые, с облепленными грязью сапогами, сходились ребята к телеге, под тальниковый куст, и Яков присел к ним на свежую травку.

– А это чье? – спросил один из парнишек, протягивая к нему руку с пестрым яйцом на ладони. – Три их было, я одно взял.

– Куличка какого-то, – определил яйцо Яков по величине и форме, – их всех даже я не знаю.

– А вы учились?

– Школу окончил, а дальше обстоятельства не пустили. – Егерь глядел на ребят: разные, разные лица, разные глаза, разный интерес в них, одно одинаково: налетная беззаботность. «Жизни без забот не бывает, – текли у него мысли о своей юности. – То, что сейчас закручивается в стране, развернется для них не в лучшую сторону, эта веселость и эта беззаботность легким дымком улетучатся…»

– Говорят, вовевали? – выкрикнул кто-то – ученики были из казанской средней школы, и Земляков их не знал.

– Пришлось испытать. – Яков не любил распространяться про свои боевые схватки. Воспоминания о них всегда нагнетали ему в душу неосознанную тревогу, поднимая тоскливую унылость.

– Ранены были? – все любопытствовал чернявый парнишка.

– Да продырявило. – Егерь хмурился.

Ученики, видимо, уловили изменения в его лице и голосе и несколько притихли.

– Давно егерем? – изменил тему рыжеватый, в конопушках парень.

– Восьмой год. – И Яков потянул разговор про заказник, браконьеров, лебедей…

Ребята копились в кружок, с неподдельным интересом слушали его. «Если из них хотя бы двух-трех зацепит за душу, – думал егерь с отрадой, – и то хорошо, за природу можно быть спокойным…»

* * *

С левой стороны берег терялся за горизонтом, и оттуда, из зелено-голубой дали, поднимались спокойные волны, несли лодку к берегу. За день Яков объехал почти все озеро, завернул в каждый закоулок, на каждый береговой плес. Даже там, где легкой плоскодонки с мотором мешали заросли, он прошел на веслах или с шестом. Несмотря на усталость, на тупую боль в натруженных руках, егерь был в добром настроении: все яйца, собранные им и учениками, удалось разложить по искусственным гнездам, и большая эта работа обнадеживала, радовала, как любой завершенный труд.

Протокой егерь вышел к берегу. Игренька стоял у телеги и дремал. Он настолько разнежился на припеке, что не сразу открыл глаза, услышав хозяина, и Яков, с трудом передвигая затекшие ноги, пожурил его:

– И не стыдно? Лень-матушка одолела. Ходил бы, щипал молодую травку, так ты к телеге прилип…

На зеленом взгорке широко разбрелся деревенский скот – держали еще коров во дворах, и, скользнув по нему взглядом, Яков увидел на фоне чистого неба верхового. Отвязывая мерина, он заметил, что пастух машет шапкой, зовет. «Что-то случилось, – понял егерь, – Вагин посто так в такую даль не поманит…» Он настолько устал, что душа запротивилась этому призыву. Земляков даже притулился к телеге, и пастух в это время погнал коня к озеру, продолжая махать шапкой.

Не без труда взобрался Яков на Игреньку и потрусил навстречу Вагину.

На поляне, у тальниковых кустов, лежало шесть серых журавлей. В разных позах настигла их смерть. Одни распластали крылья по зеленой траве и вытянули шеи, другие запрокинулись, уродливо подняв сухие лапы, третьи сидели, спрятав голову под перья.

Яков сразу понял, в чем дело.

– Отравились, – вскинул он потемневшие глаза на Вагина. – Где-то химию нашли. Брошенные кучки удобрений до сих пор встречаются в разных местах. Я за каждую птицу бьюсь, хочу, чтобы они у нас постоянно жили, а тут сразу шесть. – Доброе настроение у Якова как ветром сдуло.

– Поискать бы надо, чего они наклевались. – Вагин тоже глядел печально, может, и виновных найдешь.

Земляков махнул рукой:

– Против этих браконьеров я бессилен. Старая химия в поле сейчас не редкость…

* * *

Яков стоял на взгорке и вглядывался вдаль. Озеро выделялось зеленым пятном. Долгого леса не было. Где-то у горизонта маячило что-то неразличимо серое и желтое. На месте Приозерки темнели высокие бугры, похожие на могильники. Ни звука, ни живого движения. Озноб охватил егеря, сердце зашлось от боли. Яков хотел закричать, но только открывал и закрывал рот, голоса слышно не было.

«Где же все?» – мысленно спросил он.

«Лес вырубили, озеро опахали – оно высохло и заросло, птиц и зверей извели, – ответил ему странный голос, похожий на голос Гамаша. – А ты жилы рвал и душу на кулак крутил, ха-ха-ха…»

Яков застонал от боли и горя.

«А степь, степь!» – крикнул он.

«Степь свезли туда, где хлеб сеют», – прогремел голос Пискунова.

«А трава? Где трава?» – Яков заскрипел зубами, кусая язык.

«Трава не растет на глине…»

– …Ты что, Яша? – услышал он знакомый голос и открыл глаза.

Высоко белел потолок, тускло, с синеватым отливом светилось окошко.

– Ты что кричишь? – встревоженно спросила Таисья.

– Да так, – нехотя ответил Яков, умеряя сердцебиение. – Ерунда какая-то приснилась.

– Кричал так, что даже я испугалась. – Она прильнула к нему емкой грудью.

В сознании у Якова еще плыли отрывочные видения сна, но он уже отходил от них, чувствуя, как замедляется дыхание и сухость во рту проходит.

– Пить хочется. – Яков ласково отстранил жену и встал.

Пол приятно остудил ноги. В кухне, под лавкой, в эмалированной кастрюле, томился хлебный квас. «Приснится же», – подумал с некоторой тревогой Яков и, напившись, почувствовал облегчение. В окно гляделась светлая ночь. Открыв форточку, он услышал птичий гвалт на озере, треск коростелей в лугах и крик перепела и совсем успокоился. В постель он лег со сладкой мыслью, что это был всего лишь дурной сон.

Глава 3

1

Они только что закончили вершить стожок для своей скотины. Умаялись и упарились, и Таисья поливала воду на спину Якова прямо из ведра. Озерная вода пахла тиной и лягушками, но освежала. Яков долго и с удовольствием умывался.

Таисья достала из сумки полотенце, помогла ему растереться. Чистая рубашка, надетая на голое тело, совсем взбодрила Якова.

– Теперь и в клуб можно, – пошутил он, причесываясь, – не то что в магазин.

– А я специально все прихватила. – Таисья тоже и умылась, и свежую кофточку надела, – чтобы на людях было не стыдно показаться.

Яков еще раз оглядел завершенный стожок. Тот стоял, как игрушечный, на удивление аккуратный и правильный.

– Складывай все на телегу, – попросил он, – а я пойду за Игренькой.

Жар начал спадать. От лесных колков потянуло влажной прохладой, запахло березовым листом и лесным перегноем, оживились по опушкам кузнечики и стрекозы, потянулись к дороге длинные тени от деревьев.

Мерин бежал трусцой, но бодро. Он тоже настоялся, пока клали стожок.

Яков полулежал в телеге, прислушивался к треску кузнечиков, птичьим голосам, широко раздувал ноздри, ловя знакомые, осветляющие душу, запахи.

– Я вот что думаю, – прервала его радужный настрой Таисья, – может, Ивану тоже такой тазик купить? Теперь, поди, и они варенье готовят. Дачное время.

– Что, в городе посуды нет? Тазов? – Яков щурился, вглядываясь в зелень подлеска.

– Медных, нету. Они самые лучшие для варки. Их теперь днем с огнем нигде не найдешь.

– Откуда же они появились в Гороховке? – не понял ее Яков.

– Случайно завалялись в магазинной кладовке среди всякой утвари, а мне про них знакомая сказала.

– Так в чем дело? – Яков шевельнул вожжами. – Надо – значит, купим.

– Не опоздать бы, а то кто-нибудь перехватит. – потревожилась Таисья.

– Не переживай. Наше – нам достанется, – отшутился Яков, торопя коня.

* * *

Они спустились с крыльца и пошли к телеге. Яков нес под мышкой тазики, а Таисья чуть приотстала, поправляя сбитую в толкотне косынку. И тут послышался шум. Яков не успел оглянуться, как раздался пронзительный вскрик. Он мгновенно развернулся и увидел оседавшую на траву Таисью, а рядом с нею Комова с ножом в руке. Вмиг обессилев от сверкнувшей в голове боли, Яков уронил тазы и подхватил Таисью. По глазам ударило расплывавшееся пятно крови на белой кофточке, в помутневшем его взоре проявился широко открытый рот Таисьи, белки закатившихся глаз, и темнота зашторила белый свет. Вместе с женой на руках Яков грохнулся на землю.

2

Медленно, с болью, с тяжелыми провалами в памяти возвращалась к Якову жизнь. В горячем бреду, в криках провел он в больнице чуть ли не месяц, и первое, что увидел, когда устойчиво стало работать зрение, белый потолок и белое лицо дочери, склонившейся над ним. По ее припухшим глазам, по пронзительной тоске в них он понял все, хотя сердце-вещун давно почувствовало страшную беду. Еще там, у магазина, в короткий миг екнуло оно, залив кровью голову, а потом при малейшем прояснении сознания тяжело и с болью трепыхалось, одолевая горе.

– Мать под березой схоронили? – произнес Яков с таким трудом, что лицо перекосилось, язык едва повернулся, и каждое слово отдавалось болью в затылке. Звуки голоса так коверкались, что он не узнавал себя.

Глаза дочери заплыли слезой, чистые капельки потекли из них по щекам, и Яков понял, что у березы, там, где вся родня.

Еще года три назад, оправляя могилки родителей, он облюбовал себе место на вечный покой и сказал об этом Таисье с Иваном. Сын тогда приезжал их проведать. Они пожурили его за преждевременность, но, видно, Иван это запомнил, не оплошал.

– Сыны где? – Яков хотел пошевелиться, но тело было, как чужое. Он едва-едва передвинул правую руку на край кровати.

– Иван здесь, – дочь утерла глаза, – мы с ним отпуска взяли, по очереди у тебя дежурим. А Петр уехал, у него граница.

Яков повел взглядом по палате. Справа, у окна, лежал бледный худой старик, в углу – чернявый круглолицый мужчина, напротив – маленький бородатый дед.

– Сколько я тут?

– Да не так давно. – Дочь потупила взгляд, и Яков понял, что давно. Ярко, до реальности, возникла перед ним умирающая Таисья, в голове зашумело, боль потекла в затылок, и он снова потерял сознание.

– …Вот ведь как человек устроен, – послышалось Якову, когда он вновь пришел в себя, – приперло – и жизнь совсем через другие очки увидел. – Это говорил сосед справа, худой старик.

Яков решил не открывать глаза. Так было спокойнее. Он понял, что посторонних в палате нет.

– …Все бьемся за какие-то мелочи, – продолжал старик, – а главное отпихиваем, прячем на потом. Вот я всю жизнь бухгалтером проработал и последние десять лет на одном месте, а все у меня мысли с делом расходились. Думаю одно, а поступаю иначе, чтоб начальству не перечить. Будто и не жил, а рядом с самим собой шел. Все своего часа ждал и дождался.

– А я боюсь дочку одну оставить. – Это уже толстяк заговорил. – Учится еще, в голове ветер. Из-за нее и хожу с оглядкой.

– Вот-вот, – с некоторой ехидцей в голосе подхватил все тот же старик. – У каждого какая-нибудь причина, то дочка, то дачка, а жизнь одна, не возвернешься.

– Радуйтесь, что сосед оклемался, – тоненько вдруг заговорил бородатый дед, – хоть выспимся, вторую неделю орет.

– До него молодой был, с инсультом, – вклинился бухгалтер, – не орал и не двигался, так и отвезли в холодилку.

– Тише вы, – поостерег из угла толстяк, – он, может, не спит.

– Да, грохнула жизнь человека по голове, в чем душа держится, – снова раздался тоненький голос.

– Живая она у него, в отличие от наших, коль пострадал за право дело, потому и живучая, – вновь сделал вывод сосед справа.

Послышался легкий шум, шаги. Яков приоткрыл веки. В палату вошла дочь.

– Дома как? – сразу спросил он, будто и не забывался в беспамятстве.

Дочка даже вздрогнула.

– Там тетка Марья с первого дня. – Она опустилась на табуретку.

Яков помнил некрасивую одинокую женщину, дальнюю родственницу Таисьи, работящую и тихую.

– Я не про свой дом спрашиваю. Как у тебя?

– А что у нас? Нормально. С Аркадием в одной больнице работаем. Дети учатся. Славик в третий пошел, а Ромка – в первый.

– Когда домой думаешь?

Дочь улыбнулась знакомой улыбкой Таисьи.

– Дождусь, как тебя выпишут.

В затылке опять погорячело, но сознание от Якова не ушло.

* * *

Следователь пришел на третий день, крупный, широкоплечий, с усталым, спокойным взглядом.

– Хотя все уже ясно, свидетелей больше чем достаточно, – неторопливо говорил он, – а я все же должен кое-что у вас уточнить…

Яков с передыхом, со срывом в голосе, рассказал ему о том, что произошло весной у озера и у магазина.

– Тянуть нам с этим делом нет смысла, – ничуть не взволновался следователь, – но, если вы хотите принять участие в судебном процессе, мы подождем вашего выздоровления.

У Якова сердце сжалось. Он только на миг представил, что придется пережить, пронести через душу, ворохнув заново память, и едва шевельнул тяжелым языком, справляясь с удушием:

– Обязательно надо?

– Да нет. – Следователь что-то писал. – Учитывая вашу болезнь, мы решили провести вас свидетелем, вам и решать.

– Что-нибудь от этого изменится? – пытался напрячь голос Яков.

Следователь передернул плечами.

– Вряд ли. Все яснее ясного, ни добавить, ни убавить. Свидетелей придостаточно.

– Тогда я обойдусь без судебной нервотрепки…

* * *

– Ну ты даешь! – начал от дверей Дедов. – Сезон на носу, а ты валяешься. Ловкачи уже пользуются моментом – не ждут осеннего открытия, стреляют. – Он поставил на тумбочку кулек с гостинцами. – Когда домой намерен?

Слова: заказник, стрельба, охота, егерьство – прозвучали для Якова чуждо, эхом чего-то далекого и забытого.

– Не надо, Михаил, – попросил он тихо, – посиди, отдышись, глянь, каков я.

Дедов притих, с какой-то опаской опустился на табуретку подле кровати. Вид у Якова был непривычно жалким.

– Позавчера суд был, – начал он робко, – десять лет строгоча влепили Комову.

– Я уже знаю. – Пусто и черно было на душе у Якова. «За такого человека, как Тася, его расстрелять мало…»

– Ну, так нельзя, Яш. – Дедов будто угадал его мысли, но сказал совсем другое: – Выдюжил – живи, интерес имей. Как иначе?

– А мне, Михаил, честно говоря, жить неохота. Потерял я его, интерес-то.

– Ты же говорил, что заказник для тебя – свет в окне, самая близкая забота?

Лесника остановить было трудно. Яков помнил это, но, как ни странно, навязчивая боль, нет-нет да и наплывающая на сердце, при речи Дедова не жгла и не коробила душу, как ни пытался он уловить ее отзвуки.

– Вытащу я тебя в лес, как совсем одыбаешься, там посмотрим! – Дедов не мог сидеть на месте. То вставал, то снова садился. – Лучшего лекарства и быть не может. Воздух, солнце, звуки и запахи! А вспомни, как сейчас с берез лист падает!..

Но пролежал Яков в больнице еще немало.

Глава 4

1

Отошли затяжные дожди, и на время вернулась ясная погода. Выстуженный ночами воздух весь день стоял свежим. Дали четко и прозрачно светились. Небо пугало глубиной и необъятностью. Мелким бисером протечет по нему отлетная стая птиц, и все – ни тучки, ни облачка. Степь утихла и посветлела, трогательно в ней стало и тревожно.

Худой, с почерневшим лицом, с черной болью в душе и пронзительной тоской в глазах вернулся Яков из больницы. Прямо от автобуса, с сыном и дочерью, пошел он на кладбище.

Мягко светился теплый для поздней осени день. Деревенские дворы, с опустевшими огородами, обнаженными палисадниками, были насквозь пронизаны солнцем. Гомонили на коноплях сытые воробьи, весело перекликались синицы.

Высокую ограду с увядшими венками Яков увидел издали и ослаб, с трудом доковылял до новой скамейки подле нее. Вновь и вновь ему представлялось лицо Таисьи: молодое и задорное, тихое и спокойное, грустное и скорбное… Сколько было прожито и пережито вместе – не счесть: и немалые радости, и еще большие беды прошли через их души, но Якова одолевали мысли о тех незаслуженных обидах, которые снесла от него Таисья. Было и такое, хотя редко, но было, и к постоянному мучительному чувству вины в ее смерти сердце Якова тискали и эти постыдные воспоминания.

– Вот что, папка, – нарушила молчание дочь, видя, как меняется его лицо, – бросай свою работу и перебирайся к кому-нибудь из нас. – Голос ее дрожал. – Хоть ко мне, хоть к Ивану, хоть к Петру. Хватит нам того, что случилось. – Голос дочери осекся, и Яков понял, что она заплакала. Его и самого стали давить слезы. За последнее время – от рокового дня, до возвращения – радость ни разу, даже мимолетно, не осветила душу Якова, но и слез не было, а здесь сил не стало их сдерживать, и он размазал мокроту по лицу.

– Зачем далеко забираться? – глухо вымолвил сын. – У меня – рядом.

И тут впервые после болезни Яков понял всем своим измученным существом, что окончательно выкарабкался из безнадежного состояния, что, крути, не крути душу, а жить надо, что она – эта жизнь – вновь встала перед ним со своими тревогами и заботами, радостями и бедами…

– Нет, дети, – едва справился он с голосом, – рано мне еще на отдых. Тут вот я сижу и сидеть буду, пока сил не станет, тут и лягу рядом с нею. – Яков замолчал, смахивая скопившуюся в слезнице влагу.

– Инсульт и сердечные сбои – не шутка, папа, – одолела слабость и дочь, – как после всего будешь работать? По хозяйству управляться? Да и что за жизнь в одиночестве?

Оградка еще пахла свежей краской, но запах увядающих трав и листвы был сильнее, и Яков ловил его, раздувая ноздри.

– Хозяйство сбудем – оно мне ни к чему. В работу – втянусь, не впервые, а люди вон кругом.

– Как без хозяйства жить в деревне? – клонил к своему и сын. – Да и рука, говоришь, левая немеет.

– Одному мне много не надо. На мясо – дичи какой добуду, что другое – куплю.

– От перенапряжения может инсульт повториться, сердце сдать, – решила припугнуть его дочь.

Яков пропустил угрозу мимо сознания.

– Все, дети, разговор на эту тему окончен. Вы меня знаете. Прикипел я здесь душой, прирос телом и не оторвусь, не смогу…

Нежно голубело небо над степью, четко светились дали.

Якову как-то легче стало оттого, что он вдруг сразу и определился в сложном хаосе чувств и мыслей, увидел путь в жизни, пусть еще не совсем ясный, едва обрисовавшийся, но обнадеживающий, дающий силу и прицел на будущее.

Он поднялся, прошел в оградку и присел на корточки подле могилы. Глиной и сыростью пахнуло на него, травяным тленом и свежим деревом от креста. Яков сглотнул комок горечи, дрожащей рукой поправил увядшие венки и встал.

2

Проводив дочь и сына, Яков дня три лежал на кровати, подняв глаза к потолку. Марья, добровольно взвалившая на себя все хлопоты по дому и хозяйству, так и сяк к нему подступалась – с добром и руганью, но все напрасно. Яков отмалчивался, прятал глаза и продолжал хандрить. Когда он выходил на улицу и вглядывался в желто-голубое пятно озера, в дымчато-сизый лес, пронзительные дали, в груди что-то поднималось теплое и тревожное, облегчало и осветляло душу, тянуло в угодья. Но мысли высверкивали тот страшный день, связывая егерскую работу со смертью Таисьи, и вновь начинало давить и обволакивать тоской сердце. Яков возвращался в избу и падал на кровать.

На четвертый день приехал Гамаш. Он вошел в избу без шума, вкрадчиво, будто перекатываясь с ноги на ногу, и увидел Якова в постели, всклокоченного, полусонного.

– Все лежишь, Яков Петрович. – Гамаш протянул руку. – Я в больницу специально к тебе не ездил – лишняя болячка, и не до меня, думаю, там было.

Яков, привстав, пожал руку.

– Садись, вон табуретка.

– На суде я был. – Гамаш снял кепку, сел. – Сказал, что надо. Потом с прокурором разговаривал, интересовался, можно ли на пересуд подать, чтобы под «вышку» того гада подвести…

Яков молчал. Ни радости, ни огорчения в его душе приход Гамаша не вызвал. Он даже не пытался, по старой привычке, следить за интонацией голоса говорившего.

– Горю твоему мне не помочь, но хочу знать – будешь работать егерем или нет? Время сейчас горячее – осенний сезон на исходе, наглеют люди, лезут в заказник, постреливают…

Слова Гамаша все же задели Якова, повели мысли к озеру, к светлым плесам, таким близким и знакомым, к Долгому лесу – чуду в степи, и вновь защемила ему душу непонятная тревожность.

– Тут уже некоторые надоели, – ровно говорил Гамаш, – на твое место просятся…

«Шелести, шелести, – пытался задержать внезапный трепет души Яков, – спишь и во сне видишь, что на мое место подручный тебе человек влезет. Но нет, заказник – у меня последняя радость, ее вы у меня не отберете…»

– О чем говоришь, Серега? – Яков отбросил одеяло и сел, поставив худые ноги на половик. – Не для того я жизнь себе исковеркал, чтобы отступиться. Кое-кто думает, что Земляков испугался, струсил и отвалит в сторону, а они будут добивать то, что еще не добито. – Он потянулся за трико, стал одеваться. – С завтрашнего дня буду объезжать свой участок. Бюллетени мои сын в управление повез, выписан я вчистую.

Гамаш сидел спиной к окошку, тень закрывала его лицо, и глаз не было видно.

– Ну, давай, наводи порядок. То, что у нас с тобой были неувязки, ерунда, работа есть работа, все бывает. Зла на тебя я не держу.

– Дело хозяйское. – Яков остановился перед Гамашом. – Только я начну шерстить без оглядки.

– Ты и раньше нешибко глядел. – Гамаш усмехнулся, поднимаясь.

– Не глядел, – согласился Яков, закидывая кровать одеялом, – но и слабину в штрафах давал.

– Осторожность в нашем деле не помешает. – Гамаш собрался уходить. – Мало ли что.

– Наосторожничал. – Голос у Якова дрогнул. – По всем меркам, мне бы лежать там. – Он кивнул на окно в сторону кладбища. – Да она под нож кинулась, меня ограждая. А если бы я еще тогда, по весне, раскрутил бы дело на уголовщину, беды бы такой не произошло.

– Как знать, как знать, что нас ждет впереди… – Гамаш натянул кепку на круглую голову. – Этот Комов говорил на суде, что хотел тебя лишь пырнуть в руку, для острастки.

– Ладно, Серега, – отмахнулся Яков, – что теперь воду в ступе толочь, – буду работать, пока не упаду.

– Давай, давай, – вроде бы подбодрил его Гамаш и толкнул от себя входную дверь.

3

– Пора уже и капусту рубить, – завела разговор Марья, высокая, ширококостная, с длинным узким лицом. Она только что подоила корову и цедила молоко на столике под навесом.

Яков копался с мотоциклом. Работа отвлекала от мрачных мыслей, убыстряла время. Прошлым днем он все же собрался с духом и сходил к озеру. Лодка подрассохлась. Заходные мостки кое-где подгнили. Обычно Яков следил за ними, вовремя заменял доски и поручни, а тут почти три месяца никто к ним и не прикасался. Яков спустил на воду лодку, чтобы забухла, и долго вглядывался в основной озерный плес, искрящийся на солнце почти до горизонта. Та боль за угодья, те заботы, оттесненные горем, проявились в нем почти с прежней силой, и Яков теперь уже без малейших колебаний понял, что и радость его, и исцеление в работе.

– Зачем она мне, эта капуста? – отозвался он на Марьино предложение. – Себе возьми или по родне раздай.

Та обернулась через плечо, хмуря белесые брови.

– Ишь, широкий какой. – Марья глядела на Якова с напускным неудовольствием. Уж кто-кто, а Яков хорошо знал, что, несмотря на внешнюю суровость, душа у нее – троюродной сестры Таисьи – мягкая и добрая. Кому только она ни помогала в деревне, скрашивая свою стародевичью жизнь, проведя лучшие свои годы с родителями-стариками, вламывая дояркой. Женихи ее разъехались по городам и ударным стройкам, а у тех, которые остались, был выбор, и непривлекательная на лицо Марья так и осталась вековухой.

– Все бы и раздал, будто жить не собираешься. А щи зимой из чего варить?

Якову показалась мелочной и смешной эта ее забота, но обижать Марью не хотелось. Он и раньше ее уважал за доброту, спокойный характер, трудолюбие, а тут, когда она в горячее время пласталась почти одна на его подворье и все сохранила, сделала лучшим образом, вовсе зазорными были бы любые упреки.

– Обойдусь без щей или к тебе приду похлебать, если приспичит, – отозвался Яков с едва заметной веселостью.

– Так и будем друг к другу бегать? – Марья стукнула опустевшим подойником, ставя его на столик. – Я к тебе работать, ты ко мне – есть.

Яков уловил в ее словах некоторый скрытый намек на совместную жизнь и осерчал, хотел осадить Марью, но передумал, сдержался.

Хлопнула калитка – в ограду вошел Дедов, торопливо, в какой-то тревоге.

– Здорово, труженики! – крикнул он от ворот. – Я вам не помешаю?

– Шагай, шагай, – обрадовался ему Яков. – Давненько не видились.

– Так с самой больницы, с того раза. – Дедов пожал руку Якову, присел на коляску мотоцикла. – Как здоровится, дышится? – Он вглядывался в лицо Якова. – Вроде живинка в глазах появилась, сверкают чуть-чуть.

– Да вот, отхожу потихоньку, шевелиться начал.

– Ну и правильно. – Дедов кивнул на переулок, за которым виднелась степь с дальним лесом. – Вон как все светится, захочешь – не умрешь.

– Не умрешь – так добьют. – Яков нахмурился.

Дедов понял его, тоже помрачнел.

– Случайность, Яш, произошла, от нее никто не застрахован. Комов краснуху тянул с дружками в кустах, за магазином, а тут ты нарисовался. Нож у него под рукой был – колбасу на закуску резали, душонка и зашлась злом за то, что весной ты его прищучил, дружки подогрели.

– Ладно, Михаил, – тронул его за плечо Яков, прерывая, – чего теперь душу бередить. Исходи на говно, не исходи, казнись, не казнись – прошлого не вернешь.

Дедов кинул взгляд на Марью, все еще хлопотавшую под навесом, и соскочил с коляски.

– Да я про другое хотел сказать, – поняв, что не туда заехал с разговором, повел иную речь Дедов. – Тот, что был весной с Комовым и за магазином, Рогачев, сегодня на заре козу дикую в своем сеннике застрелил. Веруха видела все – она наискосок живет. Надо бы по горячим следам его накрыть.

– Почему в сеннике? – не сразу дошла до Якова тревога.

– Собаки, может, загнали, или еще кто.

– Неймется, значит. – Знакомо закололо под лопаткой, судорога потянула пальцы левой руки, и сама рука стала терять чувствительность. Яков замотал ею, будто сбрасывая болезнь. – Он теперь все припрятал, не уличишь.

– Да нет! – Дедов в нетерпении переступал с ноги на ногу. – У нас еще не знают, что ты из больницы вышел. Рогачев не будет осторожничать.

– Ладно, запряги моего мерина, а я пока форму надену.

– Так на моей тележке можно! – как всегда, торопился лесник.

– А как оттуда? – Яков усмехнулся. – Ты меня снова сюда повезешь?

– Поел бы, – шагнула из-под навеса Марья. – Черный весь. – Она держала в руках трехлитровую банку со свежим молоком, вторая стояла на столике, в тени, закрытая крышкой, – кожа да кости, того и гляди ноги подломятся. – Марья глядела на Якова чистыми, немного грустными глазами. – Там картошка горячая с мясом и грибами.

– Потом, как приеду, – отмахнулся он, тоже вдруг заторопившись.

– Потом все остынет.

– Экстренное дело, – вмешался Дедов, приглядываясь к Марье, – торопимся.

– Ты-то хоть бы не равнялся с ним, – обиделась она. – Человек с того света вернулся.

– Ничего, Марья, ничего, – примирительно качнул головой Дедов, – раз за дело болеть стал – значит, жить будет, сил наберет.

– Так мне в обед капусту солить дома, а он разве поест без принудиловки…

Они едва собрались, как у ограды остановилась легковая машина. Из опущенного окна высунулся Пискунов.

– Как здоровье, Яков Петрович? – крикнул он издали.

Яков уже двинулся через заднюю калитку на зады, но остановился.

– Отлежался малость. – Нового Пискунов вряд ли что мог сказать, и возвращаться Якову не хотелось.

– Зайди поговорить, может, помощь какая требуется, не стесняйся, чем могу – помогу. – Пискунов помедлил, видимо, ожидая ответа, но Яков промолчал, и он газанул, резко разгоняя машину с места.

– Смотри, какая красота! – Дедов ехал впереди и придержал свою лошадь.

Остановился и Яков.

Ярко-зеленое поле озими тянулось узкой полосой между лесами, и на самом его краю сидели большие матово-белые птицы. На фоне сочной зелени и полыхающих от взошедшего солнца колков, они до того белели, что глазам было больно.

– С северов подвалили. – Яков щурился от скользящих лучей низкого солнца, теплея и светлея душой. – Значит, вот-вот мороз ударит – лебеди его на хвосте несут.

– А на озере, сказывали, еще три хлопунца плавают! – трогая вожжи, выкрикнул Дедов. – Поди, от тех – разоренных.

Высветленные солнцем лебеди, чистые леса, ясная и глубокая степь обрадовали и взбодрили Якова.

– Скорее всего, – согласился он. – Я им не дам пропасть, отловлю, пусть у меня живут зиму. Завтра же сплаваю в озеро, а то схватит закрайки морозцем, тогда не пробиться. А если потом станет все озеро, лисы их в одну ночь кончат.

* * *

Лошадей они привязали на задворках у Дедова и пешком двинулись к дому Рогачева.

В теневых местах уже белел тонкий налет инея, оттуда тянуло холодком, а посохшие бурьяны искрились капельками влаги. Гудели где-то трактора и машины, пахло дымом и соляркой.

– Ты иди в дом, – распорядился Дедов, – поговори, придержи его, а я по закуткам пошарюсь.

– Неположено без спроса. – Яков шел степенно, тяжело шаркая сапогами о землю.

– Нашел с кем законы блюсти, – как всегда, горячился лесник. – По нему уже давно тюрьма плачет.

– Если в самом деле он застрелил косулю, – старался быть спокойным Яков, – то и в суд можно бумаги выправить – третий раз на браконьерстве словится…

Рогачев даже побледнел, когда увидел в дверях Якова в егерской форме, с нагрудным знаком и пистолетной кобурой, залихватские усы его как бы обвисли.

– Не ждал? – старался удержать твердость в голосе Яков. – Думал, уложили Землякова в постель по конец жизни?

Рогачев молчал. Он сидел за столом с женой и завтракал. В доме пахло свежевареным мясом, солеными огурцами, укропом.

– Садитесь, Яков Петрович, – пригласила жена Рогачева, вскочившая со стула, – чего вы так сразу?

Он присел на предложенный стул.

– Претензии не к тебе, по его душу. Косуля тут ему помешала.

– Я говорила, говорила! – зашумела хозяйка. – Теперь расхлебывайся! Плати!

Вошел Дедов, поздоровался, кивнул Якову, давая понять, что задержался на дворе не зря.

– Угостили бы хоть козлятной, – начал он в лоб.

– Что теперь будет, Яков Петрович? – Женщина схватилась за виски.

– Разберутся, – уклонился Яков от прямого ответа и расстегнул свою заветную сумку с документами.

4

Марья пришла рано. Яков слышал ее шаги в кухне, но проснуться не мог. В полусне громоздились у него несуразные мысли, теплилась в сердце тихая радость: в доме был человек, который заботился о нем, думал. Потянулся в полусне и недавний разговор, в котором Якову показалось, что Марья вновь намекает на совместную с ним жизнь.

– За то, что хозяйство сохранила, – сказал он ей тогда, – низкий поклон и душевное спасибо. Как расчитываться с тобой, не знаю. Бери из моего двора, что пожелаешь, вплоть до коровы. Лошадь только мне нужна да мотоцикл.

Марья покачала головой.

– Ничего мне твоего не надо. Я помогала по-родственному, по-человечески, из сочувствия.

– Ну а в один колхоз пока собираться не будем, – пошел напрямую Яков, – не могу я…

* * *

Он еще долго думал о себе, о Марье, детях и, конечно же, о покойной Таисье, пока собирался в угодья, запрягал мерина, и мысли рвали его душу своим противоречием, и конца им не было, и края.

Обогнув светлый колок, Яков услышал далекие выстрелы: один, второй – и очнулся, остановил коня. Стреляли за увалом, на дальнем поле. И пока он прикидывал: кто да что – прозвучал еще дублет. «Это уже не с подбега лупят, – решил егерь, заходясь в нервной дрожи, – нагло и обстоятельно. – Он погнал мерина как мог быстрее, подпрыгивая в телеге на кочках. – Не дают спокойно работать, мать бы их не рожала…»

На бугре Яков придержал распаленного бегом мерина и вскинул к глазам бинокль. Он сразу увидел желтую полосу стерни в рамках худосочной, выполосканной дождями зелени – отавы, а на ней две засидки в разных концах, обметанные гусиными профелями.

Низкая стайка гусей, летящая с озера на кормежку, шарахнулась в сторону от засидок, слабый огонек метнулся в воздух и растаял. Один из гусей стал падать, и только после этого Яков услышал выстрел.

Поле было на участке Гамаша, и егерю стало ясно – так смело и открыто могли стрелять только с разрешения охотоведа.

Яков уже было отнял бинокль от глаз, как в последний миг увидел над полем низко летящего лебедя. Миг, и птицу будно палкой ударили по шее: перевернувшись, лебедь запарусил крыльями и врезался в стерню.

Этот удар о землю Яков не мог услышать. Он его как бы почувствовал всем своим телом, будто горячая картечь прошила и его с далекого расстояния. На мгновенье егерь перестал слышать и видеть, испугался, что потеряет сознание, и вскочил, хватаясь за вожжи.

Мерин будто понял хозяина, рванулся с места, едва не опрокинув телегу. До приметной полоски он донес Якова почти в одну минуту.

Когда телега подкатила к засидке, в ней поднялся человек. Что-то знакомое было в его фигуре, лице, и, спрыгнув на землю, Яков шагнул к нему, приглядываясь.

Гусиные стаи, замечая людей, с тревожным гоготом улетали дальше, растягиваясь длинными цепочками.

Охотник вылез из засидки, и егерь увидел узкое лицо под добротной, с козырьком, шапкой, бородку клинышком, и сразу узнал зимнего гостя Гамаша.

– Яков Петрович! – улыбнулся тот. – А я думаю, кто это нам охоту портит?

Во второй засидке тоже встал охотник и направился к ним.

– Бумага у вас, конечно, есть? – старался быть спокойным Яков. Он представлял, с кем имеет дело, и решил быть похитрее: в третий раз они не должны были выкрутиться.

– Есть. Сергей Павлович выдал. – Бородач полез во внутренний карман куртки. Он осознавал, что шкодит в заказнике, и держался пока без гонора.

Яков взял разрешение, пробежал взглядом. Под документом стояла подпись начальника управления. «Знаю я эту хитрость, – предположил он. – Гамаш имел пустой бланк с подписью и заполнил…» Егерь зажал между пальцами разрешение.

– А охотничий билет? – не обращал он внимание на ухмылку бородатого.

– И билет есть…

Подошел толстяк, тоже знакомый Якову по зимним встречам.

– Что тут происходит? – высокомерно начал он, сужая и без того заплывшие веками глаза.

– Документы проверяет, – снова ухмыльнулся бородач.

– А зачем? Не его же участок?

Яков, хмурясь, повернулся к толстяку:

– Покажите и ваш билет. – Он решил не ввязываться в разговор. Люди перед ним были прожженные, на язык острые. Такие кого угодно из себя выведут, а потом и сыграют на этом.

– Что за комедия? – Толстяк явно осторожничал, но Яков ничем себя не выдал, и он лениво расстегнул замок кожаного пальто.

Взяв билеты, Яков быстро сунул их к себе в карман.

– А теперь давайте ружья! – Он поддел ногой лежаее на бруствере засидки ружье и поймал его. – Вот так!

Бородач попытался схватить ружье за ремень, но егерь зажал его под мышкой.

– Но, но, осторожнее! – крикнул он. – Оно стреляет!

– Ты что это себе позволяешь?! – пошел на Якова толстяк. – Да ты знаешь, на кого замахнулся?!

– Ваше, ваше, давайте! – твердо стоял егерь и ловко сдернул ружье с его плеча.

Уверенные в своей неприкосновенности, вседозволенности, не ожидавшие такого поворота и напора, блатные охотники на какое-то время растерялись.

– Да мы тебя с дерьмом смешаем! – замахал короткими руками толстяк, норовя вырвать у егеря свое ружье.

Яков уворачивался, отступал, тихо, задом.

– Спокойно, спокойно! – осаживал он толстяка. – А то ведь я на службе, при исполнении.

– Какое ты имеешь право? – трясся от волнения и бородач. – У нас разрешение!

– Туфта, а не разрешение! – Яков шагнул к засидке, ковырнул ногой кучку соломы. Под ней оказались тушки двух гусей и лебеденка. – Это тоже по разрешению?! – не удержал он ровного голоса.

Бородатый сразу притих, перестав брызгать слюной в горячем крике.

– Он серый, со стороны солнца летел, я и не разобрал.

– Зато разберутся, где надо! – Егерь потянул лебедя к себе. Браконьер тоже поймал длинное крыло птицы. – Не цепляться! – заметив его попытку, резко крикнул Яков.

– Оставь его, Васильич, – видимо, смирился с тем, что произошло, толстяк, – пусть выпендривается. Ненадолго. Завтра же позвоню в управление – все притащат.

– Ты же сам лебедей ловишь! – не мог до конца успокоиться бородач. – А куда они деваются – никто не знает. Ондатровые шкурки туда-сюда сплавляешь.

«Ишь, куда загибает! – Яков на миг даже растерялся. – Эти цацкаться не будут. Эти сразу уголовщину пришьют… Но посмотрим, пободаемся, если что». – Даже мимолетная тревога не тронула сердце егеря.

– Мясо козье у браконьера забрал и прикарманил, свидетели найдутся…

«Во несет! – Яков усмехнулся в воротник. – И откуда знает? Хорошо, что в фермерскую столовую сдал, квитанцию оформил…»

– Мало тебе, что жену потерял? – поддел его толстяк за живое.

Яков едва справился с наплывшей дрожью во всем теле.

– Я и сам лягу, – резко бросил он, – а таким, как вы, дорогу в заказник закрою!

– Пожалеешь еще об этом! – не унимался бородач.

– Пуганый я, дядя, стреляный. Не стращай. – Сторожась, на всякий случай, возможного напора, Яков бочком, бочком двинулся к телеге.

– А это мы посмотрим! – донеслось вдогонку.

Мерин ходко пошел к увалу, будто понимая, что хозяину нужно быстрее уехать от этих кричащих людей. «Не одному мне нервы трепать, – пряча на дно телеги, под солому, ружья и убитого лебеденка, остывал от тяжелого общения Яков, – пусть и они потрясутся. Все одно этот мой наезд с какой-нибудь стороны да и зацепит их, прокатится эхом в общих мнениях. Отвертеться от моих бумаг они, конечно, отвертятся – у них там, в областных верхах, круговая порука, не прошибешь, но в заказник другой раз не сунутся, и то дело», – пошли, побежали мысли одна за другой, наперегонки, вперескок, не унять, не остановить.

Телега выкатилась на взгорок – глубоко и широко открылись дали, оплавленные солнцем. Слева купалась в лучах Приозерка, справа искрилось и горело озеро. Часть его из зеркально-блескучего переходила вдали в густо-голубое. Блики там таяли, четко выплывали берега, и на мелководье светились удивительной белизной длинные ряды лебедей.

«Гуртятся, – с теплинкой в сердце отметил Яков. – Через несколько дней отвалят. А сколько их не вернется?» Он попытался представить озеро без лебедей, деревню без озера, себя без них и не смог.

Нижней дорогой, вдоль увала, шустро катил «уазик», и Яков узнал машину Гамаша. «Быстро раскрутились, – понял он все. – Держись, Земляков, сейчас атака будет немалая, и до рукопашной может дойти…»

Машина едва не зацепила телегу, и Яков придержал мерина. Пыль, сорванная колесами вместе с высохшей травой, еще не легла на землю, а Гамаш уже выскочил на дорогу. Лицо его было бледным, глаза красные. «С похмелья, что ли? Или от злости?» – Егерь держался спокойно.

А тот подлетел к телеге:

– Отдай ружья и документы по-хорошему!

– Ни по-хорошему, ни по-плохому, – отозвался Яков, глядя на Гамаша сверху вниз. – Я предупреждал, что охотиться в заказнике никому не дам!

– Не дури, Яков Петрович, – сдержал гнев Гамаш, – никто еще в жизни не дул против ветра. Под ними не то что я – начальник управления ходит. Слетишь с заказника за милую душу.

– Я, между прочим, Серега, тоже не в капусте найден. Являюсь участником боевых действий, имею ранения и награды. До города дойду, до Москвы доеду, а гробить заказник не дам!

Гамаш с ехидцей усмехнулся:

– Хочешь свою правду найти? Не найдешь – силенок не хватит.

– Правда, Серега, одна – не моя и не твоя. – Яков следил за Гамашом, зная, что тот может полезть и нахрапом.

– Я первый напишу на тебя липу, и все егеря подпишутся. Сам знаешь, где они у меня. Вот тебе и правда будет.

– Хрен с тобой – пиши, коль совести нет! Не испугаюсь!

– Несчастный ты человек, Земляков. Жалко мне тебя. – Гамаш все кидал косые взгляды на телегу, видимо, пытаясь угадать, где лежат ружья. – Бьешься, бьешься, егозишься, думаешь, что мышиная возня таких, как ты, спасет природу! Не надейся! Лет через тридцать – сорок здесь и муха не пролетит.

Яков зажал в руках вожжи. Левая рука у него начала неметь.

– Выучился ты, Серега, грамоте, диплом имеешь, а душа у тебя неученая.

– Катись ты со своей душой! Где ружья?! – Гамаш вруг ухватился за край телеги и подтянулся на руках.

– А ты сюда не суй нос! – Яков поставил на борт ногу в тяжелом сапоге. – Свидетелей нету!

Гамаш зло выругался, отпрянул вниз, будто обжегся.

Игренька, нелюбивший запаха бензина, резво взял с места.

– Считай, что ты больше не работаешь! – крикнул вдогонку Гамаш.

– А это посмотрим, – кинул через плечо Яков. – Не ты меня ставил – не тебе снимать! – Но ветер отнес его слова в сторону.

Ни малейшего страха за себя, ни раскаянья за предпринятый налет на браконьеров высокого ранга он не испытывал. Наоборот: с сердца отхлынула неосознанная тревога, мучившая его с той самой минуты, когда он, с искрометным усилием разняв веки, увидел белый потолок и заплаканные глаза дочери; и разъедающая грудь боль безвозвратной потери отодвинулась в самую глубину души.

В прозрачном небе егерь увидел косяки отлетных гусей и вовсе расслабился. Удивительно плавно и стройно отходили на юг птицы! Белые их грудки, освещенные скользящим светом, серебрились, крылья агатово чернели, и все это на фоне чистой, ласкающей взор голубизны. «И вас где-то на северах допекли – тронулись в полет на ночь глядя», – пронеслась у егеря мысль. Яков услышал печальный гогот и вдруг совсем как в детстве, ощутил легкие саднящие слезы в глубине глаз, мягкую теплоту в сердце и всем своим измученным телом, всем существом почувствовал жгучую, проникновенную силу жизни.

5

Днем ярко светило солнце, плыло над землей мягкое тепло, а ночами подкрадывались морозы. Лужи, оставшиеся от поздних дождей, мелкие болотца и озерки задергивались льдом и лишь оттаивали к вечеру.

За несколько дней Яков объездил свой участок вдоль и поперек, прошел на моторке все озеро. Как и говорил Дедов, в протоке таились поздныши-лебедята. Один из них кое-как поднимался на крыло, и была надежда, что он окрепнет в конце концов и уйдет с какой-нибудь пролетной стаей; другой был слишком слаб, и Яков ждал момента, чтобы отловить его. Пока стояла в камышах вода, не имело смысла тревожить лебедят. Егерь боялся прокараулить первый мороз, когда льдом схватывается все прибрежное мелководье: ни корма им, ни пристанища, к тому же застывшие камыши проверяют лисы.

Все шло пока своим чередом: никто его не беспокоил. Прошло больше недели, как Яков на автобусе отвез в город и документы браконьеров, и их ружья, и лебеденка, и сдал все в охотинспекцию под расписку. И почему-то он был уверен, что все так на тормозах и спустится. «Хрен с ними, – мысленно отмел он до поры до времени точивший сознание сторожок тревожного ожидания. – Пусть тормозят, в заказник они теперь вряд ли сунутся…»

* * *

Якову показалось, что его зовет Таисья, и он проснулся. По полу стелился неживой лунный свет, холодный и жуткий. В избе стояла глубокая, неземная тишина. Холодея спиной, Яков оглядел комнату, но в ней никого не было, только изношенное его сердце ощутимо билось в ребра, словно его кто-то подгонял и подталкивал, и эти удары и слышал и ощущал Яков. Тоска, жестокая и острая, стиснула все его существо: заплакать бы на всю сиротскую избу, завыть волком, да поможет ли?

Яков сел на кровати, растирая широкой ладонью грудь и покачивая головой. Видневшийся в окно клен застыл в тягостном оцепенении, и егерь уловил злые блестки инея на его ветках. «Мороз, – понял он. – Схватит озеро…» Яков поднялся, натянул на босые ноги сапоги и, не одеваясь, вышел на улицу. Холод сразу обдал его сверху донизу. Спелая луна светила самоварным блеском. Чуткая ночь притаилась в тени домов и надворных построек. Маленькая деревня спала. Ежась, Яков прошел в огород и поглядел в проулок. Лужи на дороге матово белели льдом. «К утру и вовсе мороз поприжмет, тогда в озеро не пробиться… – Торопясь, он вернулся в избу и стал одеваться. – Тася бы меня не пустила в ночь, – подумал Яков с тоской, вспоминая почудившийся ему зов покойной жены. – Она бы на порог легла, а задержала. Андреевна, Андреевна, – который уже раз крутнулись у него жгучие мысли, – не кинулась бы ты под нож, может, и не случилось ба беды. Я все ж таки мужик, бывший пограничник, глядишь, и успел бы отмахнуться от этого гада…»

Выйдя на улицу и еще раз послушав размытую луной ночь, Яков выкатил из гаража мотоцикл. Он решил не тревожить мерина из-за пустяка – ехать было недалеко – пусть набирается сил для дневного объезда. Мотор завелся сразу, всколыхнул тишину. Тугой его выхлоп бился эхом в замкнутом пространстве ограды. Яков положил в коляску сачок с длинным черенком и березовый батожок с железным набалдашником, на случай, если на плесах придется бить лед, и выкатил машину за ограду. Как только мотоцикл рванулся из тени на дорогу, разрушая застывший и неподвижный воздух, ветер туго забил Якову в грудь, выдавил слезу, ожег щеки.

«Не меньше десяти градусов будет, – чувствуя, как леденеет лицо, прикинул он, – закраины точно забарабанит. С мотором не пойдешь, придется на деревяшке шестом толкаться. По-хорошему до утра бы подождать, да вдруг накрепко схватит мелководье, не пробьешься на большой плес, а лебедята в таком случае наверняка там будут – их, без привычки, лед пугает…» – катились у егеря деловые мысли.

Яков знал, что этот первый мороз не остановит озеро. Дня три-четыре побудут подо льдом камыши и прибрежные плесы, а потом ветром всколыхнет на промоинах волны и разобьет ими неокрепший лед, раскидает его крошево по смятым камышам. За осень раза два-три подкрадывается такой озноб к озеру, но только угоняет на юг птицу, а уж по-настоящему, намертво, схватится льдом необъятная эта ширь на пороге зимы, когда ночами залютуют матерые холода. Только для лебедят и этот первый мороз на погибель: и холод, и голод доконают их за короткое время.

За околицей дорога пошла вправо, в леса, а Яков свернул на травянистую, белую от инея, тропу. Мотоцикл закидало на кочках, и скоро впереди засветился камыш, заблестели сшитые из длинных досок сходни, схваченные тонким ледком.

Яков заглушил мотоцикл, взял из коляски сачок с батожком, пустой мешок и осторожно, чтобы не соскользнуться, двинулся по сходням к мосткам. «Раньше бегом бегал, – пожурил он себя, – а теперь, как на ходулях корячусь, того и гляди слечу в няшу…»

В заломах камыша открылся широкий просвет, потянулись широкие мостки, в конце их стояли лодки. Егерь выбрал небольшую плоскодонку, положил в нее снасти, легкий шест и сам шагнул через борт. Под ней захрустел лед. «Утром бы точно не пробился, ишь как прихватило деревяшку». – Яков налег на шест, отталкиваясь от мостков.

Минут десять, пока он удалялся от берега, ломался под лодкой некрепкий лед, раскатываясь по сторонам звонкими осколками. Потом пошла вода, темная, блестевшая переливчатыми пятнами от лунного света, и, казалось, что она не стоит, а течет, как река, тащит лодку к средине озера. Тишина сразу накрыла егеря, отрезала от всего мира, и Яков опять вспомнил Таисью, ее добрые глаза, ласковые руки… И долго плыл, размеренно толкаясь шестом, вроде бы без цели, без внимания, охваченный печалью, ориентируясь по далеким теням от камышовых зарослей. С невеселыми мыслями, незаметно по времени, он увидел устье длинного, как речка, рукава и свернул в него. Где-то на его сплавинах должны были таиться лебедята: там они вывелись, там их дом…

Жухлая осока лежала у воды бронзовым валом, палевые камыши заслонили все пространство. Зигзаг за зигзагом проходила лодка, а лебедят не было. «Неужели не заметил? – встревожился Яков. Не может того быть. Лебедь – не утка, проглядеть трудно. Неужто улетели? – Он плыл и плыл, раздвигая шестом траву по обеим сторонам протоки, но лебедят не было. – Видно, на дальнем мысу остались, где позавчера плавали, – прикидывал егерь. – Там плавучие торфяники есть, на них и заночевали. Думай теперь, куда их могло за ночь унести волнами на этих плывунах…»

Еще несколько поворотов, и лодка уперлась в тупик. Дальше хода не былло. Яков потоптался на лабзе, тяжело качаясь, утопая почти по колено в нахлынувшей на нее воде. «Точно, на мысу прибились, – огорчился он. – Улететь тот, слабый, не мог, а мне туда не протолкаться – шеста на глубину не хватит».

Длинный камышовый остров уходил в открытый плес чуть ли не на километр, и Яков долго толкался его краем, ломая в тихих местах слабый лед. На бортах лодки и на ее дне высверкивались блестки инея, и по ним можно было судить о крепости мороза. Сам егерь прел в поту и все боялся, что подведет его левая рука, деревенеющая больше и больше. На привычную боль под лопаткой, на покалывание в пояснице он старался не обращать внимания. «Шест бы не выронить, – хватал Яков стылый воздух широко открытым ртом, без него из озера не выбраться…»

У самой оконечности острова зачернели плавучие торфяники. Егерь развернул лодку и увидел, как с крайней кочки бесшумно соскользнула в воду большая птица. «Один здесь, а где же второй? – Он еще толкнулся раза два, и впереди, гулко зашлепав по воде лапами, пошел в разбег подлетыш. – Этого теперь не взять, – провожая взглядом низко тянувшего над водой лебеденка, с радостью вздохнул полной грудью Яков. – Этот потянется за какой-нибудь поздней, с севера, стайкой, бывают они нередко, а того хлопунца погоню в рукав, там и поймаю…» Он едва отыскал взглядом быстро уплывающую на большую воду птицу и, пригибаясь от боли в спине, вновь заработал шестом.

Лебеденок оказался строптивым. Он все старался уйти от лодки на главный плес, словно знал, как спастись от опасного человека, и Яков до потемнения в глазах отрезал птице путь на не досягаемые для его шеста глубины.

Когда лебеденок завернул наконец в узкую протоку и поплыл по ней, егерь бросил шест в лодку, сел на поперечину и долго отдыхал, с хрипом захватывая простуженный воздух. «Вот тебе и недоросток, – беззлобно отметил он, – ухайдакал на нет: ни рук, ни спины не чувствую. А еще в зиму сколь с ним возни будет…» Как ни старался Яков отогнать тяжкие мысли, не смог. Вспомнилась ему весна, теплый, звенящий радостью день. Таисья на лодке, лебеди на сплавине камыша, у лодки, и, чтобы вконец не бередить душу, поднялся, хватаясь за шест.

Лебеденка егерь искал долго и упорно. Он обследовал каждую кочку, каждый укромный уголок в зарослях, до мельтешения в глазах всматривался в сумеречные камыши, зная, что лебеденок где-то здесь – некуда ему уйти из тупикового рукава.

Птицу Яков увидел в самом конце протоки, на лабзе. Вытянув шею, вжавшись в осоку, лебеденок лежал плотно и был едва заметен. Серая его окраска почти гармонировала с пожухлой осокой. Осторожно подняв сачок, Яков накрыл им хлопунца. С глухим гортанным криком, с шумом забился лебеденок в крепкой сетке. Одной рукой егерь схватил со дна лодки мешок и прыгнул на лабзу, черпанув в сапоги ледяную воду. Не выпуская черен сачка, он стал перебираться рукой по скользкому древку. Лебеденок все торкался под сеткой, пытаясь вырваться, и суровые нитки ощутимо жгли Якову руки, пока он справлялся с сильной птицей, засовывая ее в мешок.

– Ну чего ты, глупыш, бьешься! – дрожа всем измученным телом, успокаивал лебеденка Яков. – Жизнь тебе спасаю, а ты долбишься клювом, как отбивным молотком. Я же тебя в теплую загонку отвезу, зерна поешь, окрепнешь…

Свалив мешок с пленником в лодку, егерь поплыл назад.

Низкая луна притускла. Над озером проявилась светлая полоска близкой зари. Как всегда, под утро потянул ветерок, погнал с «моря» покатые волны. Они били в правый борт лодки, ближе к корме, и незаметно сносили ее к ледяному полю. За те несколько часов, пока егерь плавал в своих поисках, лед у кромки камышей стал значительно толще, и Якову пришлось колотить его батажком, чтобы пробивать себе проплывную дорожку.

Над лесом заметно засветилось небо, когда вконец измученный Яков выбрался на мостки. Прижимая к себе мешок с лебеденком, он пошел внаклонку, покачиваясь, рискуя сорваться в незастывающую даже зимой няшу.

– Ничего, ничего, – утешал себя вслух Яков, – отпарюсь в бане, отлежусь. – Он чувствовал тепло, исходившее от птицы, и млел душой, будто нес в руках дите, и думал о лебеде, как о ком-то близком. – Как бы нас ни били, как бы ни травили, мы будем жить, – бормотал егерь, подходя к мотоциклу.

Над деревней широко расползался зоревой свет нового дня.

Мельница

Ладил мужичок челночок, а свел на уховертку.

Всякое дело до искуса.

Пословицы

Глава 1

1

Автобус сбавил ход на лесной дороге, и Матвей поднял голову, прогоняя легкую дрему, клонившую его к сиденью долгие три часа. «Добрался наконец, – повеселел он, глядя в окно. – Вот и наши леса! – Радость, охватившая Матвея еще там, на далекой станции курортного городка, вспыхнула с новой силой, и небольшие березовые колки с осинником и черноталом, насквозь простылые в своей зимней наготе, показались ему милее зеленых лесов Кавказа. – Свое и есть свое», – подумал он, и будто увидел небольшой пятистенок, несколько осевший, но еще бодро глядящий на улицу шестью окнами – старый отцовский дом, подновленный в далеком сорок пятом. Степановну – жену. И тут же – прокопченную кузницу, место его давней работы. «Не зря мне Лихарев путевку выбил, ох не зря! Я это еще тогда почувствовал, при разговоре. Уж больно ластился Витька. Не мытьем, так катаньем решил оторвать от кузни. Чую, что кого-то метит на мое место. Сколько раз заговаривал про заслуженный отдых, здоровьем интересовался, крутил-вертел. Прямо-то сказать, видно, совестно: как-никак тридцать лет с лишним отмахал я молотом и теперь с работой справляюсь…» – Матвей попытался увидеть сквозь ветровое стекло деревню, но в проходе толпилась молодежь, застила.

– Что, дед, оклемался? – метнул на него нысмешливый взгляд один из парней. – По бабке соскучился?

Матвей не ответил и отвернулся, стараясь припомнить, чей это парень.

– Ты его не цепляй, – высокий, под люк салона, крепыш тряхнул рыжей гривой, – это Матвей Доманин, кузнец – еще в ухо дать может.

– А я знаю. – Тот, первый, растянул губы в ехидной улыбке. – Только вижу, он всю дорогу кимарил, а тут стал шею вытягивать…

Матвей вступать в разговор с парнями не стал, подумав спешно: «Может, Матвей Лукич, тебе и впрямь пора на отдых? И так шесть лет почти отработал больше положенного. Сколь ни бодрись, а рано или поздно жизнь пригнет к земле…» Он в который уже раз попытался осмыслить свою боязнь остаться не у дела и опять запутался в этом сложном чувстве. Прежде всего, выходило, что выработанный десятками лет привычный ритм его жизни ломался, а что стояло за этим, Матвей не мог предположить. Неподходящими были его годы для того, чтобы жить вслепую, без хотя бы примерной прикидки на будущее.

За поворотом открылись дома, пестрые, будто наспех присыпанные снегом, неуютные в свете блеклого дня, с низкими крышами в телевизионных антенах.

Матвей поднялся.

– Подай-ка, парень, красный чемодан, – попросил он рыжего, показывая на грузовую площадку.

Парень, не взглянув на него, крикнул:

– Шурик, передай красный чемодан!

– Рано, дед, засобирался, – укорил кто-то, – подожди, сейчас остановимся.

– Да вон уже и контора…

Автобус замедлил ход и затих. Звякнули и растворились двери. Свежий сырой воздух хлынул в салон. Стало зябко. Матвей перехватил поданный чемодан и шагнул к выходу.

Напротив, у ворот дома, стояла Сорочиха – языкастая и ехидная бабенка. Узнав Матвея, она крикнула через улицу:

– С возвращением, Матвей Лукич!

Он покосился на нее, кивнул.

– Подлечил ногу-то?

Матвей, не ответив, пошагал шустро, стараясь не прихрамывать на правую ногу. Пробитая на войне осколками мины и не раз простуженная, она была, как деревянная, месяц назад, боль от нее стреляла в позвоночник, пронзая его до затылка, а после грязевых ванн Матвей почувствовал тепло в ней, и боль совсем истаяла.

– Поспешай домой, поспешай, а то Степановна заждалась. Мы ее тут чуть не просватали. – Сорочиха расхохоталась, и это неприятно покоробило Матвея. Он передернул плечами и пуще заторопился.

Его догнал рыжий парень.

– Лечился, дед Матвей?

– Было дело.

– Помогло?

– А как же. Курорты не зря существуют. А ты чей?

Парень несколько смутился.

– А Насти Копыловой.

– Это какой Копыловой, Дунькиной?

– Ну.

– Ясно. В гости?

– Дров надо привезти матери, и по двору дела есть.

– Это дело. Ну а как в городе? Калачи на березках?

– Живем мало-помалу, работаем, – с неохотой ответил парень, поняв скрытый намек Матвея на его отъезд из деревни.

И они замолчали.

В окне своего дома Матвей увидел жену и свернул ближе к дворам. В соседней ограде копошился Игнат Мелков, давний его приятель и однополчанин.

– Здорово! Прилетел? – Игнат с размаху вогнал топор в чурку. – Ну-ка, ну-ка, дай взглянуть! – Он широко распахнул калитку и протянул Матвею большую ладонь. – Ничего, помолодел. А как нога?

– Да лучше, не стреляет.

– Значит, стоящее дело – курорт, – решил Игнат.

– Многим помогает.

– А Витька тебе еще путевку навяливал.

Матвей отмахнулся:

– Тут дело хитрое. Витька мне путевку подсунул с умыслом, чтобы с глаз спровадить.

– Точно. В кузне теперь Сорочкин…

Они неторопливо двинулись к дому Матвея.

– А ты чего за кузницу уцепился? Все деньги решил заработать? – со смешком произнес Игнат.

Матвей не обиделся. За долгие годы жизни они давным-давно высказали друг другу все похвалы и обиды.

– Не в деньгах дело, Игнат. Честно признаться, боюсь я: всю жизнь работал и сразу – на тебе: лежи, плюй в потолок. Да и людей у нас на ферме негусто, чтобы выталкивать их с наторенной работы без согласия. А я работал бы, пока мог.

– До гроба, что ли? – не согласился Игнат. – Всю работу все равно не переделаешь. А у тебя и хозяйство есть, заботы требует. Я же вот живу, не умираю.

– Что ты себя равняешь! У тебя ребятни полон двор – любуйся и тешь душу. – Матвей умолк, снова наткнувшись мыслями на тот барьер, за который он запретил себе заглядывать – жизнь обделила его внучатами. Старшая дочь Валька выпорхнула из дома еще девчонкой, в ФЗУ, и приросла в городе. Ну, это бы полбеды, только без догляда и материнского совета заневестилась рано, женихов перебрала кучу, а когда вышла замуж, оказалась неспособной рожать. Муж попался Вальке неплохой, но в конце концов все же бросил ее – детей захотел. Внешне видная да ладная Валька нашла другого – от семьи отбила. Живет теперь, что купчиха какая, и мебель – не мебель, и машина – не машина. Только все это не жизнь – показуха. На чужом несчастье счастье не построишь. Матвей, как только узнал, что муж ее двоих детей малолетних бросил, сразу же заявил, чтоб не показывался тот в его доме. Зять и не показывается. А сама Валька изредка навещает их, хотя Матвей у нее почти не был. Вот и в этот раз не заехал в большую квартиру дочери – на вокзале полдня протолкался… Вторая его дочь – Люба, родилась в трудные годы и выросла незаметно, тихо и незаметно вышла замуж за своего деревенского парня, офицера. С тер пор и мотается по белому свету: то восток, то запад. Всего одна дочка у них, и видел ее Матвей два раза и то мельком.

Федосья вышла на крыльцо без верхней одежды, в платочке.

«Как в девичестве», – подумалось Матвею, и он с теплом в сердце обнял жену за мягкие плечи.

– Здравствуй, женка. Говорят, ты тут без меня сватов принимала?

Федосья ответила в тон ему:

– Подольше бы ездил, так и вовсе бы замуж вышла.

– Чего налегке-то?

Она отмахнулась.

– Так на минутку.

– Оно все на минутку, а потом – болеем. Заходи, что ли, – позвал Матвей Игната, – я прихватил бутылку ихнего вина, попробуем. Шибко хвалили.

Федосья оглядела мужа снизу вверх.

– Как нога-то?

Матвей, снимая пальто, топнул.

– Плясать могу.

– Надолго ли?

– А этого никто не знает. Беречься надо. – Он оглядел до мелочей знакомую обстановку. – Давай-ка поесть, протрясло за дорогу, и наскучался я по щам. – Матвей поднял чемодан на табуретку, раскрыл. – На тебе, Степановна, подарок. – Он протянул Федосье тонко вязаный платок.

Она, принимая платок, смущенно улыбнулась:

– Куда мне такой, чай не молодая.

– Носи, раньше не пришлось пофорсить, так теперь погрейся. – Матвей вынул высокую бутылку вина и поставил на стол. – А это нам на пробу. – Он развел руками. – Вот все и гостинцы – не на заработки ездил. А ты чего топчешься у порога? – обратился Матвей к Игнату. – Садись. – Он подставил соседу табуретку. – Чем занимался?

– Так, дома все. Ограду чиню да внуков нянчу.

– Опять, поди, Нинка приволокла своих?

– Она.

– Сами-то чего – не справляются?

Игнат отвел взгляд.

– Так Эдька снова хвостом вильнул, а ей одной, где же управиться. Садик вырешили далеко – надо шесть остановок на автобусе ехать. А попробуй с ними, с двумя, утром в автобус влезть, там мужику-то здоровому туго приходится, не то что бабе с ребятишками. Вот и привезла. – Игнат помедлил. – Пусть живут, не объедят. Я их тут не хуже всяких нянь воспитаю. Уж человека-то уважать будут, а эта, как ее там, всякая культура, потом прилепится, когда учиться начнут.

– Это верно, – согласился Матвей, потягивая вкусный запах упревших щей и снова прогоняя потаенные мысли, – а то сейчас мебелью и книжками квартиры обставили, а о простом уважении к человеку забыли. – Он подвинулся к столу. – А ты чего не раздеваешься, будто первый раз пришел?

Игнат покрутил головой, прикидывая, на какой бы крючок кинуть шапку, и встал.

– Да я поел недавно. Живот что-то бурчит.

– Возьми вон у Степановны ольховых шишек да завари, попей отвару.

Игнат не ответил, покосился на бутылку с нарядной наклейкой.

– Крепкая?

– А кто ее знает, не пробовал. – Матвей встряхнул бтылку, потянулся за ножом. – Сейчас определим.

– Как там у них житуха?

– Это с какой стороны глядеть. На мою метку, так не очень.

– Почему?

– Я, может, не все понял, не ходил по народу, но сдается, что люди там больше на торговлю разную склонность имеют. Все прикидывают, как бы деньги заработать быстрее. А какая в деньгах душевность? Поесть сладко да купить чего-нибудь, конечно, можно, а отраду не поймать. Тебе плеснуть? – Матвей поднял глаза на жену.

Федосья замялась.

– Давай, чего спрашиваешь, – вмешался Игнат.

– Печень болит, Игнаша, – пожаловалась она, но принесла еще один стакан.

– А горы высокие? – проявил вдруг Игнат любопытство, глядя, как Матвей разливает вино.

– Как сказать? Это если бы поставить тут у нас одну ихнюю гору, то прикинуть бы можно было. А там ведь едешь и едешь, все выше и выше. Что казалось высоким, глядишь, уже рядом. А так, выше облаков. Ну, давай за мой приезд.

Старики выпили.

– Ничего, – пожевал губами Игнат, – только слабоватая и сластит.

– Лучше нашей горькой еще ничего не придумали.

– Самое наше, старушечье, – оценила вино Федосья. – И сладко, и приятно.

– Сладко-то сладко, да как тут у нас с хозяйством? – кинул на жену взгляд Матвей. – Все в целости и сохранности?

– Да ничего. Поросенок только похудел, комбикорма надо, а управляющий запретил его отпускать, для фермы, мол, не хватает.

– Всегда так. – Матвей стал с аппетитом хлебать щи. – Придется свою мельницу делать, – пришла ему налетная мысль. – Камни у меня есть, в сарае лежат, еще отцовы, а движок какой-нибудь списаный раскопаю за кузницей, переберу за зиму.

– Запретят. – Игнат махнул рукой.

– Чего бы? Я сделаю из негодного.

– Все равно. Уж если совхозные мельницы прикрыли, так свою и подавно не разрешат.

– Ну и плохо. – Матвей приостановил над тарелкой ложку. – Ты же знаешь, когда мельницы были в районе, эту же пшеницу, что сейчас скоту травят, мололи и хлеб свой пекли, не покупали в магазинах. И нам лучше – хлеб-то не сравнишь с покупным, и государству легче – не надо было лишнее печь.

– Это-то верно. – Игнат поглядел в окошко. – Кроме мельниц еще и маслобойки были. Сеяли тогда и лен, и рыжик, давали на трудодни, хоть немного, но давали. Сами с маслом были и в город возили продавать. Теперь льняного или рыжиковогло масла не найти.

– Бывало, нальешь в чашку рыжикового масла, – поддержала разговор Федосья, – дух приятный на всю избу! А льняное с картошкой!

– Вот-вот, – подхватил Матвей, – от этих маленьких мельниц и маслобоек только польза была. И рано от них отказались. – Он потянулся к бутылке, вылил в стаканы остаток вина. – А вот и точно заделаю я себе мельницу! – Матвей засмеялся негромко, лицо его по-детски посветлело. – Сеянку и крупчатку, конечно, получать не буду, а простую муку и отруби – только оттаскивай.

– Ну, давай, давай! Посмотрим, что из этого выйдет…

2

Матвей проснулся рано – сработала многолетняя привычка. Взгляд его скользнул по потолку, смутно белеющему в темноте, по глухой стене, закрытой широким ковром, поплыл к едва различимому окошку и остановился. Матвей осмыслил, что спешить ему некуда: скотину тревожить рано, а на работе теперь его не ждут. Но сердце его застучало сильнее, чаще, и Матвея потянуло к привычной утренней суете. Ему захотелось, как прежде, увидеть знакомую до мелочей закопченную кузницу, вдохнуть терпкий запах железа и угля, и он встал, обрадовался, что в ноге не ощутил боли, путаясь в штанине, надел брюки.

– Ты куда это? – спросила Федосья тихим и сонным голосом.

Матвей помедлил с ответом, нащупывая пряжку ремня и стараясь быть спокойным.

– До кузни добегу, надо движок поглядеть на свалке, пока народу немного.

– Зачем он тебе?

– Мельницу буду делать.

– Далась тебе эта мельница.

Матвей промолчал, продолжая одеваться, послушал дыхание жены и, поняв, что она снова засыпает, наказал:

– Скотину не трогай, я приду, сам управлюсь…

Небо над деревней едва заметно подкрасила синева, но звезды горели еще ярко и холодно. Дул несильный зябкий ветер. Матвей запахнулся плотнее, отвернул от ветра лицо и неторопливо зашагал в переулок к далеким электрическим огням, туда, где давно и прочно разместились хозяйственные дворы.

Еще в детстве Матвей вместе со сверстниками нередко заглядывал в кузницу, где все было необычным: и огромные меха горна, и раскаленное железо с огненными искрами, и мощные кузнецы в фартуках, с кувалдами и молотками. Как хотелось ему тогда, мальчишке, самому поплющить красное железо, помахать кувалдой, но работать Матвей начал в кузнице лишь после войны, когда мало-мальски окреп от ранений. И сколько он помнит, кузница стоит все на том же месте, все такая же. Внутри нее все тот же горн с мехами, те же наковальни и кувалды…

Свет в кузнице уже горел.

Матвей постучал ногой об ногу, стряхивая снег с обуви, и потянул на себя тяжелую дверь. У верстака стоял Егорка Краснов, надевал фартук.

– С прибытием, дядя Матвей, – первым заговорил он. – Как отдохнулось?

– Я ведь не отдыхать, а лечиться ездил. – Матвей окинул взглядом холодную кузницу, убеждаясь, что, кроме Егорки, в ней никого нет. – А у нас тут, вижу, перемена?

Егорка отвернулся, тая взгляд.

– Да Лихарев сказал, что кузнечить теперь буду я, а подсобником определил Сорочкина.

– Ну-ну, – несколько осерчал Матвей, – накузнечите с ним. Тебя я хоть немного натаскал по железу, а тот – не в зуб ногой в нашем деле.

– Пусть кувалдой помашет, – согласился Егорка, – и то дело. А ты чего, дядя Матвей, в такую рань пришел?

– По делу и попроведовать. Я же этой кузне полжизни отдал, душу щекочет: как да что?

– Чудно. – Егорка крутнул головой. – Лежал бы себе под одеялом да в ус не дул. Мне бы сейчас на пенсию! – Он потянулся и зевнул. – А то от бабы пришлось отрываться.

Матвей с легкой завистью окинул взглядом широкую спину Егорки.

– Доживешь до моих лет, посмотришь, как тебе хорошо будет под одеялом. Сладкими ли покажутся бабьи обнимки. – Матвей подождал ответа, но Егорка молчал, и он отмахнулся от пустого разговора, возвращаясь мыслями к своей задумке. – Ключи от свалки у тебя?

– Ага, а что? – как-то вяло поинтересовался Егорка.

– Дай мне, я движок погляжу.

– Какой движок? – не понял его Егорка.

– Да списанный.

– Это зачем?

– Домой хочу взять какой поцелее. Все равно в металлолом свезут.

– Чего делать-то?

– Зима длинная, починю, сгодится.

– А-а-а, – понял его Егорка, – занятие ищешь?

– Вроде того.

– Они теперь, дядя Матвей, только под штамп и годятся.

– Погляжу, «зидовские» вроде ничего должны быть. После уборочной притянули.

Егорка задрал фартук, полез в карман засаленных штанов.

– Дизель возьми, его только что сняли с кормодробилки.

– Не зубоскаль, – не обиделся Матвей, – а лучше посоветуй по-доброму, ты же у нас ими занимался.

Егорка поглядел на ходики, тикающие на стене, и кивнул:

– Ладно, пошли.

Они молча завернули за кузницу, к воротцам огороженного проволокой участка. Егорка поковырялся в замке и открыл его.

– Вон там, за культиватором, «зиды» были.

Матвей смахнул рукой легкий снег с нагроможденного лома, вгляделся. Два движка на деревянных полозьях стояли рядом, тускло белея корпусами обдувных турбинок.

– Эти приволокли по осени? – обернулся он к Егорке.

– Эти. У обоих поршневая и коренные подшипники полетели. В общем, требуха вся пропала, одна оболока осталась, да и то в сырость под открытым небом небось попортилась.

Матвей тщательно оглядывал движки. Внешне оба они были одинаковыми, с первого взгляда вроде исправные.

– Какой получше-то будет? – взглянул он на Егорку.

Егорка подумал, прикидывая.

– Пожалуй, тот, что подальше. Ближний на пилораме стоял в столярке, гоняли его там без всякой профилактики.

– Понятно, а второй откуда?

– Тот – насос крутил в общей бане.

– Это в вечной сырости и в пару?

– Да нет, он на улице стоял, в отдельной будке.

– Ну это куда не шло.

– Поршневую группу все равно надо будет новую доставать.

Матвей почесал затылок.

– В сельхозтехнике, поди, есть?

– Ха-ха, – вскинулся Егорка. – Там и движки новые есть, да не про нашу честь.

– Попрошу, может, помогут как инвалиду войны.

– Такое дело не пробьешь. Разве что кладовшику сунешь сотнягу, да и то сомнительно. Мертвое это дело, дядя Матвей.

Матвей понимал, что Егорка прав: надо ехать в район, уламывать начальство или хитроватого кладовщика, а это не совсем по-совести.

– Ты меня на что, Егорка, толкаешь? – полушутя-полусерьезно кинул он Егорке.

Тот с легкой усмешкой сдвинул шапку вбок.

– Сам знаешь, как теперь дефициты достают.

Матвей распрямился, поглядел на посветлевшее небо, на поблекшие огни деревни.

– Слава богу – не приходилось.

– Ну что, будешь этот движок брать? – заторопился Егорка.

– Буду, – тверо заявил Матвей.

– Сейчас Толька Митин за силосом на тракторе поедет, движок и погрузим в тележку, – предложил Егорка, направляясь к воротцам.

Они не спеша прошли в кузницу. У верстака уже стоял Виктор Лихарев, управляющий, рядом с ним – Пашка Сорочкин.

– Где это ты ходишь? – с недовольством в голосе спросил Лихарев у Егорки. – Кузница нараспашку.

– А чего тут брать? Шаром покати.

– Здравствуй, Матвей Лукич, – кивнул Лихарев Матвею, как ни в чем не бывало. – Вчера прибыл?

– Вчера.

– Хотел зайти, да на собрание в Березовку вызвали.

Матвей приостановился у дверей. Фальш в словах Лихарева его покоробила. «Пой, ласточка, пой, – подумал он с ехидцей, – хотел бы, так выбрал время».

– Помогло лечение?

– Вроде бы, – с неохотой ответил Матвей. – Поживу – увижу.

– Вот и добро, отдыхай пока. Я тут решил Павла с Егором натаскивать – старики невечны.

Матвей усмехнулся:

– Да и Павел не молодец.

Лихарев глубоко затянулся, выпустил клуб синеватого дыма, вмиг посеревшего в сумерках кузницы, и бросил окурок в бочку с водой.

– Ты когда мне кормодробилку восстановишь? – обратился он к Егорке. – Комбикорм кончается.

Егорка кинул взгляд на Сорочкина, медленно облачавшегося в спецодежду, и нехотя ответил:

– А чем делать-то? Пальцем дырки не просверлишь, а наш станок крякнул, и подшипники надо менять.

– Язви тебя! – Лихарев хлопнул себя по шапке. – Ты же мне позавчера на бумажке написал их номера, а я забыл спросить в кладовой. И надо же! Был в сельхозтехнике.

Лицо Егорки дрогнуло в жалкой усмешке:

– Первый раз, что ли? Небось Миронов бутылку затребовал, а ты зажал. У того «жука» все есть в заначке, да без бутылки к нему не подступишься.

– Если бы, а то забыл. Придется тебе выбрать время и съездить в район.

– Да уж спасибо. Я и так каждый месяц из своего кармана на разный инструмент кидаю…

Матвей не стал дальше слушать их разговор и тихо вышел. «Теперь завели перепалку, кто кого переборет, а дело не двигается. Эх, Витька, Витька! Трактористом тебе самое место, ну механиком – куда не шло, а управляющий из тебя, как из меня космонавт. Не видишь ты в человеке человека. Все мы для тебя – тягло совхозное. А ведь был классным механизатором – целину поднимал один из первых. На том и поднялся. Да, видать, не по Сеньке шапка…» Матвей не заметил, как отошел от кузницы шагов на полсотни. Его окликнули.

– Ты чего ушел? Обиделся, что ли?

Матвей по голосу узнал Лихарева, остановился.

– Да нет, – схитрил он, – домой надо.

– А чего приходил?

– Поглядеть.

– И не поговорили толком.

Матвей опять понял, что фальшивит управляющий – никакой разговор его не интересовал. На этом же курорте Лихарев сам отдыхал в прошлом году, знает о нем не понаслышке, а про что иное и подавно все известно – жизнь-то идет на глазах у всех.

– В другой раз, – отговорился Матвей.

– Ну гляди, не обижайся.

Матвей промолчал. «Чего уж там обижаться… Сиди на печи – ешь калачи. Раньше-то я колотился с железом, а Егорка за снабженца состоял. Как ни трудно было, а все делали вовремя. Года два-три я бы еще мог поработать, поделиться опытом. Теперь меня – на пенсию. Егорку – кузнецом, а Сорочкина – помощником. Наработают…» Матвей шел неторопливо, стараясь лишний раз проверить на неровностях дороги больную ногу.

Заря подкрадывалась робко, стелясь вдоль заиндевелого леса. Высветила длинные и приземистые фермы скотного двора с желтыми точками электрических лампочек, крыши домов и надворных построек. Дымы из труб тянулись легкими завитушками.

«К погоде, – подумал Матвей и поискал глазами окна своего дома, стоявшего почти в середине улицы, за магазином. Они светились, бросая слабые блики на высокую завалинку. – С движком возни на всю зиму хватит, – вернулся Матвей мыслями к своей затее, – и в район придется ехать, добывать запчасти…»

3

Острый запах коровьего стойла, привычный почти с пеленок, не раздражал Матвея. Он быстро сгреб в кучку сырой навоз и, перевалив его в старое оцинкованное корыто, потянул на огород. Металлическое корыто скользило по снегу не хуже санок, оставляя за собою широкий вихлястый след. Матвей тащил корыто за веревку, привязанную прямо к торцевому сгибу борта. Их огород в середине имел небольшую низину, на сероватой земле которой постоянно проступала соль. Много лет удабривал Матвей этот островок солонца, но совсем победить его так и не смог. Не раз намеривался он опахать это место, бросить. Но не очень удобно было оставлять в самом центре огорода круглую плешину, да и вложенных трудов было жалко. «Все одно я тебя добью! – с веселинкой подумал Матвей, опрокидывая корыто. – Не вечно же ты будешь съедать навозное удобрение, сольешься с ним в конце концов». На душе у него было легко, и бодрость чувствовалась в теле. Федосья ничего не имела против поездки в район за деталями, и даже выделила полсотни рублей из семейных сбережений. Тихое, с легким морозцем, утро, навевало воспоминания детства…

Забывшись, Матвей заспешил назад, почти побежал, но быстро выдохся, заловил открытым ртом чистый воздух и пошел мелкими шажками. «Нет, дорогой, какие бы мысли тебя ни поднимали над землей, не взлетишь ты над временем, даже в забывчивости и во сне. Слишком тяжелая гора за плечами сидит – согнет и придавит. Отлетал ты свое, отбегал. Бывало, ног под собой не чувствовал и веса своего, будто в самом деле летал…» – Он прислонил корыто к изгороди, взял вилы и окинул взглядом приземистый омет сена. Мысли потянулись к дождливому августу, к тому времени, когда они вдвоем с Игнатом то складывали, то разваливали копны сена из-за частых налетных гроз. Тогда они взяли в напарники Тольку Митина, с тем условием, что он накосит сена на тракторе и сгребет, а уж они его складут в стожки. Хотя и положено помогать участникам войны, да от Лихарева ждать было нечего – редко его обещания исполнялись. Управляющий частенько не справлялся с планами заготовки сена для фермы, ссылаясь на нехватку людей и техники – какая уж там помощь! Хорошо еще, что Матвей с Игнатом пока сами могли работать, а другие…

Свое-то сенцо Митин свез еще до снега, а с их стожками – протянул, и крайний Матвеев омет кто-то уволок. Теперь надо было экономить.

Матвей набрал посильный навильник сена и потащил в стойло. Корова, блестя выпуклыми глазами, ткнулась мордой в пахучую траву, и сразу же захрупала ею, а овцы наперебой хватали жесткие пучки и, жуя их, отбегали.

– Ну-ну, не торопитесь – никто ваше не отнимет, – заговорил Матвей, вталкивая сено в ясли. Он похлопал корову по лопатке. – Кормим тебя, обихаживаем, а ты никак не раздоешься…

Корова была молодой, трехлетком. До нее Матвей долго держал Пеструшку. То была добрая корова, и удои у нее были подходящие, и жирность молока почти четыре процента. Но на двенадцатом году жизни Пеструшка заболела, два раза падала, чуть Федосью не придавила. Ветврач долго ее осматривал, выслушивал и заявил:

– Корова свое отжила, сбывать надо…

Повздыхали, погоревали да и сдали Пеструшку приемщику с мясокомбината, а эту нетель купили у Егорки Краснова.

– Видно, толку с тебя не будет, – оглядывая животное, все говорил Матвей, – пора уже и раздоиться, а ты все в одних литрах ходишь… – За свою жизнь он держал и видел многих коров, и чутье подсказывало ему, что большего от этой коровы ждать не стоит, хотя годам к пяти-шести всякая корова прибавляет в удоях – так уж природой записано. – Ладно, – как бы утешил себя Матвей, – с этого бы не убавила. – Он отошел от яслей, ловко поймал за длинную шерсть загривка прошлогоднюю ярку и, с трудом удерживая овцу, сунул руку ей под брюхо, отыскивая вымя. Пальцы старика наткнулись на теплую выпуклость живота, и он легонько потискал ее. «Молодец, суягная, через месяц, пожалуй, приплода жди».

Матвей шагнул к отгороженному кутку, в котором похрюкивал полугодовалый поросенок, упитанно-округлый, и прикинул: «Захолодает покрепче, и колоть придется, а то Степановна замучилась чугуны ему таскать с картошкой и отрубями. – Он еще раз оглядел закут и вышел, плотно затворив утепленную соломенными жгутами дверь. – Подкреплюсь сейчас – и за движком. Затеял головоломку и сам не знаю, зачем. Правду говорят, что мал и стар одинаковы в мыслях. А еще говорят: кто на пенсию уходит и не работает, живет без жара в душе, быстро в другой мир отлетает… Вот и на фронте не раз смерти в глаза смотрел, а тут бояться чего-то стал… – Старик передернул плечами. – Лезет всякая чепуха – от одних мыслей свихнешься…»

Матвей сбил с валенок снег полынным веником и рванул двери в избу. Его обдало теплом и стойким запахом варева. Он сдернул шапку и посмотрел на жену, хлопотавшую у печи, кашлянул сдержанно.

– Ничего хозяйство без меня вела, не запустила. А я думал, не доберусь до пола, утоптанного навозом. И сена сьели норму.

Федосья, стукнув ухватом, проговорила с обидой в голосе:

– Да уж не спала до полдня, не гуляла. Пурхалась целыми днями во дворе.

– Ярка прошлогодняя скоро окотится, – поняв ее обиду, перевел Матвей разговор на другое, – вымя налилось.

– Я знаю, – без радости в голосе отозвалась Федосья. – Не шибко-то надо к холодам.

Матвей оглядел залосненные рукавицами узкие печурки большой, почти в полкухни, печки, сложенной на старинный лад, и, стараясь быть спокойным, проговорил:

– Мы с тобой точно рассудили насчет работы: Лихарев вместо меня Егорку Краснова и Сорочкина в кузницу определил. Зашел я поглядеть, что да как, а они уже там…

Федосья глядела в жерло печи. Отсветы огня играли на ее мягком лице, придавая ему выражение легкой печали и какого-то налетного сострадания.

– Не знаешь ты Сорочкина, что ли, – дух еще тот. Наверняка Витьку хорошо угостил. А ты, Матюша, плюнь на их сговор. Первую, что ли, обиду в жизни встречаешь. Их сколь прошло мимо – не счесть.

Матвея окатила теплая волна благодарности к жене, но горькая мысль кольнула: «Попробуй плюнь! Я, считай, жизнь отмахал кувалдой, отбил не только руки, но и свою душу от ржавчины. Плюй – не плюй, все равно обожжешься…»

Он стянул валенки и сунул ноги в просторные тапки.

– Давай летом пчелок купим. – По-своему поняла его недолгое молчание Федосья. – Медок будет, и для души отрада. Вон Игнат, смотри, как бодрится, а послабее тебя и работу давно бросил.

Матвей отвел взгляд на крестовину окна, но ничего не разглядел на улице. Какая-то дымка в глазах затуманила свет.

– Равняешь тоже, – произнес он без обиды. – Игнат всю жизнь работал на подхвате – кто куда пошлет, и у него вон два внука на всю избу воркуют.

Федосья отвернулась. Плечи ее чуть опустились.

– Что теперь делать? Доля, значит, у нас такая. Прошлого не вернешь…

В этот момент Матвей уловил приближающийся рокот трактора, прильнул к влажному и холодному окну. Разбрасывая рыхлый снег, к ограде подкатывал «Беларусь» с прицепной тележкой.

– Движок Митин привез! – Он схватил шапку, сунул босые ноги в валенки и, торопясь, не попадая в рукава, стал надевать телогрейку.

– Все же приволок, – не то с упреком, не то с потаенной радостью за мужа сказала Федосья. – А я думала, поблажишь только, и все.

– А как же! – бросил на ходу Матвей и выскочил за дверь.

– Принимай металлом! – крикнул Митин, открыв дверцу кабины. – С тебя бутылка.

– Ладно, ладно, бутылистый, – в тон ему отозвался Матвей, растворяя ворота, – не снеси столб, а то после этих бутылок от тебя всего можно ожидать.

Толька расплылся в усмешке.

– Скажешь, дядя Матвей, когда это я столбы сшибал?

Трактор медленно вкатился во двор. Выпрыгнув из кабины, Митин протянул руку.

– Здорово, дядя Матвей!

– Здорово, здорово, с этого бы и начинал.

– А меня Егорка заманил в кузню, свези, говорит, Матвею Лукичу движок списанный, облюбовал на какие-то дела. А ему, сам знаешь, не откажешь: какую гайку, болт нужно – в кузню бежишь. Вот и пришлось везти. Покарячились с этой железкой, пока вытаскивали да грузили, так что без бутылки никак нельзя.

Матвей поглядел на Тольку с прищуром, подумал: «Ишь ты, мужичок-простачок, – шкура баранья, а зубки волчьи».

– За мной не заржавеет, а сейчас давай-ка утащим его в избушку.

Вдвоем они стянули двигатель с тракторной телеги и отнесли в избушку – старую баню, которую Матвей давно приспособил под мастерскую. В ней он столярничал, катал валенки, слесарил, – в общем, делал все необходимое по хозяйству.

– Пусть отходит, – поставив движок в угол, решил Матвей, – оттает и подсохнет – буду разбирать.

– Зачем, если не секрет? – поинтересовался Митин.

– Сгодится. Там посмотрим.

– С кузницей теперь все?

– Без меня там теперь есть работники. – Матвей направился к выходу, на яркий, отражаемый чистым снегом свет.

– Сорочкин работник. – Толька сплюнул. – Молоток в руках не может держать как следует.

– Лихареву видней.

– Да уж. – Митин потянулся к поручням кабины. – Ну ладно, дядя Матвей, давай ремонтируй. Может, под пилораму приспособим, дрова пилить или еще куда. Надо будет чего, помогу.

Матвей махнул рукой.

– Сам управлюсь, а за доставку сочтемся.

– Да я пошутил! – крикнул Митин.

Трактор затарахтел сильнее и пошел на разворот.

4

Федосья поливала из ковша пол горячей водой, а Матвей сгонял ошметья старой грязи, втоптанной в нестроганные доски, к порогу. До этого они почти полдня провозились с уборкой, вымыли окно, подбелели стены и потолок.

– Считай, всю зиму придется мне тут торчать, – говорил Матвей. – Надо сделать так, чтобы живым пахло, дышалось легко, а то от этого движка и без того шибает бензином. В доме-то начни с ним возиться, всю одежду и мебель провоняешь.

– Да уж выскоблили, как в избе по-старинке – жить можно, не то что работать. – Федосья втайне радовалась, что Матвей нашел себе занятие и успокоился – перестал переживать за совхозную работу. Прожив с ним без малого полвека, она, казалось, знала мужа лучше, чем себя, и тревожилась, глядя, как он мечется, оставшись не у дела. За всю жизнь старик так привязался к железкам, что успокоить его сразу было невозможно. «До могилы теперь с ними возиться будет, не уймешь». – Федосья подтащила старое корыто поближе, чтобы Матвею легче было складывать в нее мокрый мусор, и показала на две корзиночки – гнезда, прилепленные к матке между стропилами.

– Их убирать будем?

Матвей распрямился, сдвинул шапку набок и оперся на лопату.

– Жалко ласточек трогать, а придется. Если мельницу затевать, то «городьбы» тут на всю избушку будет. Они так и так побоятся новое гнездо лепить. Я им верхнее окно в сарае открою – пусть там селятся.

– А не улетят ли они от нас? – потревожилась Федосья. – Я без них и не представляю наш двор. Послушаешь, бывало, как они щебечут, и на душе благостно становится.

– Касатки-то? Нет. Почитай, лет пятнадцть, а то и все двадцать они здесь живут. – Матвей поглядел на старые гнезда. – Как-то в детстве я решил посмотреть их птенцов, потянул одного из гнезда, а он остальных за собой тащит – связаны они оказались между собой конским волосом. Бабка Глаша тогда меня выругала и сказала, что ласточки связывают птенчиков, чтобы они не выпали из гнезда, и нельзя их трогать – грех. Постращала еще, что несчастье какое-нибудь будет, если их гнездо порушить. С тех пор я этих птушек и почитаю. Да далеко еще до ласточек, дожить надо. – Матвей прищурился с хитринкой. – Ты вот скажи мне лучше: на какое такое сватовство намекала Сорочиха, когда я из автобуса вышел?

Федосья несколько стушевалась, сквозь смуглую кожу лица проступил едва заметный румянец.

– Да пришли как-то строители с фермы, попросили стакан – бутылку распить. Я и разрешила им войти в дом. Посидели они немного и ушли. А дня через два снова явились. А тут Сорочиху принесло зачем-то. Они и пошутили насчет сватовства. Та и разнесла по деревне.

– Ясно. Муж из дома – женихи в дом.

Федосья отмахнулась.

– Нашел, о чем говорить.

– Ладно, ладно. Я пошутил. – Матвей двинул о пол лопатой, счищая остатки натоптанной грязи.

И тут в проеме распахнутых дверей показался Игнат, окинул взглядом избушку и, не здороваясь, спросил:

– Делитесь, что ли?

– Ага, – кивнул Матвей. – Вот себе хоромы готовлю на зиму.

– Холодновато будет, – подхватил его шутку Игнат и прошел от порога к окошку, стараясь наступать в просохшие от воды места, замер у движка. – Не смотрел еще?

– Когда? – отозвался Матвей. – Позавчера только привезли.

Игнат наклонился, оглядывая двигатель.

– Да, «живого» места не осталось.

– Лучшего нет…

Федосья молча орудовала тряпкой.

– А ты чего така смурная? – обратился к ней Игнат. – Можно подумать, что вы и вправду делитесь.

Федосья и не обернулась.

– Голова, Игнаша, болит, не до улыбок. Как твои внуки?

– О, сорванцы что надо – палец в рот не клади. Старший вчера спрашивает: «Дед, а ты почему ни разу пьяный не приходил?» «Как это?» – говорю. «Ну, чтобы качался и ругался». – К чему он это высказал, не понял до сих пор.

– Детей-то поиспортят с этой выпивкой. – Федосья кинула тряпку на пол, отерла передником руки. – Нет, что бы там ни говорили, а народ раньше душевнее был. Помню, как на посиделки собирались. Песни пели да пряли. Плясали. Выпивки – избави бог! А чтобы парень на девушку голос подал, или она его дураком, или еще как там обозвала, что ты! Позор! Ославились бы на всю деревню. А сейчас что святого-то осталось у таких, как бывший муж твоей Нинки? И жену, и детей променял на водку. И что это за них, за пьяниц, не возьмутся?

– Шустрая ты, – осадил Федосьин пыл Матвей. – Раз – и нашла управу на мужиков. А почему они пьют, не думала? А я думал: человек пьет или от обид и горя при слабости душевной, или от распутства и потери жизненного прицела. Вот и болтаются такие по жизни, как та тряпка на колу, ни дела, ни полдела, а про совесть и говорить нечего. И все это не только от природы зависит, но и от воспитания…

Игнат слушал молча. «Раньше и вправду некогда было пить, – мысленно соглашался он с Федосьей, – работали. Да и все знали друг о друге – деревня-то всегда была навиду, как на ладони, и по тому, кто как показал себя по жизни: и друзей выбирали, и роднились, и женились. Вот и семьи крепкие были. Детей по десятку воспитывали. А сейчас больше двух рожать боятся…»

– Я, пожалуй, пойду, – отогнал он невеселые мысли, – а то помешал вам работать.

– Побудь, чего ты, – попросил Матвей, – не мешаешь.

– Нет, пойду, внуки проснутся, зашумят, бабке с ними не управиться. Я зашел на пять минут, попроведовать…

* * *

Дрова загорелись дружно. Отсветы пламени, пробиваясь через круглые отверстия в дверце печурки, заплясали на скобленом полу. Тихое и радостное состояние охватило Матвея. С такой вот железной печуркой рос он и жил в далекое довоенное время. Согревала она его и в избе, и на полевых станах, и там, на фронте, в блиндажах. В глубоком детстве пек он на такой же печке круглые ломтики картошки, прямо на нагретых чуть ли не до красноты боках. Поджаренные ломтики похрустывали на зубах и были до того вкусными, что запомнились на всю жизнь. Сердце у него вдруг пронзила острая боль, и старик съежился, испугавшись. У него и раньше нет-нет да и побаливо за грудиной после тяжелой работы, но не так сильно. Матвей уставился в низкое окно, через которое видно было только свежий сугроб снега за изгородью, и притаился, стараясь вдохнуть больше воздуха, но боль сдерживала вдох. «Не конец ли?» – мелькнула тревожная мысль, хотя весь организм его работал сильно, и сознание подсказывало, что это еще только один из первых звоночков…

Медленно-медленно уходила наплывная боль. В избушке стало тепло и уютно. Матвей медленно встал, все еще прислушиваясь к сердцу, и прошел к движку. Теплый и сухой, тот теперь не казался ему таким безнадежно разбитым. Он подтянул к себе низкую скамейку и присел. «Раскидать его не так трудно, – светло подумал Матвей, – да инструмента нет подходящего. Придется снова в кузницу идти, к Егору…»

5

Утро было как утро: по-зимнему короткое и бледное, с бесцветным небом и реденькими, как куриное перо, облачками. Лишь у самого горизонта, на западной стороне неба, просматривалась узкая и длинная полоса, настолько плотная, что по своему цвету почти сливалась с каймой заозерного леса, и в утреннем свете разглядеть ее было трудно. «Это к снегу, – решил Матвей, заметив полоску, – пожалуй, ближе к обеду прикочует…»

За два дня он разобрал движок и понял, что прав был Егорка: все поршневые узлы пришли в негодность. Детали были такими, что востановить их, даже в кузнице, нечего было и думать.

Матвей взял рюкзак, положил в него шмат сала, несколько соленых огурцов в полиэтиленовом пакете и сунул в нагрудный карман пиджака полсотни рублей.

– С вечерним-то вернешься? – спросила Федосья, провожая его.

– А я что, гостевать там собрался? Поищу запчасти – и домой. В крайнем случае, если что пообещают назавтра, у Ветрова Андрея заночую.

– Ну, с богом, – как всегда, напутствовала его Федосья и перекрестила.

Контора в пяти минутах ходьбы от двора Матвея. Он увидел у ее ограды одинокую фигуру женщины и попытался угадать, кто это. «Копылова? Нет. Марья? Тоже вроде не она. Барабанова Лиза? Та повыше и не такая сутулая…» Уже пройдя больше полпути, Матвей и впрямь узнал в согнутой женщине Барабанову Лизу, вдову, коротавшую жизнь вначале с сыном, который рано умер, а потом с внуком. «Бедовый и лихой мужик был Петька Барабанов, кровь с молоком, – потянул мысли Матвей в прошлое. – Не повезло бабе – в двадцать лет осталась вдовой… А какая девушка была! Сколько парней возле нее увивалось! Теперь вот – в чем душа держится».

– Здравствуй, Лиза! – Матвей опустил рюкзак к штакетнику. – На автобус?

– Здравствуй, Матвей Лукич. На него.

– Опять по начальству?

Лиза тяжело вздохнула.

– Опять. Все добиваюсь, чтобы Петушку пораньше освободили.

Матвей привалился к изгороди, чувствуя, как острые штакетины упираются в спину.

– Кто же его, Лиза, освободит? Раз он нахулиганил, то отвечать должен.

Лиза подняла худое землистое лицо от вытертого воротника, но не взглянула на Матвея. Глаза ее, бесцветные и глубокие, были неподвижно устремлены куда-то вдаль.

– Так понятно, Лукич. Только, думаю, что оговорка должна быть для таких случаев. Я ведь одинокая фронтовая вдова – Петя под Москвой где-то под немецкий танк лег. А у меня на всем белом свете никого нет. Да и в колхозе я чуть не полвека отработала по двенадцать часов в день почти бесплатно. Хозяйство мне теперь держать не под силу, а пенсия – сам знаешь какая. А как жить? Разве ж это правильно…

Матвею вновь вспомнился сотоварищ Петр Барабанов, весельчак и озорник. «Такой не то что под танк, – мелькнула у него налетная мысль, – под бронепоезд с гранатой кинется. Рисковый мужик был. Вот и внука назвали в его честь…»

– По-моему, тоже – должно что-то быть, – решил ободрить он Лизу, – ты же на иждивении у внука, а в таких случаях и досрочно освобождать могут.

Лиза отвернулась.

– Обещают вроде, а время идет. Петушки нет, и сил у меня уже никаких нет, и жизнь не в жизнь. – Голос у нее задрожал, и Матвей внутрее напрягся, как в ожидании дара, слез женских он не выдерживал. – Да и сколь ей этой жизни осталось. Хотелось бы хоть под конец порадоваться ею да и умереть со спокойной душой. И за что только мне такое наказание? – Лиза как-то гортанно всхлипнула, будто прохрипела, сгорбилась, и Матвею показалось, что она сползает на снег.

– Ну-ну, чего ты, Лизавета, уймись, все образуется. – Он подхватил ее под руку. – Раз обещают – значит, не зря. Придет твой внук. А вон и автобус…

Матвей устроился у окна, на втором сиденье, а Лиза села на свободное место контролера. Ее остренький профиль закрывал часть ветрового стекла и маячил перед глазами. Настроение у Матвея с утра было бодрое, но разговор с Лизой передвинул в его душе какие-то связи-цепочки, и Матвею вспомнился давний сорок первый год. Лиза предстала перед его внутренним взором хохотушкой с черными искрящимися глазами, с куделью вьющихся волос… Потом свадебный хоровод у большого, под железом, дома Барабановых, качели, игры… Потом – пыльный день конца июня. Жар. Длинный ряд параконных бричек у сельсовета, толпы мужиков и баб. Гармонь, крики, плач…

Показались скученные дома районного поселка, и Матвей, увидев их, удивился: «Увело, и не заметил, как десять километров проехали… – Он прикинул, где подручнее выйти, чтобы купить бутылку водки. – На сухую, – решил Матвей, – и разговаривать не станут». – И он попросил шофера притормозить у большого магазина.

Автобус подкатил к тротуару с избитыми бордюрами и остановился. Матвей, торопясь, вышел.

Несмотря на раннее время, магазин был открыт, но покупателей в нем еще не было.

Матвей оглядел пирамидки рыбных консервов и спросил:

– А водка у вас есть?

– Рано, дедушка, за водкой пришел, – отозвалась полная и черноволосая продавщица. – Спиртное мы продаем только с одиннадцати.

– Вот это фунт лиха! Что же меня Миронов до одиннадцати будет ждать? Он к обеду и своих-то узнавать перестанет, а тем более приезжих.

Продавщица пожала лечами.

– Нас это не касается, не мы устанавливаем порядки.

– Порядок порядком, но ты же, матушка, прежде всего человек, а потом уж продавец. Должна же понимать, что я не каждый день к вам за бутылками хожу. Я из деревни. В пять сегодня встал, чтобы не опоздать на автобус, за делом приехал, а дела сейчас, сама понимаешь, без бутылки не делаются.

– А мы откуда знаем, что ты простой дед? Может, ты из народного контроля? Дашь тебе бутылку, потом нас же и возьмут за бок.

«Ишь, затыкала, ровесника нашла», – огорчился Матвей, но вида не подал, сощурил глаза в добродушной усмешке.

– Тебя, поди, и не ущипнуть за эти самые бока, не то что взять.

Еще две продавщицы и кассирша рассмеялись.

– Старый, старый, а туда же, – обнажая ровные зубы, засмеялась и черноволосая. – Небось уж и забыл, как щипать-то?

– А это ты у моей Федосьи спроси. Она тебе всю правду выложит.

– Вот старый! Палец в рот не клади, отпустим ему, что ли, бутылку? – предложила она кассирше. – Такому шустрому деду – можно.

Та молча кивнула.

– Гляди только, не наберись с утра пораньше, а то старуха потеряет, – добавила черноволосая, подавая Матвею завернутую в бумагу бутылку водки.

– Я не для себя, на дело…

Придержав подпружиненную дверь, Матвей, тая радость, что так удачно у него получилось с покупкой, быстро вышел на улицу. «Теперь только Миронова застать на месте». – Он посмотрел на узкую тропку, протоптанную напрямик, через обширный сквер с кривыми кленами и неизменной статуей Ленина в средине, и решил двигаться по ней.

Воздух стал волглым, почти осязаемым. Вместе с редкими снежинками нет-нет, да и просекались мелкие капли дождя. «Вот тебе и зима! Еще и развезет дорогу – автобуса в Покровку не будет, – пронырнув через пролом в заборе, посетовал Матвей, выходя на задворки районного отделения «Сельхозтехники». – Что тогда делать?»

Обогнув высокое строение, он зашел в длинный коридор и толкнулся в знакомую дверь, за которой обычно сидел Миронов. За столом Матвей увидел молодого рослого парня. Тот что-то писал и крутил арифмометр.

– Что вам? – спросил он, взглянув на Матвея исподлобья.

– Миронова мне надо.

– Надоели с этим Мироновым! На первом складе он.

– А где это?

– Временный склад, в углу. – Парень показал авторучкой через плечо.

Матвей вышел на загромажденный металлоломом и старой техникой двор, вдоль которого тянулись дощатые склады-сараи. Во дворе никого не было, и он пошел наугад, в открытую дверь одного из складов.

– Кто там? – раздался хрипловатый голос из-за ближнего стеллажа.

– Миронов тут? – спросил Матвей.

Послышались шаркающие шаги.

– Кому я нужен?

– Да мне.

Лицо Миронова было красным, глаза воспалены. Он присматривался к Матвею, но не узнавал его.

– А ты кто?

Доманин я, из Покровки.

– Не помню что-то такого. – Миронов подошел поближе.

– Да я и бывал у вас всего раза три.

– Когда?

– Последний раз в прошлом или позапрошлом году, точно уже и не скажешь.

– А ну, повернись на свет! – Миронов заглянул Матвею в лицо. – Что-то знакомое, но позабылось, а я думал, опять кто-нибудь из пенсионеров на крючок меня ловит. Развелось тут комиссий и контролеров всяких.

– Извините, забыл, как тебя зовут? – спросил Матвей.

Миронов покосился на его тощий рюкзак.

– За глаза, знаю, клопом зовете. – Он выдавил улыбку, но она тут же затерялась в морщинах его одутловатого лица. – А вообще-то, я Николай Иванович.

– Николай, точно. Теперь вспомнил, – изобразил радость Матвей, хотя ничего не вспомнил. – Я к тебе.

– По какому делу?

– Насчет кое-каких запчастей.

Миронов снова метнул взгляд на рюкзак.

– Пройдем сюда. – Он повернулся и зашагал между стеллажами.

Матвей – за ним.

У зарешеченного окна, поднятого высоко и частично забитого досками, стояла широкая скамейка, и Миронов, кинув шапку на подоконник, плюхнулся на нее.

– Садись, – пригласил он Матвея. – Говори толком.

Матвей сбросил рюкзак, распахнул пальто. При этом так небрежно откинул левую полу, что Миронов заметил торчащую из внутреннего кармана бутылку.

– Сплавили меня, Николай, на пенсию, я и решил списанный «зидовик» отремонтировать для своего хозяйства. Пилу там крутить или насос, дела найдутся. А когда разобрал, нутро у него оказалось изработанным на нет.

– Хороший не спишут, – заявил Миронов.

– Вот я и приехал к тебе за помощью.

Тот покосился на карман Матвея, шевельнул губами.

– Опоздал, папаша, я теперь здесь не хозяин. Видел, кто за столом сидит?

– Этот парень?

– Он. – Миронов прислушался, но на складе стояла тишина, и снаружи не доносилось никаких звуков. – Подвели меня народные контролеры – старики вроде тебя. Поймали за выпивкой, а там и запчастей кое-каких не досчитались. – Он покривился. – А я себе в карман и гроша не положил – все людям старался помочь. Один идет, просит – дай, другой – и все с бутылками. Год, два… Вот и добутылился. Хорошо еще, что не копнули глубже – ума не хватило, а то бы и посадили. Хотели пинка дать, да я уломал нового начальника оставить меня рабочим на складе. Теперь вот сортирую железо, перекладываю с полки на полку, шибко не разбежишься, но при голове и тут можно кое-что иметь…

И чем больше Миронов рассказывал, тем сильнее падал духом Матвей. «Может, и правильно тебя пихнули, – жег он мысли, – но мне от этого не легче: где я теперь возьму поршневую?..»

– …Все за глаза языки чесали: Миронов клоп, Миронов жмот, Миронов – такой-сякой, а теперь вот попляшите. – Он показал пальцем в окно. – У этого – ничего не обломится. Только по разнорядкам – хоть умри. А я скольких выручал? Нутром чуял, кому, что позарез нужно, а кому так себе…

– Мне-то теперь что делать? – решил прервать его излияния Матвей.

Миронов пошевелил губами.

– Белая? – спросил он вдруг тихо, кивнув на карман.

– Она самая.

– Что надо-то конкретно?

– Поршневую группу с коленвалом.

– Ни ху-ху. – Миронов покачал головой, помедлил. – Ключи теперь все у этого грамотея, но на шестом складе Галина работает – мой человек. Там у меня заначка есть по запчастям. Она знает о ней и пока молчит – ждет, что из этого нового начальника вылезет. Поговорю, может, что и сделает.

– Когда поговоришь? Мне ведь, Николай, прохлаждаться некогда. Вечерним автобусом надо домой ехать.

– Как только – так сразу, – вскинул брови Миронов. – Момент нужен.

– Может, мне самому?

– И не вздумай! Она тебя не знает, а сейчас контролеры разные рыщут. Научены! Я же для нее – свой. – Он наклонился, нашел под уголковыми профилями, лежащими пучком на стеллаже, граненый стакан и поставил его на подоконник.

Матвей понял его – потянул из кармана бутылку, желтым ногтем большого пальца попытался сковырнуть пробку, но она сидела прочно.

– Ножик есть? – обернулся он к Мирнову.

Тот, откинув полу засаленного пальто, вынул откуда-то складной нож, и Матвей быстро откупорил бутылку.

– Наливай сам, – кивнул он Миронову, берясь за рюкзак, – я пока закусь достану.

– Как бы этот не пришел, – поостерегся Миронов.

– Ну и что за грех? – не совсем понял его Матвей.

– Я же на работе – нельзя.

– Льзя – нельзя, – срифмовал Матвей. – Ты же, поди, часов в семь сюда приволокся?

– Где-то так.

– Ну вот, теперь завтракаешь.

– Ему докажи. – Миронов сгреб стакан, но, как ни старался держать твердость руки, она у него заметно плясала.

Смотреть, как Миронов пьет, причмокивая губами, было неприятно, и Матвей отвернулся.

– На. – Миронов протянул ему стакан. – Лей себе.

– Мне немного, – поскромничал Матвей, – сердце что-то стало побаливать. Да и домой надо добираться в бодрости.

Миронов ничего не сказал, отправляя в рот кусок сала.

«Хлебало, как печка, – мимоходом подумал Матвей, плеская себе водки в стакан. – Прорва». Он взял ломтик огурца, намериваясь выпить, и в это время сзади кто-то громко произнес:

– Я так и знал! Когда это кончится, Миронов?!

Матвей обернулся и увидел того парня, что сидел в конторе.

– Вы принесли? – кивнул тот на бутылку, хмуро взглянув на Матвея.

– Ну я, а что? – Матвей не то в растерянности от неожиданного появления нового начальника, не то демонстративно выпил налитое и захрустел соленым огурцом.

– Пенсионеры нам вроде помогать должны, а они водку на рабочем месте пьют, – как-то обезличенно произнес парень, забирая в карман бутылку. – Пройдемте со мной! – позвал он Матвея. – А с вами, Миронов, поговорим отдельно.

«Эх, жизня! – Матвей кинул рюкзак на плечо. – И так, и этак не получается. Теперь моргай глазами, оправдывайся, как нашкодивший школьник». – Он зашагал за парнем, с огорчением прикидывая, что нужные запчасти ему теперь не видать, как своих ушей.

– Откуда? – спросил вдруг парень через плечо, не оборачиваясь.

– Я-то? – Матвей на мгновенье потерялся. – Из Покровки.

– А что у вас за дела с Мироновым? Собутыльник давний?

– Дела – есть. А выпивкой – не увлекаюсь.

– Просить что-нибудь пришли?

– Угадал.

– Да тут: яснее ясного, и угадывать ничего не надо. Но запомните, дед, раз и навсегда, и всем другим скажите: здесь больше не подают! Только из уважения к вашей старости я не поступил иначе, но в другой раз такого не будет. Тут не частная лавочка, а государственное предприятие. Миронов и так наработал, что голова идет кругом, – концы с концами не сходятся, – несколько возбужденно продолжал говорить парень. – Но он мне понятен. А вы-то чего? Наверняка еще и бывший фронтовик?..

– Фронтовиков бывших не бывает, – с некоторой досадой ответил Матвей. – Сорок с лишним лет прошло, как война кончилась, а все во сне нет-нет, да и бегу в атаку, раздирая от крика рот. Или вовсе мнимая боль начинает сосать ногу, будто в нее снова осколки мины вгрызлись. А сюда я по старой привычке пришел – кое-какие запчасти надо.

– Но здесь же не магазин, о каких запчастях может идти речь? – как-то сбавил тон парень.

– Были бы такие магазины где-нибудь – никто бы сюда и не сунулся, – убежденно заявил Матвей.

– Возможно… Запчасти для совхоза нужны или для себя лично? – пытливо поглядев на него, спросил парень.

– По совхозным делам – начальство есть, – не отвел взгляда Матвей. – Себе надо. На отдых меня отправили – вот и хочу делом заняться: движок списанный восстановить, чтобы приспособить куда-нибудь по-хозяйству. Забот-то разных – не перечтешь, а с движком все легче. Разобрать я его – разобрал, а там вся поршневая пришла в негодность. Думал здесь эти запчасти купить или поменять на что-нибудь.

Они подошли к конторе и остановились возле дверей.

– Какой движок-то? – поинтересовался парень.

– Да маленький, «зидовский».

– Ясно. Вы что, механизатор?

– Да нет. Я кузнец.

Парень помедлил, что-то прикидывая.

– А ну, зайдемте-ка ко мне. – Он отворил двери и прошел за стол.

Матвей – следом.

– «Зиды», «зиды», где они у меня? – Парень стал перекладывать какие-то амбарные книги, открыл одну из них и, что-то подсчитав на бумажке, вдруг заявил: – А я, пожалуй, вам помогу. Тут Миронов наколбасил так, что кое-какие излишки есть по разным запчастям – списывать придется. Вот и спишем. Пойду на нарушение, да ладно – прокатит…

Для Матвея это заявление было, как гром с ясного неба. Он даже рот приоткрыл. Всякое ему предполагалось – только не это. «Вот тебе и пряник с маслом! – взыграла у Матвея душа. – Было пусто, стало густо! Парень гляделся вороном, а оказался голубком… А может, он для блезира доброту гонит, и одного поля ягодка с Мироновым? – Заплясали у него сомнительные мысли. – Да вроде не похоже. Но так или иначе, а добро без награды не должно оставаться». – И почти машинально Матвей сунул руку в карман пиджака, нащупывая кошелек с деньгами.

– А сколько с меня? – притаивая голос, произнес он.

Парень нахмурился.

– Мы что, не русские люди, что ли? Не можем просто так помочь друг другу? Обязательно мзда нужна? Забудьте про деньги и считайте, что вам повезло! Мой дед тоже был фронтовиком…

Матвей окончательно понял, что парень перед ним стоящий, и как-то подрастерялся.

– Может, допьем по такому случаю? – ляпнул он непроизвольно.

– Шутите? – Парень улыбнулся. – Шутка – это хорошо. Но я не пью на работе даже при особых обстоятельствах. А бутылку забирайте – она вам еще пригодится. – Он что-то чиркнул на бумажке. – Идите сейчас на шестой склад – он третий по ряду, и передайте эту записку Галине Петровне. Она сйчас там и знает не только, где какая деталь лежит, но и каждый гвоздь помнит. С ней и подберете то, что вам нужно.

– Ну спасибо, спасибо! – Матвей, торопясь, взял записку и, сунув бутылку с остатками водки во внутренний карман пальто, взволнованно произнес: – Не знаю, как тебя и отблагодарить?!

– А никак. Хватит и одного «спасибо».

* * *

Матвей вышел на широкую улицу, примыкающую к центральной, и остановился. «Есть же еще настоящие люди! – плеснулись у него жаркие мысли. – Есть! С таким начальством, как этот парень, можно двигать жизнь дальше…»

Слабый ветер-южак гнал незаметную глазу морось. Она съедала остатки снега на дорогах и набрасывала сырость на стены и крыши домов.

«Что же делать? – прикидывал Матвей, оглядывая безлюдную улицу. – До автобуса еще далеко. Взвоешь, сидя на вокзале. Перекусить бы в чайной, да она теперь закрыта… А пойду-ка я к Андрею Ветрову. Не погонит же с порога. Да и давно не виделись, поговорить бы неплохо…»

Андрей Ветров вернулся с фронта без ноги, малопригодный для работы не только в колхозе, но и в своем подворье. Вот он и перебрался в райцентр, поближе к бытовым мастерским, имея неплохой опыт жестянщика. Вначале Андрей купил неказистую избушку, а потом на этом месте пятистенок поставил и чуть ли не каждый год пристраивал к нему с разных сторон всякие прирубки. Поднялся у него домина – заблудиться можно, а вот жить в нем Андрею пришлось только вдвоем с женой Анной – дети поразъехались кто куда…

Спрятанный за плотной оградой и густыми кустами палисадника дом Ветрова стоял в тихом переулке. Матвей по-свойски открыл калитку и, войдя во двор, настороженно огляделся, – когда он был у Андрея в последний раз, ограду стерег свирепый пес. Теперь было тихо. Поровнявшись с окошком, Матвей постучал в раму. Цветастая шторка изнутри комнаты сдернулась в сторону, и за двойным стеклом он увидел Анну.

Узнав его, она несколько раз призывно помахала рукой.

Матвей пошел длинным извилистым коридором, припоминая расположение дверей: налево – кладовка, там – подвал… Он не успел прикинуть, где же вход в избу, как дверь сбоку распахнулась, и на пороге появился Андрей, опирающийся на костыль.

– Заходи, – пригласил он Матвея и протянул руку.

– А где же ваш волкодав? – здороваясь, поинтересовался Матвей.

– Он свое отжил.

– А я побаивался…

– Давненько не был, какими судьбами? – спросил хозяин, тяжело волоча протез в широком шаге.

– Попутным, Семеныч, попутным. – Матвей сбросил у порога рюкзак и стал снимать пальто.

– Ясно, просто попроведовать не удосужишься, – без обиды в голосе произнес Андрей, – только при случае.

– Так когда? Сам знаешь, что в нашей жизни пробелов не бывает – постоянно в работах и заботах.

– Желанный гость, желанный, – засуетилась в кутке Анна. – Проходи к столу. У меня нынче щи уваристые, поедим, друг на друга поглядим, добро и время идет к обеду.

– Вот и хорошо, – в тон ей подпел и Матвей, – а у меня водочка осталась от заначки. – Он вынул из кармана ополовиненную бутылку. – Брал на дело, да допить не дали.

– Ты уж, по-моему, и так что-то шибко веселый? – заметил Ветров.

– Это от удачи, Андрей. Она теперь не больно нас жалует. – Матвей поставил бутылку на широкий, добротно сделанный стол.

– Что за удача?

Опускаясь на лавку, Матвей кивнул на рюкзак:

– Приходил в «Сельхозтехнику» деталей к старому движку стрельнуть, да дело нежданно – негадано сказкой обернулось.

– Какой еще движок? – Ветров был с виду хмуроват, но Матвей знал, что душа у него добрая.

– Я же, Андрей, на отдых ушел, вернее – меня ушли, – невесело открылся он. – Вот и хочу за зиму списанный «зидовик» восстановить для своего хозяйства – детали новые и понадобились. В общем, объяснять долго.

– И то правда, – вклинилась в их разговор Анна, – соловья баснями не кормят. Давайте отобедаем да и поговорим заодно…

Водка подразогрела стариков. Речи у них пошли длинные, замысловатые.

Узнав все подробности о Матвеевом замысле, Андрей высказался философски:

– Вот ты мельницу решил смастерить, а подумал ли, к чему эта затея может привести? Не попадет ли в те жернова вместе с зерном и твоя душа? Соблазна-то много появится. Поверь мне.

– Это ты к чему про душу-то? – Матвей сощурился. – Про нее один бог знает, а мы по-совести должны жить.

– Если бы это удавалось. А то вся наша жизнь, Матюха, та же мельница. Перемалывает она нас без оглядки: кого в отруби, а кого в муку. Редко кому удается сохранить в себе зерно и не стать шелухой. – Андрей похлопал его по плечу. – А ты не обижайся. Двигай свое дальше, но держи ум на взводе, а душу в отраде и не попадай в жернова…

– Сам-то небось не на одну зарплату поднял все это. – Матвей повел в воздухе рукой, указывая на добротную обстановку широкой столовой. – Жестянки, думаю, и в твоем дворе побрякивали?

– Правильно думаешь, – ничуть не обиделся Андрей, – но мне, друг, – одноногому инвалиду, можно и «помышковать», поскольку разбег у меня по-жизни вот этим обрубком ограничен. – Он похлопал себе по культе.

– Как же тогда с тем, на что ты намекаешь? С душой?

– А у меня, Матвей, не только нога, но и душа вместе с ней была искалечена. Не хватит никаких слов, чтобы высказать, что я тогда пережил, лежа на снегу рядом со своей оторванной ногой и мгновеньями возвращаясь с того света, костенел от жуткого страха, глядя на нее, а потом не меньшая жуть с болями, лишающими разума, давила меня в госпиталях. А ты хотя и раненым был, но на своих двоих по земле шагаешь, и душа у тебя держится в свету. Так что извини-подвинься. Оставим давай этот разговор и еще по махонькой на посошок примем. – Андрей осветил улыбкой свое хмуроватое лицо, – А то теперь неивестно, когда свидимся…

* * *

Когда Матвей вышел на улицу, было еще светло, но серое однотонное небо опустилось ниже, заметно помрачнело и все так же сыпало редкими дождинками. «Засиделся я в гостях, – мелькнуло у Матвея, – не опоздать бы…»

Автовокзал уже светился бледным, каким-то неживым светом и четко выделялся на фоне низких окраинных домов, темных и угрюмых. Только небольшая группа берез, каким-то образом уцелевшая при строительстве вокзала, сиротливо стояла сбоку, высвеченная этим же неземным светом. Каждую ветку, каждое пятно на их стволах было видно. Не от мира сего показались они Матвею вблизи объемного здания из стекла и бетона. В широкое окно виднелся просторный зал, в котором сидело несколько человек. «Кажется, вовремя», – удовлетворенно отметил Матвей и еще с минуту постоял на улице, прислушиваясь к своему внутреннему «я». Войдя в зал, он сразу же направился к кассе. В квадрате окошечка виднелась высокая прическа.

Матвей, наклонив голову и держа денежную купюру в руке, попросил:

– Мне бы билет до Покровки.

– Какая Покровка, дедушка? – вскинулась подкрашенная кассирша. – На дорогах кисель, а в вашу Покровку асфальта еще не проложили.

– Не будет, что ли, автобуса?

– Разве не ясно? – сердито пробурчала она. – Вездеходов у нас еще нет…

«Накрасятся и нафрантятся, а простого уважения к человеку нет, – обиделся Матвей. – Оно и понятно: рисуй себя – не рисуй, а душу не подкрасишь, она все равно черной останется… – Старик окинул взглядом просторный зал, свободные скамейки у стен, несколько человек, сидящих на них, и сразу же отмел мысли об ожидании возможных попутчиков. – На что надеяться? В такую погоду и собаки из конуры не вылазят, не то, что добрые люди из дома. Придется пехом до Покровки двигать…» Дверь за его спиной злобно хлопнула. Матвей недолго постоял в освещенном квадрате улицы, вглядываясь в темные очертания дворов и взвешивая все «за» и «против». «Часа за два с лишним доберусь, – решил он, прикидывая самый короткий путь к Покровскому шоссе, – а здесь торчать бесполезно, да и закроют скоро автовокзал. К Ветровым возвращаться – тоже не очень-то по-совести…»

Отойдя от автовокзала с полкилометра, Матвей заскользил подошвами по крутым скатам глубоких выбоин и подумал: «Если вся дорога такая, то не дойду до Покровки и за три часа, а хватит ли сил на большее? – Тревожность тронула его сознание и растаяла в накате острого желания оказаться в деревне. – Будь, что будет», – решил Матвей, – потихоньку доберусь»…

Нащупывая ногой нескользские места и напрягаясь при каждом очередном шаге, он не заметил, как удалился от поселка километра на два, и, оступившись в который раз на какой-то рытвине, вдруг почувствовал, что воздуха ему не хватает: горло будто перехватило чем-то. Оседая на колени в липкую сырость, Матвей оглянулся: сплошная полоса света полыхала за его спиной – полоса тепла и отрадного уюта. Но мелькнувшая было мысль о возвращении тут же была погашена неотвратным желанием оказаться дома, будто там, за далекой грядой леса, он мог встретиться со всем тем, что стояло у начала его вроде бы долгой и в то же время короткой жизни. И он, едва отдышавшись, двинулся дальше по сырому шоссе полускользящим шагом, пристально вглядываясь в полотно дороги и доступные взгляду обочины…

Когда огни райцентра скрылись за первым лесным отъемом, Матвей вновь ощутил нехватку воздуха и остановился. «Э, дорогой, что-то не то. Мотор совсем не тянет. То ли выпил ты лишку, то ли перенапрягся. – Он ловил ртом влажный воздух и лихорадочно прикидывал, что же делать?.. Так и завалиться можно на дороге, окостенеть. Солому надо искать. Солому!» – будто подсказал кто-то, и Матвей стал вглядываться в серое пространство, широко распахнутое белым, не совсем растаявшим за день снежным покровом. С остановками, притаиванием дыхания, стараясь ни о чем тревожном, что вредило бы его сердцу, не думать, он прошел еще пару километров и заметил совсем близко от дороги небольшой омет пожини. Налетная радость придала силы. Проваливаясь в неглубокие наметы давнего снега, хлипкие от влаги, но без опасного соскальзывания, Матвей дошагал до него и ткнулся головой в отсыревшее жнивье, вдыхая отрадные запахи осеннего поля и хлеба… И сразу же, почти непроизвольно, он стал торопливо выдергивать из-под намокшего бокового пласта сухие пучки соломы и кидать себе под ноги. Наступившее было облегчение в дыхании медленно, но неумолимо таяло. Становилось труднее и труднее захватывать в грудь нужный объем воздуха. Перерывы между удушьями делались короче и короче, и Матвей, торопясь, втиснулся в неглубокую еще нору, выщипанную им в глубь омета. «Могилку себе вырыл, – с горечью подумал он и поглядел в сторону дороги. – Увидят ли, если что? Вроде должны… – Сердце работало с перебоями, и Матвей, не раз смотревший смерти в глаза на войне и никогда ее не страшившийся, вдруг подумал с обвальной тоской: – Вот, наверно, и отжил ты свое, Матвей Лукич, соломки настелил – совсем как в той пословице… – Но он не потерял твердость духа, не запаниковал, потянулся мыслями к светлой надежде, понимая, что спокойствие и возможный сон дадут отдых уставшему сердцу и, кто знает, может, все и обойдется. – Уснуть надо быстрее, уснуть!» – подаваясь глубже в нутро омета, торопил себя Матвей, и скоро притих в сухой соломе, теплея душой и телом…

* * *

Когда Матвей проснулся, то сразу же, боясь пошевелиться, прислушался к едва уловимым толчкам сердца – оно не частило, билось ровно, и дышалось легко. «Поживешь еще, Матвей Лукич. Поживешь! – с радостью отметил он, угадывая сквозь соломенный навес слабый отсвет зарождавшегося утра. – Вот – пора и вставать, чай, не в гостинице…» Матвей хотел было подняться, но почувствовал, что близко есть кто-то живой. Странная робость накатилась на него, и нелепые мысли метнулись. «Смерть, поди, язва, притаилась. Сейчас шевельнусь – и насядет в охват, передавит дыхало, сожмат в кулак сердце…» И в этот миг в уши ему ударил оглушительный вскрик, похожий на петушинный, тиснул грудь, метнул на спину холодок… И сразу в ноги Матвею потекла слабина – крик был знакомым. Никогда бы не поверил он, что куропач может так громко ко-кокать. Обычно, слышать эту птицу приходилось издали, а тут дикий петушок сидел где-то в двух-трех метрах – скорее всего, наверху омета.

– Ах ты, дичь неощипанная! Напугал! – встряхиваясь, произнес с усмешкой Матвей, и куропач, сорвавшись в полет, потянул к лесу.

Раскидывая прикрывавшую его солому, Матвей выполз из своей спасительной норы, поеживаясь от знобкого морозца, нашел рюкзак и, с хрустом ломая слабый наст на уцелевшем снегу, пошагал к дороге, чувствуя в теле привычную легкость.

Глава 2

1

В узкое окно старой бани ярко светило солнце, и в замкнутом пространстве были ясно видны границы светового потока, падающие на тяжелые жернова, установленные на месте бывшей каменки. Нижний жернов, массивный и грубый, плотно лежал на кряжистом чурбаке, вкопанном в землю, а верхний, тоньше и круглее, лениво вращался, издавая глухой рокот. Движок с переходной передачей стоял на двух коротких сутунках в том месте, где когда-то был полок, и длинная труба от него, проткнувшая закопченную крышу, уносила выхлоп на улицу. Из большой клепаной воронки медленно текла струйка пшеничных зерен, проваливаясь в круглое отверстие верхнего камня, и такая же медленная струйка помола, похожего на отруби, ссыпалась в бачок, установленный внизу.

– Если поприкрыть задвижку, и мука будет, – глядя на нижний лоток, предположил Игнат. Он сидел на скамейке рядом с Матвеем, без шапки, в расстегнутой фуфайке.

– Хорошей муки все равно не получишь, – не согласился Матвей. – Зерно доброе нужно, просушенное. Да еще и сито надо приспособить, отсевки на повтор пустить. Камни-то новые. Отец хотел ветрянку построить, да не стал – слухи о колхозах пошли. Камни и остались в сарае. До войны, сам знаешь, какие времена были – не до камней. Так и пролежали они больше полувека и, видишь, пригодились.

Игнат повернулся к окошку, глаза его сузились до щелочек.

– Тогда раскулачивали за такие ветрянки и за болота ссылали. Теперь пока тихо, да надолго ли? Руководство наверху один другого не успевают сменять. Перестройку какую-то затеяли.

Матвей поправил бачок.

– Такого, как в тридцатые годы, конечно, не будет, а вот поджать животы, пожалуй, придется – в городских-то магазинах шаром покати…

Из окна виднелся залитый светом двор в желто-коричневых плешинах, часть улицы и небольшая избенка Лизы Барабановой на другой ее стороне.

– Что-то я слышал разговор про Петьку Барабанова, – перевел Игнат разговор на другую тему, все еще поглядывая в оконо. – Будто бы отпускают его досрочно.

– В мае обещали. Лиза недавно забегала к Степановне, поделилась радостью. – Матвей тоже глянул в окошко. – Молодец, выходила свое.

Игнат откинулся в тень, поближе к мельнице.

– Не повезло ей в жизни: мужик погиб, сын рано умер, теперь вот внук набедокурил – родственнику какого-то начальника ребра посчитал в драке.

– Сейчас так, – отозвался Матвей, – дашь какому-нибудь подонку в ухо, и готовь сухари.

– Мы разве не дрались? И все обходилось.

– То другие времена были, Игнат.

– Времена, может, и поменялись, а люди-то те же.

– Э-э, друг, и люди теперь другие…

Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появилась Федосья.

– Живые вы здесь или нет? – Она поглядела на стариков. – Движок тарахтит да тарахтит, а вас и не видно. Я уж и забеспокоилась. – Взгляд ее упал на мельницу. – Идет, значит, дело? Ишь, как хрумкает, только подсыпай.

– Мой мешок уже домалывает, – отозвался Игнат. – Добрая подкормка будет скотине по весеннему времени.

– Подкормка-то добрая. – Федосья обернулась к Игнату. – Да Матюше лишняя маята. Люди узнают – побегут, а он ведь не откажет, будет целыми днями тут торчать. А у нас своих дел по маковку.

– Пусть деньги берет, – не то шутя, не то серьезно сказал Игнат.

Матвей хмыкнул, крутнув головой.

– Подучи, подучи. Она мне потом шею перепилит.

– А что? – Игнат натянул на голову шапку. – Кроме времени, ты и бензин тратишь, и движок будет изнашиваться, жернова. Все по-честному.

– Будет языком-то молоть! – осерчал Матвей и привстал со скамейки. – Эту самую честь языками и расчешут по деревне, куда глаза потом прятать?

– А никуда, – держал свое Игнат. – Сам же говорил, что и времена, и люди сейчас по-другому глядят на жизнь.

– Может, и по-другому. – Матвею вдруг вспомнился парень из «Сельхозтехники». – Мы-то в своей упряжкуе остались.

– Он дело говорит, – поддержала Игната Федосья. – Зря, что ли, ты всю зиму проковырялся с этим движком?

– Хотел бы я видеть, с какими глазами ты будешь у людей деньги брать!

– А я не со всех, – то ли в шутку, то ли всерьез заявила Федосья. – С хороших – не буду, а со всяких хитрецов не постесняюсь.

– Вот это верно, – подогрел ее Игнат, – тот же Яков Ходаков свою бензопилу за деньги дает. Трактористы или шофера какие, когда что сделают, тоже плату берут, хотя транспорт у них не свой.

– Во-во. – Матвей затоптался на месте, горячась. – Без выгоды мы уже и делать ничего не станем. А как же прежде жили?

– А ты не кипятись. – Игнат потянул его за рукав фуфайки. – Федосья права: с добрым человеком – по-доброму, а с тем, кто с душком, – по его же мерке.

– Ты думаешь, кого-то проймешь своими мерками? – Матвей шагнул к мельнице. – Может, добром-то лучше верх взять?

– Гляди, а то у того же Ходакова от твоей доброты слезу вышибет, – вмешалась Федосья.

– Вышибет, – щупая помол, произнес Игнат, – только от смеха…

* * *

Перекрыв горючее и заглушив двигатель, Матвей постоял недолго, оглядывая механику, и, убедившись, что все в порядке, вышел на улицу.

Свежий воздух щедро окатил его с головы до ног. Старик остановился, вглядываясь в глубокое небо и слушая неясные звуки. «День-то какой веселый! Будто праздник. – Он услышал вдруг трели скворца и замер, оглядываясь. – Прилетел, сердечный! – ласково отметил Матвей. – Надо бы скворечник проверить, да поздно теперь – певец-то определился – зачем его пугать. – Слабое движение воздуха доносило из далей запах оттаявших берез и тальника, упревшей соломы и земли. Старик вдруг вспомнил о своей ночевке в соломенном омете и подумал спокойно: – Согрела меня тогда соломка, спасла, а то бы окочурился на дороге. Теперь вот деньком наслаждаюсь… – Да, Ходоковых слеза не проймет, – вернулся он мыслями к недавнему разговору. – Такие все больше к деньгам тянутся, и чаще – не к трудовым… – Взгляд его утонул в подернутых маревом далях. На застывшем еще озере вдруг мягко и протяжно прокричал лебедь. Матвей прислушался, ожидая повторного крика, волнующе-трубного, трогающего душу, но птица молчала, и он снова вернулся к своим нерадостным мыслям: – Где-то мы, нынешние старки, не доглядели. Процацкались лишку. Теперь вот попробуй останови это поветрие. Отец, помнится, не раз талдычил, чтобы мы чужого крохи не трогали, человека в беде не оставляли, а что сейчас завещаем?.. Игнат вот завел разговор про оплату за помол, а у Федосьи глаза заблестели. А ведь всю жизнь рядом прожили, и не замечалось за ней такого – откуда что берется?..»

2

Снег пошел ночью Сырые его хлопья бились в стекла окон, как ночные бабочки, обессиленно сползали на крестовины рам и сплавлялись в льдистую корку. Эти частые шлепки разбудили Матвея, и он долго прислушивался к шорохам снега и ветра. Старик знал, что для земли и урожая поздний снег – хорошо, а вот для разной живности – плохо. Особенно для тех, которые поторопились, прилетели из теплых мест. Да и людям – одни хлопоты: коровы и овцы уже начали потихоньку выходить на проталины, греться и щипать свежую травку, поднявшуюся под жаркими лучами солнца. Теперь им снова в стойла подаваться. А сено осталось не у каждого. «Другой бы на моем месте радовался, – тянул дальше нелегкие мысли Матвей. – Снежок-то самое малое дня три пролежит. Скотину придется комбикормом поддерживать, а его за зиму скормили. О моей мельнице уже и сейчас кое-кто знает, а начни всерьез молоть – отбоя от желающих не будет. Можно и месячную зарплату выручить. – Он поморщился, сгибая пораненную ногу – она опять стала побаливать. – Снова лечить надо. Видно, права наша пословица, что на леченом коне далеко не уедешь. И берег ее всю зиму, не перегружал, а болит, будто и не мазался грязями, не глотал разные лекарства. Врач советовал весной и осенью профилактику делать, а где же по этим курортам наездишься – денег уйму надо. – О деньгах Матвей как-то не задумывался, хотя много их никогда и не имел. – Вот и собрал бы себе на лечение, как советует Федосья. Мельница-то на что?.. – Он снова поморщился, но теперь не от боли. – С каким лицом после на людей глядеть? Вроде все по-справедливости, а не всякий поймет – замараешься, потеряешь то, что всю жизнь наживал и берег— уважение, а оно выше всяких благ…»

Снег все шлепал и шлепал по окнам, будто и не горела весна прошлым днем в широких просторах, не тянуло из не доступных взору далей южным теплом…

Матвей постарался заснуть, но мысли росли, как мыльная пена в корыте, отгоняли дрему. «Помогать друг другу, конечно, надо, это святое дело, но тут помощь какая-то получается шиворот-навыворот. Сил-то и нервов я потратил за зиму – не утолкешь в ступе, и если молоть всем, не отказывая, спечешься в этой бане. Делал мельницу для себя, а оборачивается все как-то не по уму – не в тот сусек помол норовит течь, – замысловато подумал он. – Недаром намекал мне на всякие соблазны Андрей Ветров. Вот и заплясали думки не о той сумке, – вновь крутнулись витиеватые мысли. – А как же с теми, кто помогал мне, пусть не напрямую, а все же? Тот же Егорка Краснов? Без его помощи эта затея была бы пустой. И про какие тут деньги надо ломать голову?..»

Еще немало времени терялся Матвей в путанице мыслей, пытаясь поймать ускользающую истину, пока не задремал, морщась и постанывая во сне.

Разбудил его стук в дверь. Матвей вскинулся на постели, оглядывая посветлевшую комнату, и босиком пошагал в кухню «Кто это в такую рань?» – огорчился он, надевая тапки, и, щелкнув выключателем, вышел в прихожую.

– Кто? – спросил Матвей еще не окрепшим после сна голосом.

– Это я, дядя Матвей, Толька Митин.

Матвей, брякнув замком, открыл двери. Белезна свежего снега ударила ему в глаза.

– Ты чего? – щурясь, спросил он Митина.

– Извини, дядя Матвей, что потревожил, на работу скоро надо. У тебя мельница закрутилась, вот я и принес с полмешка зерна – помолоть надо, а то овечек кормить нечем.

– Откуда ты узнал про мельницу?

Митин широко улыбнулся, при этом его большие уши шевельнулись.

– Так вчера движок тарахтел полдня. Потом видел, как дядя Игнат что-то вез на коляске от твоей бывшей бани.

– Что же я, дорогой друг, должен ни свет ни заря вставать и молоть зерно кому ни придется?

– Так мне к восьми на работу.

– А мне какое дело?

– Покажи, я и сам смелю.

– Разреши да покажи, – недовольствовал Матвей, но сон уже был потерян, да и вставать подходила пора. – Не для того я зиму бился, чтобы в один раз все угробить.

– Чего же я, дядя Матвей, не соображу, как с движком сладить?

Матвей по голосу определил, что Митин обиделся, и смягчил тон:

– С движком сладишь, но там кроме него еще кое-что есть. Ладно, погоди здесь. Я сейчас оденусь.

Шли огородом…

– За каких-нибудь часа три сколь накидало, – пробивая свежую дорожку в рыхлом снегу, отметил Матвей. – Почти щиколотку скрывает. Развезет, так грязи внепролаз будет.

– Мне не страшно. – Митин нес мешок с зерном на спине и сильно сопел. – На тракторе хоть где проеду, только ошметья полетят…

Открыв двери, Матвей с какой-то отрадой вдохнул сухого, застоялого воздуха с запахами бензина и муки, окинул взглядом мельницу. В тусклом свете из окошка его агрегат выглядел внушительно.

– Ну, ты и нагородил, дядя Матвей! – тихо произнес Митин. – Я думал, тут так себе, на соплях все сделано, лишь бы, лишь бы, а вижу, целый комбайн. Это сколько же трудов положено!

– А нет еще, Анатолий, того прибора, чтобы наш труд мог измерить. – Похвала была приятна Матвею – по интонации голоса он понял, что сказано это было без всякой хитрости. – Всю зиму, изо дня в день, ковырялся, а зима у нас – сам знаешь, какая длинная…

Митин опустил мешок на пол и с неподдельным любопытством стал осматривать мельницу.

– А кто эти жернова тебе приволок?

– Мы с Игнатом, на санках. – Матвей стал запускать движок. Частый выхлоп разбил сырой воздух тихого утра над крышей, и вроде от этого стало светлее и за окном, и в тесной избушке. Матвей отрегулировал обороты и включил передачу. Верхний камень шевельнулся и пошел, тихо поскрипывая. – Сыпь зерно в бункер, – кинул он Митину, ставя задвижки на лотках в нужное положение. – Оно сушеное?

– Все как надо, дядя Матвей, не бойся.

– А я и не боюсь. Будет затирать камни – прикрою. – Матвей прибавил обороты двигателю и сел на привычное место, у окна. Видное глазу пространство вместе с деревенскими дворами тонуло в белом снегу, будто залитое молоком. «Слепая погода, – подумалось ему, – все прячет. Глядишь – чисто, бело, а проглянет солнце – всякая чернота вылезет. Так и душа иного человека…» Он отвернулся от мягкого света, и белые пятна поплыли перед его глазами, как-то размывая сумрак избушки.

Митин все любопытствовал, осматривая мельницу, топтался внаклонку возле нее.

– Овечкам, говоришь, надо? – поглядев на струйку помола, спросил Матвей, напрягая голос.

Митин обернулся.

– Им.

– Тогда чуть прикрой задвижку – мельче будет. – Матвей проследил, как Митин уменьшил выпускную щель к лотку, и снова произнес: – Это твой табун вчера пасся на задах?

– На большом бугре? Мой.

– Куда ты их столько развел?

– Надо, дядя Матвей, надо.

– Вы же теперь с Маней вдвоем остались.

– Мы-то вдвоем, да мои оглоеды в городе тоже мяса хотят.

Матвей знал, что двое сыновей Митина, отслужив в армии, подались в город, женились там, получили квартиры. И родная деревня для них теперь пустой звук. Редко объявляются, и все больше за продуктами.

– Все равно многовато.

Митин как-то ощерил большой рот, уши его снова шевельнулись.

– Так и на продажу надо, и мысля одна есть.

– Что еще за мысля? – Матвей пытливо поглядел Митину в глаза, и тот вдруг погасил свою неизменную улыбку. Лицо его будто заострилось, вислый паодбородок подался вперед, а на щеках обозначились глубокие борозды – следы нелегкой жизни.

– Хочу я, дядя Матвей, податься в город, к сынам. Чего тут нам одним мыкаться?

«Вон оно что!» – удивился Матвей, а вслух спросил:

– Ну а овцы тут при чем?

Митин осторожно присел на скамейку.

– Старший мой говорит, что сейчас пошла мода на дубленки. Выделанная шкура прилично стоит. Вот и хочу подкопить.

– Заработать решил?

– Вроде того. – Митин отвел взгляд. – Живу не хуже других, но для города не помешает.

«Точно – не хуже, – согласился Матвей мысленно, – сколько тебя помню, все ты старался лишнюю деньгу выбить».

– Зачем тебе этот город? – произнес он без интереса.

– Так сыны там. Сестра.

– Не жалко будет бросать все? Ты же сколь трудов положил в свое поместье. Родился здесь. Да и корни твои в этой земле. Мужик ты еще в силе, тракторист! А в деревне таких опытных трактористов, считай, не осталось.

– Ну и что? – неожиданно повысил голос Митин. – Работа, работа и работа! А я, может, устал от такого напряга, хочу трудиться, как все в городе: от этого до этого. И выходные тебе, и праздники. А трактор мне уже руки вывернул!..

Матвея поразила перемена в Митине. «Вот тебе и бычок на веревочке. Куда потянут – туда и пойдет. А ведь он в чем-то прав. Сколь его помню – все на тракторе, чуть ли не со школьной скамьи. В отпуске-то как следует не был: то посевная, то покос, то уборочная… Устал человек, подсох душой…»

– Все уезжают и уезжают наши – калачи на березках искать. Так и деревня развалится, – с ноткой сожаления произнес Матвей и замолчал. Перед его мысленным взором закрутились лица некогда живших в Покровке сельчан. По-разному они жили: одни с душевным теплом и открытостью, другие – с хитринкой и замкнуто, но все они работали на глазах друг у друга, растили детей, радовались и надеялись на лучшее.

Митин расценил его молчание по-своему:

– Что ж я, не человек, что ли, дядя Матвей, понимаю все, но сил больше нет тянуть эту лямку.

– Так бери отпуск и скатайся куда-нибудь отдохнуть.

– Кто ж меня отпустит – посевная на носу? Да и не так это просто…

На пороге, как всегда, в самую что ни на есть неподходяую минуту появилась Федосья.

– Опять за свое, – начала она. – Ни свет ни заря уже затарахтел движком. Поберег бы здоровье. – Она покосилась на Митина. – И у людей совести нет.

– Извини, тетка Федосья, но мне солому возить на скотный двор – скотина стоит голодная, в восемь надо быть у трактора.

– Небось сам даром никогда не поможешь, а тут прибежал.

Митин, как всегда, заулыбался.

– Тут, тетка Федосья, все по-честному. Я помогал Матвею Лукичу движок привезти от кузницы бесплатно, он мне смолол бесплатно…

Матвей хотел придержать Федосью в разговоре, но промолчал. Ее появление, так или иначе, нарушило тот душевный настрой, который неожиданно возник между ним и Митиным.

3

Матвей услышал, что его зовет Федосья, и заторопился к выходу. Свежий воздух очистил легкие и выветрил из одежды запах бензина. У крыльца старик увидел жену, а рядом с ней Павла Сорочкина и сразу понял, зачем тот пожаловал: на снегу стоял наполненный чем-то мешок. В первый момент Матвей хотел спровадить Сорочкина, уж слишком велика была у него неприязнь к этому человеку, но что-то его удержало.

– Смели-ка вот Павлу комбикорма, – приказным тоном произнесла Федосья.

– Помоги, Матвей Лукич, – заискивающе начал Сорочкин. – У меня свинья вот-вот должна опороситься, подкормить надо, а то на одной картошке может не выдержать…

Матвей старался понять, почему вдруг Федосья печется за человека, которого всегда недолюбливала, но не находил ответа. «Что-то здесь не так, – подумалось ему. – На какой-то ее слабости сыграл Сорочкин. Небось денег сунул?..» – И он решил проверить.

– Я ведь, Паша, даром камни не тру, – начал Матвей. – Я теперь, сам знаешь, на пенсии, а с нее шибко не разбежишься.

Сорочкин взглянул на Федосью, тронул шапку.

– А я твоей хозяйке отдал пятерку.

У Матвея едва заметно дрогнули брови, и у плотно сжатых губ сильнее обозначилась складка.

– Ну, раз так, идем. – Матвей пожалел, что не сразу дал отходную Сорочкину, теперь было неловко. «Вот ведь шустрая баба, – хмурился он, – позарилась на денежки, не устояла. А Пашка знает, шельма, какую приманку подкинуть, чтобы клюнули! И в кузницу полез не так просто, а чтобы пенсию больше заработать…»

– Ты уж, Матвей Лукич, на меня обиду не таи, – будто угадал его мысли Сорочкин, – в кузнецы я не стремился. Лихарев меня чуть ли не силком заставил…

Матвей шел не торопясь, спокойно. За несколько зимних месяцев, пока он возился с двигателем и другими узлами мельницы, эта его болячка отошла, оставив в душе некую отметину, которых и так было не счесть. И старик промолчал, привычно запуская мельницу.

– Свиноматку-то для чего держишь? – несколько грубовато спросил он, усевшись на обычное место.

– Да поросята сейчас в цене.

– Опять цена, – буркнул Матвей. – Кто бы сюда ни приходил, у всех одна и та же причина – выгода.

Сорочкин огорченно поджал губы.

– Я добрые дела делаю. Разве плохо, когда и мне, и государству польза? Мяса в магазинах, считай, не бывает, на рынках в городе – нарасхват. Я как бы продовольственную программу поддерживаю. А если свиноматок не держать – откуда тогда поросята возьмутся? – Круглое лицо Сорочкина с острым носом, чуть свернутым в сторону, было невозмутимым, а глаза, глубоко посаженные, прятались между век, как мыши в норах. – Тут никакого обмана. А за свиноматкой еще и походить надо…

Странно, но Матвей как-то виртуально воспринимал присутствие Сорочкина, будто все происходило во сне. Ни зла у него не было в душе, ни раздражения. Старику казалось, что он говорит не с живым человеком, а с его оболочкой…

* * *

– Слушай, Федосья, куда ты меня тянешь? – заговорил Матвей с женой, когда вернулся в дом. – Он же всей деревне теперь разнесет про деньги.

Федосья не спеша собирала на стол, спокойно поглядела на Матвея.

– Он-то, может, и не разнесет, а его преподобная Сорочка точно расстрекочет…

Федосья наедине с мужем преображалась, от строгости ее не оставалось и следа. Матвей не раз говорил со смешком: «Ты у меня какая-то не такая. Все бабы обычно на людях свою покорность и ласку кажут, а дома мужей шпигуют, у тебя – все наоборот: при людях, как прокурор, а без них – ласточка-касаточка. Свою власть, что ли, показать хочешь?..» Она на это только улыбалась, но поведение свое не меняла.

– …Ты, наверно, думаешь, что из ума выжила твоя старуха? А я другое мыслю: эти деньги двойную пользу нам принесут. По первой – ты можешь снова на курорт съездить, ногу подлечить, а по второй – отдохнуть от этой мельницы. На дармовщину-то каждый побежит молоть, надо или не надо, а плата кое-кого и остановит…

Матвей пытливо глядел на жену и не переставал удивляться ее логике. «Все же правда, ум у бабы не так плетется, как у мужика. Все они выкрутят по-своему, хитро как-то…»

– А ты подумала, как я буду на старости лет с людьми общаться после всего этого?

– Подумала. – Федосья кивнула, как бы делая поклон. – Я беру только с тех, которые сами за что-нибудь берут…

Матвей осознавал, что спорный разговор может привести к ссоре. А ссориться с женой ему не хотелось.

– Так или иначе, но ты пока воздержись от этих денег. Время покажет, что к чему…

4

– Нужную ты штуку смастерил, Матвей Лукич, – басил Ходаков. – Прямо скажу, злободневную. – С потаенной завистью он глядел на бойкую струйку отрубей, вытекающую из нижнего желоба в жестяную бадью. – За такую помощь я тебя не забуду. В любое время можешь мою бензопилу взять, и деляну на дрова я тебе подыщу на гриве, поближе…

Сидя у окна, Матвей слушал Ходакова рассеянно. Последние слова воскресили в его памяти прошлое лето. Он вспоминал, как валили они деляну вдвоем с Федосьей. Было жарко и душно. Солнце и с утра палило нещадно, а к полудню и вовсе дыхнуть было нечем, даже комары попрятались в траву, и птицы смолкли. Свет был ярким, до рези в глазах.

Матвей внаклонку тянул широкую двуручную пилу, стараясь вложить в это немудреное движение всю силу своих изработанных рук, чтобы Федосье было легче, и то одной, то другой ладонью, не останавливаясь, смахивал едкий, как щелок, пот с лица, поглядывая сквозь влажные ресницы на Федосью. Закрывшись платком так, что видно было только один нос, старуха его с тупым упрямством тащила к себе и толкала от себя двумя руками слегка изгибающуюся пилу. Спина ее колыхалась, ноги в широких тапках стояли твердо, но Матвей-то знал, что твердость эта – кажущаяся. Федосья едва держится и вот-вот бросит пилу, разогнется и скажет: хватит! Матвей и так удивлялся, как они вдвоем смогли свалить вручную два десятка корней, и старался не думать о том, сколько еще работы с лесинами предстоит ему одному, чтобы наконец спиленные деревья превратились в ровную поленницу дров…

«А ведь справился, – отметил Матвей не без гордости, – спину не разгибал, а справился, обеспечил зиму топливом…»

– …Ты вот на меня в прошлом году обиделся, – будто угадал его мысли Ходаков. – А ведь я, Матвей Лукич, для всех добрым не смогу быть, как бы ни хотел. Тут баланс трудный. Надо кому-то и сорный лес убирать, иначе мне дадут по шапке. Ну а делянки поспелее я, конечно, кое-кому могу выделять. Тем, кто и мне как-то помогает. Всем таких делянок все одно не хватит…

«Казенным лесом спекулируешь, добряк в рукавичке, – не принял его доводы Матвей. – На чужом коне хочешь в рай въехать…»

– …Мы же с тобой не юнцы безусые, – продолжал басить Ходаков. – Ты уже жизнь доживаешь, и я к пенсии готовлюсь, чего тут крутить-вертеть. Сейчас время такое пошло: ты мне – я тебе. Хотел бы иначе жить, а не получится…

«Хитришь, лесовичок! – думал про себя Матвей. – Получится, если держать вожжи по совести. Эти самые делянки можно разыгрывать по жребию, на бумажках. Да невыгодно так тебе. Шапку гнуть перед тобой никто не станет. А это щекочет душонку-то…»

– … Да и не больно, что достанешь теперь без блата. – Голос Ходакова звучал в тесной избушке как-то раскатисто. Даже мягкий выхлоп движка не гасил его. – Короче, дело идет к лету. Дрова заготовлять нужно. Думаю, что деляна в Суховом отъеме тебя устроит…

«Кабы сила была да здоровье, послал бы я тебя куда надо, – таил мысли Матвей. – А то ведь опять мучиться придется со Степановной. Бензопила, конечно, не наша подергушка. Ею пилить – одно удовольствие. Можно раскромсать комли на любые чурбаки, чтобы выносить легче. Да где такую пилу взять? Лесникам их только и дают…»

– Посмотрю, Яков, что ты будешь петь, когда заготовка дров начнется, – произнес он с тайной ухмылкой. – Здесь рассуждать проще простого, а как суть да дело – всякие отговорки найдутся.

– Я свое слово держу! – твердо заявил Ходаков.

– Посмотрим, посмотрим. – Матвей потянулся к движку и перекрыл подачу топлива.

5

Снег продержался почти неделю, а потом сошел за один день. Темная от сырости земля быстро покрылась сухой коркой. Взахлеб засвиристели птицы, невесть где прятавшиеся от непогоды, а через пару дней на буграх проклюнулись первые ростки лиственных трав. По деревне потянуло дымком. Люди сжигали мусор, накопившийся за зиму, приводили в порядок дворы и огороды, знали, что этот снег был последним и пора готовиться к самому главному – севу и посадке, по пословице: весенний день прозеваешь – год будешь себя корить.

«В худшем случае, – размышлял Матвей, разбрасывая навоз по огороду, – еще пара заморозков может выпасть, а уж большому снегу возврата нет».

За огород Матвей не тревожился – уже несколько лет фронтовикам пахали участки в первую очередь. Он глядел вдоль деревни, втягивая сладковатый запах дыма и нагретой земли. Эти запахи наполняли его душу сложным чувством мягкого восторга и тихой грусти. Они напоминали старику о далеком детстве и юности, о всей прошедшей жизни. Из года в год окутывала деревню эта легкая, трудно заметная глазу весенняя пелена. К дымам на огородах и улицах примешивались и терпкие дымы далеких лесных палов, и тонкие, еще сильные запахи оживающих полей. Они влекли куда-то в неизвестность, и Матвей знал, что это состояние, трудно поддающееся осмыслению, всегда приходит в разгар весны…

Он так задумался, что не заметил, как к изгороди подъехал на ходке управляющий.

– …Ты уснул, что ли, Матвей Лукич? – услышал он голос Лихарева и вздрогнул.

Лихарев уже перелез через изгородь и шел к нему.

– Кричу, кричу, а ты не шевелишься, – Лихарев внимательно поглядел на Матвея и подал широкую ладонь. – Здорово! – Он улыбнулся. – Мечтаешь?

– Так вон какая погода! Растревожила. Жизнь-то хороша, а осталось ее с гулькин нос.

– Кому это известно, Матвей Лукич?

– Известно, чего уж там. Как ни крути, а все идет к закату.

– Поживешь еще, Матвей Лукич, поживешь. – Лихарев присматривался к нему, бросая быстрые взгляды по сторонам. – Ты, вижу, даром время не проводишь, трудишься потихоньку. И зиму все мастерил что-то, а говоришь – закат.

Матвей не сразу понял, куда он клонит.

– А нам без работы нельзя. Не потопаешь – не полопаешь.

– Понятно. – Лихарев теперь открыто зыркал по сторонам, что-то отыскивая взглядом. – А где твоя знаменитая мельница?

Матвей понимал, что рано или поздно управляющий узнает о его мельнице и обязательно придет поглядеть, но не думал, что это случится в такой добрый день, и несколько огорчился.

– Да вон, в бывшей бане.

– Я так и подумал. – Лихарев шагнул к ней. – Пойдем, покажешь…

«Принесет же не вовремя», – все еще таил горечь старик. Ему казалось, что он подобрался к чему-то заветному в своей душе, вот-вот мог ухватить его, обсосать, как сушеную рыбешку, а управляющий спугнул чуткий миг.

Матвей нашарил под стропилой спрятанный ключ и отпер избушку.

Лихарев прошел к движку, потрогал его части, заинтересованно и внимательно оглядев мельницу, произнес одобрительно:

– Агрегат! С умом сделано. И здорово мелет?

Матвей молчал, тайком следя за управляющим, за выражением его лица, и ему показалось, что перед ним не Лихарев – начальник – хитроватый, уверенный в себе, а тот Витька – тракторист, который прославился в свое время за рычагами трактора, поднимая целину, любил технику и знал в ней толк, поэтому вопрос был не тот, которого он ждал, и, помедлив, ответил:

– Для корма скотине пойдет.

Лихарев подергал задвижки.

– Ну и достаточно. Нам большего здесь и не надо. – Он поднял голову, оглядывая выхлопную трубу. – Я там привез мешок ячменя, смелешь?

Матвей догадывался, что Лихарев приехал не только посмотреть мельницу, но не думал, что тот попросит его о такой услуге.

– Я бы и сам прокрутил, – опередил его с ответом управляющий, да ненужных разговоров остерегаюсь. Установка твоя незаконная, а ты, слышал, еще и деньги за помол берешь. Узнает начальство – мало не покажется, да и наши деревенские судачить начнут.

Матвей не выдержал:

– С каких это пор ты стал разговоров бояться? По народу вон шепчут, что ты мясо на сторону сплавляешь. Этих слухов не боишься?

Лихарев как-то нехорошо покривился:

– Чихал я на те разговоры. Языки людям не привяжешь, а доказательств нету. Это у тебя тут все на виду, и насчет денег яснее ясного.

Матвей горестно усмехнулся, зная, что спорить с начальством себе дороже, и промолчал.

Лихарев понял его по-своему и примирительно добавил:

– Ладно. Без этих закорючек – забот полон рот. Мели потихоньку. Но, если что, я про твою мельницу не слышал.

– Понятно. Ты мне – я тебе. Так, что ли? А в случае чего – в кусты?

Управляющий оглянулся. Скуластое лицо его, обветренное на весенних ветрах, было непроницаемым, но глаза искрились хитринкой.

– Вроде того, но ты, Матвей Лукич, не крути, а скажи прямо: смелешь или нет?

– Куда от тебя денешься, – улавливая начальственную нотку в голосе Лихарева, в тон ему ответил Матвей. – Скати свой мешок под прясла, раз огласки боишься, а я по темноте заберу. Завтра утром найдешь его на том же месте.

– Мужской разговор! – Лихарев чуть-чуть дернул губами в улыбке. – А я уж начал думать, что ты все из-за кузницы на меня зуб имеешь. – Он слегка хлопнул Матвея по плечу. – Тебе же лучше. Отдохнешь, а то бы сейчас, перед посевной, пурхался с боронами. Не стоял бы, глядя на огороды.

– К чему этот разговор? – с некоторым раздрожением произнес Матвей. – Тебе все равно не влезть в мою шкуру. А раз не влезть, значит, и не понять…

6

Матвей подпер двери чуркой, чтобы в избушку поступал свежий воздух, и стал заправлять движок. Налив в бачок бензину, он вынул указатель уровня масла и повернулся к окошку, чтобы лучше разглядеть контрольные риски. В это время кто-то заслонил дверной проем.

– Можно? – раздался бодрый голос.

Матвей узнал Егорку Краснова.

– Здорово, дядя Матвей! – Егорка, сгибаясь, шагнул в избушку, не дожидаясь ответа.

– Входи, входи. – Матвей обрадовался. – Давненько не был.

– Вот! – Егорка, не сбросив заплечного мешка, хлопнул ладонью о скамейку, открывая новенькую пятирублевую купюру. – Смолоть зерно надо!

Матвей вздрогнул, как от удара, и глухо произнес, кивнув на деньги:

– Ты что это удумал?!

Егорка притворно удивился:

– О чем ты, дядя Матвей?

– Не финти, не финти, тебе это не идет, по глазам видно.

Егорка скинул на пол ношу и распрямился. Напускного веселья у него как не бывало, лицо посурьезнело.

– Не знаю, что думать и что сказать, дядя Матвей. Я ведь тебя уважал и уважаю, но как-то неприятно и стыдно становится слушать разные разговоры про этот помол, деньги…

Матвей отвернулся, вставляя маслоуказатель на место, и произнес, притаивая голос:

– А ты думай и говори, что думаешь. Я не обижусь. А что касается болтовни, так старайся ее не слушать. Мы же с тобой четыре года рука в руку молотками отмахали – должон свою струнку держать.

– Так многие говорят! – Егорка все пытался отвести взгляд в угол избушки.

– Ну уж и многие. – Матвей постарался улыбнуться. – Сорочиха на хвосте разнесла, и другие, подобные ей, подхватили.

– Да нет. Позавчера управляющий в кузнице на взятки намекал. Говорил, что конфисковать придется твою мельницу.

«Вот ведь незадача! – снова огорчился Матвей. – Другие всю жизнь или тянут, где что плохо лежит, или в свой карман гребут нетрудовые деньги, а тут за одну пятерку обоссут и заморозят».

– Пусть и Лихарев потешится, – ответил он. – Зубки-то обломает: сейчас не тридцатые годы, когда конфискация гуляла налево и направо. Да и я ни какой-нибудь там кулак, а инвалид войны. Подумаешь, беда – обогатился! Степановна взяла одну пятерку с Сорочкина, и весь разговор.

– Нет, дядя Матвей, не одну, точно известно. Видно, тетка Федосья тайком от тебя кое с кого брала. Например, вновь приезжим ты молол…

– Неужели? – Матвей нахмурился. – Польстилась все же баба на залетные деньги. Не устояла. И мне ни гугу. Я это дело выясню.

– Понятно. – Егорка повеселел. – А то у меня голова чугунной стала, думаю, кому же в жизни верить? Ты же для меня, дядя Матвей, что отец.

– Ну-ну, не перебарщивай. Лучше объясни, почему так долго не был?..

– Да как-то неудобно было. Вначале считал, пусть обкатка движка пройдет, потом не спешил первым соваться, чтобы ты о чем-нибудь нехорошем не подумал, а после эти слухи с толку сбили.

– Прийти, что ли, не мог просто так, спросить? – укорил Матвей.

– Да думал, а тут дела всякие навалились.

– Дела – это хорошо. – Матвей дернул стартер запуска двигателя. – Раз есть у человека дела, значит, он живет… – Рокот мотора заглушил его дальнейшие слова.

Еще раньше, когда Матвей только собирал мельницу, Егорка не раз приходил в избушку – помогать или просто любопытствовать, и не хуже хозяина знал ее устройство. Он и начал самостоятельно настраивать задвижки на помол.

«Вот такие, как Егорка, и будут после нас крестьянствовать», – подумал Матвей, глядя, как тот деловито управляет мельницей.

– Возможно, ты и прав, дядя Матвей, – отозвался Егорка на его утверждения, – только хочется иногда побыть и без дела. Я давно уже не знаю, как это бывает.

– А может, и не надо этого знать? – Матвей сложил руки на коленях, чувствуя, как из дверей тянет стойким теплом.

– Не только ведь одной работой живет человек? – не согласился Егорка. – Ему еще многое надо. Возьми вон нашу центральную усадьбу, какой там клуб, стадион, сад! Есть где после работы отвлечься…

– Верно говоришь, парень! Где сразу деревни в крепкие руки попали – там и до сих пор порядок. Люди живут лучше и веселее. И постройки теперь – любо-дорого поглядеть. Взять хотя бы и Березовку. До революции сказывали и после, до колхозов, она была и хуже, и меньше Покровки, беднее. Земли там – едва ли не солонцы одни, и покосы – с нашими не сравнишь. То же озеро, хотя и небольшое, а луга от него вон куда тянутся, до самого леса, считай – версты на три. Когда единолично жили, не раз драки у наших мужиков с березовскими были – забирались те на чужие луга. А возглавил их колхоз Иван Федоренко, мужик толковый, хозяйственный и пробивной, без червоточины, и Березовка стала расти, крепнуть. Из других мест люди туда потянулись, даже от нас кое-кто перебрался. Потом уже его сын, Степка Федоренко, крепко ухватил отцовскую вожжу, и пошло, и поехало. Обставила Березовка нашу Покровку по всем статьям. Вон улица-то – одно название, ущербная вся. А ведь когда-то сплошь усадьбы стояли, и не какие-нибудь захудалые, а на загляденье. Большими семьями жили, работали, чтобы жить, а не обкладываться барахлом… По всем статьям, наше место лучше, и не Березовке быть бы центром совхоза, а Покровке!..

– А говорят, что Покровку подрезали, когда начали кулачить, – ни то задал вопрос, ни то утвердился Егорка.

– Э, дорогой. – Матвей отмахнулся. – То другая статья. Но в любом случае многое, если не все, от местного руководства зависит… – Он глянул на бегущий по желобу помол и крикнул: – Убавь вон лучше обороты, а то затирает зерно…

7

С неделю стояла необычная для конца апреля жара. Мокрые низины высохли, зазеленели бойкой осочкой, допивающей остатки влаги, а места повыше закурились пылью от сильных ветров. Быстро, в несколько дней, прошел паводок, и наступила пора летнего зноя. Непривычные к столь резкому переходу разгулявшейся весны от прохлады к жаре сельчане не знали, что делать: пахать ли и сеять или ждать своего, обычного для этих мест, срока. Вечерами ветер доносил запахи степных палов и лесных пожаров. Горели сужие камышовые займища и тальниковые чащи, а с ними и деревья. В некоторых местах полностью выгорали лесные дачи, дающие богатые покосы, ягоды, грибы и душевную отраду. Нельзя было без сердечного трепета смотреть на черные пустые пространства.

– Что же будет?! – тревожились сельчане. – Этак все спечется…

И тревога нарастала. Казалось, что и птицы поют не так, как всегда. Словно и у них радость неполная…

* * *

Матвей глядел в окно на ближний лес, залитый сиреневой мглой, и никак не мог застегнуть верхнюю пуговицу новой рубахи. Мелкая и гладкая пуговица выскальзывала из его огрубевших пальцев именно в тот момент, когда Матвей, путем немалых стараний, подводил ее к петле.

– Старуха! – крикнул он Федосье. – Рубаха – и та против этой гулянки.

Федосья появилась в дверях горницы полуодетой.

– Чего ты кричишь?

– Ворот не застегну.

Она быстро вставила пуговицу в петлю и сказала:

– Да не спорь там, Матюша. А то чуть попадет, и начнешь правоту доказывать…

Часом раньше, когда Матвей, посмотрев по телевизору праздничную демонстрацию, ушел во двор, к ним пришла Танюха, жена Михаила Матушкина, бессменного фуражира на скотном дворе. Она степенно открыла двери, поздоровалась и присела на скамейку.

– Праздник, а вы дома.

Федосья сразу поняла, что Танюха пожаловала не за тем, чтобы проверить – дома они или нет, но для приличия поддержала разговор:

– А куда идти? Не молодые, отходили свое.

– А я вот за вами, – не выдержала Танюха. – Гришка наш сегодня явился. Да не один, а с жинкой.

Федосья уже знала новость, но наигранно удивилась:

– Да ты что? Когдай-то?

– Да как я коров подоила. На такси подкатил. Подарков навез. Так что давайте к нам…

Матвей особой дружбы с Михаилом не имел, но по давней традиции, когда случались какие-нибудь семейные торжества, они всегда приглашали друг друга в гости. Еще давно Матвей крестил среднего сына Матушкина – Григория. Да так и остался в счету близкой родни. Крестник Матвея, крепкий парень, после армии не раздумывал долго, махнул на Север, за большим рублем, и три слишком года там прожил…

– Гришка, говорят, несколько чемоданов привез. – Федосья разглядывала себя в маленькое зеркало, висевшее в кутке, у шкафа.

– А мне что его чемоданы? – Матвей нахмурился. – Чему доброму бы порадоваться, а не барахлу. И ты туда же – в эти чемоданы.

– Не пойдем, что ли? – с обидой в голосе спросила Федосья.

Матвей смягчился:

– Сходим для приличия. Как-никак праздник – Первое мая, надо отметить. Посидим, друг на друга поглядим. Они наверняка Пашку позовут с Сорочихой, Ходака, Лихарева и родню.

Танюха Матушкина была сродной сестрой Пашки Сорочкина, потому и собирались эти люди на гулянках вместе.

– Тебе они что? – Федосья засуетилась, поняв, что гостевание состоится.

Отрадное настроение у Матвея таяло. «Хотел к Игнату сходить. Посидеть и – на тебе: принесло крестника…»

– Не хочется мне идти в эту борзую стаю, – с искренним огорчением ответил Матвей. – Сидишь в их компании, будто аршин проглативши. Лишнего слова сказать опасаешься. Чуть что не так, и разнесут по деревне…

Федосья понимала мужа, и по большому счету – тоже бы не пошла в гости, но любопытство до дрожи разогрело ее, тянуло к обязательным в таком случае новостям, хотя разные суды-пересуды она не любила.

* * *

По улице шли молча. Легкая пыль садилась на ботинки Матвея, новые тапочки Федосьи, мягкую травку вдоль тропинки.

Жаркое солнце вытягивало из земли последние соки. Странно было видеть в такую жару голый, еще не покрывшийся зеленой вязью, лес, блеклые поля, какое-то бесцветное небо.

– Сушь-то, сушь, – нарушила молчание Федосья. – Что-то будет?

За свою немалую жизнь Матвей не помнил такой весны и ответил неопределено:

– Поживем – увидим…

Танюха встретила их на прохладной веранде, засуетилась, приглашая.

Матвей поглядел на свои пыльные ботинки и замешкался.

– А ты их сыми, Лукич, я тебе Мишины тапки дам.

Матвей разулся и шагнул в избу.

– Гле тут мой долгожданный крестник? – громко произнес он.

Тут же из-за портьеры вынырнул Гришка.

– А, крестный, здравствуй! – Он охватил Матвея, припал щекой к его щеке, горячий, пахнущий одеколоном. У Матвея зазнобило душу. И он, и Гришка как-то недолюбливали раньше друг друга, а тут что-то шевелшьнулось в груди, и Матвей обмяк всем телом, посунулся на близкую табуретку. – Нет, крестный, не сюда, иди в залу, – пригласил Гришка, не выпуская его руки. – Располагайся, где понравится, а я других встречать буду.

В большой комнате Матвей увидел Пашку Сорочкина, Ходакова, родственников Танюхи и Егорку. «А этот как тут оказался? – не сразу дошло до него. – А-а, – понял он, – друг же Гришкин по службе в армии…»

– Проходи, Матвей Лукич, – встретил его с доброй улыбкой Михаил, зорко оглядывающий праздничный стол, – садись, где нравится.

Вдоль всей комнаты тянулись широкие столы, заставленные бутылками и всякой закуской. «Все жалимся, – пронеслась у Матвея вялая мысль, – а живем-то нехило. Такому разносолу и в городе многие позавидуют…»

– А это, крестный, моя половина, – прервал его внутренний монолог Гришка, появившись в дверях и подводя к Матвею рослую, крепко сбитую женщину, приятную на вид.

– Алена, – произнесла она мягким голосом и протянула руку.

Матвей вначале увидел, а потом и почувствовал кольца и перстни на ее пальцах и как-то подвял.

– Ну что ж, крестник. – Он через силу подмигнул. – В женщинах, я вижу, ты толк знаешь.

Гришка осклабился, довольный.

– Мы же березовские, не дубовые, – попытался он сострить и повел жену за стол, в первый угол…

– Ну и жара, – загудел вдруг басом вошедший Лихарев, – прямо Петров день. Сеять, что ли, начать, Матвей Лукич?

Матвей помедлил, приглаживая волосы, будто хотел вычесать из них нужный ответ.

– Думаю, не прогадаешь, – заявил он на полном серьезе. – Большие заморозки вряд ли теперь могут быть. А земля прогрелась. Если и дальше так пойдет, то ранние хлеба еще успеют кое-какую влагу схватить и укрепиться.

– Ну, мужики, отставить разговоры! – крикнул хозяин. – Сегодня праздник, а не собрание. Да еще и двойной: сын у меня в гости приехал. И не один, а с молодухой. Давайте наполним нашу тару…

На третьей стопке расшевелились. Разговоры пошли веселее, гуще, хотя гости все больше прислушивались к Гришкиным словам.

Он рассказывал о Севере, заработках, обеспечении…

– Тебя, крестник, послушать, – не удержался Матвей, – так на этих самых промыслах золотое дно для нашего брата и никаких забот.

Гришка только усмехнулся: мол, что с вами, темнотой, разговаривать.

– Кушайте, кушайте, гости, – суетилась Танюха, поднося и поднося разные закуски, а Михаил не забывал наполнять рюмки.

– Короче, заработать там приличные деньги можно, – принял Гришкину сторону Сорочкин, – не то что здесь, у нас.

– Еще с годик, и на машине приеду, – похвастался Гришка. – Зря ты со мной тогда не поехал, – обернувшись, заявил он Егорке. – Вместе бы теперь кайф ловили.

Тот сидел спокойно и, казалось, не очень-то прислушивался к разговорам.

– Кому-то и тут надо работать, – скупо ответил Егорка. – Что получится, если мы все побежим за длинным рублем?

– А меня все не интересуют. – Гришка потянулся за куском отварной гусятины. – Свою жизнь надо налаживать.

– Ты брось, Григорий, кадры у меня сманивать, – с шутливой грубостью вмешался в разговор Лихарев, отрываясь от тарелки с окрошкой. – А то действительно многие захотят сладкой жизни попробовать – опустеет деревня. Кто же тогда вот это все выращивать будет? – Он обвел рукой стол.

– Настоящиму кузнецу и в деревне неплохо, – понимая, что разговор пошел не совсем в нужную сторону, заявил Ходаков, сидевший рядом с Егоркой, и похлопал того по плечу. – Он у нас вроде главного механика. С чем бы и кто бы ни пришел в кузницу, всегда поможет…

Голова у Матвея тяжелела, хотя мысли текли ясные, но он не вмешивался в спор, понимая, что этих сидящих за столом не переубедить. Каждый из них закрепился в своих наметках на жизнь, затвердел в них, как та глина в горне, не сдвинешь.

– Как твоя мельница, Матвей Лукич? – спросил вдруг Лихарев. В светлых его глазах Матвей не уловил никакого подвоха и ответил с неохотой:

– Да крутится.

– Может, ты ее сдашь в совхоз, чтобы лишних разговоров не было, а я тебе наряды выпишу?

Матвей не нашелся что сразу ответить, пожал плечами.

– Надолго собаке блин, – отозвался за него Матушкин. – Ее за пару дней угробят – техника на нашей ферме долго не держится.

Лихарев повернулся к нему:

– Я могу его и машинистом временно оформить…

«Может, правда сдать мельницу в совхоз, да и конец разговорам? – потянул свою думку Матвей. – Движок оставить на пилораму, а остальное сдать? – Но в памяти поплыли зимние дни и вечера, холодные и долгие. Возня с железками, съедающая здоровье. Глухие переживания при неудачах. Хлопоты… – Я же каждую деталь по миллиметрам ощупал, каждую гайку или болт завинчивал через специальный ключ, чтобы не перетянуть. Радовался, как дите малое, удачам, и все псу под хвост? Нет. Кукиш с маслом Лихарев получит, а там посмотрим…»

– Слышал я, крестный, про твою механику, – потянул словесный расклад Гришка. – Никому ничего не отдавай! У нас там разговоры идут – будто бы есть постановление правительства, разрешающее коопертивы. Говоря проще, индивидуальную деятельность. Ты со своей мельницей как раз под это подходишь. И никто не имеет права тебе припятствовать…

Застолье притихло, ни то в растерянности, ни то в нежданном интересе.

– Слухи, Гриш, есть слухи, – нарушил короткое молчание Лихарев. – Ты покажи мне бумагу. Если бы такое постановление было, нам бы сказали.

– Привыкли вы к бумажкам. – Гришка ухмыльнулся. – А на Севере уже многие засуетились, готовятся к предпринимательству. Меня один деловой к себе приглашает баранку крутить на грузовике, частной перевозкой заниматься.

– Вот это закваска хлеб месить! – крикнул Ходаков, взмахнув рукой. – Не было ни гроша и вдруг алтын. Это же куда можно попереть!

– Не тебе туда лезть! – осадил его Лихарев. – Не в коня корм.

– Если это правда, то стоит пошевелить мозгами, – оживился и Сорочкин.

– А они у тебя есть? – съязвил Ходаков.

И как бы дальше пошел спор – неизвестно, если бы Федосья, поняв, что дело может дойти до неприятностей, не запела высоким голосом:

По Муромской дорожке стояли три сосны,

Со мной прощался милый до будущей весны.

Ее поддержали другие женщины, и горячий разговор в застолье погас само собой.

8

Зеленая трава, поднявшаяся в тени, у изгороди, скрывала и Матвея, и светлую клеенку, расстеленную у канавы с остатками талой воды. Матвей с Игнатом отметили тут День Победы, выпили за погибших и живых фронтовиков, повспоминали, потравили души. Игната разморило, и он ушел домой, а Матвей прилег в тенечке и спать не спал и не бодрствовал. Ему казалось, что он снова лежит с пробитой ногой на краю огромной воронки. Внутри горит огонь, сжигая болью грудь, и он, уже ничего не слыша, видит бегущих людей, не то своих, не то чужих. И странно ему, что они бегают друг за другом туда – сюда…

На днях пришла к нему Лиза Барабанова и, ни слова не говоря, положила на скамейку трешку.

– Смели мне озадков полмешка.

Матвея как током дернуло.

– Ты что это, Лиза, в своем уме? – едва справившись с волнением, произнес он. – Забери сейчас же!

Лиза, хмурясь, поджала губы.

– Со всех берешь, а я чем лучше их? Мели, как всем.

Давно не охватывала Матвея такая пронзительная обида, как после этих слов Лизы. Старик едва не задохнулся от неподъемного наката бессилия.

– Уходи, Лиза! – едва произнес он. – Бери свои деньги и уходи!

Лиза побледнела – не то растерявшись при виде Матвеевого лица, не то от мгновенного испуга, быстро схватила деньги и выскочила за дверь.

Матвей даже головой встряхнул: не показалось ли? Выскочил на улицу, но Лизы и след простыл. «Разберусь, – решил он тогда, – дело соседское», – но так и не сходил: предпраздничные дела отвлекли…

«Надо это дело поправить завтра же. – грел себя добрыми намерениями Матвей, вытягиваясь на траве. – Но, если даже и правда то, о чем болтал Гришка, не полезу я ни в какие предприниматели – не моя это дорожка. Не за то Петька Барабанов под танк лег, чтобы я тут брал деньги с его жены. И не одна Лиза такая в деревне. Не досплю, а пока скотине подкормка нужна – буду молоть им без всяких там накладок. Ну а остальным по совести – кто как поможет, но без дармовщины, а там видно будет…»

Где-то близко взахлеб зазвенел тонкой трелью жаворонок. Матвей попытался найти азартного певца в густо-голубом небе, но обнаружить его в съедающей взгляд вышине было не так просто. Перед глазами старика мелькнула большая бабочка и уселась рядом на желтом цветке, расправив яркие крылья. Матвей перевел на нее взгляд и умиленно подумал: «Вот такой бы должна быть наша жизнь: в красе, свободе и достоинстве – и, помедлив, добавил: – Без зла и тягот…»

Чет и нечет

Прожитое, что пролитое – не вернешь.

Пословица

И сердце грезит только об одном —

О счастье райском в бытии земном.

Эдмунд Спенсер

1

Она почти прикрыла глаза, хотя без очков и так плохо видела. Тонкий стакан казался ей непомерно большим, блестел хрусталем в лучах солнца, а вино в нем, у донышка, алело рубиновым диском. Впечатление легкости, невесомости, почти виртуальности их встречи создавал и зыбкий дым от сигареты Вики, и мысли у Клавдии Петровны плыли подобно этому дыму: не стойко, теряясь в образах, звуках, пространстве.

– Как же так? – второй раз спросила Вика. – Я детям деньги слала, а они об этом ничего не знали?

Клавдия Петровна щурилась, пытаясь лучше разглядеть лицо дочери, но прямо за ней было ослепленное солнцем окно, на фоне которого Вика была вся черной, и представлялась она матери молодой, с пышной шевелюрой темно-каштановых волос, стройной и тонкой. Еще с раннего детства красивую Вику тискали на руках знакомые и незнакомые, шептали ласковые слова, совали гостинцы, но это было так давно – в другой жизни…

– А зачем говорить? – тихо ответила Клавдия Петровна, поняв тщетность своих усилий. – Толик тебя не помнит, а Слава и духа материнского как следует, не нанюхался. Лишние слова – лишняя боль. Ты же закружилась, и с концом – сколько лет прошло, сколько горя утекло. Я уж и не думала с тобой свидеться.

Вика резко вскинула голову – волосы ее не разлетелись темной искрящейся куделью, как бывало в молодости, а лишь слабо взметнулись.

– Все равно могла бы рассказать про меня детям – не тетка чужая.

– Что рассказывать? Правду – гадко, не нужна она им, а врать я не умею.

Вика пустила вверх облачко дыма, нервно постучала пальцем по сигарете, стряхивая пепел.

– Все же не поверю, чтобы взрослые люди не думали о родителях. Спрашивали – ты врала?

– Ради спокойствия детей и соврать не грешно. Для них ты не существуешь – умерла. Так всем лучше.

Вика чуть-чуть приподняла худые плечи. Большие ее глаза были непроницаемы.

– Ты не имела права так говорить! – Голос у Вики задрожал. – Как-никак, а я еще живу и мать им родная.

Клавдия Петровна, не в силах погасить глубокую, не проходящую обиду на дочь, все тем же ровным голосом, выработанным за нелегкую жизнь, продолжила:

– Какая ты мать?! Я их поднимала с пеленок. Жизнь положила, чтоб они в люди вышли. Работала, как проклятая, не досыпала и не доедала, а ты свое как в чет и нечет проиграла. И не только свое, но и мою судьбу исковеркала.

– Не спорю. – Вика, сутулясь, потерла виски, подалась к матери. – За то, что детей не бросила, подняла, где-нибудь зачтется, спасибо, поклон в ножки, а что касается жизни – так и ты не зевала: три дочери, и все от разных мужей.

Снова, в который уже раз, обида на дочь ожгла душу Клавдии Петровны. Она слегка качнулась, откидываясь на спинку стула.

– Я принцев заморских не искала, за роскошью не гналась – судьба так сложилась. Жила для вас – семерых на ноги поставила. Не голодные были и не раздетые. А ты своих детей просто бросила. Не я бы – так в детдоме бы и росли. Это теперь модно детей в мусорные ящики выкидывать. А ведь тогда срамом было, если мать от детей отстранялась. Или эта, теперешняя мода, начиналась еще в те времена? – У Клавдии Петровны чуть-чуть задрожала голова, и она прикрыла веки, теряясь в мыслях, потянувших слегка отуманенное вином сознание в далекое прошлое, в иную, вроде бы не ее, жизнь, бьющуюся в непроходящих заботах и тревогах, душевной боли и сердечном трепете…

* * *

Старый, в высоких тополях, сквер привиделся Клавдии Петровне в зыбком воображении. Скамейка в укромном уголке, а на ней – Егорка Колосов – бывший одноклассник, боль сердечная, свет в окне, трепетная надежда. Они сидели так близко друг к другу, что лицо Егора будто расплывалось перед широко распахнутыми глазами Клавдии Петровны – тогда еще просто Клавы Нечаевой, и она ни то ощущала, ни то улавливала всем расслабленным, нежно томящимся телом, как гулко колотится сердце у Егорки, как подрагивают его руки. Ее губы, налитые горячим ожиданием, безвольно распахивались в желании чего-то пронзительно-жгучего, заливающего каждую клеточку тела волной восторженного небытия и растворяющего в этом неотвратном дурмане и сознание, и душу. Но еще больше боялась Клава той неизвестности, того ни разу не испытанного состояния, что может захлестнуть ее с головы до ног, поднять пушинкой над всеми привычными чувствами, закружить в вихре угарных ощущений. Да и Егор не решался лететь мотыльком на тот огонь и лишь сглатывал невольную слюну да старался не глядеть в глубину зовущих глаз, что-то говоря изменившимся голосом: они хотя и дружили с восьмого класса, но еще ни разу по-настоящему не целовались. Только после, на перроне, в прощальном порыве, Егор так сжал обмякшее тело Клавы, так захватил ее губы своими жаркими губами, что зыбкая волна сладкой дрожи заполнила ее всю, до самых отяжелевших, будто увязших в нагретом асфальте, ног. Никогда позже Клава не испытывала такого одурманивающего провала чувств, такого душевного порыва, такого телесного бессилия: ни в те моменты, когда она, зажмурив глаза и стиснув зубы, страдала от постыдности и боли, впервые познавая мужчину, ни при других любовных связях и флирте – память о том неповторимом мгновении осталась на всю жизнь.

Тогда сразу две печали свалилось на Клаву: она не прошла по конкурсу в медицинский институт и проводила в армию Егора. Но это были лишь «семечки» по сравнению с тем горем, с теми испытаниями, что выпали ей потом, в зиму…

* * *

– Все равно объявлюсь – будь что будет! – услышала Клавдия Петровна громкий возглас Вики и очнулась.

– Хоть посмотреть на своих кровинок, утешиться, а после и жить можно. – Вика долила в стакан вина и залпом выпила. – Все стерплю, любую обиду.

Клавдия Петровна пошевелила поблекшими, почти бесцветными губами.

– Поздно решила утешаться: шестой десяток разменяла, новый век течет, а впереди у тебя пусто. На шею ребятам хочешь сесть?

Вика зябко поежилась.

– Мне много не надо.

– И немногое не возможно: у Толика две маленькие дочки, а Славику еще год в институте учиться. Женился недавно. Да и не примут они тебя.

– Это почему же? Другие вон совсем отказываются от детей, еще в роддоме, и все равно те, становясь взрослыми, роднятся. А я все же помнила своих кровных, деньги, какие могла, посылала. – Вика нервно закурила уже который раз, и Клавдия Петровна вновь стала терять реальность времени. Из глубин памяти возник дубовый стол с телефонами, высокая дверь, обитая темной кожей, позолота таблички…

* * *

Поздней осенью, с первыми морозами, умерла у Клавы мать: с самой похоронки на отца, погибшего в конце войны, и все последующие годы – она постоянно жаловалась на сердце, пила какие-то лекарства, но продолжала работать музыкантом в центральном ресторане.

Оставшись в одиночестве, без родни, без средств на житье, без какой-либо поддержки, Клава до того пала духом, до того отчаялась, что потянулась мыслями к самому худшему – к суициду. Особенно после того, как пришло известие о гибели Егора. Где-то на крутом вираже в горах, во время дождя, сорвалась в пропасть машина, на которой ехали с ученья солдаты. Был среди них и Егор…

Злое, тяжелое горе опустошало Клаву до полного бессилия, выедая в ее душе все светлое, утешительное, надежное. Проживая скудные деньги, оставшиеся от накоплений матери, Клава с каждым днем все больше и больше поддавалась темному смятению, со страхом представляя то время, тот день, когда покупать продукты будет не на что. Но, утопая в накатных тревогах, не проходящих даже во сне, она все же пыталась найти ту жизненную тропку, ту ниточку спасения, которые смогли бы вывести ее из тупика беспросветности. Об институте вряд ли стоило мечтать: до новой попытки, повторных экзаменов, предстоял еще долгий путь из многих дней и ночей, и их надо было на что-то прожить, но даже при удаче не вырисовывалась возможность одолеть долгие пять лет на одну стипендию. Тянуть же в одиночку, без моральной поддержки, учебу и работу – непосильно.

Работа! Клава искала ее почти каждодневно, отвлекаясь лишь на продажу некоторых, ненужных на первый взгляд вещей – последнее, чем поддерживала она свою продуктовую потребность. Искала и не находила – специальности-то никакой. Тут-то и подвалил к ней Федя Мальков – грузчик из соседнего магазина, разбитной парень, давно приметивший стройную и привлекательную девушку. Быстро, без особых ухаживаний, словно понимая, что время работает не на него, предложил он Клаве руку и сердце. Никак, ни с какой стороны не трогал Мальков душу потерянной в безысходности девушки. Более того, чем-то вовсе не нравился ей этот быстрый жених: чрезмерной ли практичностью или излишней нагловатостью – не смогла определиться в тех тонкостях Клава. А трудности давили со всех сторон: бывали дни, когда она голодала, до сердечной боли понимая отчаянность своего бытия, страдая от бессилия, непорочного стыда за нищенство, пронзительного разрыва противоречивых мыслей. Почти не имея жизненного опыта, слабея духом, Клава потерялась в мареве нестойких чувств, неопределенности и дала согласие переехать к Малькову…

Жил Мальков один, в большом частном доме, перешедшем ему в наследство ни то от бабушки, ни то от умершей тетки. О таком размахе Клаве и не мечталось, да и хозяином Мальков оказался на редкость разбитным, где-то и как-то доставал дефицитные продукты, одежду, обувь… Клава ни хлопот, ни забот не знала. Но человеком он оказался мелочным и ревнивым, не упускал случая напомнить Клаве, что кормит и поит ее, а сердечного тепла не чувствует. И особенно противен был Клаве Федор в своих притязаниях по ночам. Крепко зажмурив глаза и уносясь мыслями куда-то в иное измерение, отдавалась она мужу без жара в теле, без душевного трепета, с холодной покорностью и терпеливостью.

Нередко, приходя из магазина под хмельком, Мальков садился за стол, подпирал голову толстопалой рукой и некоторое время смотрел на Клаву немигающими, навыкате глазами, а потом отворачивался и начинал ныть:

– Не любишь ты меня, Клавка, не любишь: никогда не обласкаешь, не расцелуешь. И за что так?..

В такие моменты круглолицый и коротконогий Федор был особенно неприятен Клаве. Она молча уходила в другую комнату и отсиживалась там, пока муж не засыпал. Давно раскаялась Клава в своем поступке и ушла бы от Малькова, найдя подходящую работу, но она ждала ребенка…

* * *

Почти три долгих и унизительных года еще терпела Клава своего нелюбимого мужа – пока не окрепла дочка. Вернулась она в свою комнатенку, которую предпреимчивый Мальков сдавал квартирантам, с тем же, с чем и ушла, только с дочерью на руках. Но именно тогда судьба оказалась к ней благосклонной: через свою давнюю одноклассницу устроилась она официанткой в городскую чайную, и малышку Настю удалось определить в детский сад. Более-менее спокойной стала жизнь Клавы: и питалась она в чайной, и дочка была при месте, но молодость есть молодость.

Как-то заведующий чайной отмечал свой день рождения и попросил Клаву с напарницей обслуживать его торжество. Там и заметил Клаву управляющий трестом столовых и ресторанов – Петр Сергеевич Костылев.

– … Не место такой эффектной женщине ходить в официантках, – вроде бы журил он своего подчиненного, немного захмелев, причем в присутствии Клавы, хлопотавшей у стола, – заберу я ее у тебя, Дмитрий Иванович, заберу…

Тишков разводил руками, улыбаясь.

– Ваша воля, но мы все хорошее от начальства не прячем…

Потом Костылев пригласил Клаву танцевать. Был он среднего роста, большеголовый и сероглазый, со светлым и приятным лицом, и Клава танцевала с ним увлеченно.

– И как вас муж на вечера отпускает? – забавно играя глазами, вполголоса шепнул ей в раскрасневшееся ухо Петр Сергеевич, когда танец закончился. – Я бы такую жену держал на виду.

– А у меня его нету. – Клава рассмеялась, широко обнажая белые, удивительно ровные зубы. – Одна дочка. – Чем-то привлекал он Клаву, что-то слегка затеплилось в ее душе.

– Пойдете ко мне секретарем? – тут же оглоушил чуть-чуть взволнованную Клаву высокий начальник.

Она вгляделась в его глаза, пытаясь увидеть в них некое отражение хмельной ли шутки или простой насмешки, но ни того, ни другого не уловила: Петр Сергеевич глядел серьезно, даже чуточку строго.

Посылал как-то Клаву начальник в трест за каким-то приказом, и двигалась она в приемной Костылева чуть ли не на цыпочках, вздрагивая всякий раз при резком звоне какого-либо из многочисленных телефонов, и с невольным уважением поглядывала на пожилую женщину, к которой почти все обращались с некоторой робостью. И это ей предлагается такая роскошь?! И предлагается не кем-нибудь, а самим руководителем. Тем не менее Клава отнеслась к словам Петра Сергеевича сдержанно:

– Я подумаю, – ответила она, гася улыбку.

– Думайте, но недолго. Свято место пусто не бывает…

Было дело: не единожды приставали к привлекательной официантке подвыпившие посетители и даже руки распускали, но ни на одного из них не запал жгучий взгляд Клавы. Пьянь ее не интересовала, а если и встречались колоритные, ее возраста, мужчины и даже, может быть, порядочные, подходящие для доброго знакомства, Клава старалась не подавать ни малейшего повода для какого-либо сближения. Слишком свежа еще была память о непоправимой ошибке – постыдной жизни с Федором Мальковым. Заперлась Клава в мнимой отчужденности от всего и всех. Любые мысли, любую скрытую попытку вожделенных желаний молодого тела пыталась погасить, не давала им подняться до неуправляемого торжества. Валилась раным-рано спать, накрутившись на работе и по дому – в хлопотах с маленькой дочкой. Лишь изредка, ранним утром, отведя дочку в садик, предавалась Клава фривольным мечтам и неге, расслабившись в коротком отдыхе до работы. Но опять же – в меру и трезво…

– Ты чего? – зашептала ей на ухо юркая напарница, когда Клава рассказала ей о предложении Костылева. – Все секретарши спят с начальниками, а ему уже давно за тридцать и наверняка жена с детишками есть…

Клава без ее предупреждений все понимала, но какие-то силы уже просыпались в ней, тронули душу, забродили по-тихому в сильном теле. Подумала, подумала Клава о нежданном предложении и забыла, закружившись в обыденных делах, а Костылев не забыл…

* * *

– …Поступила бы я учиться, как хотела, – все бы по-иному пошло. – Из каких-то неясных далей долетел до Клавдии Петровны голос Вики, и она медленно подняла отяжелевшие веки, возвращаясь в реальность.

– Ты же меня погнала на работу, в буфетчицы, в самую загубиловку.

Клавдия Петровна пошевелила губами, качнула головой, глядя мимо испитого лица дочери.

– Нам тогда тяжело было, – с трудом заговорила она. – Настя умерла: Полинка и Надюша остались, и вы с Эммой при мне – одна я бы не прокормила вас всех. – Голос у Клавдии Петровны дрогнул и погас. Она медленно поднялась и пошла из кухни. Волосы ее седые, с курчавинкой, были собраны в маленькую кудельку, и, глядя на мать, на ее тщедушную, полусогнутую спину, худые, потерявшие форму ноги, слегка подрагивающие плечи, Вика вдруг почувствовала такую пронзительную жалость к ней, такое острое сострадание, что грудь заложило обжигающей, непробивной тяжестью. Хватая сухим ртом воздух, она со страхом прислушивалась к гулкому трепету больного сердца к покалыванию в груди, ежась и от этих ощущений, и от тревожных мыслей: не умереть бы, не поглядев на сыновей и внучек… Но тем не менее, помимо ее воли, в глубинах сознания стали возникать сполохи давнего угара, который вспоминать было еще мучительнее и больнее, и Вика до боли сжала набрякшие, с редкими ресницами, веки, стараясь уйти от жуткого кошмара давних ошибок, того мира, который сжег и ее здоровье, и ее душу, украл присущие каждому человеку земные радости. Но прошлое стало наваливаться на нее неотвратно, с метельной яростью.

2

Стоял жаркий июнь. Цвела сирень. Ее запах плавал по всему прибрежью, утекал за реку. Над водой, в трепетной игре, толкались мотыльки. Падая в искрящуюся кипень быстрого течения, они тут же исчезали, схваченные прожорливой рыбой. Ласточки-береговушки низко резали теплый, напоенный влагой и цветочным ароматом воздух, а на изумрудно-зеленых речных островах изводились в негромких голосовых вариациях неумолкаемые соловьи. Дни сгорали в тишине и неге, заря сходилась с зарей.

Несмотря на то что особых радостей не предвиделось, настроение у Вики было безмятежно-светлым: она окончила школу, и перед ней распахивалась самостоятельная, пугающе-заманчивая жизнь.

Неторопливо шла Вика на свидание, уверенная в том, что Гоша Бобылев, бывший одноклассник, будет ждать ее хоть до утра. Она замедляла шаги у палисадников и скверов, любуясь тяжелыми гроздьями розоватых, с голубизной, цветов, вдыхала их тонкий, охмеляющий аромат и мечтала, мечтала. Грезилось ей что-то феерическое, театральное: шум, аплодисменты, букеты цветов, неотразимые поклонники…

Гоша сидел на самой дальней скамейке тихого парка и тут же вскочил, заметив ее. Он был сдержаннее обычного, робкий и осовевший, и, если бы Вика не опустилась на скамейку, так бы и стоял, смущенно глядя в ее широко открытые серо-зеленые глаза.

– Устроился? – будто не замечая его замешательства, спросила Вика.

Гоша осторожно присел рядом с ней.

– Берут учеником слесаря на моторный завод. А ты что решила?

– Тоже буду работать. – Вика вынула из сумочки круглое зеркальце – Гошин подарок, погляделась в него. – В береговом ресторане буфетчицей.

– Ты же хотела стать актрисой? – Гоша явно был удивлен.

Вика кинула взгляд на свои простенькие туфли, подвигала ногой по шершавому, нагретому жарким солнцем асфальту и без грусти в голосе ответила:

– Все это мечты, а реальности другие. У нас в семье пятеро, а работает одна мама. Даже на поездку в Москву у меня не найдется денег.

Гоша притих, жмурясь от яркого солнца. С деньгами и в их семье было не густо: заработка отца едва хватало на одежду и пропитание.

– Ты же знаешь, что по весне умерла моя старшая сестра, двое детей осталось. Эмка – моя вторая, меньшая сестренка, еще учится, а эти – племянницы и вовсе садиковые. Всех обуть, одеть надо, прокормить. Я теперь второй работник в семье после мамы.

Гоша сутулился, теряясь в мыслях о поддержке такой близкой его сердцу девушки, и не находил нужного решения.

– Может в какой-нибудь институт, на вечерний? – робко предложил он.

– Да нет. – Вика отмахнулась. – Учиться ради образования не хочу и не стану. Поработаю, а там видно будет. Ты же на дневное отделение в политехническом институте не прошел по конкурсу, а на вечерний факультет мог бы вполне поступить?

– Лишняя трата времени – меня к осени загребут в армию.

– Так скоро? – с некоторой грустинкой произнесла Вика и встала, поправляя платье. – Не хочу я в кино. Пойдем лучше погуляем… – Она прекрасно понимала, что Гоша жарко влюблен в нее, но не радовалась. Слишком скромным и даже робким казался он Вике, а такой вряд ли чего достойного ее красоте добьется в жизни. Красота – тоже талант, редкий природный дар, считала Вика, и тратить этот дар на что-то неопределенно-серое не только неразумно, но и преступно…

* * *

Вернулась мать, и воспоминания отлетели. Вика снова плеснула себе вина и выпила.

– Может, мне за внучкой сходить. – Она откинулась от стола. – Где ее садик?

– Еще чего удумала! – Клавдия Петровна опустилась на свое место, положила на стол худые морщинистые руки. – Кто тебе ее даст? Тетке незнакомой.

– Ты пойдешь со мной, – с вкрадчивой надеждой в голосе отозвалась Вика.

– Опять за свое! Нет уж, я не могу знать, как отнесутся к этому Толик с Ирочкой, а я теперь у них на иждивении. Слава богу, не бросают старуху, в отличие от других. Как началась эта приватизация – так и горе покатилось от одних стариков к другим: то в дом престарелых дети отправят, то и вовсе из квартиры вытурят…

– А когда Толик придет с работы? – Вика напряглась, понимая всю тщетность своих желаний, и все же храня в душе тонко вибрирующую струнку надежды.

– Вечером, как все – не раньше семи часов.

– А Слава?

– Он на практике, в соседнем городе. – Клавдия Петровна косо взглянула на дочь. – Между прочим, на том заводе, где сейчас Гоша Бобылев генеральным директором.

Что-то легонько-легонько дрогнуло в душе у Вики.

– Даже так?! – вскинулась она, распрямляясь на стуле. И замолчала, погружаясь в свое.

* * *

…Николай Плахин, после того как увидел Вику в буфете, зачастил в ресторан речного порта. Большой, медлительный, трогательно смешной в неловком ухаживании, он почти всегда покупал самую дорогую шоколадку и, не улыбаясь, отводя глаза, говорил глуховато:

– Это вам гостинец!

В первый раз Вика покраснела, стушевалась, и он сунул шоколадку в широкий карман ее халата. Потом ей было просто приятно: не густо находилось мужчин, так просто дарящих дорогой шоколад незнакомым девушкам.

Плахин работал заместителем директора обувной фабрики, и Вика понимала, что это кавалер настоящий, с деньгами и положением, не то что Гоша Бобылев, к которому у нее медленно, но неуклонно, таяла дружеская привязанность. Именно Плахин мог создать ей беззаботную жизнь.

За какой-то месяц работы в ресторане насмотрелась Вика на разгульные кутежи людей другого порядка, с достатком, положением, и искорка зависти зажглась в ее душе, неотвратно, пылко, постоянно напоминая о себе. Она – Вика, с ее привлекательностью, умом, способностями, должна жить такой вот жизнью, она должна иметь все или почти все, блистать и вызывать зависть, возле нее должны вертеться достойные парни и молодые мужчины, поклонники и поклонницы. Почему бы и нет? Ведь она красива, фигуриста, и ей всего-то восемнадцать… Про учебу, про дальнейшее образование Вика задумывалась все реже и реже, а после и вовсе смирилась с выпавшей ей долей, мечтая лишь выгоднее выйти замуж. А что? Только будучи замужем, она могла окунуться в иную жизнь, взять от судьбы все возможное и невозможное. О том, что ее поведение, ее прихоти не всегда могут быть поняты другой стороной, Вике и не грезилось: она – и только она – должна была главенствовать в круговороте бытия. А если к тому же и любовь засветится, то и вовсе свершится для нее все желаемое, жизнь полыхнет полным счастьем. Ну чем Плахин не подходящая для этого партия? Большой, с умными, выразительными глазами, добрыми чертами лица, не нахал и не тюфяк. Одно смущало Вику: был Николай Плахин лет на десять старше нее, и где-то не очень далеко от города, в деревне, жил его отец с многочисленной родней, а Вике так не хотелось с кем-либо делиться ни достатком, ни своими, даже самыми простыми, чувствами. И еще – нет-нет, да и вздрагивало что-то в душе у Вики – не горело у нее сердце при встрече с Плахиным, не обливалось жгучей кипенью, а билось ровно и спокойно. Но эти мысли, эту ненужную, на ее взгляд, тревогу, Вика как могла глушила: Плахин все же чем-то ей нравился, по крайней мере, Вике было приятно с ним общаться. Николай много знал и о многом рассказывал. Голос у него был низкий, с мягким тембром, и Вика с удовольствием слушала забавные истории про деревенское детство, которое было совсем не таким, как у нее, про долгий и нелегкий путь простого сельского паренька от школьной скамьи и технического училища, до заместителя директора крупной обувной фабрики. Вике приятно было ощущать крепкую руку Плахина под своим острым локотком, ощущать себя маленькой и беспомощной рядом с большим и сильным мужчиной. Нравилось, что на Николая заглядывались расфуфыренные дамочки в фойе театров, куда они частенько ходили, и некая гордость за себя ласкала ее душу: вот ведь какая она непростая – отхватила мужика многим на зависть. Да и мать, познакомившись с Плахиным, высказала свое мнение:

– Рано тебе замуж, но мужик он с головой, видный…

* * *

– Что-то душно. – Вика встала, почувствовав нехватку воздуха. В последнее время на нее все чаще и чаще стали наплывать опасные удушья с частым сердцебиением. – Пойду пройдусь, свои места посмотрю, – едва проговорила она, с усилием шевеля посиневшими губами.

Клавдия Петровна не услышала тяжелого дыхания дочери и не заметила болезненной гримасы на ее лице.

– Чего надрывать сердце прошлым? Да и смотреть теперь уже нечего: все, что было тебе знакомым исчезло, перестроилось. Город стал другим. Везде творится что-то непонятное: ломают и ломают все без оглядки. Даже музыкальный театр, что был на стрелке, у самой реки, снесли, не посчитались с его архитектурной ценностью… – Она еще что-то говорила, но дверь уже хлопнула, и в квартире стало тихо. Лишь сосед наверху смотрел телевизор. Вероятно, болел за областную хоккейную команду, так как вал криков накатывался через потолок лишь время от времени. Живут же люди, кругом одни проблемы, тупики, а им все нипочем – азартные игры смотрят… – Клавдия Петровна взяла ломтик колбасы и стала медленно жевать. Голова у нее слабо кружилась, и опять она мысленно увидела Петра Сергеевича Костылева. Тогда на ее немой вопрос он, оглянувшись, сказал удрученно:

– Переводят меня, Клава, в соседний город – на повышение: в аппарат горкома партии.

Накатный испуг на миг лишил Клаву голоса.

– А как же я?! – вырвался у нее наконец хрипловатый возглас.

Прошло два года украденного счастья. Не устояла тогда Клава перед соблазном быть хозяйкой обширной приемной управляющего трестом – согласилась работать секретарем. А потом, как по писаному, завязался у них крепкий узелок интимных отношений. Не то чтобы Клава без оглядки влюбилась в своего нового начальника – сказалась и ее молодость, от потребностей которой, крути, ни крути, так просто не отмахнешься; и заметная привлекательность Петра Сергеевича – не только внешняя, но и в умении ухаживать, обольщать, если хотите. Да и теплилась у Клавы глубинная надежда, что рано или поздно Петр Сергеевич переметнется к ней: не в радости жил он со своей болезненной, бездетной женой. Особенно жарко затеплилась та надежда после того, как Клава забеременела.

В первый же год управляющий выделил Клаве благоустроенную двухкомнатную квартиру из своих руководящих фондов и приличную зарплату положил. Так что особенно роптать на судьбу было нечего. Почти каждый день они встречались в ее новой квартире: или выкраивали часы в рабочее время, или после работы, пока Настя была в садике. Никто не мешал ни задушевным беседам, ни жарким ласкам…

Клава хотела отметить их последний вечер в ресторане, определив дочку подруге – той напарнице, что так пеклась о ее целомудрии. Однако Петр Сергеевич не согласился, сославшись на то, что он слишком известен в городе для того, чтобы ходить с женщинами по ресторанам, и все прошло как обычно. Лишь выпил Костылев чуть больше, чем всегда.

Высокое окно комнаты было плотно закрыто шторой. Ни звука не проникало в спальню с обширного двора.

Петр Сергеевич гладил пышные Клавины волосы и утешал:

– Ты шибко-то не переживай, потерпи. Устроюсь, обживусь и что-нибудь придумаю. Работать у Тишкова помощником шеф-повара можно: и сытно будет, и денежно. Да и мужик он свойский: только я позвонил – без лишних слов согласился тебя взять. В общем, и себя, и дочку ты обеспечишь. Кое-что, думаю, и я смогу подбрасывать. Да и наезжать буду по возможности, добро, что близко…

Клава напрягалась, долго не решаясь на важное для ее судьбы признание, пыталась уровнять дыхание, утихомирить сердце, но не смогла справиться с волнением, и все же прерывающимся голосом проговорила:

– Я ведь, Петя, в положении.

Костылев помолчал, то ли растерявшись от столь неожиданной правды, то ли обдумывая ответ и переживая, то ли просто выдерживая паузу, а у Клавы и вовсе чуть ли не потухло дыхание, затаилось сердце, оцепенело тело.

– Вот это сейчас ни к чему, – как-то нерешительно, с едва уловимой хрипотцой, чуть ли не прошептал Петр Сергеевич. – Я еще не готов окончательно порвать с Катериной. Морально не готов: жалко мне ее – несчастная она женщина. У тебя вон дочка есть, я, в конце концов. Ты молодая, здоровая. А у нее, кроме меня, никого и ничего. Да и по партийной линии могут приписать аморалку – турнуть вверх тормашками. Тогда любая дорога наверх будет закрыта…

Клава сникла, вовсе теряя теплоту в душе.

– Значит, спать со мной, а жить с женой, – едва произнесла она с горькой иронией.

Костылев вскинул голову, поняв ее состояние.

– Ну чего ты, Клава? Я правду говорю. – В его голосе чувствовалась сердечная искренность.

Но в душе у Клавы начала разворачиваться какая-то спираль неуправляемой обиды:

– Партии побоялся, а когда лез ко мне в постель – о ней не думал?!

– Ну, зачем ты так? – Петр Сергеевич заметно взволновался. – Я к тебе без хитрости, как на духу.

Во рту у нее стало сухо. Язык зашершавел.

– И на том спасибо, но ребенка я губить не буду!

– Все вы такие, – не мог удержаться от колкости и Петр Сергеевич. – Как дело до постели дойдет – так стараетесь сбрую набросить. Тоже раньше надо было обо всем думать.

Клава почувствовала, как пустеет душа, холодок неумолимого отчуждения закрадывается в сердце, и вроде ночной прохладой потянуло из приоткрытого окна.

– Брось сердиться. – Костылев попытался ее обнять. – В конце концов, за все хорошее в жизни приходится чем-то расплачиваться. А от помощи я не отказываюсь.

Клава отстранилась – ни обиды, ни гнева у нее не осталось. Да и иные чувства как бы растаяли.

– Благодарю. И так помог…

3

Вика переходила улицу осторожно, озираясь по сторонам. Поток машин несся почти непрерывно и опасно. Она не знала, что за время ее долгого отсутствия совсем недалеко сделали подземный переход, и рисковала. Годы, проведенные в тюрьме и в психлечебнице, вконец расстроили ее здоровье, и Вика с трудом миновала долгий ряд каких-то магазинов, высоких домов и очутилась в тихом закоулке среди старых, высоченных тополей. Чем-то знакомым и родным пахнуло на нее от этого зажатого строениями небольшого сквера, и Вика, приглядевшись, узнала место, где когда-то был городской сад. Она нашла скамейку у подъезда углового дома и присела. Сразу же, накатной волной, поплыли воспоминания о давнем прошлом. Вместе с воспоминаниями о городе, о том, каким он был тридцать лет назад, потянулись и воспоминания о светлом и счастливом времени, проведенном здесь. С высоты прожитых лет Вика поняла, что именно те годы в ее жизни, не отделимой от жизни этого города, вплетенной в нее, были самыми лучшими из всех прожитых после…

* * *

Шумной свадьбы у них не было. Николай пригласил двух своих приятелей с работы, да она подругу. Посидели, попели песни, повеселились в старой квартире матери, а потом Плахин увез ее к себе.

– Я чувствую, Вика, что ты меня не любишь, – с грустью говорил Плахин, неторопливо раздеваясь, – но поделать с собой ничего не могу – потерял голову.

Вика молчала. Ей было тревожно в большой тихой комнате, где все предметы загадочно темнели, а Плахин в полумраке света, мягко падающего из широкого окна, казался еще огромнее, способным растворить ее в своем неуемном желании до каждой клеточки трепетного тела. Она понимала, что должна что-то говорить, что-то делать, но не могла ни сдвинуться с места, ни разомкнуть губы – все в ней будто одеревенело. Вике казалось, что она видит какой-то проходной сон, который надо бы прогнать, встряхнувшись, но сил для того ни духовных, ни телесных не было.

– Все же думаю, что я тебе нравлюсь, – продолжал Николай приглушенным от волнения голосом. – А там, жизнь покажет…

* * *

Вика уволилась с работы и целые дни проводила в домашних хлопотах: сделала в квартире ремонт, вернее, ремонт делали люди с работы Николая, а Вика лишь командовала, наводила образцовый порядок, меняла мебель, интерьер…

Надо отдать должное – Вика любила порядок, любила прибираться, создавать нужный уют, и в руках у нее все горело. Потом она готовила обед и ждала мужа. Светло и умиротворенно протекали дни и ночи.

Стояла чудная осень! С рассвета и до заката лучилось нежаркое солнце. На газонах доцветали скромные поздние цветы. Нежились в последнем тепле притихшие перед ненастьем деревья. Мерцали на ветках и кустах жемчужные нити паутинок, и даже бабочки откуда-то выпархивали на солнцепек.

Вика спала сколько хотела. С ленивой неторопливостью беззаботного человека посещала магазины, рынок, смотрела кино. Изредка они вдвоем с Николаем ходили к знакомым, к ее матери. Но шло время, и Вику стали тяготить эти однообразные в общем-то скучные дни. Исподволь, как-то незаметно она стала утрачивать интерес к жизни. Едва ли не целыми днями она сидела у окна и почти равнодушно смотрела на улицу. Внизу, по тротуарам, сновали люди, куда-то торопились. В их поведении угадывалась занятость и, возможно, озабоченность, а Вика просто ждала мужа, чтобы быть неким дополнением в его жизни. Не раз Плахин предлагал ей куда-нибудь пойти: учиться ли на подготовительные курсы в институт, на простые ли курсы по какой-нибудь специальности, просто на работу, но все его советы почему-то вызывали у Вики бурный протест – время инертного бытия не прошло даром: оно отняло у нее жизненную инициативу. Самое странное, что Вика это и чувствовала, и понимала, но не могла преодолеть непонятную силу, погрузившую ее вроде бы в летаргический сон. В нем, в этом сне, в равнодушии и душевной лени миновала зима. А вскоре произошло и непредвиденное: Плахина сняли с работы вроде бы за невыполнение постановлений партии и правительства, а по-простому нашли «козла» отпущения, в лице добросовестного и простодушного работника. А еще точнее – подставил его вроде бы директор, которому маячила угроза потери кресла. Все, чего Вика так жаждала, что имела, ради чего поспешила с замужеством, вдруг терялось, уплывало, рвалось. Но она приняла это известие почти равнодушно. Лишь налетная мысль, нет-нет да и приходившая к ней еще раньше: уйти от Плахина, промелькнула искрометно и растаяла. Жалко было ей Николая – человеком он все же был добрым. Да и как раз к этому печальному в их жизни времени выяснилось, что Вика должна стать матерью…

Какая-то женщина присела на скамейку рядом с Викой и спугнула ее светлые воспоминания. Вика не хотела, чтобы еще кто-то мешал ее грезам, и встала, медленно двинулась со двора. Шум транспорта привлек ее внимание, и Вика, выйдя к широкому проспекту, замедлила шаги. Когда-то в городе главным транспортом был трамвай. Теперь перед нею ширилась огромным желобом незнакомая улица, по которой нескончаемым потоком неслись разнокалиберные и разноцветные автомобили. Вика минут пять смотрела на бесконечную гонку машин и снова вспомнила тихий, с мелодичным дзиньканьем трамваев, город, по улицам которого проезжало тогда в день не больше нескольких десятков легковых автомобилей, а районный городок, куда перекинули работать Плахина, и вовсе был солнечно-тихим и малолюдным…

* * *

Поселились Плахины в большом деревянном доме печного отопления, с обширным, отгороженным забором, двором и палисадником с кустами акации и сирени. Дом стоял почти в центре городка, и Вике очень понравился: ну чем не дворянская усадьба? До работы Николая было рукой подать, до площади – широкой и короткой улицы, на которой скучились почти все магазины и учреждения, тоже минут пять ходу. Чего не жить, не радоваться?..

Вначале дни на новом месте протекали еще обыденней и незаметней, чем в большом городе. Они ходили только в кино, так как ни театров, ни других культурных заведений в райцентре не было, да изредка, в выходные дни, ездили в деревню, к отцу и близкой родне Николая. Эти поездки особенно нравились Вике. Обычно она надевала свое лучшее платье, взбивала как можно пышнее и без того роскошные волосы и не спеша садилась в плетеную кошеву – за неимением персональных машин и при плохих сельских дорогах и Плахину как первому заместителю управляющего конторой, и его начальнику выделялось по выездной лошади с упряжью и тележкой. Сытый жеребец игреневой масти ходко брал с места и лихо катил их по проселку.

Лето было жаркое. Буйно росли травы и цвели полевые цветы. Обширные ярко-пестрые поляны тянулись вдоль дороги, и легкий ветерок сгонял с них густой аромат. Вика, выросшая в городе, с восторгом любовалась дикой красотой природы. Ее волновали и переливающиеся в разных цветовых тональностях поляны, и тихие, вроде бы дремлющие, рощицы, и тонкие птичьи голоса…

Николай обычно левой рукой держал вожжи, а правой обнимал Вику: и эта мягкая, но быстрая езда между лесов и благоухающих полян и бережно-нежное объятие глубоко ее умиротворяли, окутывали душу сладко-щемящей истомой. Николай низким голосом запевал ими любимую песню, и Вика поддерживала его. Голоса их гармонично сливались, улетали в сиреневые дали, к изумрудно зеленеющему горизонту.

В деревне их встречали толпой. Очень высокий и сухой отец Николая всегда выходил из ограды с непокрытой головой, брал в шероховатую, большую и еще сильную ладонь руку Вики, и лицо его светилось неподдельной радостью. И Вика не оставалась в долгу: чмокала свекра в обветренную и колючую щеку.

– Здравствуйте, папаша! – произносила она мягко и совала ему кулек с шоколадными конфетами, к которым, в общем-то, старик относился без особой склонности, но считал очень дорогим угощением и оттого совсем умилялся.

– Проходите, гости родные, – гудел он глухим голосом, осторожно, под локоток, ведя к крыльцу Вику, – заждался, заждался…

В просторный дом набивались не только родственники, но и соседи, и просто любопытные, коль время было. Вика ловила их восторженные взгляды, слушала льстивые слова и светилась от удовольствия и гордости. Наверно, именно тогда она была счастливой…

Поздней осенью родился у них сын. Бледного и встревоженного увидела Вика Николая в окно родильного дома, когда смогла встать. До этого лишь цветами и передачами напоминал он о себе, да невольными думами в моменты тихих часов – острое чувство материнства целиком захватило Вику, и мужу в ее душе почти не осталось места.

– Как себя чувствуешь? – спрашивал он снизу.

В открытую на короткое время форточку его хорошо было слышно.

– Нормально, – старалась громче крикнуть Вика. – Скоро выпишут.

– Я дома навел порядок – жду вас…

И Вика ахнула, когда вошла в дом следом за Николаем, бережно несшим сына: все в комнатах сияло чистотой и дышало свежестью. На столе благоухал букет цветов, невесть откуда доставшийся Николаю – в их заштатном городке оранжерей не было. Из кухни доносился вкусный запах жареного-пареного.

– Сейчас гости придут. – Николай не сдерживал радости, и счастливая улыбка не сходила с его лица все время, пока они шли от роддома.

– Управляющий с женой и председатель райпотребсоюза, – пояснил он, уловив немой вопрос Вики. – Нужные люди…

Вика нарядилась, немного подкрасилась. Легкая бледность не портила ее лица. Не успели они и стол сервировать, как пришел управляющий с супругой, невысокий, большеносый брюнет лет сорока. Жена его, крупная блондинка, в кольцах и перстнях, в дорогом, но довольно безвкусном платье, сунула Вике какой-то сверток, потрясла руку, знакомясь, скользнула по лицу маслянистым взглядом.

– Вот ты какая, яркая, а Коля нам про тебя много рассказывал. Как себя чувствуешь?

Вика через силу улыбнулась: полная эта женщина чем-то ей сразу не понравилась.

– Спасибо, нормально.

– Ну-ну, где богатырь-то? – Она бесцеремонно прошла в спальню, плавно и широко качая бедрами.

Вика заторопилась опередить чересчур любопытную гостью, но не успела – та уже была возле кроватки спящего сына.

– Коля вылитый. Как назвали?

– Решили Толиком.

– Нормально. У меня брат Толик…

За столом сидели чинно и степенно, с тихим говором, без тостов и песен, как на казенной отбываловке.

С тех пор Плахины частенько ходили в гости и сами принимали гостей. Верховодила в этих компаниях обычно Вика. Ее красота и обаятельность в общении были оценены с лихвой и даже больше: кое-кто и ухаживать пытался за нею. Но, проводив мужа на работу и оставшись в одиночестве с грудным Толиком, Вика долго и степенно раздумывала, перебирая в памяти очередную вечеринку, и душа ее была светлой и спокойной. Не находилось среди их круга человека, который бы заинтересовал ее как мужчина, затеплил огонек легкого флирта, всегда тлеющий в глубинах сознания любой женщины, ласково, тронул спящее пушистой кошкой сердце. А без всего этого, без женского интереса, становились занудными: и стереотипные разговоры, и петые-перепетые песни, и анекдоты, и даже танцы. Лишь сын умилял Вику до сладкого замирания сердца, до счастливых слез. Кормя его грудью, Вика до малейшей складки на полненьком тельце, до каждой черточки пухленького лица разглядывала его, все больше и больше находя сходства с собой и Николаем, и душа ее таяла в блаженстве и нежности. Да в те моменты, когда Николай приходил с работы усталый и расслабленный, а Вика помогала ему мыться, поливая на крутую спину из ковшика, что-то сладко-щемящее трогало ее сердце: будто мыла она не виновато улыбающегося, какого-то по-детски беспомощного Николая, а большого ребенка – ее ребенка…

* * *

В этих дружеских застольях, в семейном умилении прошла зима. Мягко и светло потянулись весенние дни. Забился в трепетной песне скворец на их скворечнике, в дальнем углу ограды, откуда-то издалека-издалека доносилась тоненькая трель жаворонка, голоса каких-то прилетных птиц, и непонятное волнение нет-нет, да и охватывало Вику, тянуло куда-то далеко, а куда – она не улавливала ни душой, ни мыслями…

А чуть позже, когда деревья опушились вязью изумрудной зелени, появился в ее жизни Антон Шершнев. Вика встретилась с ним у соседки Татьяны, с которой она познакомилась в роддоме и к которой нередко ходила поболтать. Темно-русый, с удивительно живыми, светящимися яркой голубизной глазами, спокойный и скромный, но незастенчивый, крепыш сразу привлек внимание Вики.

– Кто это? – спросила она соседку.

– Мой сродный брат.

– Красивый!

– Девки подолы пообтрепали, бегают, а он – тихоня, или стесняется, или слишком привередлив…

С того момента Вика и зачастила к соседке. Ее душу, не знавшую истинной любви и долгое время свободную от роковых пут, неудержимо потянуло к сладким, неиспытанным страданиям. Свободная от любви душа, что пустой сосуд нуждается в заполнении, и зачастую те сокровенные чувства неподвластны человеку, его воле, поскольку сама природа не может мириться с пустотой, а человек – лишь дитя природы. К Николаю Вика привыкла, и только. Но она была молода и темпераментна, чуточку взбалмошна, и посему не было ничего удивительного в том влечении. Даже немолодых женщин неуправляемое чувство иногда скручивает так, что бегут они за призрачным счастьем хоть на край света, за горизонт, и не только женщины, и мужчины…

* * *

Вика пошла тише, глядя перед собой. В голове у нее стоял шум от автомобильного гула, преждевременно изношенное сердце больно колотилось то ли от сильного волнения, то ли от выпитого вина, а возможно, от того и другого…

* * *

Дальше все было, как в любовных романах: вздохи, поцелуи, охи…

На всю жизнь запомнила Вика, как они с Антоном сидели в темном и зябком подполе, стараясь сдерживать дыхание, а наверху метался в гневе Николай, громыхая по полу сапожищами:

– Где они?! – орал он на соседку, которая вовремя спрятала их в подпол, накрыв его крышку тканой дорожкой. – Прибью курву!

Как потом сообщила Татьяна, Плахин был изрядно подвыпивший, с охотничьим ножом, и кто знает, чем бы все закончилось – найди он их. Кто сказал Николаю про явочную квартиру любовников, их очередную встречу, так и осталось неясным, но Татьяна заметила его быстро шагающим по улице случайно, без всяких тревожных мыслей, как бы по наитию, изредка поглядывая в окно. А заподозрил Плахин неладное в поведении Вики, видимо, еще раньше.

В подполе пахло сырой землей, подгнившей картошкой и мышами. Вика улавливала эти запахи мимолетно, чувствуя, как сильнее и сильнее сжимает ее руку Антон, едва ощутимо вздрагивая. Эта его редкая дрожь начинала злить Вику: жалким трусом обозвала она его мысленно и отодвинулась, сколь могла, чтобы не зашуметь. Теперь злой, без сомнения, более сильный и физически, и духовно, Николай казался Вике гораздо привлекательнее Антона, и в какой-то момент ее потянуло на отчаянный риск: выйти, предстать перед мужем, упасть на колени, повиниться. Как бы он среагировал? Что сделал? Но Антон влек Вику к себе, обнимая, прижимался к ней горячим телом, сбивая ее безумное побуждение.

– Все равно найду! – громыхнуло наверху, и дверь в избу захлопнулась с такой силой, что со стен подпола посыпалась земля, и стало тихо до звона в ушах.

Вмиг почти ощутимо откатилась тугая волна нервного, какого-то потустороннего напряжения, державшего Вику в поволоке холодного охвата от самого момента вскрика соседки: «Плахин идет!»

Легкая слабость и душевная пустота натянули туман полного безразличия. Вика так и сидела на какой-то доске и не двигалась. Антон попытался ее поцеловать, но Вика резко отстранилась.

– Хватит! Нацеловались! – почти со злом выкрикнула она: простить позор унизительного сидения в подполе Вика ему не могла. Весь ее дух, все сознание восставали против такого оскорбительного для ее характера поведения, причиной которого, по ее мнению, был Антон. Не запаникуй он с Татьяной, Вика бы, возможно, не полезла таиться в подпал, а осталась бы в комнате, пусть безрассудно, пусть с убивающим волю страхом, но осталась. По принципу: будь, что будет, а там, как бы бог положил Николаю на душу – то бы он и предпринял. Пусть самое худшее. А теперь что? Ложь и погребная темнота? А где выход?..

А выход засветился – открылась крышка, и Татьяна скомандовала:

– Вылезайте, ушел. Ну и злющий был – я вся продрогла, – заговорила она взахлеб, – думала ударит. Вовремя схоронились…

«Слово-то какое – схоронились». – Вика поднялась из подпола вяло расслабленной и угрюмой. Антон все держал ее за руку, тянул в комнату. «Тут судьба рушится, а ему все одно…» – вновь с неприязнью подумала Вика и присела на лавку.

– Тебе попадаться на глаза Николаю нельзя, – не переставала стрекотать досужая Татьяна, – прибьет. Езжай пока к матери, а там – время покажет. Я сбегаю, соберу вещи и Толика. До городского автобуса как раз чуть больше часа осталось.

– А если он там? – предостерег сестру Антон.

– Вряд ли. Он теперь куда-нибудь выпивать завалится. Да я и поосторожничаю…

И мысли, и душа у Вики терялись в жгучих противоречиях: то она возвращалась к намерению пойти домой и после, в конце концов, во всем признаться мужу, то прислушивалась к словам Татьяны и склонялась к ее советам. «И точно, один теперь выход – к маме…»

4

Воспоминания все плыли, мягко, ненавязчиво, то проявляясь в малейших подробностях, то расплываясь будто в тумане, и Клавдия Петровна, что-то почти машинально жуя, неотрывно глядела в окно, словно надеялась увидеть там все важные моменты своей жизни, но ничего, кроме яркого, слепящего солнечного света, не видела.

Тишков привел Клаву на кухню и сказал обыденным голосом:

– К тебе, Скачков, помощницу определяю, учи…

Шеф-повар Скачков Иван Иванович был невысокий, худощавый брюнет, с живыми глазами, широконосый и большегубый. Он нахмурился и пробурчал:

– В канцелярии я несилен, но классного повара из тебя сделаю…

И вправду, обычно, ворча, натаскивал Скачков Клаву в поварском деле, иногда даже поругивал для порядка, но человеком, как потом оказалось, он был честным и добрым, и хотя он никак не впечатлял Клаву, что-то в его разговоре, жестах, поступках импонировало ей. Помощницы по кухне шушукались, перемигивались, заметив, что шеф-повар чересчур внимателен к новенькой. Но первое время Клава не обращала внимания на эти взгляды и разговоры – никак, даже несерьезно, не ставила себя рядом с Иваном Ивановичем. Душа ее еще не освободилась от медленно тающих, сосущих сердце чувств, от воспоминаний, связанных с Костылевым, с тем светлым временем, когда она находилась на ином жизненном уровне, в ином социальном охвате, иных возможностях, нежели простые люди, имея все или почти все, наслаждаясь жизнью настолько – насколько позволяли законы и этика. Полный разрыв отношений с Петром Сергеевичем, зыбкая удрученность от тех невосполнимых потерь, от возможного сползания в нужду держали Клаву крепким канатом в стороне от житейских радостей. А тут еще беременность! Пока тайная, известная только ей да Костылеву – отцу будущего ребенка, человеку, которого она все же любила и которого своей жесткой категоричностью оттолкнула, и, скорее всего, навсегда, лишив его малейшей возможности быть рядом или даже вблизи. А правильно ли она поступила, не согласившись с предложениями Петра? Возможно, он рано или поздно все же решился бы на разрыв с неполноценной женой? Тем более общаясь в будущем со своим кровным ребенком, которого у него никогда не было? Возможно, возможно. Но таков характер: решила – отрезала, и будь, что будет, а убивать в себе дитя – значит, убивать часть своей души, святость, дарованную свыше. А потянет ли она двоих детей? Воспитает ли должным образом? Но растет же без отца Настя, и ничуть не хуже других девочек в том же детском садике…

Однажды Скачков остановил Глашу в коридоре между кухней и тамбуром, через который принимали со склада продукты для ресторана, помялся, отводя глаза и предложил:

– В кино бы нам, Клава, что ли, сходить?

Она едва узнала требовательного шеф-повара: несколько растерянный и застенчивый человек стоял перед нею. Клава ничуть не стушевалась, моментом раздумывая над его предложением. Припомнилось – с каким старанием Скачков делился с ней поварским опытом, который и у самого был еще не очень богатым, как исправлял ее не видимые для других ошибки, перешептывание работниц кухни о его вроде бы неудачной женитьбе, тяжелом переживании измены жены и неожиданно для себя выпалила:

– Давайте сходим, Иван Иванович…

Хотя Скачкову и было лишь около тридцати, все без исключения звали его по имени-отчеству: особо одаренным поваром слыл Иван Иванович. Новый начальник треста тянул его в управление, на свою элитную кухню, но Скачков не пошел, оставшись в лучшем ресторане города.

Поручив Настю соседям, Клава пришла к кинотеатру несколько раньше условленного времени, но Скачков уже ждал ее. В иной, нерабочей, обстановке, прилично одетый и чуточку смущенный, Иван Иванович, приятно ее поразил. Клава впервые увидела его легкую, сердечную улыбку, удивительно живые глаза, с меняющимся цветовым оттенком: радужки их темнели или становились ярче в зависимости от того – говорил ли Скачков о приятном или, наоборот, о неприятном, в тени ли было его лицо или на свету. После эта игра света в глазах Ивана Ивановича всегда забавляла Клаву, а тогда они съели по мороженому, послушали в фойе музыку и во время сеанса близко склонялись друг к другу, понимающе обмениваясь взглядами о происходившем на экране…

Недолго пришлось обращаться к соседям с просьбой посидеть с шестилетней Настей: без лишних слов и видимых переживаний узнал Иван Иванович, что Клава ждет ребенка. Он стал деятельно помогать ей по дому, а вскоре и вовсе пришел с чемоданами.

– Я к тебе, Клава, насовсем, не возражаешь? – просто сказал он.

Клава понимала, что век куковать одной тяжко, а скорее – невозможно, что ей всего-то двадцать шесть лет и ждать от жизни каких-то иных милостей тщетно. Скачков, хотя и не наполнил ее сердце жаром, как Костылев, но и не был безразличным, а человеком он оказался глубоко порядочным. Чего еще надо? И она не возразила, а через полгода родилась Вика.

Потекла обычная, как у всех, ровная жизнь. В согласии, добром отношении друг к другу, в достатке: кроме зарплаты им кое-что перепадало из ресторанных издержек. А через три года после их совместной жизни появилась на свет Эмма. На том они и решили ограничиться: трех дочерей надо было поднимать, учить, выводить в люди.

Теперь уже и знакомые, и работники ресторана стали называть Клаву или Клавдией, или Клавдией Петровной…

* * *

Девять лет было Эмме, когда жизнь снова обрушилась на Клавдию непосильной, трудно переживаемой чернотой: вначале ушел из жизни Иван Иванович, а потом…

В груди у Клавдии Петровны что-то задрожало, сердце метнулось в непонятной тревоге, будто она вновь оказалась в объятиях беспросветного горя. Почти ничего не видя от долгого воззрения на ярко освещенное окно, она нашарила на столе свой стакан и, налив в него немного вина из тяжелой бутылки, помочила терпкой жидкостью пересохшие губы. Вика, с ее долгим, кажущимся бесконечным, отсутствием, всколыхнула своим появлением хрупкий покой воспоминаний, которые Клавдия Петровна прятала в самые глубины сознания и всякий раз старалась подавить их, если вдруг по каким-то причинам они нет-нет, да и прорывались из небытия. Разбуженные необычностью случившегося, разговорами о прошлом, давние образы навалились на нее с такой пронзительностью, с таким озарением памяти, что побороть их у Клавдии Петровны не хватило сил…

Погиб Скачков нелепо: возвращался он с работы поздно, и кто-то сзади ударил его бутылкой по голове. Даже сознание не потерял Иван Иванович, а на затылке у него Клавдия увидела огромную шишку. К врачам идти он отказался, а через день стал жаловаться на сильную головную боль. Ей бы взять да и, несмотря на его щепетильность, вызвать скорую. Но Клавдия не решилась ослушаться мужа. А еще через ночь Иван Иванович впал в забытье и начал бредить. Врачи увезли его в областную больницу, где он скончался от кровоизлияния в мозг.

Затихла, захолодела душа Клавдии от невосполнимой потери, непреодолимого горя. Ни на работе, ни дома не видели теперь ослепительной Клавдиной улыбки. Ее лицо будто окаменело: не стало в нем ни живинки, ни кровинки. Лишь дома, среди дочерей, нет-нет, да и проявлялся в Клавдиных глазах некий интерес к жизни. Они – три ее дочери, теплили сердце, давали силы на дальнейшее житье. В них, и только в них, теперь видела Клавдия смысл жизни. Но прошло всего полгода, как схоронили Скачкова, а Настя засобиралась замуж. И это бы ничего, лишний рот и лишняя обуза откатывались от Клавдии: Настя уходила в дом к жениху – но не приняла душа Клавдии будущего зятя. Выяснилось, что он болеет туберкулезом легких. Именно его нездоровый вид и насторожил Клавдию при первой же их встрече. Да разве молодежь слушается своих родителей?! Как ни отговаривала она дочь от замужества, мотивируя и поспешностью решения, и необходимостью учиться дальше, и ранним возрастом, и опасением за ее здоровье – чахотка могла быть и заразной – Настя все отмела одним махом: я беременна. Когда, как она проглядела дочь? Клавдия терялась в предположениях, но поняла, что причиной свершившегося позора стал ее недолгий откат от жизни: отключилась она на какое-то время от житейских проблем, откачнулась от дочерей, отвела глаза – и вот результат. После этого удара еще большая неприязнь устоялась у нее к зятю: «Воспользовался, подлец, глупостью девчонки и моим горем…» Одно, хоть немного, утешало Клавдию: с уходом Насти из дома не маячил зять на глазах, не кашлял…

5

Пару дней Вика ничего не говорила матери про свой разрыв с Плахиным: приехала, мол, погостить, и все. Но Клавдия по поведению дочери, по ее тревоге в глазах заподозрила что-то неладное – жизнь-то ее покатала предостаточно, чтобы понимать людей, и Вика призналась в своем семейном обвале, утаив лишь истинную причину происшедшего.

– Я Николая знаю, – хмурясь, ломала черные дуги бровей Клавдия, с трудом сдерживая гнев, – не мог он просто так угрожать тебе, запить, забуянить. Что-то ты скрываешь. Дыма без огня не бывает. Да ладно, коль не считаешь нужным матери открыться – узнаю правду от Николая… – И, возможно, она бы и уладила их семейную жизнь: но Плахин появился в городе как раз в то время, когда Клавдия была на работе.

Вика увидела его в окно, заметалась по квартире, побледнела, и дверь ему открыла Эмма.

Угрюмый и небритый, опухший от похмелья, предстал перед ними Плахин. Поздоровался и, не ожидая приглашения, опустился на стул.

Вику прошибла неуемная дрожь. Она с нескрываемым страхом смотрела на мужа и молчала.

– Оставь нас одних, – попросил он Эмму, облокачиваясь на свои колени.

Та приглядывалась к нему с нескрываемой неприязнью.

– Ага, натворите еще что-нибудь.

– Поговорить надо! – сказал, как отрубил, Плахин.

И в мыслях, и в чувствах у Вики царил метельный хаос. Она не испытывала к Николаю ни сочувствия, ни ненависти, ни, тем более, жалости или сердечного тепла – и не знала, как повести себя, как ответить.

Эмма захлопнула за собой двери в другую комнату, и с полминуты они молчали: Вика – в тревоге и неразберихе чувств, Плахин, вероятно, собираясь с духом и подыскивая нужные слова.

– Ты чего уехала? – осевшим голосом, глухо спросил он, не поднимая головы.

Вика натянуто усмехнулась. Вопреки истине и здравому смыслу, подспудно плеснувшимуся где-то в глубине сознания, она почему-то решила разыграть из себя невинно обиженную.

Николай вскинул голову.

– Никто тебя не собирался резать.

Она покривила красивые губы.

– А кто по соседям с ножом бегал? Кто искал несуществующих любовников?

– Дома разберемся, – не стал вдаваться в подробности Плахин.

– Нечего разбираться. Мой дом теперь здесь, – невольно вырвалось у Вики. Она успокоилась, поняв, что Николай не собирается угрожать ей или выяснять истину, и гнула свое. Ненужный накат мыслей, неуправляемо наслаивался подобно снежному кому, падающему с горы, выплескивая чужие, губительные слова, и остановиться, погасить их у Вики не было сил.

– Не делай глупости, Вика. – Николай выпрямился. – У нас ребенок.

– Вырастет, не беспокойся.

Николай резко встал со стула, порываясь к ней.

– Не подходи! – вскрикнула Вика, глядя на Плахина со злым блеском в глазах. – Ненавижу! – Где-то, в тайниках души у нее все же тлела обида за то унижение, которое испытала она, прячась в подполе. Так же, как и Антону Шершневу, Вика не могла простить Николаю, пусть бессознательно, потерю своей болезненно уязвимой гордости, унаследованной от отца. Возможно, если бы не она перед ним, а он перед нею повинился за ту свою выходку, что-то бы и сдвинулось в психологическом настрое Вики, но он не сделал этого. Да и не мог сделать – правда с кривдой не сживаются.

Он как-то сник, постоял недолго и снова спросил изменившимся голосом:

– Ты это твердо решила?

Вика понимала, что переигрывает, перегибает палку, но не могла удержаться, словно ее подталкивала некая сила.

– Тверже не бывает!

Плахин сделал еще пару шагов к ней, вероятно, намериваясь сказать или сделать что-то важное, но Вика закричала:

– Эмма-а! Иди сюда! – Сестра тут же вынырнула из-за дверей, наверняка подслушивая весь их разговор.

Николай остановился, долгим прищуренным взглядом посмотрел на Вику и повернулся к выходу. Широко прошагав к дверям, он оглянулся и жестко сказал:

– Будь здорова! – Резко, рванув на себя двери, Плахин захлопнул их с громким стуком.

Зашлось у Вики сердце, словно в молниевой вспышке, прояснились мысли: что же я наделала?! Позвать! Вернуть! Но опять незримый тормоз загасил ее порыв: никуда не денется – попсихует и придет.

Но ни через день, ни через два, ни через неделю Николай не пришел. Несколько позже та самая, досужая соседка Татьяна, будучи по домашним делам в городе, нашла Вику и рассказала, что Плахина будут судить. Кто-то воспользовался тем, что Николай отсутствовал больше недели, заливая свою беду спиртным со старыми городскими приятелями, и каким-то образом погрел руки за его спиной – того и обвинили в крупной растрате денег.

Последний шанс был у Вики вернуть мужа, сохранить семью: надо было съездить на суд, рассказать о том, почему Плахин пустился в загул. Возможно, там и учли бы это обстоятельство, смягчили приговор. Но она не поехала, представив ехидные лица кое-кого из завистливых знакомых, и, прежде всего, бесцеремонной жены управляющего, и смалодушничала, а вернее – опять побоялась за свою гордыню, за возможность унизительного стыда, мнительную очевидность поступиться честью.

Кончилось это недостойное противостояние тем, что Плахина осудили на пять лет.

Узнав наконец правду, Клавдия почернела лицом и осунулась.

– Чего тебе не жилось? Чего не хватало? – корила она Вику. – Разве я тебя этому учила? На разврат нацеливала? И взбрыкивать еще удумала – Николая паскудно обвинила. Вот хватишь горячего до слез – тогда и узнаешь, как фордыбачить. Теперь-то что? Ртов только детских трое, да нас столько же. Эмка в институт поступила…

Психанула и Вика:

– Не бойся! На шее сидеть не буду! – Какое-то время таила она призрачную думку связаться с Шершневым – с ним попытать счастья, но та же Татьяна сообщила по телефону, что у Антона закончилась отсрочка от армии, и его загребают служить. Намекала она матери и про отца, но та даже обиделась:

– Мне скрывать от тебя нечего. Я все рассказала. А где он, что с ним – не знаю и знать не хочу! Как уехал – так и с концом: ни слуху ни духу, и ворошить прошлое, надеясь на что-то, нечего. Пустота…

И Вика пошла искать работу.

Тихие зеленые улицы были залиты обильным светом. На листьях деревьев искрились капельки росы. Влажный песок мягко вдавливался под каблуками. «Может, все к лучшему? – размышляла о своей судьбе Вика. – Найдется человек по душе, с достатком, положением. Не остарела же я, в конце концов, – всего двадцать два года исполнится. Дыши свободой, радуйся…» Но радости пока не было. Она проходила полдня, но то, что подворачивалось, не устраивало Вику. На заводы она не хотела соваться: не нравилась ей проходная система, машины, железки, шум, а в другие места образования не хватало…

Шли дни. Таяли надежды. Начиналось то, о чем предупреждала мать – душевные терзания и переосмысление своих поступков. И чем дальше – тем больше и болезненнее, чуть ли не до отчаяния.

– Говорила я сегодня с Тишковым, – смягчилась Клавдия, зная про долгие и многодневные поиски работы Викой. – Он теперь нашим трестом заправляет. В речное пароходство нужны официантки и буфетчицы, на пассажирские и грузовые суда…

Вика молчала, хмурилась, но обижаться на мать у нее не было основания.

– Это опять в буфет? В забегаловку?

– Кресло для тебя еще не приготовили, – рассерчала мать. – Думай, решай…

6

… Клавдия Петровна все глядела в окно: на широкие листья тополя, тихо качающиеся на ветках у самого дома, на высокое с густой синью небо, на пурпурный окоем – и ни то дремала, ни то погружалась в состояние странной потери реальности.

Первая внучка – первая радость. Тотошкала ее Клавдия до боли в руках, до крайнего душевного восторга. И снова беда – оправдались ее предостережения: всего-то два года протянул зять в семейной жизни и зашелся кровохарканьем – умер. Настя вернулась домой с двухгодовалой Полинкой, да еще и беременной. Слава богу, ни она, ни внучка не заразились опасной болезнью.

По ночам Клавдия рвала сердце в острых переживаниях – тревога за тревогой выматывали ей душу: пять ртов – как с ними управляться, как прокормить, одеть-обуть? Младшей дочери, Эмме, еще предстояло учиться да учиться, а Вика, хотя и была на подходе из школы, мыслила поступать в институт. Насте же еще года три-четыре выпадало быть повязанной детьми: крошка Полина только-только выговаривать слова стала, а голос другому ребенку и вовсе полагался месяцев через восемь. Намекнула Настя об избавлении от него, да Клавдия такой скандал закатила, такие слова нашла, что та, закрыв уши ладонями, убежала в соседнюю комнату и закрылась. Никакие возможные и невозможные трудности, никакие грядущие муки не могли склонить Клавдию к согласию с дочерью. И, как знать, до чего бы довели ее непроходящие заботы и работа, если бы нежданно-негаданно не осветилась душа Клавдии сладостным томлением.

Опоздала как-то одна из их официанток на работу, а подменить ее неким, и пошла в банкетный зал Клавдия, поручив помощнику догляд за кухней – к тому времени она уже работала шеф-поваром. За банкетным столом и привлек ее внимание мужчина в форме военного летчика. Почему? Как? Не объяснить. Но именно его выделила Клавдия из всех других военных, сидящих за столом. Выделила просто так, налетной мыслью, без всяких предположений, а тем более потайных дум, как иногда выделяют в толпе просто чем-то понравившихся людей, но чем дольше задерживала она взгляд на спокойно-привлекательном лице подполковника, тем горячее становилось в груди. Без малого пять лет прошло, как ушел из жизни незабвенный Иван Иванович, а никто и ни разу даже чуточку не зацепил ее сердце, не до того было, а тут – на тебе. Полыхнуло чем-то горячим, тревожно-волнующим из глубин души, полыхнуло и ушло. Ушло сразу, как только появилась в зале провинившаяся официантка. Но, видимо, кто-то или что-то руководит человеческими чувствами, кто-то разводит и сводит людей. Там, свыше ли или в иных мирах, но на другой день встретил Клавдию у служебного выхода тот самый подполковник, да еще и с букетом цветов. А ведь они и пару слов не сказали друг другу, лишь взглядами обменялись. И завязалось у них ни то любовь, ни то неотвратное влечение. «Куда меня, дуру, несет? – корила сама себя Клавдия. – Пятый десяток разменяла, а все туда же – в полымя…» Тем не менее до полного исступления, до потери реальности отдавалась новому угару Клавдия, при том ни о чем не жалея, ничего не спрашивая и ничего не требуя. И, возможно, именно этот свет, эта непонятная, все преодолевающая, сила и спасали ее душу от полного истощения. Кто знает, куда бы ввергли Клавдию выпавшие на ее долю тяготы: закалили бы, сделали безразличной, уложили на больничную койку, утянули дальше… От всего этого, или близкого к этому, она спаслась своей, дарованной, видимо, богом, страстью: счастливой, редко к кому приходящей.

Но всего лишь в длительной командировке был тот летчик, ее сердечная отрада, кручинушка сладкая, и когда их счастливое время закончилось, он предложил Клавдии уехать с ним в далекие края – пару лет назад погибли у него в автомобильной аварии сын и жена. А куда ей от своих дочерей, внучек? Куда? Хоть волосы рви, хоть волком вой, хоть из окна прыгай – некуда. Грызла Клавдия по ночам подушку в слезах, в неуемных страданиях, навсегда распрощавшись со своей поздней, а возможно, и единственно сильной, настоящей любовью. Обещал он приехать, а зачем? Зачем лишний раз рвать сердце? Мучить душу? Незачем… И никаких мужиков! Стена!.. Бывали, конечно, у нее потом мужчины, хотя и редко, но бывали, и только для поддержания нормального здоровья, не больше…

* * *

Как ни болело – отмерло. Прошли, проехали, едкие, тяжелые до головной боли дни, мало-мальски успокоилась Клавдия, полностью ушла заботами в семью. А через полгода опять накрыла ее страшная беда: при родах умерла Настя, произведя на свет вторую внучку. «И за что мне такое наказание?! – немного отмякнув от убийственного горя, жалилась в темноту спальни Клавдия, ни то задавая вопрос самой себе, ни то всевышнему. – Чего я такого грешного натворила? Когда и где? Всю жизнь никому не желала зла и не делала. За что?» А по утрам, глядя на завернутую в пеленках малышку, материнские заботы о которой добровольно взяла на себя Эмма, и, сдерживая невольные слезы, ловила себя на трезвой мысли: «А выдержу ли? Вытяну? Подниму? – и каким-то глубинным сознанием понимала, что вряд ли потянет, вряд ли выстоит: всему бывает предел, и человеческим возможностям, и его духу. И тут же ее прошибала как бы сторонняя мысль: – В добре человек беспределен… – И уже по-деловому: – Крути, ни крути, а одной зарплаты и мизерного детского пособия на всех не хватит и придется, хотя бы временно, срывать Вику на работу. Вон Полинка уже глазенки-смородинки вопрошающе таращит, стоит лишь в дверь позвонить, лезет в сумку за гостинцами. Поработает Вика, поддержит меня, а там видно будет…»

Как-то само собой, увязавшись с набожней соседкой, стала Клавдия посещать церковь. Таясь, правда, и от дочерей, и от знакомых, и от сослуживцев. Но душа мало-помалу успокаивалась, светлела, отмякала. Уже с материнской нежностью, глубоким умилением наблюдала она, как с причмокиванием потягивала соску, надетую на молочную бутылочку, вторая внучка – малявка, названная Надеждой, и крепла у нее уверенность в том, что выдержит она все ради счастья этих малюток, выдержит и возрадуется, глядя на них, светлых и здоровых. А как состарится, как они совсем повзрослеют и наражают правнуков – успокоится наконец ее душа, осветлится целиком и полностью, а там и до бога недалеко…

И почти сбылись ее мечты: разлетелись девчонки по своим гнездам, семьями обзавелись, детьми, а когда соберутся все вместе – счастье-то какое! Любуйся – не налюбуешься. Слушай – не наслушаешься. И все к ней, к бабушке и прабабушке: и за советом, и за радостью, и за утешением. И на всех у нее хватает сердца. Потому что вымучено им и это счастье, и эти радости, и даже эта жизнь. Да и Толик со Славиком души в бабушке не чают, заботятся, ухаживают, можно сказать, лелеют, и жены достались им под стать. И слава богу, в теперешнее-то время… Эмма тоже живет в радости и спокойствии, тоже с детьми, хотя и вдалеке – муж у нее военный. Одной из всех ее дочерей выпало счастье. Да и то сказать, от доброго дерева и добрые отростки идут: отец-то у нее – Иван Иванович, милейший человек был…

Клавдия Петровна вдруг вздрогнула, будто кто-то подтолкнул ее изнутри, резко вскинула голову и широко открыла глаза. В кухне было пусто. Где же Вика? Куда заветрогонилась? А материнское сердце-вещун уже било тревогу…

7

Нет-нет да и узнавала Вика приметы старого города, и воспоминания захватывали ее в жгучие тиски. Вот он – отчий край! Нигде и никогда не испытывала она подобного состояния, не трепетала так в эфирном свете ее душа! Вика не отдавала себе отчета, куда идет, что ищет, зачем? Ноги несли ее к реке, к тому возможно уцелевшему скверу, который она так любила тогда, работая официанткой на речном сухогрузе…

То первое, навигационное лето, было жарким. За день корпус сухогруза накалялся так, что дышать было трудно. Даже прохлада, отданная рекой, не спасала. В свободное от работы время Вика забиралась в свою служебную каюту и лежала на тахте, стараясь уловить малейшее движение воздуха из открытого окна. В первое время ей нравилось это медленное движение вдоль чудно-зеленых берегов, на которых нет-нет, да и вырисовывались редкие домики поселков, с покачиванием на седых бурунах, с долгими стоянками у деревянных, наспех устроенных причалов. Нравилось неторопливое хождение по пристани от одной торговки к другой, покупать овощи, рыбу, варенья…

Потом Вике опостылело это однообразие, неприятная дрожь пола под ногами, устойчивые запахи мазута и нагретого железа, полусонная обстановка, жаркие, до головной боли, дни. Одно ее утешало: на самоходке было немало холостых мужчин, включая капитана, и уж где, как ни на нем, Вика красовалась единовластно. Она гордо носила кудреватую голову на длинной шее, покачивала тонким и гибким телом, вроде бы не замечая неравнодушных взглядов, а на самом деле улавливая малейшее движение глаз и радуясь, и торжествуя. Почти ушел из души, далеко-далеко отодвинулся в памяти Николай Плахин, лишь по сынку Толику иногда печалилось сердце, скучая. Да и дом не забывался: «Как они там вдвоем с Эммой управляются с тремя детьми? – мягкой волной обдавали ее теплые мысли. – Мамуля работает, а Эмма в институте учится? Даже при том, что малыши ходят в садик – хлопотно…»

Чаще других в буфет стал забегать капитан Андрей Чайков, блестел черными глазами:

– Ну как, не обижает команда?

– Нет, что вы! Ребята все хорошие. Жарко только.

– Лето. – Мило улыбнувшись, он быстро уходил. То ли опасался лишних разговоров, то ли Вику: держалась она просто и непреклонно, хотя капитан ей нравился.

Как-то она не пошла на пристань в очередную остановку и по привычке уединилась в своей каюте. Лежа на тахте в одном купальнике, она почти задремала, когда раздался стук в дверь. Вскочив и быстро накинув халат, она крикнула:

– Да-да.

В каюту вошел красный от жары и смущения капитан:

– Заскучал, – одарил он Вику своей неизменной улыбкой. – Дай, думаю, зайду поговорить…

Вика сразу усекла, что не в скуке тут дело и не в жаре, но вида не подала, слушала его спокойно, хотя вся потаенно напряглась. А он говорил о реке, о навигационных премудростях, о команде… Просто, интересно. С того дня и начались у них визиты друг к другу, пространные разговоры. То капитан забежит к ней на пять-десять минут, то она к нему в свободное от вахты время. И странно как-то было: оба они понимали, что встречи эти подталкивают их друг к другу, что рано или поздно это подталкивание сблизит их до желаемого предела, но чего-то тянули, чего-то выжидали. И первым не выдержал, конечно, капитан. Он как-то на правах командира, зайдя к ней без стука в дверь и застав Вику в одном купальнике, не выдержал, сорвался, потеряв всякий контроль над собой, кинулся на Вику с неудержимой энергией. Она сразу почувствовала, в каких опытных руках оказалась, и перестала сопротивляться даже дли вида, в пределах обычного женского ломания.

Молодость есть молодость: встречи их стали жарче полуденного зноя. Оба они оказались жадными до любви, до ласок, до интимной близости. А еще через месяц, когда, выполнив рейсовое задание, теплоход возвратился на стоянку, они поженились.

Гордая и счастливая ходила Вика по улицам родного города под ручку с новым мужем. Обычно он надевал парадный китель, украшенный шевронами, фуражку с «крабом», она – лучшее платье. Неторопливо и весело прохаживались они по набережной, замечая, как оглядываются на них люди, как долго и завистливо провожают глазами. И гордыня Вики была удовлетворена целиком и полностью, воспаряла над всеми ее чувствами и мыслями. Смотрите, какая она красивая и какого мужа отхватила!

Однажды Вика увидела Гошу Бобылева. Он шел откуда-то в стеганке, мятых брюках, стоптанных ботинках, увидел Вику и остановился. Узнавать его было неловко. И она отвернулась, приклоняя голову к высокому плечу капитана.

* * *

Через год, весной, у них родился сын, и Андрей ушел в навигацию без Вики. Она аккуратно получала от него не только деньги, но и письма и целиком отдавалась сыновьям.

Сердце ее больше всего трепетало, когда она кормила грудью малыша Славика. Толя уже вовсю говорил, даже буквы начинал понимать кое-какие и как-то не так был дорог Вике, возможно, потому, что был взрослее, а возможно и негативная память о Николае на что-то влияла. Почти всегда при общении со старшим сыном безотчетные эмоции накидывали на Вику петлю неприятных воспоминаний, уносивших ее, вопреки желаниям, к Плахину. И нередко мелькала мысль: где он? Что с ним? Но только мысль, ничуть не задевавшая душу. Но были моменты, особенно в тихие вечера, когда солнышко скатывалось к крышам домов и устаивалось мягкое тепло, а городская сутолока спадала, рисовались Вике поездки с Николаем в деревню: песни во всю силу голосов, вольный размах степных просторов, искренняя сердечность его отца, родни… И тогда что-то ноюще-сладкое проявлялось в глубинах души, беспокоило, и Вика уходила от этих навязчивых воспоминаний как могла…

Но дети детьми, а вот к пеленкам-распашонкам и прочим детским «атрибутам» Вика относилась с некоторой брезгливостью. Их стирка, сушка, утюжение раздражали ее и выводили из себя, и мало-помалу Вика переложила эту неприятную работу на сестру и мать. Нередко она, вырядившись, павой ходила по центральным улицам города, заглядывала в магазины, кинотеатры, ловя любопытные, завистливые взгляды, и бальзамом на ее душу были и эти взгляды, и эти восторги, и возвращалась она с таких прогулок всегда веселая и несколько даже игривая.

Шли дни. Отлетели с деревьев налитые солнцем листья, в скверах догорали последние бутоны поздних цветов, за городом мягко занимались тихие, прохладные дни. И Вика до того затосковала, забродила в ночной бессоннице, скучая по мужской ласке, по острым ощущениям, что отпросилась у матери на два-три дня и последним теплоходом отправилась встречать Андрея.

Вечно захватывающая, неповторимая река взбудоражила Вику, наполнила свежим ощущением счастья, полнотой жизни. Целый светлый день любовалась она открывающимися слева и справа красотами крутых берегов, плавных излучин, просветленных островных чащоб, радуясь каждому знакомому причалу, каждой береговой деревушке…

Потухшим поздним вечером Вика сошла по сходням на высокий крутояр небольшой пристани. Сухогруз, которым командовал Чайков, должен был стоять у грузового причала, и она пошла туда.

За рекой, вся в темных пятнах, в желтых блестящих наплывах, тянулась к закату пойма, а впереди приветливо мигала недавно засветившаяся звездочка. Вика бывала на этой пристани и хорошо помнила, как выйти к причалу. Легко и радостно было у нее на душе. Мысли о встрече с близким человеком осветляли сердце. Вот сейчас, через десять – пятнадцать минут, она увидит шальные черные, с искоркой, глаза Андрея, обнимет его тугую шею и почувствует его сильные руки…

Тропинка замысловато вилась вдоль крутого берега, то сбегая в лощины, то поднимаясь на бугры. Сухогруз Вика узнала по огонькам и силуэту и по неубранным сходням поднялась на борт. Ее никто не увидел и не окликнул. Привычно и знакомо прошла она узким коридором к каюте капитана, стараясь не греметь босоножками по железному настилу.

Дверь открыл Андрей, раздетый, в одних плавках. Вика заметила, как резко побледнело его лицо, в глазах мелькнули мгновенный испуг, растерянность, и тяжелое подозрение скребануло ее по сердцу. Пока Андрей стоял в замешательстве и не мог произнести ни слова, Вика резко распахнула двери и увидела, как что-то белое метнулось за ширму. За ту самую, за которой не раз спасалась сама, когда к капитану неожиданно приходил кто-нибудь из команды.

Отстранив Андрея, Вика, цепенея от страшной догадки, не чувствуя ног, пролетела расстояние от дверей каюты до ширмы и резко сдернула занавеску в сторону – прижавшись к одежде, там стояла незнакомая, довольно привлекательная молодая женщина. У Вики все поплыло перед глазами, упало сердце, ушли мысли, как будто во всем ее теле осталась одна пустота. Она схватила женщину за длинные волосы и стала колотить головой о стенку с такой силой, с таким остервенением, что, если бы не Андрей, налетевший сзади и заломивший ей руки, неизвестно, чем бы все это закончилось. Пока Вика что-то бормотала, вырываясь и кусаясь, женщина убежала. Освободив руки, Вика, с невесть откуда взявшейся жестокостью, начала колотить Андрея по лицу, шее, куда попало. Он, с разбитым носом, исцарапанный, испуганный и покорный, умолял ее успокоиться. Каких только слов ни находил капитан, прося прощения, как ни унижался, все напрасно: Вика ушла решительная и злая…

* * *

Мучительная ночь, проведенная в помещении речного вокзала, тесного и безлюдного, запомнилась Вике на всю жизнь. Многое она передумала, перечувствовала, переоценила. Возможно, впервые поняв по-настоящему и Николая Плахина, и его боль, и его поступок… Предательство в любых его проявлениях – страшное зло. А ведь тогда она предала не только Николая, но и его отца, простого и доброго человека, так нежно относящегося к ней, и судьбу сына, и свою… «Это тебе аукнулись их беды, – со злом думала она о себе. – Ложь, что шило в мешке, где-нибудь да вылезет. Хлебай теперь ту мурсовку, про которую говорила мать. Кусай локти, рви волосы, бейся головой о стенку…» Мысли рождались трезвые, искренние, а в душе копилась такая чернота, такая жажда отмщения, что, заглянув в нее, нормальный человек наверняка бы откачнулся. То, что постоянно лелеяло в ней самолюбие, выплескивалось капризами, поднялось с неуправляемой силой, толкающей потерявшую трезвость восприятия женщину на безрассудные поступки.

Кудлатая, с помятым лицом и покрасневшими глазами, она прибыла в город на попутной машине. Матери дома не было. Исцеловала, измочила слезами она обеих сыновей, изводясь в причитаниях. Эмма едва ее успокоила, испугавшись нервной истерики. А к вечеру, не дождавшись матери, Вика, нарядилась в самое лучшее, что у нее было, и пошла в ресторан.

Ночь она провела на квартире неизвестного мужчины, с которым познакомилась в хмельном танце, а утром мать надавала ей увесистых пощечин.

Как выяснилось позже, прибывший на сухогрузе Андрей, справившись у Клавдии Петровны о жене, всю ночь проискал Вику: вначале по ресторанам, а потом в милиции и просто шатаясь по близлежащим улицам города. Узнав об этом, Вика понадеялась, что он снова придет, станет просить прощения, каяться, но капитан не пришел, видимо, как и Плахин, ударился в пьянку. Дня два Вика выжидала его появления, металась сама не своя, а когда наконец разум поднялся над эмоциями, когда спохватилась и пошла в пароходство, то ей сказали, что капитан Чайков ушел в очередной рейс.

Оскорбленная, обиженная и расстроенная до глубины души, Вика, оставив детей сестре и матери, укатила в соседний город, все же надеясь найти там или отца или что-нибудь узнать о нем. Да и выждать время, сменив обстановку.

* * *

Сведения об отце затерялись где-то на Урале, и Вика, устроившись официанткой в первоклассный ресторан, стала успокаиваться, пребывая на работе по двенадцать часов в сутки, а в дни между сменами, отсыпалась и налаживала быт – она временно квартировала в однокомнатной квартире. Домой Вика посылала деньги и письма, надеясь, что Андрей найдет ее по адресу – приедет и заберет. Но время шло – и никто к ней не ехал. Мать сообщала, что Чайков два раза наведывался, спрашивал о ней и подолгу глядел на крохотного сына, а потом исчез.

Время лечит, и Вика готова была простить мужу роковую измену, а вот он, вероятно, не простил той – ресторанной ночи со случайным мужчиной. Узнать о ней он мог запросто, найдя ресторан, в котором она выкаблучивалась. Капитан не только не приехал, но и не прислал ни одного письма. А еще через несколько месяцев пришла повестка в суд на заочное расторжение брака. Этого Вика никак не ожидала, но не бросилась ни каяться и просить прощения, ни выяснять отношений, а на всю свою натуру, на весь пылкий темперамент, загуляла, закружилась, завертелась…

В этом угаре она ни разу не выкроила время навестить мать и сыновей. Вначале она нет-нет да намечала время, когда это сделает, готовила себя к поездке, но всякий раз возникали непредвиденные препятствия: то на работе не отпускали, то с деньгами было туго, то какие-то неотложные дела наваливались. Потом такие мысли возникали у нее лишь в редкие дни угрызения совести, а со временем материнские чувства стали притупляться, сглаживаться, пока не отмерли. Но деньги, больше карманные, заработанные на чаевых или простых обсчетах глубоко подвыпивших клиентов, она продолжала высылать. Вначале сознательно, по зову сердца, а потом как бы по инерции.

Еще несколько раз она сходилась с мужчинами, пытаясь создать семью, даже в другие города переезжала, но браки разваливались. То из-за пагубного Викиного поведения, то из-за не менее пагубного ее пристрастия к алкоголю, то от такого же пристрастия партнера. Лишь редко, в минуты просветления, ее тянуло в родной город. Но ехать туда Вика боялась. Боялась ворошить прошлое, тонуть в бездне совершенных ошибок, сушить душу горечью воспоминаний, просто показать себя такой, какой она стала: матери, сыновьям, знакомым. Всякий раз, сравнивая себя настоящую с той Викой, которая гордо ходила по городу, красуясь дорогими нарядами, она до боли в сердце и ломоты в висках терзала себя острой горечью раскаянья и гасила возникающий при этом страх, как всегда, хмельным угаром.

В таком раскладе как бы чужой жизни поразительно быстро пролетело много лет. Дослужившись кое-как до начальника смены, Вика попала в тюрьму – за растрату, а потом и в психлечебницу. Вышла она оттуда глубоко больным человеком: и физически, и душевно…

* * *

Вика остановилась у знакомого сквера. Сквер был перепланирован, расширен и облагорожен. Мысли ее потекли к беспечным школьным годам, в юность и молодость – и слезы удушья застлали от Вики и зелень сквера, и разноцветье клумб, и дома: пусто в душе, пусто, ничего не осталось – одна пронзительная боль за нелепо пропавшую жизнь…

Она сделала еще несколько шагов. Широкая и светлая река открылась за деревьями. С особой четкостью, как в ослепительной вспышке, Вика вдруг увидела себя молодой и красивой, полной сил и надежд, и в тот же миг почувствовала острую, пронзительную боль в сердце – будто в него вогнали шило. Жар обжег ей грудь, как бы выплескиваясь наружу. Мелькнул зыбкий горизонт, густо залитый краснотой, и потух. Вика припала к первому недалекому дереву и потеряла сознание.

Через час она умерла в больнице от разрыва сердца.

Ее дневник

Одно лишь имя я твердить готов,

Когда я его вслух произношу,

Оно, как музыка, владеет мной,

И мне не надо музыки иной.

Филлип Сидни

1

Она приезжала к нему в мастерскую два-три раза в месяц и всегда сообщала о своем намерении по телефону – обычно за день до приезда. Этот день для него проходил томительно долго, в суетливой бессмыслице. Он погружался в сладостно-тревожное состояние и то начинал писать какой-нибудь не трогающий его сердце пейзаж, уносясь воображением совсем не в те красоты, которые хотел воспроизвести на холсте, то хватал глину и лепил нечто бесформенное, поскольку мысли роились не в творческой купели, а в грезах о предстоящей встрече с нею.

И совсем не находил он себе места, когда с часу на час должна была появиться она. С самого утра наводил он порядок в своем маленьком уголке на втором этаже мастерской, в котором после дружеских посиделок все хаотически перемещалось со своих обычных мест. Заново водворял к стенам кресла и диван. Запыхавшись, спускался вниз, к цветочницам, круглый год торгующим элитными цветами прямо у фасада Дома художников. Торопясь, покупал тот объемный букет, который нравился ей. В магазине-супермаркете выбирал бутылку добротного коньяка – вино она не любила. И ждал, прислушиваясь к шагам и звукам, доносившимся через двери из длинного коридора. Томился в медовом заливе, подсасывающем сердце, и вскидывался, почти съезжая по короткой лесенке вниз, в широкий размах мастерской, когда улавливал ее торопливые шаги. С неуправляемой поспешностью он распахивал двери. Всегда улыбчивая, с не проходящим естественным румянцем на полноватых щеках, стремительная и искренняя в своем порыве, она с неповторимой нежностью обнимала его шею и подставляла прохладную, пахнущую тонкими духами щеку. Кроме редких, обязательных слов: «здравствуй» и «как доехала» – они почти ничего друг другу не говорили, устремляясь, с легкой взаимной поддержкой, наверх, в уютную комнатку. Она, еще на ходу, чтобы оставить побольше отпущенного им времени для счастья, снимала с себя лишнее, и они погружались в небытие.

Так же быстро, почти стремительно, покидала она и мастерскую, торопясь попасть на последний автобусный рейс до небольшого городка, где она жила с мужем.

Проводив ее, он до самого позднего вечера находился в состоянии легкой эйфории, пил коньяк и наслаждался иллюзорным покоем. Любил ли он ее? Во всяком случае, той любви, которую он испытывал когда-то к своей жене – жгучей, почти неуправляемой, болезненно-ранимой, не было. Говорят, что нет любви без ревности, а у него ревность и слабой дымкой не плавала. Даже к мужу, о котором она ничего не говорила, незнакомому, далекому человеку, он ее не ревновал. Но его тело скучало по ее телу, по ее трепетному прикосновению, по мягким ласкам горячих рук, по нежному прерывистому дыханию, помнило ее всю: от маленькой родинки над левой грудью до кончиков пальцев ног. От их интимной близости, от обоюдного угара, отраженным в поволоке памяти, он как бы заряжался той неизвестной энергией, которая держала его в нужном жизненном русле и поднимала на грань творческих возможностей. Именно от встреч с нею он получал сильнейшую творческую подзарядку и почти на следующий же день начинал писать картину, да такую, которую на любую выставку предложить не зазорно, или брал глину и лепил-лепил. Его руками будто руководил кто-то, будто они сами собой выделывали то чудное ваяние, которое он не за что бы ни придумал, находясь в обычных своих творческих исканиях. И продолжался этот порыв едва ли не до того времени, когда он начинал ожидать ее очередного звонка.

Они не говорили о своих семейных узах, ничего не планировали на будущее, они были просто необходимы друг другу, как необходима, к примеру, вода цветущему растению. И он цвел, и работал творчески, и работал, как никогда. Даже коллеги удивлялись и его работоспособности, и его новаторству, и предрекали большую персональную выставку, а с нею и широкую известность. Но он не думал: ни о выставке, ни об известности – работал и работал, его будто погонял кто-то, толкал, даже подхлестывал из каких-то внутренних, неосознанных глубин. А время шло. Текла и текла жизнь. Пролетело почти полгода с того самого заветного момента, когда в один из майских дней они встретились на общей областной выставке художников. Там он выставлял несколько картин, и она, в необычно цветастом платье, стройная и фигуристая, долго топталась возле одного из его пейзажей. Разговаривая со знакомыми посетителями, он заметил ее и подошел. Несколько взаимных слов, прямых и потаенных взглядов, и неподвластная воле сила потянула их друг к другу. А еще через полчаса они оказались в его мастерской…

Особенно радовался он и истаивал в умилении, когда помогал ей раздеваться еще у дверей, подле вешалки, с мороза, когда она после долгой езды на автобусе по настывшей за холодную ночь дороге, влетала в мастерскую еще более румяная, улыбчивая, трепетная, в длинной шубе, пахнущей стылым воздухом. Так когда-то давно, в его детстве, пахло белье, выстиранное в деревянном корыте и почти весь день мороженное в стерильном воздухе, которое он в осторожной охапке заносил в дом по просьбе матери. Но ту напоминающую о детстве морозную свежесть отбивало тепло, и тонкие, не определенные, но приятные, запахи, идущие и от ее лица, которое она подставляла для поцелуя, и от ее теплых и мягких рук, прислоненных к его щекам. А после, когда он помогал ей снять с себя все лишнее, когда перед его, хотя и отуманенным, взором художника обнажались плечи, грудь, плавные изгибы тела, ног, он и вовсе сгорал от внутреннего огня и неуправляемого нетерпения…

* * *

Казалось, что так будет всегда, пока они живы, но где-то в начале зимы в дверь его мастерской кто-то сильно и настойчиво постучал. Он как раз работал над новой скульптурной композицией и не сразу оторвался от станка, вытер руки, а пока шел к дверям – стук повторился, и более сильный.

– Иду, иду, – отозвался он, прикидывая, с некоторым раздражением, кто бы это мог быть. В самый что ни на есть неподходящий момент, в самый охват творческого запала, который после лови, не лови – вряд ли снова уловишь, его оторвали от чудного свершения, душевной благодати.

За дверью стоял хмурый, полноватый мужчина лет сорока.

– Ты Игорь Озинцев? – сразу пророкотал он бесцеремонно, сверля хозяина злым взглядом. На его слегка обветренных скулах заиграли желваки.

– Допустим. А вы, собственно, кто? – в свою очередь наливался неприязнью художник.

– Возьми вот, почитай на досуге! – Мужчина кинул ему в лицо какую-то тетрадку.

Но художник успел отстраниться, и она, мелькнув мимо вертящейся тарелкой, ударила в скульптурный эскиз – тот и слетел со станка.

Все это произошло в короткое мгновенье. Художник даже не успел собраться с мыслями, что-то сказать, что-то сделать – он не понимал ничего. Кто? Что? Зачем?

– И оставьте мою жену в покое! – едва ли не с зубовным скрежетом произнес незнакомец. – Иначе разговор будет другим! – Он резко повернулся и пошел по коридору, колыхая широкими плечами, обтянутыми роскошной дубленкой.

«Дашин муж! – высверкнулась у художника запоздалая догадка. – Хорошо еще, что кулаками не стал махать. Но как он узнал? Как нашел меня?» Он поднял вначале несколько изуродованную падением глиняную скульптурку, а затем и довольно объемную тетрадь в коленкоровом переплете. Раскрыв ее, художник сразу все понял – это был дневник, в котором она описывала их интимные встречи. Вероятно, каким-то образом этот дневник, наверняка, надежно спрятанный и свято хранимый, и нашел ее муж, а из него и узнал то, что положено знать лишь тем, кто его пишет, поскольку в дневнике излагаются такие мысли, такие чувства, которые составляют божественную тайну любого человека, и знать ее преступно и грешно. Даже ему она никогда не говорила про дневник. Никогда – ни словом, ни намеком!

Художник раздумывал некоторое время – читать или не читать святую, женскую тайну: исповедальную ли или просто памятную, писанную по зову сердца или под давлением разума. Ведь каждая женщина – тайна. Она порой и сама не знает, что прячется в глубинах ее души, в какой момент жизни это неизвестное заявит о себе. И заявит ли вообще? И какая из женщин счастливее: та, которая познает неразгаданную до поры до времени тайную улыбку судьбы, или та, что до конца дней своих не заглядывает в глубины собственной души, подчиняясь лишь обыденным обстоятельствам?

Забурлили, закрутились опустошающие душу мысли, зачастило сердце, обнесло жаром голову, ознобило спину: прочитав лишь несколько строк, он сразу понял, что наступил конец тому счастью, той радости и тому блаженству, что лелеяло его все лето, все долгие осенние месяцы, в холодном предзимье. Не будет больше ни духовного дурмана, ни телесного трепета, ни творческой легкости. Не увидит он впредь ее больших, озаренных внутренним светом глаз под дрожащими ресницами. Не почувствует прикосновения ласковых рук. Не уловит тонкого запаха ее тела. Не ощутит тугую густоту темно-каштановых волос. Ждать ее и искать бесполезно: прочитав дневник, ее серьезный муж обрубит любую возможность их встречи. Он и прежде, судя по тому, с какой спешкой она всегда уходила, строго следил за своей женой. «И не уследил, – мимолетно пронеслось у художника. – Да разве уследишь? Если женщина закружится, то она найдет такие отговорки, такие лазейки, какие не придут на ум ни одному мужчине…»

И чем больше он раздумывал, тем острее, пронзительнее осознавал свою невосполнимую потерю, и маялся в поисках ответа на ту боль, что накрепко засела в его душе. От этих мук не помогали ни вялые попытки что-либо творить, ни коньяк, ни дружеские вечеринки.

2

В купели душеных метаний пролетел почти месяц. Поздним декабрьским вечером, когда за окном мастерской забились снежные вихри, художник вдруг решился подступиться к ее дневнику. То, что там немало написано о нем, не трудно было догадаться – не из хулиганских же побуждений бросил ему в лицо этот дневник муж Даши. Да еще и с пожеланием почитать на досуге. А коли так, то и некое право на прочтение дневника он все же имеет. Не выбрасывать же его просто в мусорный ящик. К тому же, содержание дневника уже перестало быть тайной.

Он не боялся освежить в памяти былое, посыпать «соли на рану» – больнее, чем чувствовалось, вряд ли могло быть. А вдруг из ее слов, ее исповеди он и почерпнет то утешение, которое давно ищет и не находит?

24.05.20… г.

«Никогда еще я не писала дневников. Ни в школе, где за мной ухаживали двое, и разбивали друг другу носы, ни в институте сервиса, в котором я лишь однажды оступилась – потеряла голову и стала женщиной, ни после, когда мне предложили работать манекенщицей, ни при замужестве. Но вчера я встретила мужчину моей мечты. Именно такого, о каком много раз грезилось в этом гулком особняке темными зимними вечерами, в долгие дни одиночества. И почти заново все пережив и переосмыслив, я поняла, что прошедший день был самым счастливым днем за всю мою двадцатисемилетнюю жизнь! Он и станет изначальной вехой моего тайного дневника – в нем я буду беседовать сама с собой, со своим внутренним “я”.

Теперь я глубоко уверена, что наша встреча была неслучайной: его послал для меня или мой ангел-хранитель, или сам Господь, заглянув в мою душу. Да – неслучайной, хотя на выставке картин, в Доме художников, я оказалась случайно. Мой муж задержался на каком-то очередном совещании в областном правительстве, а я, устав его ждать и прохаживаясь вдоль набережной, обратила внимание на яркий щит, извещающий об открытии выставки местных художников. Я не являюсь высоким поклонником живописи и редко, в кои-то веки, и то по стечению обстоятельств, бываю на них. А тут меня будто подтолкнул кто-то, заставил войти в то прохладное здание с обширными залами. Там я, разглядывая потрясающий пейзаж, чем-то похожий на наши просторы, и познакомилась с художником Игорем Озинцевым, и бог мой, как он умеет говорить! Как гипнотически удивительны его глаза! Мимика, жесты… Неотвратимая сила потянула меня к нему. Ни загасить ее, ни противиться ей я не могла, будто подлинный гипноз отуманил меня, и вскоре мы очутились в его мастерской. Безумный порыв бросил нас в объятия друг к другу. Под его ласками я сразу же потеряла голову. И как мне было благостно и сладостно! Таких упоительных ласк, такого полубезумного сладострастия я никогда в жизни не испытывала! До сих пор я ощущаю жгучее, почти тавровое, прикосновение его губ к моим грудям, животу… Соски твердеют при одном лишь воспоминании о тех поцелуях. А когда он коснулся моего женского естества – молниевая судорога прошила меня с ног до головы, и огонь начал прокатываться по трепетному телу, заполняя меня всю и распыляя сознание. Я чуть ли не потеряла рассудок в том убийственном исступлении…

Тогда я едва не схлопотала пощечину от мужа – совещание у губернатора закончилось вскоре после моего ухода из Дома художников, и муж часа два ждал меня в условленном месте. Пришлось придумывать, что случайно встретила институтскую подругу и пообщалась с нею в одном из кафе. Тем не менее за долгую дорогу до нашего райцентра в комфортной машине мы почти не разговаривали, а дома помирились в постели. Но какая-то была жалкая близость в сравнении с тем, что я испытала в объятиях Игоря! Никогда, никогда не забыть мне вчерашней встречи!»

* * *

Дальше шел чистый пробел на полстраницы, и он отложил дневник, вспоминая их первую встречу. Да, в тот день он действительно был в ударе. Ее мягкий лепет, ее искренность, порой доходящая до наивности, ее нежность, встречный порыв всего тела, подняли в нем неуемное желание обладать этой удивительной женщиной с удивительной душевностью и удивительным телом, а с тем неукротимым желанием проявилась и неукротимая мужская сила.

В полутемном закутке его мастерской никто не отвлекал художника от воспоминаний, и воображение с почти зримой ясностью рисовало ему едва ли не все, что тогда происходило между ними. Во всяком случае, он довольно отчетливо представлял мягкие черты ее милого лица, игру настроения в добрых глазах, взрывную густоту длинных волос, и едва ли не весь рисунок чудного тела, и где-то в глубине сознания едва-едва затеплилась искорка пока еще нетвердого желания написать по памяти ее портрет. И он впервые пожалел, что не набросал хотя бы несколько эскизов в те нечастые моменты, которые остужали их коротким отдыхом от любовных ласк.

«Я так и думал, что ее муж – какая-то административная шишка, – сделал вывод художник из того, что прочитал и того, как повел себя тот человек при их внезапной встрече. – Не меньше главы администрации района. Ну и ладно. Мне от этого ни жарко ни холодно. Вот только ее замордует этот диктатор».

Дальше он читать не стал, решив знакомиться с дневником постепенно – по одной записи в день, чтобы тянуть время, и как можно дольше окунаться в то эфемерное состояние, в которое ввергали его светлые воспоминания. Ему и впрямь стало несколько спокойнее, легче. Он как бы вновь пережил все то, что было в первый день их знакомства, хотя и без телесных мук и сладких страданий.

11.06.20… г.

«И что со мной творится?! Я ведь никогда не изменяла Николаю. Никогда! За все пять лет нашего супружества. А сейчас… Да что Николаю – самой себе, своим принципам! Их, эти принципы, как водой смыло. Не могу, не могу, не могу… Не могу без Игорюшки – горюшки, моего горюшки… Горе мое! Радость моя! Счастье мое!

Прошли считанные дни после нашей встречи с Игорем. Прошли в легком смятении от ощущения какой-то вины, в сердечной маяте, поисками предлога съездить в город. Николай едва ли не сутками был занят, а я отвлекалась лишь на приготовление еды да на разработку эскизов женских платьев. Долго пришлось мне упрашивать мужа разрешить мне посещать в городе какие-нибудь концерты или показы новых моделей одежды, и все же я его уговорила. Ласками, конечно, Это его слабое место. А возможно, и всех мужчин? На пару поездок в месяц я теперь могу спокойно рассчитывать. Но не нужны мне никакие концерты и подиумы! Вчера я так и сделала. Бабочкой летела к своему огню. А он уже ждал меня. И сколько искренней радости в его глазах я уловила! Сколько нежных слов услышала! А дальше – он стал меня раздевать сразу же, едва мы оказались в его комнатке. Я помогала ему, загораясь неукротимым жаром. Казалось, что сердце мое разорвется от бурного восторга, налившиеся упругостью груди не выдержат перенапряжения, и я умру от пробивающей все тело дрожи…

Домой вернулась поздно. Николай попросил показать использованный театральный билет, но я сказала, что выбросила его в урну. Поверил не поверил – не знаю, но ничего не сказал. Он и раньше был слишком подозрительным, а тут будто что-то учуял. Сам-то, как мне не рассказывали слишком услужливые люди из его окружения, нет-нет да и брал девочек на мытье в частные деревенские бани. Но я помалкивала, понимая, что это не друзья, а недруги, которые под разными предлогами пытаются свалить Николая с его кресла и только ждут, чтобы я подняла скандал. А он, видимо, по той причине, что сам тайно развлекался, а возможно, и по некой мужской интуиции сомневается в моих объяснениях. В следующий раз придется оправдательный билет покупать. Взять у кого-то после концерта вряд ли удастся…»

* * *

Художник откинулся в кресле в светлом смятении, пытаясь поподробнее вспомнить ту, вторую, их встречу. Тогда, после ее звонка, он почувствовал, как заиграло в радости сердце, и весь его внутренний мир будто осветился особым светом, запел неуловимыми звуками, заметался в растерянности, толкая его на какие-то действия.

Тонкий сторожок ожидания таился в его душе до самого момента ее появления и сгорел в молниеносной вспышке, едва послышались торопливые, легко узнаваемые шаги. Увидев счастливое лицо долгожданной женщины, он почти сгреб ее в охапку и уронил отяжелевшую голову на выпирающие из-под кофточки высокие груди, сразу же почувствовав их упругое сопротивление, и слабея от скатившегося с него долгого гнета ожиданий, стал освобождать из-под рвущихся в натуге пуговиц легкие крылья кофточки. И чудо! Упоительное чудо, от прикосновения к которому вовсе ослабли его ноги, и они оба в каком-то несуразном трепыхании ввалились в полутемный закуток… Дальнейшее он не мог доподлинно вспомнить – тогда им руководили одни лишь неподдающиеся воспроизведению чувства. В любовных утехах он был далеко не новичок, но так, как Даша, его не осчастливливала ни одна женщина, которых он успел познать в свои тридцать четыре года.

29.06.20… г.

«Можно ли словами передать все те чувства, которые сжигают меня в объятиях Игоря? Нет и нет! Никогда! Ибо сознание не в состоянии их контролировать. Они переменчивы, как всплески в бурлящей воде. Мгновенно вскипают и тут же истаивают. Разум теряется в них. Живет только тело, оно все чувствует и нетленно горит в поволоке исступленного восторга. Я даже не подозревала, что так упоительно может быть женщине с мужчиной. И что вообще это такое? Любовь? Но ее критерии вроде бы иные? Страсть, данная нам свыше? Может быть. А что же тогда любовь? Ведь и душа моя тает, как масло в тепле, когда я вижу его, разговариваю с ним. Тает в такой озаренной радости, которую я никогда еще не испытывала. Если даже это и обычная греховная страсть, то и за нее спасибо судьбе. Не каждому дано испытать подобное. И я, простая христианка, сознательно иду и пойду на этот грех. Господь милостив – простит мне мою слабость. Покаюсь. Трижды покаюсь! Но не могу я противиться той силе, что влечет меня к Игорю!

Я едва не опоздала на последнюю «газельку» пока добывала отчетный билет в театр. Вот было бы дело! Николай бы наверняка навалился со своими допросами, подозрениями. И зря я его не отговорила баллотироваться на второй срок. Выборы прошли в сложных интригах. Нервным он стал, раздражительным. Вспыхивает по поводу и без повода. А тут еще в районе не все ладится. Жалко мне его. Все же близкий он мне человек, свой. А любви, теперь я поняла, у меня к нему не было. Так уж получилось, что скорее по уговорам подруг, чем по зову сердца вышла я за него. Еще бы! Глава администрации, шикарная машина, коттедж и прочее, прочее. Хотя сама я никогда о богатстве не мечтала. А он, как увидел меня на подиуме – так и зачастил, заюлил, да с дорогими подарками. Подруги и зашептали: иди да иди. Так и снял он меня с подиума. А там и работа была интересная, и перспектива…»

* * *

Стекла мастерской подернулись по краям морозным узором. Алые краски заревого заката будто пристыли к выстуженному небу. Понизу поплыли легкие сумерки.

Художник, испытывая сложное чувство хмельного удовлетворения и неосознанной тревоги, отложил дневник и задумался. Если все, что там написано, искренне, а иначе быть не может – поскольку писалось тайно, для себя, то ему выпало редкое счастье боготворить такую женщину. Что он и делал и продолжает делать, и будет делать до тех пор, пока память о ней не истает. И истает ли?

Теперь ей и вовсе тяжело. Это ему не сидеть в домашней клетке, не выслушивать упреки, а то и большее, оскорбления, со стороны близкого человека. У него пока все вроде бы нормально в семье. Жена, которую он обожает, пусть без угара, без душевного трепета, истаявших через пару лет их супружества, но с твердым постоянством. Двое детей: сын школьник и пятилетняя дочь. А дальше – не хуже, чем у обычных людей: добротная квартира, машина, дача… Но, возможно, буйного душевного огня ему как раз и не хватает. В колее обыденности разве может загореться творческая искра?

Мысли его ушли в далекий городишко. В июль ушедшего лета. Вот она собирается к нему, выбирает платье. Тогда уже он обратил внимание на то, как она со вкусом и красиво одевается. Понятно, модельер, знает толк в одежде, а материально она вряд ли испытывала трудности. Ее слегка округлые, красиво очерченные, руки, освещенные утренним солнцем, торопливо перебирают наряды. Воображение почти зримо нарисовало перед художником эту картину, и он быстро поднялся, взял листы белой бумаги и стал набрасывать тронувший его сюжет. Руки, руки, которые ласкали его, обнимали, так и замелькали перед мысленным взором. Широкое освещенное дивным светом окно, гибкое тело женщины… Пошло, пошло!..

Звонок в дверь отвлек его от работы. В мастерскую, будто вкатился, его давний друг Егор Антонов. Заметил наброски и долго их разглядывал.

– Живо, живо, – пробормотал он. – Натурщицу нанимал? Может, она мне отпозирует?

О его музе никто из друзей не знал. Все, что было между ними, осталось тайной.

– Да нет, Егор. Это не натурщица. – В душе у художника что-то колыхнулось.

– Живо, великолепно! Тебе бы на этом материале изобразить что-нибудь в скульптуре, – продолжал осматривать эскизы Антонов.

– Время свое покажет. Может, скульптура получится, может, картина…

14.07.20… г.

«Вероятно, что-то изменилось в моем поведении, внешнем виде, внутреннем мире, поскольку Николай стал пристально на меня поглядывать, хотя ничего особого пока не говорил. Странно, мы прожили с ним пятый год, а детей нет. Почему? По утверждению докторов, мы оба здоровы. А может быть, Николай от меня что-то скрывает? Ему с его положением главы района договориться с врачами проще простого? Может быть, он тянет время? Годы мои идут, а когда я узнаю истину, то на что-то решаться будет поздно? А как я хочу ребенка! Как бы я была счастлива – будь у меня девочка или мальчик! Я бы всю себя отдала детям! Но их нет, и будут ли? Николай без особого энтузиазма поддерживает мое желание проконсультироваться у известных врачей. И тайная думка начала мимолетно туманиться: может, от Игоря будет у меня ребенок? Ведь говорят же, что дети рождаются только от сильной любви. А я его люблю безрассудно! Иной раз во мне просыпается что-то дикое, и от избытка чувств мне хочется его укусить. И эти мои чувства ничуть не слабеют от встречи к встрече.

Когда я возвращалась домой, всю долгую дорогу думала и думала о нас с ним – за домашними хлопотами, короткими разговорами с Николаем мне впадать в раздумья некогда. А тут я любовалась утомленными в летнем зное лесами, широкими полянами в ярких и буйных цветах, лиловыми красками заката и все думала. Такая уж нам с Игорем выпала судьба горячо любить друг друга и жить порознь. У него семья. Любимые дети, которых он не бросит. Да и я бы ни за что не пошла на такие жертвы. Вот и думай – не думай. И я решила – будь что будет!»

* * *

Художник поднял голову и посмотрел в темное окно. Он теперь читал дневник поздним вечером, перед уходом домой. Отработав весь день над картиной. Мало-помалу на ней стала вырисовываться красивая женщина, до боли знакомая, светлая. Вероятно, лишь в глубокой любви можно по памяти написать полный, во весь рост, портрет. И картина ему удавалась. Художник чувствовал это всем своим существом.

«А вдруг? Вдруг действительно у нее будет мой ребенок? Она ведь скрытная – ничего не говорила. И муж ее теперь все знает. И если даже у них появится общее дите, он все равно начнет подозревать, что оно не от него. И как это отразиться на будущем ребенка? Тем более если действительно это будет мой ребенок? Да и мне каково будет знать, что где-то растет и испытывает неприязнь чужого дяди мой сын или дочь? А что делать? Не бросать же своих, уже растущих? Одна надежда: мужик ее – вроде бы человек умный, не опустится до мелкой мести. Тем более если у него действительно имеются мужские проблемы. Не станет же он выяснять, кто от кого – делать генетическую экспертизу. И ему ребенок будет в радость – и сам по себе, и Дашу привяжет. А Даше – он радость пожизненная…

А что это я преждевременно вздыбился? – осадил течение своих тревожных мыслей художник. – Придет время – будем думать».

2.09..20… г.

«Все получилось так быстро. Так неожиданно, что я даже не смогла переговорить с Игорем по телефону, тем более встретиться. То его не было в мастерской, то Николай появлялся дома, как никогда рано. А лето горело, звало из привычного окружения, и муж взял путевки на Кипр. Вроде бы горящие. Заявив, что позже нам выбраться на отдых не удастся: начнется осенняя страда. А там – нерешаемых без главы администрации проблем, всегда достаточно.

Я, конечно, страдала, не находила себе места, и каково мне было скрывать те переживания от пристальных взглядов Николая! Он все спрашивал: довольна ли я или недовольна? Радует или нет эта предстоящая поездка?..

День и вечер ушли на сборы. Николай помогал мне. А утром 19 июля мы уже летели в Москву».

* * *

Он помнил, как не находил себе места, когда от нее не последовало очередного звонка – ни через неделю, ни через две, ни через три. Он терялся в догадках, предположениях, но не решился поехать в ее город. А телефонных номеров она ему не оставила: ни домашнего, ни мобильного – слишком осторожничала. Теперь-то ясно, что ее осторожность была оправдана, ведь нашел же каким-то образом муж ее дневник – прятанный-перепрятанный, а нашел. Но тогда рвал он душу, ни тебе работы заказной, ни творчества. Он даже загулял немного, запил. Женщины в мастерских художников не диковина. Они ходят туда и по приглашению, и без приглашения. Иные из любопытства (все же мастерская художника не какая-нибудь забегаловка, частная или общественная), а некоторые и с надеждой кого-нибудь подцепить на свой интимный крючок или вовсе подзаработать. Но как ему было противно и пакостно всего лишь после одной полупьяной связи! Как он корил себя и казнил, чувствуя глубокую душевную опустошенность! Этот случайный срыв, даже отдаленно не походил на то, что было у него с Дашей. Спасли семья: жена, родные дети и дачные хлопоты.

Потом ему повезло: друзья пригласили на пленэр куда-то в таежные дебри, и он поехал.

21.09.20… г.

«Ну и что этот Кипр? Пальмы, море, камни и скалы. Чужие люди с другого мира. Деньги и деньги. Чванство. Хвастовство. Гордыня. Если физически я и отдохнула, то душевно – наоборот. От моих воспоминаний не отвлекали ни пляжные прогулки, ни морская бирюза, ни сказочные яхты, ни вечерние тусовки. Память и добрая мать, и злая мачеха: хочешь – не хочешь, а она тебе напомнит и хорошее, и плохое, поскребет душу. Игорь почти не выходил у меня из головы: все вспоминала, сравнивала, воображала. А в последние дни пребывания в этой экзотической стране нетерпение и вовсе съедало меня. Скорее бы, скорее бы домой!..

Когда самолет приземлился в нашем аэропорту, я даже хотела сразу позвонить Игорю, но Николай не отходил от меня ни на минуту. Лишь дома, когда он окунулся в неподъемно навалившиеся районные проблемы, я стала звонить моей радости. Из мастерской никто не отвечал, а других номеров я не знала. И заныло сердечко, заметались несуразные мысли. Дней пять – семь прошло в беспокойном недоумении, а потом я решила ехать в город без предупреждения. Никто и ничто не смогли бы меня остановить в моей решимости найти Игоря. И перво-наперво я пошла в мастерскую.

Затаивая дыхание, открыла известным мне шифром двери и потопала, как всегда, в дальний конец длинного коридора. Словно по мановению волшебной палочки, распахнулась передо мной дверь мастерской, и вот он – мой любимый, мой желанный. Невольный вздох облегчения вырвался из моей груди, а он медведем навалился на меня. И еще сильнее, чем при первой нашей встрече, еще горячее встрепенулось мое тело, утонув в его объятиях. И что с нами было! Вознесение – да и только!..

P.S. А Игорь, оказывается, был на пленэре и вернулся из поездки всего день назад.

* * *

Художник отменно помнил ту встречу. Добрую пачку эскизов привез он с пленэра и раскладывал их, пытаясь отобрать те, над которыми решил поработать в ближайшее время.

Ее шаги он уловил сразу же и вначале подумал, что чудится то ему, пустой звон. Но шаги жили, двигались к мастерской, и художник вскочил, в волнительном окате радостных чувств, кинулся к дверям, распахнул их – и вот она, его фея и муза в одном лице, его упоительная женщина! Боль и бальзам души…

Будто заново он чувствовал ее. Ее изгибающееся в сладострастии тело, ее ласковый, как колебание цветковых лепестков, шепот, ее сбивчивое дыхание, ее исступленный стон. И, как никогда, пьянел от этого, едва ли не кусая губы в порыве судорожного расслабления всех мышц.

Художник, отодвинул столик с дневником и потянулся к мольберту. Новые подробности ее портрета замелькали в его воображении, и он начал с особым неистовством, на какое только был способен, работать.

Творчество – особое состояние мыслей и души, и если такой момент наступает, упускать его расточительно. Художник знал это и работал, несмотря на позднее время. Ему было все равно, что там, за окнами мастерской, утро или вечер, день или ночь, какая погода. Главное – вдохновение, то, что несет с собой чудо – возможность творить. А потому он нередко оставался ночевать в мастерской и тогда предупреждал жену, отключал телефон и запирал двери…

Мощный свет освещал только холст, туго натянутый на подрамник, и оттого по стенам мастерской ползли широкие тени от работающего художника, вырастали причудливые фигуры от его движений, а из-под кисти мастера, словно по некому волшебству, выплывали цветовые гаммы, проявляя живые формы.

Спал город, спал дом, спала мастерская, не спал лишь один охваченный божественным состоянием художник.

12.10.20… г.

«Милый, милый Игорюшка! В это особое время с мягким и лучезарным теплом, с паутинками и тонкими запахами увядания – я с особой нежностью вспоминаю тебя, нашу прошлую встречу. Нашу близость, наш недолгий разговор. Вспоминаю и сравниваю эти недолгие дни бабьего лета с редкими днями наших встреч. И те, и другие приходят после хмари и тягостной нудности. Приходят вопреки дождям, холодной слякоти и непробивной скуки.

Да разве могут какие-то дожди остановить меня! Я влетела к тебе, как птица с намокшими крыльями, и ты долго сушил мое лицо поцелуями, мои влажные волосы горячими ладонями и снимал с меня сырую одежду, а я таяла в упоительной неге, замирала от счастья и до каждой кровинки согрелась, отпылав в нашей близости.

А после, пока сушилась моя одежда, мы пили коньяк и тихо разговаривали. Это была такая идиллия, такая благодать, какие остаются в памяти на всю жизнь! И я благодарна Богу, что ты у меня есть, что ты живешь на свете! Пусть вдалеке от меня, пусть. Душа моя всегда рядом с тобой. И если даже наши встречи когда-нибудь по какой-то причине прекратятся – я все равно буду тебя отмаливать. Живи, мой любимый, долго-долго, неси бережливо мое счастье, а людям светлую радость своими работами!»

* * *

Тот дождливый день конца сентября художник не мог не помнить по двум причинам: во-первых, художественный совет выдвинул его кандидатуру на участие в общероссийской художественной выставке, запланированной на весну следующего года; во-вторых, Даша в тот день была по-особенному близкой, какой-то родной. Она приехала в условленный день, несмотря на дождь, и немного вымокла, пока добиралась от автовокзала до его мастерской – лило так, что и зонтик не помог. И он ласками согревал ее милое, по-детски покорное лицо, тело, и какое-то иное, до того не проявляющееся, чувство родственного зова заливало его душу, и он с особой нежностью опекал ее, будто своего ребенка. Именно тогда художник впервые почувствовал более глубокую, нежели пылкая страстность, внутреннюю связь с боготворимой им женщиной. И оно, это чувство, усиливалось с каждой их очередной встречей…

Бились в оконное стекло упругие снежные вихри. Накапливались по углам мастерской сумеречные тени. Тоненько зудел в какой-то рамной щели, рвущийся в тепло ветер. Художник включил осветительную лампу, и с холста подрамника на него глянула ласковым взглядом, будто живая, Даша.

Он дописывал ее портрет. Во всяком случае, верхней его частью он был доволен. Ему удалось передать и красоту милого лица, и его нежность, и отразить особое душевное состояние в открытом взгляде молодой женщины – то, над чем он работал несколько дней, стараясь как бы оживить эти притягательные глаза. И творческая интуиция подсказывала художнику, что наполовину портрет почти состоялся. Только в нижней части холста он всего лишь эскизно набросал дальнейшую композицию своего замысла.

«Успеть бы к выставке закончить, – подумалось художнику. – Осталось едва ли больше трех месяцев, а еще надо пейзажи подработать. – И тут же это беспокойство оттеснили другие мысли. – А надо ли его выставлять? Я же ее для себя писал. Она моя, и только моя…»

29.10.20… г.

«Совсем утонул в осенней распутице наш старый городишко – без резиновых сапог и в магазины не пройти, а куда дальше и вовсе. Да и куда ходить? Разве что к приятелям. Но зачем? Все уже давным-давно переговорено, перетрясено, перестроено, и вряд ли что нового, а тем более интересного можно узнать при этих необязательных, а иногда и обязательных встречах.

В такое время по-иному ощущается и острота навязчивой грусти, и душевная опустошенность, которую заполнять нечем, и виртуальность текущей жизни. Так и полетел бы куда-нибудь в неведомое, далекое – туда, где и душа замирает от счастья, и телу комфортно. А мне бы крылья – да к нему, господину моей души и моего тела, к Игорюшке – горюшке. Как он там? Ни сном ни духом он не ведает, что у меня появилась тайна. Такая тайна, которую я даже себе не доверяю. Только Господь Бог знает о ней. Ему она подвластна. А что будет потом, когда эта тайна станет явью? Зажмурю глаза до боли и открывать боюсь, как представлю, что начнется. И, думая об этом, не дышу, не двигаюсь, опасаясь спугнуть свое счастье. Бог милостив – пожалеет меня…»

* * *

Прочитав последние строчки, художник будто потяжелел телом. В душе потянулись такие кружева противоречий, что думай, не думай – концов не найти. «Не зря, выходит, я прошлый раз крутил нервы на кулак! Не зря! Сердцем чую, что не дневник она имела в виду, когда намекала на божественную тайну. Нечто большее кроется за этими словами. Вот и нагружай душу междометиями, казнись, пока время эту тайну не откроет. А иначе как? Как найти Дашу? О чем говорить? Да и есть ли у меня слова, которые можно ей сказать при встрече? Не формальные: лишь бы – лишь бы, а искренние, способные помочь в сложном жизненном развороте». – Он вскинул глаза на портрет и заговорил вслух:

– Ну и что ты мне скажешь? Ребенок у тебя будет, да? Это твоя божественная тайна? А может быть, ты имела в виду свой дневник? Наши отношения? И я зря рву душу? – Художник охватил голову руками, будто старался выдавить из нее спрятанные в глубинах разума нужные мысли, и прикрыл глаза. И снова она, уже живая, а не написанная на холсте, выплыла перед его мысленным взором. – А все ли с тобой в порядке? – опять заговорил он с потаенной женщиной. – Может, найдя дневник, твой муж тебя избил? Хотя, судя по его поведению, вряд ли. А что же мне теперь делать? Что? Скажи…

А за окном, разрисованным морозными узорами, лютовала зима. Даже небо над близкими домами напоминало тонкий ледяной налет – не было на нем заметной живинки: ни движущихся облаков, ни игры световых оттенков. Холодная пустота, и все. Как в душе у художника. И он впервые нарушил свои же намерения: потянул к себе дневник и стал читать последнюю, датированную серединой ноября, объемную запись.

18.11.20… г.

«Вот и пришла зима! Непривычно дикая, безразличная к нашим маленьким и большим заботам. В такой мороз тянет к домашнему очагу, к камину, к романтическим мечтам. Пишу дневник, пока нет Николая. Теперь, когда хлопот поубавилось, он чаще и чаще появляется в доме в самое неожиданное время. Приходится браться за дневник урывками да с оглядками, а это сбивает с мыслей, с определенного душевного настроя. Не дай бог узнать ему про дневник! Тогда все пропало. И счастье мое рухнет, и со мной неизвестно что будет. Но как упоительно читать в ненастье, у камина, ранее написанное! Вновь и вновь представлять и даже чувствовать в какой-то степени все то, о чем писалось, переживалось!

Как чист был первый снег в тот день, когда я, чуть-чуть озябнув, вбежала в тепло заветной мастерской! Почти как чистота моих помыслов. Как румянил щеки первый небольшой мороз! Как легко и благостно было на душе! Игорь уже ждал меня, подключил электрокамин, приготовил кое-что пригубить для согрева. Как он грел мои руки в своих руках! Дыханием, губами. Как горячи были его поцелуи! И в моменты взаимных объятий, телесного угара, зима нам была не зимой, а жарким летом!

Когда я возвращалась назад, уже в темноте, в полупустой «газельке», и то ли от того, что оделась легко, то ли от долгого созерцания заснеженной, словно залитой сметаной, местности, у меня озябли ноги. Не простудиться бы. В моем положении это нежелательно.»

* * *

Дальше шли чистые страницы, сколько ни листал художник тетрадь. Слабина в теле не проходила, и, спрятав дневник в глубину столешницы, он плеснул себе полрюмашки коньяка. «Ясно, о каком положении она пишет. Но от кого? Хотя что тут сомневаться. Не страдаю же я мужской неполноценностью. И каково теперь моей душеньке от такой новости?» – Он оглянулся на портрет.

– Молчишь! А может, ты кинешь своего узурпатора и переберешься на житье в город? Я помогу с устройством. И ребенка будем воспитывать вместе. Я буду приходящим папой. А что? И так бывает. – Художник снова наполнил рюмку – теперь уже до краев. – И все же не ошибаюсь ли я в твоих намеках? – Он хотел выпить налитый коньяк, но не успел – в дверь постучали. Так стучал лишь Егор Антонов.

– Вот принесло невовремя! – забормотал художник, поднимаясь. – Только начал изливать сам себе душу, советоваться с Дашей, а он явился – не запылился. Теперь разве вернешь те мысли и тот настрой?

– Что это ты такой квелый? Хмельком паришь. Гуляем? – начал нежданный гость и, повесив шубу на вешалку, глянул на портрет. Глаза его расширились, зрачки – будто застыли от изумления. – Слушай, старик, это же шедевр! Такого ты еще за все время нашего знакомства не выдавал! Живая! Живая! Так и хочется протянуть к ней руки! С такой картиной успех на выставке обеспечен. И не только у нас, но и за рубежом. – Он не переставал рассматривать портрет. – Станешь миллионером – не забывай бедных друзей.

– Ладно, – потянул хозяин гостя за руку. – Пой, ласточка, пой, да знай меру. Пошли наверх, там у меня еще коньяк остался.

– Я же тебе всегда талдычил, что у тебя живопись идет гораздо сильнее, чем скульптура. Хотя ты и заканчивал скульптурное отделение.

– Может, ты и прав, только этот портрет я не собираюсь выставлять – ограничусь пейзажами.

– Да ты что?! Не заболел, случайно? Подобная удача у иного художника бывает раз в жизни, и не воспользоваться ею – абсурдно!

– Пусть. И давай закроем эту тему. Глотни вот с морозца. Коньяк не магазинный. У знакомого торговца достаю. Прямые поставки.

– Нет-нет, я еще раз полюбуюсь на эту мадонну. И не пудри мне мозги – такого без натуры не напишешь.

Короткий день угасал. Загорались фонари на ближней улице. Их расплывчатый свет отражался в окне. В мастерской становилось сумрачно.

– В общем, – подвел итог длинному разговору о творчестве гость. – Если ты не выставишь этот портрет – не считай меня своим другом! И никакой поддержки с моей стороны тебе не будет! Чуешь?

– Иди-ка ты до дома. – Художник помогал другу одеваться. – А я еще тут покручусь, подумаю.

– Писать, что ли, будешь во хмелю?

– Зачем? У меня всегда есть занятие. Да и прикинуть кое-что надо…

Когда гость ушел, художник набрал номер своего домашнего телефона и позвонил жене – он решил ночевать в мастерской. Какая нужда идти в ночь, по колючему морозу, с тяжелой душой и не менее тяжелым телом?

Разложив постель на диване, художник упал на мягкую подушку, и мысли понесли его в далекий городишко, затерянный среди лесов. В узкие улочки, мимо деревянных домов старинной постройки, с резными карнизами и наличниками. Мимо темных палисадов, в гору, к новым особнякам. И вскоре он увидел ее веселую, улыбчивую, и потянулся к ней, задыхаясь от радости, от порывистого стремления, от полыхнувшей надежды. Но она отходила и отходила в сумеречную глубь по мере его приближения. И, раздирая рот от беззвучного крика, он протягивал к ней руки, звал, а она вдруг стала таять, таять и вскоре совсем исчезла.

Художник, убитый виртуальным горем, закричал по-настоящему и проснулся.

За окном брезжил рассвет. Поднимался новый день. Текла жизнь.

Примечания

1

Печурка – углубление, ниша в печи.

2

С согласия Юрия Геннадьевича Ронжина в романе использовались фрагменты его документальных рассказов.

3

Дель – сеточное полотно.

Content

Лев Трутнев
Иметь и не потерять

Братья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Иметь и не потерять (исповедь бизнесмена)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Таежник

От автора

Пролог

Глава 1. На первых тропах

Глава 2. В Урмане

Глава 3. По нехоженым местам

Глава 4. В иных краях

Глава 5. Лайки

Глава 6. В купели дикой природы

Глава 7. Егольях

Глава 8. Сезон на Егольяхе

Эпилог

Живая душа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Мельница

Глава 1

Глава 2

Чет и нечет

Ее дневник

Примечания